Дюжина шагов в потемках

Глава 1

– Штирлиц идёт по коридору.

– По какому коридору?

– По нашему коридору.

Фильм «17 мгновений весны»

В углах темной комнаты собиралась ржавая плесень. Воздух здесь был пропитан едкой ржавчиной, вставал поперек горла, невидимыми коготками драл легкие, еще помнящие аромат аманских цветов. Ржавчина забилась под ногти, покрыла кожу омерзительным налетом, ее кислый привкус поселился во рту, и даже головная боль отдавала ржавчиной – мелкая дополнительная пытка.

Скованный пленник лежал лицом вниз на каменном полу. Осматриваться ему не хотелось. Но память беспощадно не давала забыть все, на что при единственном беглом осмотре упал взгляд. Совсем близко висели под потолком крюки с запекшейся кровью, на грубо сколоченной лавке у входа лежала зазубренная плеть, а в жаровне напротив калились докрасна металлические прутья. Запахи угля, ржавчины, просоленных кровью веревок, сырой плесени и крысиного помета складывались в общий мотив, которому рассудок давал безошибочное определение: страх. Можно не знать страха всю жизнь, но потом впервые вдохнуть его и тут же понять, с чем имеешь дело.

Толстые каменные стены гасили звуки, поэтому пленник не услышал шагов снаружи прежде, чем тяжелая кованая дверь начала открываться. Он заставил себя вскинуть голову, отбрасывая с глаз спутанные, непривычно короткие пряди рыжих волос.

Вошедших было четверо. Коренастый палач в кожаном фартуке, с рваными шрамами на жилистых щеках и тусклым кольцом в нижней губе. Палач казался высоким, хотя пленник был уверен, что будет выше на две головы, если сумеет подняться в полный рост. Прочие выглядели подручными палача – суетились, переговариваясь на своем наречии так бегло, что не получалось разобрать слова. Они были одеты проще, а на пленника кидали взгляды, полные предвкушения и любопытства.

Под ложечкой неприятно засосало.

Кованая дверь плескала на сквозняке. Из коридора тянуло гнилью – подходящее дополнение запаха ржавчины. К жару примешивался землистый холод, и пленник вспомнил, как его долго тащили по лестницам вниз. Возможно, в комнате нет окон, потому что она находится слишком глубоко. Сколько времени он уже не видел звездного света? Неделю, месяц? Да светят ли еще звезды над миром?..

Палач подошел молча, привычным жестом вздернул за волосы, продел сковывавшие руки цепи через темный хвост крюка. Суставы заныли отголоском старой боли. Крюк пока не поднимали, но пленник уже знал, что будет дальше: скрип механизмов, ослепляющая мука, кровавые следы плети на теле. А вот ожогов прежде не было, и при взгляде на раскаленные докрасна прутья хотелось выть, лезть на стену и прищемить чем-нибудь собственное воображение. Слишком живое. Пока еще живое… нет, не думать!

В минуты страха, даже сдерживаемого, чувства обостряются до предела, и пленник отчетливо услышал через открытую дверь, как в глубине коридора раздались чьи-то уверенные гулкие шаги. Сперва он не придал им значения, лишь отметил мимолетно, что у кого-то есть сомнительное право расхаживать по этим ржавым гнилым застенкам как у себя дома. Но шаги приближались, и следующей мыслью было предположение, что неизвестный обитатель вражеской цитадели идет именно сюда.

Палач махнул подручным: первый достал из углей горячий прут, второй взял с лавки плеть, третий принялся закрывать дверь.

«Значит, идет не сюда», – решил пленник, стараясь хоть чем-то отвлечься от мыслей о моменте, когда раскаленный металл зашипит о его кожу.

Но когда щель между дверью и косяком сократилась до ширины ладони, шаги загремели совсем рядом, а потом вместе с сердитым повелительным окликом в комнату просунулась нога в черном сапоге с серебряной пряжкой.

Палач отвесил подручному подзатыльник и сам распахнул дверь во всю ширь. Пленник не без интереса уставился на новоприбывшего.

Это был не орк, не черноглазый майа со змеиными мыслями, а его сородич, квендо. Усталое сухопарое лицо обрамляли пегие волосы, шею прятал высокий, наглухо застегнутый воротник. На поясе висел длинный кинжал в неброских ножнах. Квендо явно был повыше рангом, чем палач с подручными: стоило ему сказать пару негромких фраз, как плеть была брошена на лавку, прутья – обратно в угли, а сами орки поспешно покинули комнату, коротко кланяясь на прощание.

Квендо шагнул к двери – взметнулась длинная пола серой туники – и тщательно задвинул засов, подергав для верности. Пленник поймал себя на мысли, что прежде, видя незнакомца, гадал, насколько интересным тот окажется собеседником. А теперь – насколько болезненной будет пытка, придуманная им. Это все страх. Страх, жажда и ржавчина. Нельзя им поддаваться. И пусть сердце потише колотится в ушах.

Пара ударов сердца – и незнакомец подошел вплотную. Привычно схватил за волосы, за цепи – хватка у него была сильная, руки теплые, жилистые – и снял с крюка. Палач после этого бросал пленника как попало – сородич же помог опуститься на пол. Порылся в складках туники и достал небольшую овальную флягу, откупоривая пробку.

Горлышко фляги коснулось сухих губ, в рот полилась чуть отдающая ржавчиной, но такая прохладная и восхитительная вода. Стало легче дышать, мысли обрели былую четкость.

«Но для чего все это?»

Квендо аккуратно заткнул полупустую флягу пробкой и спрятал обратно. Настороженно вскинул голову, словно к чему-то прислушиваясь, поднялся с корточек и подошел сперва к двери, а затем к жаровне, где схватился за все раскаленные прутья разом, выдергивая их из красноватых угольев.

«Как букет», – подумалось пленнику, и его мысленно перекосило от такой нелепой параллели. Взгляд против воли не отрывался от охапки прутьев. Интересно, если все сразу – может, он успеет потерять сознание прежде, чем почувствует боль?

Их взгляды встретились.

У квендо были прозрачные серо-зеленые глаза. Настороженные, поблескивающие, с красноватой сеточкой лопнувших сосудов в уголках. Но смотрел он ясно и цепко, с любопытством и… состраданием?

Продолжая глядеть пленнику в глаза, квендо сунул прутья в неприметную бадейку около жаровни. Раздался плеск, затем громкое шипение, эхом ударившее в уши.

А потом квендо заговорил. И не на орочьем наречии, а на диалекте, который пленнику уже довелось слышать от сородичей по эту сторону моря – непривычно, но понять удается.

– Во имя лесов, пришелец с благословенного острова – что ты такое?!

Глава 2

Есть люди, которые скоропалительны в своих решениях, но по прошествии времени в сердце их начинается мучительная борьба: прав был или не прав.

Юлиан Семенов

С ранней юности у Ильбэ было гораздо больше имен, чем требуется для обихода. Он был желанным ребенком, первым Рожденным в маленьком поселении тех, кто Пробудился. Отец, желая сыну великой судьбы, назвал его Даэрдиром, матери более благозвучным казалось имя Ильбелег. На свой манер она сокращала его до Ильбэ, и тогда имя со значением превращалась в короткое слово без лишнего смысла, звенящее, как певчая птичка. Маленький Ильбэ охотно откликался на все три имени, а еще на прозвище Эдраис, которым одарили его односельчане за привычку возвращать выпавших птенцов обратно в гнезда.

Годы шли, столетие сыпалось за столетием как осенняя листва в пору увядания. Взамен пугающего Черного Всадника явился всеблагой Белый и позвал за собой на далекий прекрасный остров. До поселения доходили слухи, что кое-кто из соседей даже собирался туда переселиться. Впрочем, верить ли шепоткам в звездной чащобе?

Они переселялись лишь единожды, когда славный вождь Лэнвэ повел свой народ от большой реки ближе к лесу. После этого их одежду цвета воды навсегда вытеснили зеленые плащи и туники. Не хуже прочих Ильбэ умел прятаться среди раскидистых крон, читать звериные следы и путать тропы, обтачивать на камне наконечники для стрел и плести веревки для силков. Стрелы Ильбэ летели в цель, а в силки попадалось много дичи. Он умел заплести свои серебристые волосы в причудливый узор из кос, зашептать царапину или угадать погоду по дуновениям ветра.

– Мне только жаль, что ты никак не отыщешь для себя любимую по сердцу, – говорила мама. – Любовь – это чудо, которое подарили нам звезды.

– Успеется, – отмахивался Ильбэ. – Трудно найти девушку, которая равнялась бы тебе по мудрости и красоте. А иного мне не нужно.

Мама вздыхала, но не спорила. Она впрямь была мудрой и знала, что дела сердца не терпят глупых советов. Ильбэ унаследовал ее мудрость и острый ум вместе с цветом глаз. Он водил дружбу со своим ровесником Дэнетором, сыном Лэнвэ, и с каждым столетием его слово стоило в поселении все дороже.

– Говорят, на юге есть земли, которыми правит Элу, по прозвищу Тингол, – рассказывал другу Дэнетор. – Тамошние жители умеют брать от земли особую глину, твердую и блестящую. Говорят, ножи из нее получаются куда лучше каменных.

– В этом непременно есть какой-то секрет, – отмечал Ильбэ. – Сколько я ни хожу по лесу, а в оврагах такой глины не встречал. Либо у них там на юге особые леса, либо слухи недоговаривают.

– Возможно, им помогает искать глину жена Элу. Она младшая сестра Белого Всадника, и прекрасна так, что звезды меркнут в сравнении с ней.

– Красота ремеслу не подспорье, – не соглашался Ильбэ. – Вот бы нам как-нибудь сходить туда и увидеть своими глазами, как обстоят дела. А то слухи про чудесную глину ходят, а мы ее до сих пор не видали. Ни глины, ни звездноликой жены! А между прочим, я бы не отказался от острых ножей и наконечников стрел. Да и способность затмевать звезды тоже можно к делу пристроить.

– Дружище, – смеялся Дэнетор, – тебя зовут Даэрдир Ильбелег Эдраис, и ни одно из имен не верно. Тебя следовало бы звать Орсорилем, ибо ты стремишься пристроить к делу даже то, чего никогда не видел.

– Если ты подаришь мне это имя, я буду на него отзываться, – улыбался Ильбэ в ответ.

Они очень долго собирались проведать южных родичей, и могли бы собираться до сих пор, если бы не нашелся веский и безрадостный повод поторопиться.

Спустя столетия мирной жизни разведчики из дальних поселений стали сообщать, что на севере сгущаются тучи, а вместе с тучами из теней выходят свирепые твари – прежняя свора Черного Всадника.

А однажды мать Ильбэ отправилась в лес за ягодами и не вернулась. Ее растерзанное тело нашли спустя неделю под кручей около реки.

После этого Дэнетор сказал, что медлить нельзя, и надо переселяться на юг, а Ильбэ долго кричал на отца, который решил, что останется здесь, в лесу, где она умерла, и врастет в землю у той самой кручи.

– Ты никогда не любил! – бросил отец в лицо сыну. – Для тебя ничего не значат ни твои близкие, ни твоя земля!

– А ты словно не знаешь иного смысла жизни! Сидишь на одном месте, точно старый пень, в то время как твои знания могут кому-то пригодиться!

– А ты бы и Черному Всаднику стал служить, если бы твои знания ему пригодились!..

В поход они отправились порознь и помирились только на землях Тингола.

Южные сородичи были милы и гостеприимны, охотно делились секретами ремесел и в целом мало отличались от собственных односельчан Ильбэ. Вместе с другом Дэнетором он бывал во дворце Элу, называющего себя королем Тинголом, и вынес твердое убеждение, что вождю синдар просто-напросто очень повезло с женой. Королева Мелиан пусть не затмевала красотой звезды, но все же, по мнению Ильбэ, ничем не уступала в красоте и мудрости его погибшей матери. Когда Тингол приветствовал их в своем доме, Мелиан странно посмотрела на Ильбэ, стоявшего в числе прочих рядом с Дэнетором, и на ее лицо легла тень печали. После знакомства и последовавшего за ним пира Ильбэ потихоньку подошел к королеве и спросил напрямик:

– Ярчайшая, почему ты хмурилась, когда мельком посмотрела мне в глаза? Разве я единственный среди моих родичей пришелся тебе не по нраву?

– Ты ничем не хуже, Орсориль из лаиквенди, – ответила Мелиан, глядя на него все с той же грустью. – Мое сердце одинаково открыто для вас всех. Но иногда сквозь лик настоящего мне доступно то, что может произойти, и картины будущего омрачили мой взор.

– Ты увидела в моем будущем более сильное горе, чем уже постигло меня?

Мелиан задумчиво поправила расшитую серебром шаль.

– Легче живется, когда не знаешь своей судьбы.

– Скажи мне, – попросил Ильбэ, беря ее за руку. – Что ты разглядела в моих глазах, мудрая королева? Если ты настолько проницательна, то можешь увидеть, что никакие дурные пророчества не заставят меня жить в страхе.

Мелиан коснулась его лица – невесомо, по-матерински.

– Будь по-твоему, Орсориль. Я увидела, что сегодня тебя ждет большая радость. А потом – на много столетий вперед – очень много горя. Над тобой нависнет рок и потащит в пропасть, откуда нет возврата.

Ильбэ оглянулся. Они стояли в арке пиршественной залы, пахло весельем и вкусной едой, откуда-то доносилась легкая музыка флейты. Странно было в такой безмятежный час слушать пророчество о горестях.

Он заставил себя улыбнуться.

– Значит, я буду хорошенько брыкаться, звездная королева. Возможно, у меня получится вырваться и запутать следы.

– Так и случится, – тихо ответила Мелиан. Но Ильбэ упорно казалось, что именно эта ее фраза пророческой не была и говорилась для того, чтобы совсем уж не портить гостю праздник.

После разговора с королевой Ильбэ оставил спутников и отправился в одиночестве бродить по дворцу. Ему хотелось поразмышлять в тишине, а заодно решить, стоит ли рассказывать о пророчестве и без того горюющему отцу. С одной стороны, хватило смерти матери, ни к чему тревожить его опять. С другой – о всевозможных ударах судьбы лучше бы знать заранее. Если отец потеряет Ильбэ неожиданно, то точно ляжет на землю и не встанет.

Ильбэ вышел на просторную веранду с окнами в сад. Там, на витой скамейке у белой колонны сидела прекраснейшая из всех дев, какие только существуют под звездами. Ее темные локоны ниспадали на лиф лилового платья, в нежных пальцах ловко плясала игла, выплетая белое кружево.

Услышав шаги, дева подняла взгляд и улыбнулась.

– Звезды осияли нашу встречу, добрый гость моего отца. Меня зовут Лютиэн.

– Орсориль, – поклонился Ильбэ. Их всех представлял королю Дэнетор, который назвал друга на свой манер. – Воистину, ты прекрасное дитя своей матери.

– О, так вот отчего ты столь задумчив, – Лютиэн отложила кружево. – Ты говорил с нею.

Ильбэ красноречиво развел руками и присел рядом на скамейку.

– Мне был обещан неминуемый рок. А прямо сейчас – великая радость, – он посмотрел в ясные синие глаза новой знакомой. – Быть может, радость в том, что я влюбился в тебя, небесная звездочка, и ты согласишься стать моей женой?

– Увы, – пожала плечами Лютиэн, – наши судьбы не связаны. И свою радость ты разделишь не со мной.

– Вот незадача, – полувсерьез отметил Ильбэ. – Впервые сделал девушке предложение и тут же получил отказ.

– Не обижайся, – Лютиэн коснулась его руки. – Погуляй по саду, там в глубине бьет чистый ключ, а вода льется в чашу, где можно увидеть свое отражение.

Ильбэ вздохнул. Немного поразмыслив, отцепил от ворота зеленой туники яркое птичье перо, служившее украшением, и протянул принцессе.

– Спасибо за совет. Прими от меня на память маленький дар, и пусть удача всегда бежит рядом с тем, кого ты полюбишь.

Лютиэн с поклоном взяла перо, а потом распустила часть своего кружева, оторвала кусок нитки и узелком завязала ее у собеседника на запястье.

– Прими и ты мой дар на память. Пусть он сохранит тебя от рока.

Ильбэ долго бродил по саду, пока не сел около того самого ключа, глядя на свое отражение. Оно и впрямь было четким, лучше только в зеркале. Но зеркало Ильбэ впервые увидел здесь, у Тингола, а к отражениям в воде привык с детских лет.

«Надо же, какой у меня бывает пронзительный взгляд. Даже неловко. Дэнетор шутит, что я умею видеть деревья насквозь. Впрочем, до Мелиан мне далеко…»

Он настолько задумался, что не сразу обратил внимание, когда лиц в отражении стало два. Второе лицо было женским.

– Кто ты? – спросил Ильбэ у отражения.

– Я здесь живу и люблю гулять по саду, – ответил мелодичный голос. – А ты из гостей, я тебя видела на пиру. Почему ты такой грустный, тебе не понравилось у нас?

– Пир выше всех похвал, – возразил Ильбэ. – Но сперва мне предсказали радость и много горя, а потом прекрасная Лютиэн отказалась выйти за меня замуж.

– Ловок же ты, гость! – рассмеялось отражение. – Впервые пришел на пир, а уже готов влюбиться в принцессу!

– А мы, лесной народ, все такие, – фыркнул Ильбэ и обернулся.

…Они проговорили до тех пор, пока в сад не явился Дэнетор, обеспокоенный долгим отсутствием друга. А обратно в поселение Ильбэ возвратился вместе с женой, и оба они были необычайно счастливы.

Однажды над лесом впервые вспыхнуло слово «война». И, произнесенное единожды, не пожелало уходить. Война была темными тучами на севере, запахом гари и стали. Она летела на опаленных крыльях птиц, глядела из испуганных звериных глаз. Война ворвалась в поселение вместе с израненным всадником, который привез весть от короля Тингола и просьбу о помощи. Дэнетор вызвался возглавить войско. Ильбэ поцеловал жену, крепко обнял маленького сына и вскочил на коня.

На войне он впервые увидел орков и испытал горькую досаду, потому что враги были вооружены куда лучше, а стрелы почти не брали их доспехи.

– Мы обменивались с синдар женами и песнями, а об оружии не подумали, – с горечью сказал Дэнетор.

– Да, ножики наши дрянь, – согласился Ильбэ. – Но что мешает нам взять нормальное снаряжение в бою?

– Грабеж? – приподнял брови друг.

– Это теснить фалатрим и пускать тени – грабеж! А у нас военная необходимость.

С таким доводом Дэнетор согласился, хотя не преминул заметить, что столь хитрая игра слов ему не по нраву.

Были звезды, и был бой, в котором все они впервые убили не зверей, а тех, кто тоже ходит на двух ногах и владеет речью. Ильбэ добыл себе вполне сносную кольчугу и тяжеленный меч, который пробившиеся от Тингола посланники называли двуручным.

Посланники говорили, что Тингол с большим войском спешит на помощь союзникам, и если лаиквенди с боем двинутся на юго-восток, то смогут обрести поддержку. Дэнетор расстелил на земле большую карту, привезенную все теми же посланниками.

– Как раз на юго-востоке отсюда лежит холм Амон Эреб, – произнес он задумчиво. – Там мы дадим оркам бой, и пусть Тингол поспешит.

Холм Амон Эреб стал Дэнетору могилой.

Тогда Ильбэ узнал, что обладает милосердной памятью: тот страшный час он помнил лишь урывками. Вот друг, пробитый стрелами, падает навзничь с коня. Вот безвольной тряпкой мотается под копытами обезглавленное тело. Вот сам Ильбэ – откуда только силы взялись! – одной рукой раскручивает над головою трофейный меч, а другой поднимает упавшее знамя. Кругом черно от орков, но отсюда, с холма, уже видны на горизонте войска Дориата. Только бы продержаться…

Вот стрела пробивает кольчугу, застревая в плече. Неглубоко, значит, бой продолжается. Вот Ильбэ кричит, указывая сородичам на светлый клин воинов Тингола, врезающихся в строй врагов. Далеко, слишком далеко от них, но уже – надежда. И паника, поднявшаяся после гибели Дэнетора, начинает отступать.

Вот свистит в воздухе веревка, а потом шею захлестывает удушье. Аркан! Поймали в силки, как последнего крольчонка! Ильбэ вырывается, хочет перерубить веревку, но в глазах темнеет, и он валится с коня. Земля меняется с небом, и он успевает увидеть собственное знамя в грязи, а знамя Дориата – высоко на фоне звезд…

Ильбэ очнулся крепко связанным. Кругом сновали орки. Дорогу до вражеского логова и все, произошедшее далее, он желал бы позабыть, но в этот раз память столь милосердна не была.

Как любой нормальный квендо, Ильбэ никогда не стремился в ту часть материка, где по слухам простирались владения Черного Всадника, поэтому северные земли видел впервые.

Жилище орочьего господина потрясало издалека, куда там дворцу короля Тингола! От горизонта и до небес высились скалистые горы в убранстве снежных шапок, а среди них за черными зубчатыми воротами царила величественная громада из башен, мостиков и галерей, а звезды над ней пылали драгоценными каменьями. Чем ближе Ильбэ оказывался к черной твердыне, тем сильнее у него перехватывало дух от смеси ужаса и благоговения перед невиданным прежде величием. Это ж сколько металла надо было переплавить в печурках, чтобы отлить такие громадные ворота? Сколько камня натаскать с гор, какими неведомыми силами вознести шпили башен на подобную высоту? Воистину, тот, кто сотворил это, сильнее Тингола, мудрее Мелиан. Ильбэ мутило от голода, связанные руки давно онемели, рана на плече горела огнем, но перед видом столь грандиозного творения он даже позабыл о собственных неудобствах. Ильбэ казался себе крошечной песчинкой, увидевшей с берега гребень волны.

Его протащили по бесконечным коридорам и бросили на пол в темной просторной комнате, потолок которой терялся в вышине.

Некоторое время Ильбэ лежал с закрытыми глазами, прижавшись горячей щекой к холодным, глянцево гладким камням. Потом – неуловимо – почуял чье-то присутствие и заставил себя приподняться.

Тень стояла в полумраке. Высокая, страшная, вкрадчивая. Ильбэ явственно ощущал исходящее от нее могущество. Нет, это никак не может быть его сородич – только хозяин этого дворца, могучее, непостижимое существо древнее мира.

Тень заговорила.

– Приветствую тебя, воин-нандо, в твердыне владыки Мелькора.

Ильбэ медленно склонил голову. Язык его словно онемел.

Тень сделала несколько шагов вперед, и у нее появилось лицо. Узкое красивое лицо со змеиными глазами. Жуткое. Непостижимое.

– Знаешь, почему тебе не перерезали глотку там, на поле боя, а доставили сюда?

Ильбэ медленно покачал головой. Ему казалось, за перерезанием глотки и сейчас дело не станет.

– Поднять знамя после смерти короля, добыть в бою двуручник и успешно, пусть и неумело им пользоваться... Не каждый способен на такое. А из лесного народа и вовсе... – в воздухе повисла многозначительная пауза. – Мои воины были поражены твоей доблестью и предположили, что мне будет любопытно познакомиться с тобой. Что ж, они были правы. Как твое имя?

Ильбэ закусил губу. Представиться Орсорилем? Нет, это имя погибло вместе с Дэнетором, пронзенное стрелами. Назваться именем отца? Отца, которому так и не решился рассказать о роке, отца, оплакивающего его сейчас? Или матери – растерзанной прислужниками зла? Или выставить из глубин сердца детское прозвище, полученное не за умение убивать, а за способность сохранять жизнь?

Столько имен – а ни одно не годится.

– У меня больше нет имени, – тихо сказал Ильбэ. – Ты пленил меня – и зови как хочешь.

Существо рассмеялось – легко, искренне, но от этого смеха Ильбэ пробрала ледяная дрожь.

– Ты еще не заслужил имя из моих уст. Оставайся безымянным. А вот я представлюсь, – тени всколыхнулись, став полами дымчатого плаща с алым подбоем. – Майрон, наместник владыки Мелькора в этих землях.

– Ты... Черный Всадник?

– Нет же, глупец, – раздраженно вспыхнула тьма, – я его «правая рука», ближайший сподвижник, изрекающий его волю и воплощающий замыслы.

– Прошу прощения, – прошептал Ильбэ, с трудом разлепив одеревеневшие от страха губы. – Похоже, я по незнанию и без умысла принял тебя за твоего господина.

Ледяная рука мягко приподняла его за подбородок.

– А ты и впрямь поумнее многих своих сородичей. Я не ошибся в тебе...

Ильбэ закрыл глаза и всем сердцем пожелал умереть прямо сейчас, чтобы перестать бояться.

– Право же, ты весь дрожишь, – вкрадчиво и безо всякой злобы произнес Майрон. – И – о, ты ранен, и руки наверняка затекли. Это легко исправить.

Прикосновение, пара звуков на неведомом шелестящем языке – и веревки спали, кончики пальцев вспыхнули болью, обретая чувствительность, плечо перестало рвать и дергать.

– Вот так лучше, – заметил Майрон, приподнимая его за шиворот и сажая в кресло.

«Откуда здесь взялось кресло, комната же была пуста...» – вяло подумал Ильбэ, уже не в силах изумляться.

– А вот теперь мы побеседуем, безымянный нандо, – произнес Майрон, устраиваясь в кресле напротив. – И, разумеется, придем к соглашению.

– Что ты хочешь от меня? – выдавил Ильбэ.

– Что я хочу? Нет, речь о том, что хочешь ты. Посмотри на себя, нандо. Как ты подавлен и во что ты одет. На тебе кольчуга моих воинов, трофей, взятый в бою. Но зачем он тебе понадобился? Не потому ли, что доспехи нандор столь плохи, что не выдерживают никакой здравой критики?

– Да, это так, – еле слышно признал Ильбэ.

– Тьма и невежество, – процедил Майрон. – Вы живете как звери по лесам, не умея и не желая привнести в свою жизнь что-либо большее. Единицы способны это осознать – такие как ты. Именно они должны возвышаться надо всеми, по своему уму, тяге к знаниям, желанию их приумножить. Разум всегда был злейшим врагом невежества, не так ли? Этим понятиям не суждено примириться. Так что же ты, разумный, забыл среди невежественного сброда, где никто не в состоянии даже изготовить нормальную кольчугу для боя? Понимаю, место рождения нам выбирать не суждено. Я и сам когда-то оставил края, которые называл своим домом, и выбрал путь силы, знаний, путь к истине! Теперь подобный выбор стоит и перед тобой. Тебе очень повезло, нандо.

Ильбэ явственно ощущал, что Майрон к чему-то клонит, и теперь ждал, когда будет озвучена главная мысль всей его речи. Пока что Ильбэ не услышал ни слова лжи. Ничего, с чем можно было бы поспорить.

– Рожденный разумным обязан властвовать над дураками, – продолжал Майрон. – А ты куда умнее большинства орков, притащивших тебя сюда. Сейчас ты сам не осознаешь силы своего разума. Но есть способ помочь тебе ее раскрыть. Нет пределов в стремлении к могуществу, смотри на себя как на более великого, и ты будешь иметь больше. Будь сосредоточен на себе – ты этого достоин – и будь пренебрежителен к тем, кто презирает себялюбие – нет такого понятия, есть лишь разум и здравый смысл.

Внезапно Ильбэ понял.

– Ты говоришь все это, потому что разглядел во мне способность жить здесь и служить делу разума?

– И я не ошибся, – на губах Майрона играла улыбка. Он больше не казался страшным – только великим. – Теперь я дам тебе имя, умный и сильный нандо. Отныне тебя будут звать Тагрант.

Ильбэ показали всю крепость от крыш до глубоких подвалов. Он видел величественные анфилады залов, блеск драгоценностей во мраке, стрельчатые окна, убранные тончайшим стеклом.

«Смотри, на что способен разум, – говорил ему Майрон. – Смотри и восхищайся».

И Ильбэ восхищался.

Ему показали также темные шахты по добыче железа, истощенных узников с выколотыми глазами, с иссеченными плетью спинами.

«Не жалей их, – говорил Майрон. – Такова участь глупцов. Они больше ни на что не годятся, лишь служить нам – тем, кто от рождения выше их. Верь мне, ни одна тварь из шахты не стоит твоего сочувствия».

И Ильбэ верил.

Под конец до него снизошел сам Черный Всадник – владыка Мелькор. Ильбэ позволил его воле проникнуть в свое сознание и переворошить все мысли до единой, а потом, не вставая с колен, поклялся служить делу разума до последнего вздоха. Майрон проводил его в новые личные покои, орки-слуги принесли одежду. После присяги Ильбэ трижды по двадцать часов проспал как убитый, вскрикивая во сне, а затем приступил к своим новым обязанностям.

Годы пролетели как миг. Орки – надсмотрщики и палачи – следили за жизнью рудников, а Ильбэ следил за ними. Он был хитер и аккуратен, одинаково умея и держать в узде подчиненных, и с должным почтением вести себя с теми, кто, подобно Майрону, был выше его. Ильбэ проник во все тайны, которые ему дозволялось знать, и узнал пару недозволенных, о которых умел молчать. Он уже не был тем наивным квендо, пришедшим в трепет от величия крепостных башен. Теперь он знал, как строятся башни, как плавится и добывается железо.

Но чем дальше, тем больше сомнений поселялось в его сердце. Сон Ильбэ был беспокоен, ему являлись образы прошлой жизни – убитый горем отец, растерзанная мать, смеющиеся жена и сын... Он едва запоминал эти сны, но всякий раз просыпался с чувством невосполнимой утраты.

«Да, мы – дети разума, – думал Ильбэ. – Мы господствуем над глупцами по праву рождения. Но разве мой друг Дэнетор погиб за глупость? Разве я сам по глупости поднял его знамя? Разве все эти рабы, которые страдают в шахтах, виноваты в том, что судьба предначертала им отсутствие разума?.. И да полно ли, разве я сам не отупел бы от постоянной тяжелой работы, голода и побоев? Почему же я так легко поверил Майрону?..»

Он осунулся, похудел, почти перестал спать. Противоречивые мысли разрывали его, не давая покоя.

...Однажды из шахт случился побег, надсмотрщики и палачи были подняты по тревоге, Ильбэ две дюжины часов провел на ногах, выискивая виноватого. Но тщетно. Беглецов не нашли. Вернувшись к себе в покои Ильбэ с внезапной горькой завистью подумал: «Счастливые. Они не связаны клятвой, они могут отсюда убежать».

Он рухнул на постель и почти сразу же забылся сном.

Ему приснилась принцесса Лютиэн, которая плела кружево и поглядывала с укоризной.

В кого ты превратился, Ильбэ?

А он и сам не знал.

Как же душно. Душно, плохо, темно, все сердце изъедено ржавчиной.

Лютиэн коснулась его, совсем как тогда, и вдруг невесомо поцеловала в висок.

«А кто обещал королеве Мелиан, что будет брыкаться?..»

Ильбэ проснулся в слезах и долго не мог понять кто он, и где находится. Запястье жгла тонкая ниточка, бурая от грязи и застарелой крови – за прошедшие годы он впервые вспомнил о ней, позволил себе увидеть. Подарок Лютиэн на память и удачу... Как невозвратимо давно!

Но ведь Ильбэ знает, что на самом деле нить белая.

Что же теперь? Предать Мелькора? Но как можно обмануть клятву? Слова, которые держат почище стальных кандалов. Сталь можно сломать, перепилить. Слово – никогда. Ильбэ заставил себя вспомнить клятву:

«Клянусь служить владыке Мелькору в деле распространения разума здесь и во всех землях. Отныне Мелькор – мой господин, а я его слуга. Отныне мой дух и мое тело принадлежат владыке при моей жизни, в посмертии и во веки веков. Клянусь, и пусть владыка покарает меня, если я нарушу свою клятву».

…Впрочем, разум ли сеет Мелькор? А может, смерть, рабство и войну? Такими словами Ильбэ не клялся. Значит, на этом клятву можно обойти. Его мысли останутся прежними, но означать будут другое. В них появится смысл, который Майрон исказил, убедив Ильбэ служить Ангбанду.

«Если я попадусь... – Ильбэ закрыл глаза, – я же теперь принадлежу Мелькору! И телом, и духом... Мне нельзя умирать теперь, иначе я никогда не выберусь. Не увижу снова лесов Оссирианда, отца, жену и сына. Не поклонюсь холму, где погиб Дэнетор...»

Ильбэ заставил себя унять дрожь.

«Значит, я не буду попадаться».

Он выдержит. Сколько бы рока, боли и страха не обрушилось на голову. Из крепости не выбраться. Значит, надо смотреть, слушать и запоминать. Когда представится случай, Ильбэ расскажет в Дориате все, что успел узнать о Мелькоре и его планах. А пока – ждать. Прикинуться, скрыться, вывернуться наизнанку, но устроить так, чтобы никто не смог догадаться о его помыслах. Та глупая клятва была искренней – значит, слежки не будет. Но никто не узнает, что вслед за клятвой было такое же искреннее раскаяние.

Ждать. Дышать спокойно ржавым воздухом подземелий. И выдержать.

Ильбэ поцеловал ниточку на запястье и проговорил в пустоту:

– Тагрант. Теперь меня зовут Тагрант.

Глава 3

Патриотизм, рожденный в битве, обязан быть подкреплен достатком. Патриот — человек, осознанно защищающий комплекс понятий: реку, театр, город, дом друга, чужого ребенка, свою кухню. Обязательно и свою кухню с большим количеством кастрюль.

Юлиан Семенов

– …Что я такое? – переспросил пленник, скептически приподняв брови.

– Да, – квендо сел перед ним на корточки. – Что ты такое, Нельяфинвэ Феаноринг, с которым возится сам владыка Мелькор; чьи доспехи сделаны в сотню раз лучше орочьих; чьи глаза светятся даже во тьме, даже после пыток; чей дух несгибаем, а разум распознает с ходу любую ложь Майрона; чей отец создал камни, которые Мелькор признал совершенными и утащил, точно сорока; чьи воины наголову разбили орков и не побоялись связаться с балрогами! Вы, квенди с острова Белого Всадника, с несуществующего острова из сказок и легенд – ЧТО ВЫ ТАКОЕ?!

– Надо же, сколько экспрессии, – фыркнул пленник. – Вот уж не думал найти здесь столь рьяного поклонника.

Мгновение взгляд квендо прожигал его жарче огненного прута – но потом вдруг угас, словно затянулся ледяной корочкой.

– Хорошо, – это было сказано спокойно и гораздо тише. – Еще раз. Меня зовут Тагрант, когда-то я принадлежал к народу нандор. Мой отец пробудился у Куивиэнен тысячи лет назад. Первое изделие из металла, которое я увидел вблизи, была вилка на пиру у короля Тингола. Большую часть жизни я не знал доспехов, позднее они были кожаными. Мой первый доспех из металла – трофейная орочья кольчуга. Первый приличный меч – также орочий. Я всегда знал, что искуснее всего обрабатывают металл здесь, в Ангбанде. Здесь самые сильные воины, у них самое лучшее вооружение, а управляют ими самые могучие существа с сияющими глазами. А теперь являешься ты… вы, нолдор. Ваши доспехи немыслимо совершеннее, ваши мечи на раз переламывают орочьи, вы сильны, выносливы, в ваших глазах свет, которого я никогда не видел, вы выходите на бой с балрогами в то время как любой из моих сородичей лишился бы разума от страха. И при этом вы – тоже квенди. И я знаю, что отец твоего отца также был рожден теми, кто пробудился у Куивиэнен. Объясни мне – как это случилось? Почему мы настолько отличаемся? Дай мне надежду, что твари Ангбанда не всесильны…

– А ты поэтому служишь им?

Квендо отвел глаза.

– Это моя большая глупость и большая ошибка. Я бы мог раскрыть свои помыслы перед тобой, но ты сам не пожелаешь открыться мне. Да и делать это здесь слишком опасно.

– Нет, в самом деле, – пленник склонил голову набок. – Ты служишь только сильнейшему, Тагрант? А увидев меня, понял, что просчитался с выбором господина?

– Я понял это год назад. И чем шире понимание, тем глубже мое раскаяние. Но меня держит клятва, и отсюда не сбежать. Ты – единственный, перед кем я позволил себе открыться.

– Польщен оказанной честью, – проворчал пленник. – Ума не приложу, что делать с таким подарком судьбы.

– Я не подарок, – Тагрант пожал плечами. – Помочь ничем не смогу, твоей участью интересуется лично владыка Мелькор…

– Моринготто…

– Как?

– Моринготто. Так прозвал его мой отец.

– Мор-ин-гот, – повторил квендо и горько усмехнулся. – Если я даже подумаю это слово в ненужном месте, меня раздавят в лепешку. Прошу, расскажи о крае, где мои сородичи так смелы, что раздают владыке Ангбанда подобные прозвища, и так искусны, что об их творениях можно слагать легенды.

Нельяфинвэ пристально разглядывал его. Очередная ловушка? Возможно. Враг хитер и коварен.

Или нет?

Вид у этого провокатора не слишком цветущий. Если представить его оборванным и в таких же кандалах – сойдет за пленника куда более давнего. Впрочем, какая разница: воздух здесь одинаково гнилой, а вода одинаково ржавая для всех. И этот – Тагрант, кажется? – яркое тому подтверждение. Не орк, и на том спасибо.

Не орк…

Может, если он не превратился в орка, для него осталась надежда?

– Представь себе море. Бескрайний простор воды от горизонта до горизонта... Ты когда-нибудь видел море?

– Нет. Но я любил гулять по лугам моего родного края. Там только звезды, травы в росе, а ты – крупинка между землей и небом. И сверчки поют – оглушительно, звонко, как будто в последний раз...

– ...Над морем кричат чайки, а из глубин выныривают рыбы и медузы. Плывешь, а потом видишь на западе свет.

– Как от факела?

– Ярче, чище! Словно целый хоровод звезд спустился вниз и показывает дорогу. При взгляде на этот свет хочется петь от радости.

Квендо зажмурился, и Нельяфинвэ понял, что тот совершенно искренне пытается все это представить.

– ...А потом в ореоле света видишь землю. Огромный остров, выплывающий из туманной дымки.

– Там есть леса?

– Да, и еще какие! Леса, поля, высокие горы. Корабль входит в гавань, ее берега одеты в белый мрамор. Чуть поодаль в лучах света нежатся лебеди...

– ...У нас рядом с поселком текла река, и на ней был причал, возле которого любили плескаться дикие утки. Мы называли это Утиной пристанью, и никогда не охотились там. Дети бегали кормить утят...

– …Отдыхаешь после морской дороги, а после садишься на коня и скачешь дюжину часов на самую яркую звезду. А на исходе двенадцатого часа взору открывается город. Тирион на Туне. Если кто-нибудь скажет тебе, что видел место прекраснее – не верь! Там острые шпили башен стремятся вверх. Фонтаны, каждый из которых журчит своим особым голосом. Тенистые аллеи, арки и яблоневые сады, где поют соловьи...

– ...В Дориате тоже поют соловьи. Там огромный дворец, вырубленный в толще скалы, на стенах искуснейшая резьба, а в саду бьет чистый ключ, где лучше, чем в зеркале, видишь свое отражение. Возле того ключа я познакомился с женой...

– ...В Тирионе тоже есть дворец. Его стены покрыты росписями, полы устланы мягкими коврами. В том дворце живет король Финвэ – мой дедушка…

– Мой отец тоже любит устилать половиками свой дом. Раньше их плела мама. Она дружила с кроликами в лесу и вычесывала их пух. Ни у кого дома не было таких мягких половиков!..

– ...Но если ты не останешься в Тирионе и пойдешь дальше, то доберешься до Валмара – золотого города у подножия священной горы. Улицы там утопают в жасмине, двери каждого дома открыты для гостей, веранды увиты виноградом. Там пьют чай с медом и теплым молоком, а женщины пекут мягчайший хлеб, который не черствеет по несколько месяцев...

– ...И у нас женщины пекут хлеб. Моя жена каждое утро замешивает тесто из ячменной муки, чарует над ним и отправляет в печь. Даже во дворце Тингола я не пробовал ничего вкуснее ее ячменных лепешек...

– Близ западных ворот Валмара на высоком холме растут два сияющих Древа. Их свет затмевает даже звезды и достигает до самых морских пределов. Одно из Древ пылает неугасимым золотым огнем – на него больно смотреть, не щурясь. Второе лучится нежным прохладным серебром. Благодаря свету Древ распускаются цветы, которых я не видел в этих краях, плоды растут крупные и сочные. Свет проникает во все уголки, и ни в одной из теней не прячется страха. Тот край не знает ни страха, ни боли, ни тоски, но если кому-то все же случится затосковать, в душистых садах Ирмо любой найдет исцеление для своего сердца.

– Ирмо – это король?

– Он из валар, владык Валинора. Валар живут там же и собираются на советы во дворце, что стоит на самой верхушке пика Таникветиль.

Тагрант задумался.

– И Мелькор – владыка из валар?

– Он отступник и поганый враг всего живого, – скривился Нельяфинвэ. – Но когда-то в предначальные времена, говорят, был валой.

Тагрант чуть слышно вздохнул, опустив взгляд на собственные руки.

– Ты чудесно рассказываешь. Когда я пытаюсь представить себе все это: светящиеся деревья, фонтаны, сады – мне вспоминается Дориат. Там тоже сады и фонтаны, а владычица Мелиан добра и прекрасна, в ее глазах ярчайший свет. А ее дочь Лютиэн – небесная звездочка, в которую невозможно не влюбиться с первого взгляда. А еще я вспоминаю свой дом в лесу, мою прекрасную, нежную, любящую жену. Она садится ко мне на колени, начинает петь – и мне становится светло и радостно. Сотня Лютиэн будет водить хороводы вокруг, а смотреть буду лишь на нее, мою любимую, поющую... А мой сын уже, наверное, умеет ездить верхом и метко стреляет из лука.

– Почему же ты оставил их, Тагрант?

– Я поехал на войну. Сперва погибла моя мать – ее растерзали темные твари. Потом орки стали тревожить наши владения. Тингол позвал нас дать отпор. Была страшная битва – в ней погиб мой лучший друг, наш король Дэнетор, и многие, многие, кого я знал сотни лет. Я попал в плен – а что сталось с моей семьей? Отец едва оправился после смерти мамы. А моя жена, маленький сын? Они считают меня погибшим или продолжают на что-то надеяться? Да полно, в безопасности ли они, живя на прежнем месте?.. Наш дом, наше поселение… Всё тысячу раз могло быть разрушено, пока я, ослепленный блеском ангбандской стали, давал врагу безрассудные клятвы. Отец был прав, говоря, что для меня ничего не значат ни мои близкие, ни моя земля, и что я даже Черному Всаднику готов служить, коль ему понадобятся мои таланты!..

– Ну, так пойди и сдохни, – проворчал Нельяфинвэ. – Не служи Врагу.

Тагрант осекся, прикусил губу. Нельяфинвэ отметил, что у него все губы искусанные.

– Если я сдохну, то здесь и останусь – в вечной тьме, связанный клятвой. Это неразумно. Я хочу выбраться…

Нельяфинвэ горько усмехнулся, хлопнув нандо по плечу.

– Не думал повстречать здесь товарища по несчастью. Меня тоже угораздило поклясться – нет, не в верности Врагу, но, пожалуй, чем похуже – и вечная тьма будет моим уделом, если я не выполню обещанного. Помнишь, я тебе рассказывал о сияющих Древах? Их больше нет. Моринготто разрушил их. Он убил короля Финвэ – моего дедушку, ограбил наш дом. Мой отец, я и мои братья поклялись отомстить Врагу за все и вернуть сильмариллы. Мы из-за этого поругались даже с Валар. Мы пришли в беломраморную гавань, силой отобрали прекрасные корабли, запятнали себя кровью, предательством, схлопотали проклятие на головы… Мой отец погиб в первом же бою, завещая нам эту войну и эту клятву. А теперь я сижу тут, с тобой, в ржавых застенках, весь побитый, и даже сам Эру не скажет, что меня ждет, и ни один из Валар не сжалится надо мной. Будем честны – поделом.

Тагрант поднял на него глаза: круглые, полные изумления.

– Так вот оно что… Воистину, чем выше летишь, тем ниже падать.

– Ниже, выше – дно одинаковое для всех.

– И на этом дне – мы.

– Понятливый.

– Приходится.

Они на двоих допили воду из фляжки. Долго молчали, привалившись друг к другу. Говорить было не о чем.

– Прошло много времени, – наконец тихо сказал Тагрант. – Тебя могут хватиться. Сейчас я позову орков и распоряжусь, чтобы тебя отвели в камеру посуше и дали поесть. Это все, что я могу сейчас сделать.

– А ты, что ли, тюремными орками командуешь?

– Ими тоже. В горах обширные рудники, там трудятся рабы. Я слежу, чтобы их надсмотрщики не усердствовали и не отлынивали, веду учет добытым рудам, пересчитываю умерших и новичков, а если Майрону внезапно прискребется узнать, как дела – отчитываюсь ему лично.

– Да ты важная птица, – Нельяфинвэ прищурился. – А если я тебя придушу – Моринготто сильно расстроится?

– Полагаю, о такой мелочи ему даже не доложат, – серьезно прикинул Тагрант.

– Вот незадача. Послушай, сколько времени ты уже здесь?

– Семь лет.

– И за это время ты из бывшего пленника сделался главой надсмотрщиков?

– Я им сделался к концу третьего года.

– Талантливый.

Тагрант фыркнул, давая понять, что уловил иронию, и ответил в тон:

– Приходится…

Глава 4

Прямо в глаза Штирлицу ударил яркий луч фонарика.

«Следят», – подумал Штирлиц.

Анекдот

Орел с двумя едва различимыми фигурками на спине широко взмахнул крыльями и исчез за пеленой темных туч.

Ильбэ жадно проводил орла взглядом и еще долго всматривался в небосвод, не желая отпускать образ могучей птицы, которая с легкостью вырывается из власти мрака. Ильбэ успел увидеть солнце – мельком, на восходе – и с тех пор память о ярком свете давала ему силы жить.

– Сбежал, – прошептал он одними губами. – Все-таки сбежал. Он исцелится, выживет и продолжит свою войну. А я здесь – свою.

Ильбэ стоял у окошка цитадели, мысленно дорисовывая за тучами и солнце, и орла, и нолдо на его спине, и второго нолдо, в синем, с луком и арфой за плечами. Ильбэ знал, что выждет еще полчаса для верности, а потом пошлет кого-нибудь к Майрону с докладом о побеге. Например, того палача, который особенно усердствует на допросах. Его не жалко.

***

За несколько лет, что прошли с исторического побега, Ильбэ облазил все башни Ангбанда и склоны Тангородрима в поисках орлов или хотя бы следов их присутствия. Он слышал, что орлы гнездятся на самых высоких пиках гор, летают вровень со звездами, служат королю Валинора и плевать хотели на ангбандские тучи. До недавнего времени Ильбэ и не представлял себе, что в мире существуют такие прекрасные гордые птицы. Знакомство с орлами стало его заветной мечтой.

Ильбэ знал чрезвычайно много о жизни крепости и владыке. Например, что Мелькор до смерти боится солнца и нолдорского вождя Финголфина. Все в Ангбанде сумели почувствовать первый страх. Во время восхода солнца по окрестностям разлился липкий ужас, орки забились в глубокие норы, а несколько знакомых надсмотрщиков Ильбэ вовсе пали замертво. О втором страхе Ильбэ знал лишь по слухам. Поговаривали, заслышав рог Финголфина, Мелькор едва ли не забился под свой железный трон, роняя трезубую корону. Ильбэ допускал, что слухи могут лгать, но судя по тому, как сурово карали в крепости за такие пересуды, в них было не меньше половины правды.

Ильбэ знал о дюжине тайных ходов, что вели из рудников на свободу. По этим ходам иногда сбегали узники. Порой орки устраивали облавы, ходы засыпались, но вскоре узники отыскивали новые. Побег по-прежнему оставался немыслимым риском, но был возможен. А когда на юге, как грибы после дождя, повырастали нолдорские крепости, у беглых появилась надежда обрести помощь прежде, чем они погибнут от усталости на полпути к Дориату.

Наконец, Ильбэ сумел разузнать совсем уж секретные сведения о младшем народе, который пробудился за горами вскоре после восхода солнца. Мелькор являлся им лично, желая обрести над ними свое покровительство. Знаний Ильбэ, подчерпнутых из рассказов Нельяфинвэ, хватало, чтобы сообразить: Мелькор ни с кем не ищет встречи просто так. И если предлагает какому-то народу покровительство, значит, народ как минимум представляет из себя силу, с которой Мелькору придется считаться – в настоящем или будущем. Ильбэ готов был на спор проглотить девятихвостую плеть знакомого палача: квенди о новом народе не знают ничего. И это плохо. Ильбэ не покидало чувство невозвратимого упущения, а чутье подводило его редко.

Словом, врагам Ангбанда не помешали бы знания, которыми владел Ильбэ. Иногда, лежа без сна в постели, он представлял, как распорядились бы его вестями нолдор или военачальники Дориата. Они бы наверняка нашли способ разогнать тучи. Объединились бы под знаменами Финголфина. Отправили бы послов к младшему народу и рассказали, кто есть Мелькор на самом деле. Они бы пролезли по тайным туннелям в рудники, а оттуда – в самое сердце крепости и захватили бы ее изнутри. Ильбэ бредил этими мыслями, его разум лихорадочно просчитывал бесконечные возможности штурма, варианты посольских речей, способы разгона туч… Оставалась малость: донести сведения до адресатов.

Но именно на этом начинались главные трудности.

Ильбэ не мог бежать из Ангбанда сам. Это противоречило клятве, было прямым предательством и вручало Ильбэ Мелькору без шанса на спасение. Ильбэ даже не был уверен, что успеет обо всем рассказать, прежде чем Мелькор, обнаружив пропажу, убьет его на расстоянии, чтобы за неимением тела получить дух для расправы.

Передавать сведения с беглыми узниками Ильбэ опасался. Во-первых, они считают его врагом, и потребуется много времени, чтобы хоть кого-то убедить в обратном и доверить сведения, не опасаясь, что их сочтут за вражескую ложь. Во-вторых, иногда беглецов ловят. Кто поручится, что под пытками не будет произнесено имя Ильбэ? Риск слишком велик, и Ильбэ был к нему не готов. В-третьих, пришедшему из Ангбанда мало доверия среди квенди. Наконец, в-четвертых, истощенный беглец может запросто умереть по дороге, и все труды пойдут прахом.

Ильбэ нужен был надежный способ связи с миром за стенами крепости, и орлы виделись ему желанным спасением.

Как это просто: записать все необходимые сведения на лист пергамента, надежно привязать к орлиной лапе и попросить птицу отнести записку Тинголу или Финголфину. Орел долетит в нужное место за пару часов. К птице валинорского короля не будет недоверия. Орла невозможно взять в плен.

Идеальный план.

Изящный.

Невыполнимый.

Орлы не снисходили до Ильбэ. Он пробовал звать, петь, раскладывать свежую дичь на скалах, молить самого короля Валинора о помощи – но тщетно. Первым и единственным орлом, увиденным Ильбэ, оставался тот, который унес на себе Нельяфинвэ и его спасителя.

Однажды Ильбэ стоял на площадке самой высокой башни Ангбанда и размышлял, как ему быть дальше. Звать орлов можно до скончания веков, а сведения устаревают.

В тот момент, когда Ильбэ, отчаявшись, воображал, как бы расчудесно все получилось, будь у него самого быстрые орлиные крылья вместо рук, за спиной в тишине раздался мягкий рокочущий голос:

– Что это ты зачастил на верхние башни, Тагрант.

Сердце подпрыгнуло и, по ощущениям, вырвалось из грудной клетки, стукнув изнутри по затылку. В голове за миг пронесся целый рой мыслей:

«Какой… принес сюда Майрона?!»

«А если ему сообщили? Но кто? Зачем?»

«Ответить! Надо ответить, не вызывая подозрений!»

«Да я сам – одно сплошное подозрение!..»

– Я высматриваю орлов, – сказал Ильбэ спокойно. – Пытаюсь понять, как они долетают сюда, минуя барьеры, поставленные Владыкой. Происшествие с побегом пленника взволновало меня.

Ни слова лжи. Только искренние мысли. Но всякую мысль можно озвучить по-разному.

Майрону ли это не знать…

– Я чувствую в тебе особое волнение. Ни один обитатель крепости, кроме тебя, не бегает сюда высматривать орлов, хотя бегство было возмутительным и затронуло многих.

– Не могу отвечать за всех, господин Майрон, лишь за моих подчиненных. У них много работы и начни они бегать сюда столь же часто, как я, получили бы взбучку.

– А у тебя, выходит, работы мало?

– Одна из моих обязанностей – предотвращение побегов. Разве годится, что орлы летают здесь как у себя дома? Их могут увидеть из рудников и… воодушевиться.

Майрон так пристально смотрел на него, что Ильбэ почти физически ощущал, как в центре лба прожигается едкая дырка.

– Почему ты отводишь глаза, Тагрант?

– Мне ли переглядываться с вами, господин Майрон? Я не смею.

Напряжение схлынуло – Майрон отвернулся.

– Что ж, – протянул он. – Следовало бы поощрить твое рвение, но я не стану. Нечего забивать себе голову заботами Владыки. Следишь за рудниками – вот там и гуляй.

– Я понял вас, господин Майрон.

– Да, еще, – Майрон глянул через плечо, и Ильбэ не успел отвести взгляд – дыхание перехватило, горло словно сжала ледяная рука. – Я все вижу, Тагрант. Каждый твой шаг в этой крепости и за ее пределами. Подойди к парапету.

Как во сне, Ильбэ перегнулся через перила. Далеко внизу темнела точка крепостного двора, окрест раскинулись острые скалы.

Майрон подошел сзади и вкрадчиво произнес:

– Высоко, правда? Смотри, Тагрант, смотри хорошенько. Чем выше взлетишь, тем ниже падать. А дно – одинаково твердое для всех.

Перед глазами стало черным-черно, а когда Ильбэ пришел в себя, то понял, что на площадке пусто. Сердце колотилось как бешеное, руки подрагивали.

Майрон только что дословно повторил фразу из их давнего, самого первого разговора с Нельяфинвэ Феанорингом.

Совпадение?

Майарское предвидение?

Или все еще хуже, и на лестнице ждет палач?

Ильбэ в последний раз посмотрел на затянутое тучами небо. Если он выживет после этого разговора, больше на башни выходить нельзя.

Глава 5

Мой фюрер! От имени собравшихся здесь командиров я хотел бы выразить твердую уверенность, что и командование, и войска сделают все — решительно все! — чтобы обеспечить успех этого наступления.

Юлиан Семенов

Весь мир стал делить время на день и ночь, но в потемках, где тучи скрывали даже звездный свод, жизнь продолжалась такой, как Ильбэ привык с рождения. Крепость никогда не смыкала глаз, но раз в дюжину часов всякий ее обитатель мог отправиться спать. Рабам дозволялось тратить на отдых четыре часа, орки досыта высыпались за семь, майар и балроги были вольны делать все, что им вздумается, на деле же вряд ли нуждались во сне.

Положение Ильбэ давало ему привилегию отдыхать ровно дюжину часов – столько же, сколько бодрствовать, исполняя свои обязанности, гораздо менее обременительные, чем добыча руд или битье кого-нибудь плеткой. У Ильбэ были покои на две комнаты в одной из южных башен. Окно спальни выходило на внешнюю сторону крепости, и Ильбэ часами вглядывался в горизонт, где кончалась пелена туч, а на освещенном золотом пригорке гордо высились тоненькие шпили нолдорских башен. Из сведений разведки Ильбэ знал, что на пригорке построил крепость тот самый Нельяфинвэ Феаноринг, он же Маэдрос, как прозвали его здесь синдар. Знание, что союзник которую сотню лет живет буквально под носом, но возможности с ним связаться нет, иногда становилось для Ильбэ пыткой.

Глядя в зеркало, Ильбэ отмечал, что осунулся, бледность намертво въелась в кожу, а толстая коса постепенно превращается в несуразный «крысиный хвостик». Ильбэ гонял разведчиков через кольцо осады за фруктами и нормальной водой, заставлял себя спать по девять часов кряду, но безуспешно. Любая вода во тьме мгновенно портилась, даже самые сладкие фрукты обретали привкус ржавчины. Стоило Ильбэ поспать хоть на минуту дольше пяти часов, ему начинали сниться липкие, изматывающие кошмары, после которых он долго не мог прийти в себя и отделить сны от яви.

Ильбэ до сих пор смутно представлял мысли Майрона на свой счет. Со времени разговора на крыше проходили сперва дни, потом годы, потом целые десятилетия, а Ильбэ так никто и не уличил. Майрон будто слышал все недозволенные слова Ильбэ, понимал все помыслы, делал странные завуалированные намеки. Но – ничего не предпринимал.

«То ли у Майрона нет доказательств, – размышлял Ильбэ, – то ли он ждет, пока я оступлюсь еще раз, то ли на него, словно на Мелиан, снизошло это их майарское озарение, раскрывающее завесу будущего, и Майрон просто знает точный час, когда велит палачу сделать с изменником все, что положено...»

Неясность заставляла Ильбэ всегда быть настороже, а это не добавляло бодрости духа. Особенно, если учесть, что после первого предупреждения он не устыдился, не вернулся помыслами к Мелькору, а продолжил свои дела.

Ильбэ приучил себя спать ровно по четыре с половиной часа, чтобы не видеть кошмаров. Обычно он рывком садился на постели, откидывая в сторону трофейный шерстяной плед, и шел к окну, чтобы не упустить момент, когда первые солнечные лучи начнут золотить нолдорские башни на горизонте. Сперва небо озарялось нежно-розовым сиянием, затем стремительно голубело, и граница между тьмой и светом проступала особенно четко. Когда свет заливал башни от подножий до кончиков шпилей, Ильбэ шел умываться. Слуга-орк приносил завтрак и чистую одежду. Ильбэ ел, не чувствуя вкуса, одевался, потуже стягивал ремешком свой «крысиный хвостик» (косу он давно уже не плел) и отправлялся в рудники.

Так начинался всякий его день.

Спросить у любого, где истинный Ангбанд, и всякий укажет на рудники. Именно из рудников распространялся запах ржавого железа, проникающий даже на верхушки башен. В цитадели лишь Владыка, приближенные и десяток парадных залов, куда никого не пускают. А рудники – сосредоточение жизни.

Жизни, воли, крови и жестокости.

Высокие сводчатые пещеры, растянутые под горами на несколько лиг – жутковатая схожесть с дворцом короля Тингола. Каменные колонны, с которых вечно крошится мелкая щебенка. Потолки укреплены балками, но кое-где все равно просыпаются булыжники. Под теми местами орки не ходили, на спор гоняли рабов: упадет на голову камень или нет.

От пещер во все стороны ответвлялись тесные туннели: там велась добыча руды. Катались груженые вагонетки, устало сновали рабы, оборванные, черные от грязи и копоти факелов, худые до костей. У туннелей чаще всего раздавалось щелканье бичей, утоптанный пол был просолен и бур от крови. Сюда задували ледяные сквозняки, сырость каплями оседала на стенах. Сюда посылали умирать, и снаружи над ближайшими обрывами, куда выволакивали и скидывали трупы, кружили вечно сытые стервятники.

Обычно Ильбэ быстро проходил мимо рудных пещер, и у него не хватало духу смотреть в рабские глаза. Сам не знал: то ли боялся увидеть лица из прежней жизни, то ли стыдом душило осознание, что он такой же квендо, как и они. Ильбэ не мог запретить оркам бить рабов – это означало нарушить волю Майрона.

В других пещерах, где вырытые туннели уже отдали все, что могли, добытую руду дробили молотами в мелкую крошку. Здесь стояла пыль до самых сводов, лица рабов были закрыты тряпичными повязками, но даже из-под тряпья вырывался надсадный кашель. В дробильнях умирали медленнее, каменная пыль исподволь пробиралась в легкие, чтобы заполнить их до отказа, смешаться с кровью и через горло хлынуть наружу.

Ильбэ шел через дробильни, закрыв лицо рукавом, и мало кто замечал его в вечных клубах красноватой каменной пыли.

Раздробленную руду отправляли в пещеры с плавильными печами, где в жаре и духоте можно было бы прожить дольше, чем в пыли, если бы печи не привлекали к себе балрогов со всего Ангбанда. Те, кто перемешивает руду в печах, знали, что однажды могут сгореть на месте от чьего-нибудь плохого настроения. Или от спонтанного желания испытать на живой плоти огненный бич. Ревущее пламя печей было вечно злым и вечно голодным.

Ильбэ знал, как вести себя с балрогами, чтобы не сожгли на месте, но старался лишний раз не испытывать судьбу. Бывало, испепеляли даже орков. Из плавилен он спешил дальше.

Переплавленная руда доставлялась в кузни, где трудились по большей части пленные нолдор, а работа считалась наименее гиблой. Не растерявшие все силы, не истощенные лютым голодом и постоянными побоями, имеющие под рукой оружие, которое куют, нолдор запросто могли бы бунтовать хоть каждый день, но помимо надсмотрщиков-орков к ним были приставлены все те же балроги, поэтому смирение обычно покупалось ценой пары кучек пепла в месяц.

Первое очарование народом нолдор прошло, теперь Ильбэ понимал, что выходцы с волшебного острова так же могут бояться, предавать и умирать, как его сородичи. А у тех нолдор, что родились здесь, в землях Белерианда, даже нет особого света на дне глаз – он был лишь у тех, кто пришел из-за моря. Впрочем, именно заморские нолдор меньше остальных боялись, реже предавали и медленнее умирали в алом зареве рудников.

Ильбэ знал рудники лучше любого раба. Рабы не вольны обойти все вокруг, заглянуть в каждую нору, каждую пещеру, составить карту шахт и нанести на нее все потайные выходы. Он никогда не расставался с картой, носил ее за пазухой у сердца, опасаясь обыска в комнатах. Если же вдруг начнут обыскивать самого Ильбэ – остается шанс успеть уничтожить карту.

Путь от рудных пещер до кузниц занимал около четырех часов, если идти быстрым шагом, ни на кого не оглядываясь. Ильбэ тратил много больше: в его обязанности входило контролировать надсмотрщиков. Он шел длинной дорогой, через все посты, у каждого требуя ежедневного отчета. Рудники производили впечатление хаоса, на деле же редкая мышь могла пробежать там незамеченной. Некоторые орки жили в рудниках годами, избегая лишь глубоких туннелей, поэтому все побеги, которые планировались вне темноты и шума шахт, были обречены. Иногда Ильбэ хотелось залезть на уступ повыше и громко сообщить эту простую истину всем, кто рассуждает о своих тайных делах во время отдыха, укрывшись тряпьем и, видимо, полагая, что стоящий в двадцати шагах надсмотрщик лишен слуха.

Пленники не знали, что им везло, если орки докладывали о готовящихся побегах Ильбэ. Под видом расправы тот распоряжался отправить возможных беглецов в самые глубокие шахты, из которых не было возврата – поближе к любому из ходов на карте. Это все, что Ильбэ мог для них сделать. Он не знал, сколькие из отправленных в самом деле догадывались, куда можно бежать, а сколькие сгинули во тьме. Ильбэ не мог перекинуться словом ни с одним из них. Впрочем, в последнее время он понимал, что ему придется рискнуть.

***

Ильбэ шел по рудникам. Высоко над его головой темнели своды, под ногами похрустывали мелкие камешки. Через каждую дюжину шагов стояли на своих постах надсмотрщики с плетьми. Ильбэ знал, что орки его ненавидят. Потому что квендо, потому что выше их по должности, не изуродован шрамами, хитрее и изворотливее, отчитывается лично Майрону. Ильбэ знал, с какой радостью орки порвали бы его на мелкие кусочки. В первые годы это пугало, позднее стало злить. Теперь же, спустя несколько сотен лет, Ильбэ ощущал лишь мрачное удовлетворение.

Дюжина шагов в рудничных потемках – и новый пост. Новый взгляд с ненавистью, новый отчет. Изо дня в день, из года в год. В постоянном страхе, что завтра он в чем-то оступится, и Майрон прикажет оркам делать с ним все, что захотят.

Ильбэ знал: оступиться придется.

У поста между рудными пещерами и дробильнями творилась какая-то возня. Ильбэ заметил ее загодя и ускорил шаг, на всякий случай нащупывая у пояса длинный кинжал.

Это существо сложно уже было наверняка назвать квендо, орком или человеком, которых Ильбэ мельком доводилось видеть. Исполосованный плетьми комок боли – четыре скрюченные конечности, голова в колтунах спутанных волос, вместо кожи кровь вперемешку с мясом и обрывками тряпья. Существо еще было живым – оно тихо скулило, когда очередная плеть звонко щелкала по телу.

Три орка-надсмотрщика били по очереди, красуясь друг перед другом силой удара и широтой размаха плети. Они еще не успели развлечься вдоволь, потому были оживлены, а их темные глаза лихорадочно поблескивали в свете факелов. Изредка существо предпринимало бессознательные попытки уползти, и тогда они со смехом пинали его обратно в центр маленького круга.

– Что здесь происходит? – холодно осведомился Ильбэ, подходя. Он сумел заставить голос не дрогнуть, хотя внутри все сжалось от ярости, ужаса и омерзения. Подобные зрелища случались в рудниках не настолько часто, чтобы к ним можно было привыкнуть – все же рабы должны трудиться на пользу Владыки, а не служить забавой оркам. Палачи в подземельях тоже умели доводить пленников до похожего состояния, но это делалось с целью заставить их говорить. Забава же истязать живое существо просто ради удовольствия никогда не укладывалась у Ильбэ в сознании и вызывала тошноту.

– Хотите присоединиться, господин Тагрант? – осведомился надсмотрщик. Он был пьян от крови, потому говорил смелее и развязнее обычного.

– Я спрашиваю: что здесь происходит? – процедил Ильбэ, сощуривая глаза. – С какой стати ты развлекаешься вместо того, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями: выискиванием отлынивающих рабов? А вы, двое, почему оставили свои посты? Или вам тоже захотелось плетей? А может, хотите, чтобы я лично господину Майрону доложил о вашей халатности?

– Эта тварь пыталась сбежать! – возмущенно возразил орк, уличенный в уклонении от обязанностей, и пнул существо сапогом. – Вон, до сих пор пытается. И мы его наказываем!

– Наказанием за побег является смерть, – отчеканил Ильбэ, чувствуя, что его трясет. Столько лет, а все равно словно впервые. Невозможно привыкнуть. Немыслимо. – А вы устроили балаган в то время, когда вам следует работать! Совсем распустились! Думаете, в подвалах есть место лишь для пленных нолдор? Я устрою вам отдых там, вы меня знаете!

– Господин Тагрант, – примиряюще выговорил все тот же орк, хотя глаза при этом у него излучали ненависть, – зачем же сразу подвалы, разве мы так часто попадались вам? Ведь на первый раз можно и простить. Ну, развлеклись, все равно он подохнет. Прямо щас ему шею свернем и будем работать.

«Так и нужно, – подумал Ильбэ. – Этому несчастному стоит наконец-то умереть. Но… когда еще мне выпадет случай? И случай – на что? Подставиться? Раскрыть себя? Самому оказаться в подвале? Не лучше ли прекратить попытки, оставить все как есть, как было эти почти пятьсот лет? Если за все время ничего не вышло, почему должно получиться теперь? Я только погублю себя, продлю его мучения, и никому это пользы не принесет! А если все же?.. Но почему тогда орлы ни разу не спустились ко мне? Почему ни разу за все время я ни от кого не получил весточки, хотя Нельяфинвэ Феаноринг прекрасно знает, кто я и каковы мои помыслы. Я достаточно открылся перед ним. Быть может, он не смог… никто не смог. Но почему я смогу сейчас? Пусть этот раб, кем бы он ни был, умрет, а я продолжу жить, не рискуя так собственной головой. Все равно до моей головы и бесценных сведений в ней никому, кроме меня, нет дела…»

Запястье обожгла тонкая белая ниточка.

«Ну, конечно. Сейчас я подставлюсь и, возможно, погибну ради памяти о прекрасной принцессе Лютиэн из Дориата. Кого я пытаюсь спасти? Мир, забывший о моем существовании?»

– Вы свернете ему шею, – медленно проговорил Ильбэ, – а потом проваландаетесь еще пару часов, оттаскивая тело наружу? Нет уж, хватит лодырничать. Ты – останешься на посту. Ты, – он указал на второго орка, – вернешься на свой. А ты, – взгляд на третьего, – возьмешь эту тушу и сбросишь в ближайшую отсюда отработанную шахту. Это быстрее и проще, почти не надо никуда идти.

Ильбэ указал на темный вход в тридцати шагах от них и добавил:

– Не вздумай нести ваш обычный орочий вздор, будто в туннелях бездонные ямы на каждом шагу, а до шахты еще топать невесть сколько, и своды плохо укреплены, каждый год кого-нибудь недосчитываются. Сейчас я иду в кузни, а на обратном пути не поленюсь выйти на поверхность и посмотреть в яму с трупами. Если увижу там тело – а я его хорошо запомнил – вам всем не поздоровится. Вас я – тоже – запомнил.

– Вот же сволочь синдарская… – едва слышно донеслось ему вслед.

Ильбэ обернулся, выхватил кинжал и с силой метнул в орка. Не насмерть – лишь хорошо повредить плечо. Чтобы меньше махал плетью.

– И голоса я прекрасно запоминаю, – вкрадчиво прошипел он, копируя интонации Майрона. – Именно потому, что я квендо, а вы дерьмо у моих ног.

Он требовательно протянул руку, и ему с молчаливым почтением подали окровавленный кинжал.

***

Ильбэ изо всех сил заставлял себя идти медленнее, как обычно, а не нестись со всех ног через дробильни, плавильни, кузни и обратно, чтобы успеть, чтобы его вынужденная задержка не стала роковой. Все равно он не имеет права делать то, что собрался, пока надсмотрщики не сменятся. Иначе они могут увидеть, что он пойдет вовсе не на поверхность, и если не заподозрят неладное, то примутся судачить о странном поведении господина Тагранта, и тогда их пересуды могут дойти до ушей того, кто заподозрит.

По двенадцать шагов в потемках – от поста до поста. Время, растянутое в вечность. И мысли, от которых не скрыться.

«Я живу здесь на правах слуги Мелькора уже много веков. Я врос в эту крепость, в рудники. В мою кожу намертво въелась местная ржавчина, а сердце готово ожесточиться, ибо неспособно из раза в раз выносить столько чужой жестокости. Мысль убить себя уже не кажется настолько недопустимой. По крайней мере, после смерти я смогу не притворяться. Но – страх погибнуть совсем. Но – ниточка… Память об отце, жене и сыне. Но – далекий восход над нолдорскими башнями. Орлы, сильными крыльями пронзающие тучи. Это ли называют надеждой?

Как же я устал. Единственным, с кем я говорил открыто, был Нельяфинвэ. Я не верю никому – порою даже себе. И неужели сейчас решусь довериться? Что меня заставит? Долг? Я исполнил его, когда поднял знамя погибшего Дэнетора, позволив нашим продержаться до прихода войск Тингола. Я поплатился за свой долг сполна. Клятва верности? Я принес ее Мелькору. Не сделай я это, был бы мертв или похож на тот воющий кусок мяса, который орк потащил бросать в шахту. Мне совершенно не хочется быть на месте рудникового раба. Тем более, меня наверняка отправили бы в дробильни, где я бы захлебнулся кашлем и кровью. То живое, чистое, светлое, что во мне еще осталось? Илуватар Создатель, а осталось ли?..»

…Когда Ильбэ вернулся из дробилен ко входу в шахты, караульные уже сменились. Ильбэ умел быть незаметным, если хотел того, да и в туннели он заглядывал чаще любого орка. Поэтому ни у кого не возникло подозрений, когда господин Тагрант изменил обычному маршруту и вошел в одну из темных нор, которыми изобиловала пещера.

Оказавшись за пределами видимости и слышимости, Ильбэ позволил себе перейти на быстрый шаг, потом – на бег. Если он хоть что-то научился понимать в орках за эти годы, бежать ему было недалеко.

В самом деле, за первым же поворотом Ильбэ наткнулся на распростертое тело. Орки-надсмотрщики ленивы и боятся туннелей с плохо укрепленными потолками, поэтому, как Ильбэ и рассчитывал, раба до шахты не дотащили.

Ильбэ снял верхнюю тунику, чтобы не запачкаться, взвалил умирающего на плечи и поволок дальше по туннелю. Отсюда лет сто назад извлекли всю руду, поэтому ни квенди, ни, тем более, орки тут не бродили. Ильбэ прекрасно исследовал потолки и знал, где они могут обрушиться и куда лучше не соваться, а где можно ходить спокойно. Там, в маленькой пещерке за темным провалом шахты, он устроил себе тайник. На случай, если решится претворить свой безумный план в жизнь. И вот, этот час настал.

Ильбэ достал из тайника сверток чистой холстины, расстелил на каменном полу пещерки и бережно уложил существо. То, что это сородич, квендо, можно было понять лишь по форме ушей. Тот был еще жив, хотя больше не стонал и не метался. Проще было, в самом деле, столкнуть его в шахту, чтобы не мучился, чем пытаться исцелить.

– Он истощен и избит, – сказал себе Ильбэ. – Непоправимо не искалечен. Я смогу, справлюсь. Я уже начал это, значит, нечего трусливо поджимать хвост.

Когда-то мальчик по прозвищу Эдраис возвращал выпавших птенцов в гнезда и умел прикосновением сращивать зверушкам в лесу поломанные лапки. Последний раз Ильбэ занимался этим лет шестьсот назад.

Ожидаемо оказалось, что одно дело – помогать маленькому зайке, когда ты сам румян, здоров и полон сил, и совсем другое – вытаскивать с порогов Мандоса взрослого сородича, который, несмотря на голод и лишения, крупнее и выше потенциального спасителя как минимум на голову. Да и сам Ильбэ только что двенадцать часов ходил по рудникам, ругался с орками и невесть когда обедал.

Ильбэ вконец вымотался, но толком не залечил ни одной раны. В итоге он попросту рухнул на холстину рядом с квендо и долгое время лежал, силясь разогнать туман перед глазами.

– Надеюсь, я хотя бы не дал тебе умереть, – проворчал Ильбэ вслух. И постарался задавить подлую мысль, что квендо не выживет, все пойдет насмарку, новый случай не представится, и можно будет честно сказать совести, что ничего не смог сделать. Как и все эти годы.

Только сейчас положение дел было таким, что Ильбэ не мог себе позволить оставаться в стороне.

В Ангбанде что-то затевалось. Последние годы нолдорской осады это ощущение было особенно явным. В кузнях ковали больше оружия и доспехов. Орков сгоняли на горные плато и обучали держать строй. Балроги кипели и пылали ярче обычного, подолгу пропадая в жерле Тангородрима. Наконец, Майрон шлялся по залам цитадели с особо мерзким выражением лица.

Никто не объявлял напрямую, но Ильбэ чуял: грядет большая война. Мелькору надоела осада, он копит силы, мечтая покорить нолдор, сжечь их крепости, заполонить весь мир пеплом и черными тучами.

Ильбэ понимал, что если даже оркам ничего не говорят, то нолдор подавно не догадываются о планах Ангбанда. Напряженное затишье крепло и ширилось, вот-вот грозя разразиться бурей. Ильбэ не знал, сколько у него времени, но подозревал, что каждый новый рассвет приближает минуту, когда он может не успеть.

«Может, ради этого я до сих пор жив? Может, именно теперь мои сведения станут решающей крупинкой, благодаря которой квенди победят в войне? Пусть никто не будет знать, откуда они пришли, пусть мое имя затеряется навеки, но разве победа того не стоит?»

Были и другие мысли:

«Я продержался здесь четыреста семьдесят лет. Продержусь и еще, если не буду высовываться и наглеть. Майрон ясно дал понять мне это. Так не лучше ли предоставить жителей Белерианда себе и заняться спасением собственной жизни? Ведь смерть не отправит меня в чертоги Мандоса, а сделает вечным рабом Мелькора. Теперь уже – безо всякой надежды. В самом деле, ради кого мне обрекать себя на вечные муки?»

Он возражал сам себе:

«А как же моя семья? Мои односельчане? Я не всех их хорошо знал, уж точно не всех любил, но они были моей жизнью. А прекрасные чертоги Дориата? Нежная принцесса Лютиэн? Мудрая королева Мелиан? Король Тингол, наконец, который столько нам помогал? Кем бы меня ни считали, сколь крепко ни забыли бы, я о них – помню. И если могу изменить хоть что-то, пусть ценой себя… разве малая плата за весь Белерианд – одна моя жизнь? Это логично. И очень страшно».

…Все в том же тайнике была припасена материя на бинты, несколько склянок с целебными мазями и фляга орочьего пойла, которое изготавливали из всего, что умеет бродить до того, как заплесневеет. Ильбэ прежде подобное лишь нюхал, да и флягу спрятал на неопределенный случай, не намереваясь где-то использовать. Но после попыток снова побыть Эдраисом мягко кружилась голова, клонило в сон, а ноги отказались повиноваться. Ильбэ видел, как уставшие после смены в рудниках орки, хлебнув пойла, могли еще часами драться и горланить срамные песни. Поэтому он зажмурился, зажал себе нос, чтобы не стошнило, и сделал большой глоток.

В голове, судя по ощущениям, разорвало балрога, из глаз брызнули слезы. Ильбэ глухо всхлипнул, выронил флягу, и мерзкая жидкость растеклась по полу, заляпав край холстины. Телу стало жарко, как от вина, а голова перестала кружиться, но тут же разболелась, как проклятая.

Ильбэ все-таки поднялся на дрожащие ноги, надел и расправил тунику. Безымянный квендо все так же лежал без сознания. Поить его Ильбэ не рискнул, оставив все как есть.

– Илуватар, – прохрипел он сквозь зубы, – Манвэ Сулимо, Элберет, или кто там еще сидит на священной горе посреди сказочного острова и засылает в наши гиблые места орлов… Словом, если вам и правда небезразлична судьба народов Белерианда, вы ниспошлете свою благодать и не дадите этому страдальцу сдохнуть. Потому что если он загнется, я восприму это знаком свыше и палец о палец больше не ударю, чтобы попытаться кого-то предупредить!

Он развернулся и пошел прочь из туннеля, стараясь поменьше держаться за стены. Прошло много времени, скоро новые двенадцать часов на ногах, надо успеть зайти к себе и хотя бы помыться, чтобы не вызывать подозрений запахом крови.

***

Илуватар, Манвэ Сулимо, Элберет или кто-то там еще то ли смилостивились, то ли устыдились, то ли благоволили этому конкретному квендо.

Когда Ильбэ во второй раз пришел в пещерку, таща в свертке за пазухой часть своего завтрака, а во фляге – самую чистую воду, какую смог отыскать, его встретил настороженный взгляд голубых глаз: искристых по-валинорски.

– Странно, – отметил Ильбэ, чтобы не молчать, – обычно нолдор оказываются в кузнях, откуда можно деться лишь в виде пепла.

– Я сбежал из кузен, – с вызовом ответил квендо.

– Но попался в дробильнях? – предположил Ильбэ. – Хотел добраться до туннелей, потому что по всем рудникам ходят слухи, что лишь оттуда можно убежать за пределы Ангбанда. У тебя хватило ума не поднимать бунт и быть потише, ты каким-то образом выскользнул из кузен, прошел плавильни, а в дробильнях не додумался, как и все, закрыть лицо. Поэтому не вышло слиться с прочими рабами, тебя поймали, справедливо приняли за беглеца и решили позабавиться перед расправой. Ты можешь сесть сам или тебе помочь? Мне надо осмотреть твои раны и сменить повязки.

– Я помню твой голос, – шепнул квендо, чуть отползая и упираясь в стену пещерки. – Это ты велел оркам бросить меня в шахту.

– Как отрадно, – скривился Ильбэ, – наконец-то встретить еще одну «сволочь», которая запоминает голоса… Послушай, ведь ты не в шахте, верно? Я знал, что тот орк поленится тебя выкидывать. У меня не было других способов тебе помочь.

– С какой стати надсмотрщик над орками решил мне помогать?

Ильбэ сел на корточки, достал сверток и флягу.

– Вот, я принес тебе поесть и попить. Я могу тысячу раз сказать, как я ненавижу Мелькора, но ты вряд ли поверишь тому, кто носит одежду Ангбанда. Я могу открыть тебе все мысли до единой, но ты сам никогда не пожелаешь открываться здесь и передо мной. Поэтому просто поешь, позволь мне перевязать твои раны, восстанови силы до возможности ходить. Я покажу, как уйти из рудников, ты сможешь сбежать, доберешься до ваших крепостей и передашь лорду Нельяфинвэ, что Мелькор готовит против них скорую войну. Скажешь, что сведения от Тагранта. Больше мне ничего от тебя не нужно, даже твоего имени.

– А тебя, значит, зовут Тагрант? – уточнил квендо. Его глаза ярко сияли на окровавленном изможденном лице. На лбу слиплись пряди волос – темных от грязи, неровно остриженных.

– Даэрдир Ильбелег Эдраис Орсориль Тагрант, – со вздохом представился Ильбэ. – Пожалуйста, не трать силы на страх и ненависть, их у тебя и так мало. Побереги для побега, проклясть меня можешь потом.

Нолдо с усилием приподнялся на локте, опершись плечом о стену.

– Я тебя не ненавижу, – медленно сказал он. – И, тем более, не боюсь.

Он потянулся к фляге, и Ильбэ подал ее. Нолдо выпил все, что там было, не прекращая пристально и задумчиво изучать нежданного благодетеля. Когда пустая фляга звякнула донышком о пол, он повторил тверже:

– Я не боюсь тебя. Ты не похож на орка или майа. А если ты гнусная тварь, когда-то бывшая квендо, то все равно не сможешь сделать со мной ничего такого, через что я не прошел.

Ильбэ молча взял бинты и склянку с мазью. На сей раз нолдо не стал отодвигаться, лишь морщился, когда мазь ложилась на раны.

– У меня нет столько воды, чтобы всё промыть, – тихо объяснял Ильбэ, накладывая бинт виток за витком. – Да и не подходит для этого местная вода. Но благодаря мази ничего не загноится, и ты сможешь дотянуть до нормальных лекарей.

Нолдо слушал, полуприкрыв веки. А может, делал вид, что слушал. Теперь, когда вспышка настороженности миновала, он растянулся на холстине, неловко подогнув босые ноги. Грубая ткань побурела в тех местах, где ее касалось окровавленное тело.

– Здесь ты в безопасности. Орки сюда не зайдут даже под страхом смерти, балроги и майар шляются по другим туннелям, никто из квенди не пойдет дальше шахты.

Ильбэ поймал себя на том, что говорит с теми же полузабытыми интонациями, какими рассказывал маленькому сыну истории на ночь. Сын... Да за него и тысячу раз умереть не страшно! Балрогу под хвост все сомнения...

А нолдо был плох. Он мелко дрожал в полузабытьи, кожа под кровавой коркой и бинтами была горячей, покрытой потом. Ильбэ пристроил его голову у себя на коленях. Внутри все сжималось при мысли, сколько таких квенди томится в рудниках сейчас. И насколько больше их станет, если Мелькор победит.

Нолдо дышал тяжело и прерывисто. Ильбэ сперва робко, а потом ласково гладил его по голове. Пробовал напеть что-то на своем родном языке, такое же полузабытое, как любовь к сыну или безотчетное чувство привязанности к живому существу, которое страдает и нуждается в помощи. Живительная песня далась тяжело, Ильбэ быстро выбился из сил. Он и сам задремал, согревая своим теплом дрожащего сородича.

…Проснувшись, Ильбэ пару мгновений не мог понять, где находится, сколько проспал, почему так затекла шея и куда девались кровать с одеялом. Потом перевел осоловелый взгляд на нолдо. Во сне Ильбэ скрючился над ним, обняв за плечи, словно сам стал одеялом. Нолдо пригрелся и больше не дрожал. Его изможденное лицо выглядело расслабленным, глаза были закрыты, а грудь вздымалась размеренно и ровно.

Ильбэ отметил, что и его самого рядом с сородичем не мучали кошмары. Несмотря на затекшую шею, он чувствовал себя отдохнувшим.

«Проклятие! Сколько же времени прошло?! Меня могут хватиться в рудниках, если не явлюсь туда вовремя!»

Ильбэ осторожно поднялся, стараясь не разбудить нолдо, и завернул его в холстину, чтобы не замерз. Поставил рядом нетронутый сверток с едой и поспешил прочь. Сперва на поверхность через сеть одному ему ведомых переходов, а оттуда – в рудники. Чтобы никто из наблюдательных надсмотрщиков не мог сказать, будто господин Тагрант зачастил в заброшенные шахты.

***

Нолдо звали Гилдир. Он поправлялся медленно, но верно. Ильбэ не мог сказать, что Гилдир полностью доверяет ему, но отсутствие ненависти и страха тоже много для него значило. К тому же, ему назвали имя.

Гилдир представился, когда Ильбэ явился в третий раз, неся воду и ужин. Нолдо выглядел гораздо лучше – долгий спокойный сон пошел ему на пользу.

«Когда же за мной явятся балроги?» – неловко поинтересовался он тогда.

«Это страх или попытка пошутить?» – проворчал Ильбэ.

«Скорее – попытка понять, что тебе от меня нужно».

«Чтобы ты выжил, выбрался и предупредил о войне, – помедлив, Ильбэ полез за пазуху, под нижнюю рубашку, и достал несколько теплых смятых листов, которые носил у тела. – Видишь, это карта здешних подземелий. Я отдам ее тебе. И еще отдам сведения, которые успел собрать. И буду молить Илуватара, чтобы ты дошел».

«Слуга Моргота молится Эру?»

«Я уже сказал, что ненавижу Мелькора».

«Почему?»

«А по-твоему, не за что?»

«Я не командую здесь орками».

Ильбэ честно, как в молитве, рассказал, почему он здесь. А Гилдир в ответ назвал свое имя.

Он оказался не совсем нолдо, а ваниа на три четверти, и сокрушался, что по нему сейчас нельзя составить представление об этом гордом и прекрасном народе. Ильбэ сказал, что и он сам сейчас тоже не лучший образец лаиквендо, и они сошлись во мнении, что Ангбанд мало подходит для завязывания светских знакомств в приличной обстановке.

…В эти дни Ильбэ позабыл считать рассветы. Он забегал к себе в покои только чтобы умыться, переодеться, взять еды, воды, мазей и чистых бинтов, а потом, скрываясь, бежал вниз, к Гилдиру. Он почти не спал, ел меньше, чем вполовину, но еще никогда за годы жизни в цитадели не чувствовал себя таким счастливым. Появился тот, с кем можно было поделиться надеждами и опасениями. Тот, кто тоже молился Эру и ненавидел Мелькора. Ильбэ ощущал себя живым, а свою жизнь – исполненной смысла. С Нельяфинвэ было иначе: Ильбэ не мог его спасти, и его грызла совесть. Нельяфинвэ сам был болью, неисполненными обетами, источником горчайшей иронии безо всякой веры в лучшее.

Гилдир оказался иным. Он говорил, что надежда нерушима, а победа над злом непременно будет. Он рассказывал про славных лордов Ангрода и Аэгнора, которые крепко держат рубежи на подступах к Врагу. Про трудную, но веселую жизнь в нолдорской крепости. Про танцы под луной и звездами, про блеск солнца на лезвии клинка. Ильбэ жил его рассказами. Он жадно впитывал каждое слово, как иссохшее дерево – влагу долгожданного дождя.

По мере того, как Гилдир выздоравливал и набирался сил, в сердце Ильбэ закрадывалась злая тоска. Он понимал, что вскоре им придется расстаться. Гилдир уйдет, непременно доберется до крепостей на зеленой долине, и больше никогда не вернется в проклятый Ангбанд. А Ильбэ снова останется один.

Порой ему в голову лезли настолько гнусные мысли, что холодело сердце: подстроить все так, чтобы орки нашли убежище, снова избили Гилдира, а в последний момент Ильбэ снова бы его спас. И еще долго лечил бы, слушая чудесные истории.

После подобных мыслей Ильбэ начинал бояться сам себя. А однажды ему хватило духу признаться Гилдиру.

«Ведь ты так не сделаешь?» – тихо и очень спокойно спросил тот.

«Нет, – Ильбэ спрятал пылающее лицо в ладонях. – Никогда».

«Бежим отсюда вместе, – предложил Гилдир. – Ты не раб, не пленник, что тебя держит?»

«Я хуже, чем раб: я поклялся. Что меня ждет там? Смерть от руки славных Ангрода и Аэгнора? Или смерть от злой воли Мелькора, которая дотянется до меня, где бы я ни был?»

«Здесь тебя тоже могут убить».

«Но пока я жив. И способен хоть как-то…»

«Искупить?»

«Не знаю… Не дать себе сгинуть, наверное. Ты вернул мне силы бороться дальше».

«Дело твое, – Гилдир пожал плечами. – Квенди всегда попадают в чертоги Намо. А орки, служащие Врагу – никогда. Что будет с тобой, одному Эру ведомо».

***

Спустя десять рассветов после того, как они с Гилдиром впервые поговорили по душам, Ильбэ как обычно забежал к себе в покои после рудников, чтобы умыться, принять у слуги ужин и тайком проскользнуть вниз, в заветную пещерку. Но не успел он скинуть пропыленную тунику, как в дверь яростно заколотили.

Сердце Ильбэ подпрыгнуло до горла и ухнуло куда-то вниз.

«Неужели кто-то заподозрил меня и донес Майрону?!» – была первая паническая мысль.

Ильбэ заставил себя успокоиться и возблагодарил свою привычку запираться на ключ. Рывком одернул тунику, заправил за ухо выбившуюся прядь волос. Подошел к двери, держа наготове кинжал и спросил:

– Кто там? Что надо?

– Господин Тагрант! – порыкивающие орочьи интонации ни с чем не спутать. – Господин Майрон велел всем собираться на площади у ворот цитадели! Велел не мешкать!

– Всем – это кому? – уточнил Ильбэ, открывая дверь. За нею оказался встрепанный посыльный.

– Воинам, командирам, господам майар, – скороговоркой перечислил тот. – Всем-всем, кроме стражей и палачей, которые сейчас на посту.

«Началось», – подумал Ильбэ.

– Я понял, – отрывисто бросил он вслух. – Ступай, вскоре буду.

– Господин Майрон велел не мешкать!

– Кому сказано, прочь! – прикрикнул Ильбэ, и посыльный бросился дальше. Интересно, сколько раз за сегодня на него так покрикивали обитатели Ангбанда?..

Заперев дверь за гонцом, Ильбэ мгновение стоял оглушенный. Он столько раз представлял себе подобный расклад, продумал столько вариантов действий, что теперь многочисленные планы теснились в голове, мешая друг другу. По-хорошему, надо сейчас и правда бежать на площадь. Майрон не любит ждать, а Ильбэ пусть и не важная птица, но все же не типичный обитатель крепости, чье отсутствие легко не заметить.

Но снова промедлить сейчас, когда время сорвалось вскачь и каждая секунда работает против него?..

Ильбэ стиснул кулаки. Крепко, как давным-давно – на рукояти трофейного орочьего меча. Будь что будет. Решение принято.

…Он выбежал в темный коридор, позабыв запереть дверь. Сейчас это было уже не важно. Если Ильбэ переживет эту ночь, никто и не посмеет зайти, а если нет – любой замок сломают.

Отполированные каменные плиты пола гулко отзывались в такт быстрым шагам. На лестнице Ильбэ, не утерпев, перешел на бег. Сегодня здесь было много народу: все спешили на первый этаж, а оттуда – во двор, через арку ведущий на площадь перед воротами. Но Ильбэ не вышел с лестницы на первом этаже, а помчался ниже, в подвалы. Оттуда тоже шли жители Ангбанда, Ильбэ оказался единственным, кто спускался, когда остальные поднимаются. Он расталкивал орков локтями и забывал кланяться майар.

Чем ниже, тем заметнее лестница теряла свой лоск. Ступеньки на подвальных этажах были не отполированными, кое-где щербатыми, перилла из посеребренных сделались ржавыми, балясины кое-где были выломаны. Ильбэ привычно перескочил через предпоследнюю отсутствующую ступеньку.

Налево под арку – подвалы с заключенными, направо через узкий коридор – вход в рудники. Ильбэ бежал так быстро, что перехватывало дыхание.

Виток коридора, резкое расширение, выход в грубо обработанную пещеру с арочными сводами, которые подпирают каменные столбы. Плети на крючках по стенам, недоуменные взгляды часовых. Дюжина шагов – бегом!..

Новая пещера, темные провалы туннелей, запах крови, грязи и ржавчины. Это уже рудники. Здесь как будто все по-прежнему. Надсмотрщики щелкают плетями, рабы изможденно смотрят в пол. Они еще ни о чем не догадываются.

– Господин Тагрант, это правда? Началось?

«Откуда они все знают?..»

– Не твоего ума дело! Стой, где стоишь, и не вздумай любопытствовать, если не хочешь иметь дела с Майроном!..

Бегом – в заветный туннель. Открыто, у всех на виду. Теперь – можно. Теперь все можно, потому что Мелькор начал войну.

***

Гилдир дремал, завернувшись в холстину, но увидев, в каком состоянии ворвался в пещерку Ильбэ – привстал, вскидывая голову.

– Что случилось, Ильбелег?

– Началось! – выдохнул Ильбэ и прислонился к стене, чувствуя, что весь дрожит от бега и волнения. – Я говорил вчера, что ты еще не оправился, и следует подождать, но времени больше нет. Скорее, бери карту, остатки мази, и беги. Ты один доберешься быстрее, чем большая армия. Ты успеешь предупредить.

– За пределами земель Моргота я смогу связаться с лордами мысленно, – добавил Гилдир, поднимаясь.

– Тем лучше, – Ильбэ снял с пояса кинжал и передал его сородичу. – Это местный, но у меня другого нет. Не хочу носить отобранные у вас трофеи. Выкинешь, когда доберешься до своих.

– Нет, – Гилдир покачал головой. – Я сохраню его в память о тебе. Спасибо, что спас мне жизнь. Знай, ты стал моим другом.

– А ты – моей надеждой, – прошептал Ильбэ, сглатывая тугой ком в горле. – Дойди, Гилдир. Умоляю, выживи и дойди!..

Они крепко обнялись и простились.

***

Ильбэ явился на площадь ближе к концу речи Майрона. «Правая рука» владыки Мелькора стоял в окружении балрогов и говорил, что час пробил, нолдорские крепости падут, и этой ночью начнется победоносное шествие их армии. До самого моря, а потом и дальше.

– Мы возвысимся надо всеми, – говорил Майрон. – Ангбанд восстанет из эха былой славы, будут растоптаны и повержены те, кто смел относиться к нам без должного уважения! Заговор пришлых нолдор, невежественных синдар и грязных людей будет разрушен! Они заключили нас в кольцо осады, они насмехались над нами, но час отмщения настал! Сегодня свершится месть! Разоряйте, разрушайте, убивайте, ибо это – наше право!!!

Орки ревели, превознося Майрона и Готмога – главного среди балрогов. Они все уже были в доспехах, вооруженные до зубов.

Ильбэ посмотрел наверх, втайне мечтая увидеть среди черного марева туч золотистый росчерк пестрых орлиных крыльев. Но небеса были пусты.

После речи Майрон раздал указания войскам и тем, кто остается в цитадели. Ильбэ тоже получил приказ: готовить подземелья к приему новых пленников, а рудники – к новым рабам. Огромное войско, заполонившее всю площадь и ближайшие к цитадели горные плато, осталось ждать часа открытия ворот, чтобы выступить на нолдор, а те, кто в войско не попал, разошлись по своим делам.

Ильбэ поднялся в свои комнаты. После всей круговерти событий они казались особенно темными и пустыми. А сам Ильбэ – опустошенным. Он снова остался жив, не вызвал подозрений. Возможно, позднее Майрону доложат о чем-нибудь, но сейчас ему некогда. Да и улик нет никаких: карту Ильбэ отдал Гилдиру, а следы в пещерке убрал. Теперь ничего не напоминало о том, что целую дюжину дней у него был друг.

Ничего – кроме собственной памяти.

Ильбэ снял тунику, кинув ее куда-то в угол. Обычно он был аккуратен, но сегодня не нашел в себе сил. В нижней рубашке, босиком прошел к кровати и сел, глядя в окно и отгородившись от комнаты пологом из штор. Там, далеко, по-прежнему голубело небо. Скоро взору явится крошечный солнечный диск – дивная огненная ладья. Она прикоснется к щеке Ильбэ единственным лучом и полетит дальше, сияющая и свободная. Там, внизу, раскинулась темная пустошь, а сразу за ней – разнотравные луга. Где-то на границе лугов и пустоши скоро вылезет из-под земли усталый израненный нолдо, точнее, ваниа на три четверти. Он зябко закутается в бурую от крови холстину, за поясом у него будет ангбандский кинжал, за пазухой карты, а в памяти – ценнейшие сведения. Все, что Ильбэ знал и рассказал ему. Он доберется до крепостей раньше орков. Он сможет. Он успе…

Цитадель и окрестности тряхнуло.

Ильбэ вздрогнул, скидывая сонное оцепенение. Что-то было не так. Что-то происходило, ворочалось в земных недрах, страшное, бурлящее, готовое сей же миг вырваться наружу…

От грохота задребезжали оконные рамы. Ильбэ кубарем скатился с кровати и, как был, босиком в нижней рубашке, бросился из комнат на ближайшую башню – понять, что происходит.

Пока он мчался по лестнице, стены кругом тряслись и завывали, словно камни кричали от боли на тысячи голосов. В цитадели же царило затишье – за весь свой путь Ильбэ не встретил даже орка.

Он рванул на себя люк над последней ступенькой, вырвался из ржавой духоты на ветер, щедро сдобренный пеплом.

«Откуда пепел?..»

Ильбэ повернул голову и увидел, как из жерла Тангородрима вырывается разноцветное пламя. Оно било в небо исполинскими столпами, а потом лавой извергалось вниз.

На пустошь.

На долину.

Туда, где сейчас выбралась из-под земли незримая одинокая фигурка, закутанная в холстину.

Ильбэ понял, что Гилдир не дойдет.

Глава 6

Умирать страшно в одиночку. Скопом — пустяки, даже пошутить можно.

Фильм «17 мгновений весны»

Извержение Тангородрима и последовавшие за ним события стали называть войной Внезапного Пламени. Это название исподволь прокралось в цитадель из тьмы и ржавчины рудников, вырванное из уст пленных, подхваченное орками. Прокралось – и прижилось.

Зеленые луга, опоясывавшие Ангбанд, превратились в выжженную пустошь, а граница черных туч сдвинулась далеко на юг. Воздух стал холоднее, тени удлинились. Ильбэ больше не мог, как прежде, смотреть на восходящее солнце над нолдорскими башнями: все кануло во тьму, край горизонта стал смазанным, окутанный туманной дымкой. Даже орлы куда-то подевались, и порой Ильбэ начинало казаться, что Мелькор одержал победу и надежда потеряна навсегда.

Но нолдор продолжали сражаться. Орочьи войска несли потери, и пусть многие крепости кольца осады пали, твердыня Нельяфинвэ Феаноринга, к примеру, по-прежнему отбивала атаки. Погибли веселые лорды Ангрод и Аэгнор, но их брат Финрод уцелел, спасшись за неприступными стенами Нарготронда далеко на юге. Держал осаду Барад Эйтель – владение короля Финголфина. Ходили слухи, что где-то в горах существует еще один тайный город нолдор, но в каких именно горах и как его название, не знал даже Мелькор.

Майрона в те дни часто видели недовольным и каким-то встрепанным. Ходили слухи, будто он регулярно получает выволочки от Владыки, а потом ловит Готмога и устраивает такие же выволочки ему. Майрон был из редких избранных, кто мог себе позволить распекать предводителя балрогов, не опасаясь за свою жизнь. Ильбэ понимал, что он сам не имеет права даже знать о подобном, поэтому по цитадели старался ходить как можно тише и незаметнее, чтобы не попасться под раскаленную плеть. Стоило вовсе не высовывать нос из рудников, но это значило лишить себя возможности узнавать ценные сведения, которые Ильбэ все еще надеялся через кого-нибудь передать. Но подходящего случая, как тогда, с Гилдиром, не подворачивалось. Вдобавок, Ильбэ постоянно казалось, что за ним следят. Он стал еще осторожнее и подозрительнее, даже наедине с собой не позволяя лишних взглядов и жестов.

Одиночество преследовало его, обступало, как тьма. Ильбэ отчаянно тосковал по солнцу, по Гилдиру, во сне ему являлись жена с сыном, отец и мать – то почти безликие, то пугающе четкие. Ильбэ просыпался в слезах и боялся, что кто-то может застать его плачущим во сне.

Когда однажды в коридоре Ильбэ шарахнулся от собственной тени, то понял, что все зашло слишком далеко.

«Так нельзя, – мысленно сказал он себе. – В кого ты превратился, Даэрдир Ильбелег Эдраис Орсориль? В дрожащий призрак самого себя? А ведь когда-то ты не побоялся поднять упавшее знамя короля и повести воинов в атаку. Разве сейчас у тебя хватило бы духу это повторить? Мертвых не вернешь, в одиночку не разгонишь тучи под солнцем. Но хотя бы заставить себя не бояться я могу!»

Ильбэ разрешил себе выплакаться наяву. В темноте и тишине своих комнат, давясь слезами, он сложил погребальную песнь о Гилдире. Стало легче. После этого Ильбэ впервые за долгое время не видел снов.

Затем он перестал часто выходить в верхние залы цитадели. Ильбэ рассудил, что не будет никакого ущерба его великому делу сбора сведений, если охота за новостями будет вестись пореже. Зато уменьшится риск погибнуть.

Наконец, каждый раз перед обходом рудников, наливая во флягу на поясе ржавую воду, Ильбэ начал просить благословения всех валар запада, каких только знал. Ему нравилось думать, будто от имени Ульмо или Варды Элберет вкус воды становится чуть менее мерзким.

И ледяные оковы страха постепенно начали отступать. К Ильбэ вернулись спокойствие и рассудительность. Он снова научился без дрожи недоговаривать Майрону о положении в рудниках, своих помыслах и надеждах. Ильбэ добился казни нескольких слишком умных и усердных орков, выбрав на их место парочку глупых лентяев, которых было намного проще держать в повиновении. Ильбэ готовился что-нибудь предпринять и хотел заранее обезопасить себя от тех, кто может заподозрить и донести.

…Однажды, идя по коридору, Ильбэ заметил на стене свою тень. Это была самая обыкновенная тень, вытянутая и чуть подрагивающая в свете факелов.

Не страшная.

Ильбэ тихо хмыкнул и пошел дальше.

А три месяца спустя над окрестностями Ангбанда разнесся звонкий гул рога короля Финголфина.

***

Ильбэ помнил голос этого рога. Точно такой же звук четыреста шестьдесят лет назад сотряс Ангбанд от рудников до башен. Звонкая, чистая мелодия была сродни солнечному свету. И вот, король Финголфин снова здесь.

«Но как? – думал Ильбэ, вместе с прочими несясь к привратным башням, чтобы занять место у бойницы и увидеть все собственными глазами. – У меня не было сведений, что нолдор собрали войско. Никто из орков не приносил таких вестей. А скрыть на пустоши даже маленький отряд невозможно. Не мог же король явиться сюда в одиночку?..»

Как выяснилось парой минут позже – мог.

Растолкав орков, Ильбэ высунулся из бойницы почти по пояс. Ветер сорвал шнурок с его волос, освежил разгоряченные после бега щеки. Ильбэ видел выжженную пеплом равнину до самого горизонта, тяжелые багряные тучи, словно налитые кровью и свинцом. Пепельная равнина обрывалась у могучих железных врат, испещренных острыми коваными шипами. А у самого подножия серебряной звездой сияла фигурка всадника.

У Ильбэ перехватило дыхание, смутное видение детства словно воочию воскресло перед ним: темный предначальный лес под звездами, шепотки в тенях, непонятные страхи, прокравшиеся из рассказов взрослых под треск костра и плеск воды. А потом вдруг – яркое до боли сияние, круп лошади, источающий белый свет. Всадник проехал неслышно, укрытый звездным плащом, и растворился в зарослях. Ильбэ тогда не заметил его лица. Но навсегда запомнил свет и сгинувшие без остатка кошмары лесных тенет.

Конечно, король Финголфин не мог быть Белым Всадником. Хотя бы потому, что родился много позже и по возрасту годился самому Ильбэ в сыновья. Но свет, который он принес с собой в мрачные земли, звук его рога, воскресили в сердце надежду.

«Мелькор не зря его боялся!» – подумал Ильбэ. Ему хотелось кричать от нахлынувшей радости, но кругом в бойнице стояли орки, и он не мог выдать себя столь глупо.

«Но ведь Финголфин действительно не Белый Всадник, – пришла вторая мысль, менее восторженная. – Он совсем один, его же убьют! На что он рассчитывает?»

Король Финголфин отнял рог от губ и заговорил. Слова валинорского наречия яростным эхом отскакивали от стен черной твердыни, неудержимые, проникали сквозь бойницы в залы и коридоры.

– Что он говорит? – шептались орки. – Неужели сдается на милость Владыки?..

И только Ильбэ, успевший прекрасно выучить язык заморских сородичей, знал, что Финголфин вызывает биться один на один, не много не мало, самого «Моринготто». И от этого знания на голове Ильбэ в ужасе зашевелились последние волосы.

«Его сейчас просто велят изрешетить стрелами, и всё... А если не помогут стрелы – выйдут балроги с бичами. Король Финголфин, что заставило тебя решиться на такую смерть: твоя выходящая за грань смелость или твое... отчаяние?»

Тут Финголфин поднял голову к безмолвным стенам и на чистейшем синдарине обругал Мелькора трусом.

Это поняли все.

Ильбэ хотелось зажмуриться, проснуться. Он никогда не мог вообразить, что кто-либо из его сородичей-квенди способен на такое... безумное... смелое... непостижимое...

«Нелепая и страшная смерть».

Ворота начали открываться. Ильбэ не видел из бойницы, что происходит во внутреннем дворе, и был готов к чему угодно, от орочьего отряда до лично Готмога с бичом, кроме...

Навстречу Финголфину вышла огромная черная фигура в пластинчатых доспехах.

Ильбэ забыл, как дышать. Забыл, кто он, что происходит вокруг, весь обратился в зрение и слух, прирос телом и пальцами к холодным камням смотровой башни. Только что у врат Ангбанда Мелькор, Владыка тьмы и северных земель, принял вызов нолдорского короля Финголфина, фактически признав того равным себе.

Ильбэ внезапно понял, что больше всего мечтает оказаться там, на пороге смерти, бок о бок с нолдо, и вместе принять бой. Ильбэ подумал, что сам уже давно бьется с Мелькором, но не в открытую, а исподволь, в своем сердце.

Финголфин поднял меч. Мелькор вскинул руки, и в них возник из пустоты гигантский молот на длинной литой рукояти. Гронд, Сокрушитель. Как и все жители Ангбанда, Ильбэ слышал о нем, но никогда не видел вживую, не говоря уже о том, чтобы Владыка размахивал им в бою. На памяти Ильбэ это вообще был первый бой с участием Мелькора.

«А состоялся бы этот бой, не заговори Финголфин на синдарине, да еще столь очевидные оскорбления? Вряд ли… В тот раз Финголфин тоже был у врат, но Мелькор не вышел ему навстречу. Он не любит рисковать. Риск? Получается, встреча с королем нолдор для него риск? И Финголфин знал это, намеренно пришел под врата, просчитав, что у Мелькора не получится уклониться в присутствии всех подданных? В таком случае, он еще мудрее, чем я думал. Но какой в этом прок, если Финголфина сейчас раздавят в лепешку Грондом?!»

Ильбэ давно не был в сражениях, отвык от стремительности, а потому пропустил начало поединка. Только что Мелькор с Финголфином лишь примерялись, а в следующий миг Гронд рассек воздух, сверкнула белая молния нолдорского меча, и время вскипело вокруг противников, как лава в жерле вулкана. Даже зрителей в отдалении опалял этот жар.

Казалось, все окончится быстро, но Финголфин ловко увертывался от ударов, и Ильбэ даже сверху, по силуэту в доспехах видел, что Мелькор теряет терпение, волнуется…

«Волнуется? Он? Быть не может! Но тогда значит…»

Меч короля нолдор ударил в сочленение доспехов на сгибе локтя. Мелькор пошатнулся. Ангбанд ахнул. Ильбэ повезло, что его изумленный и радостный крик затерялся среди яростных и испуганных.

Картина мира встала с ног на голову. Мелькор не вечен, его можно ранить. Это может сделать заморский квендо, про которых Майрон говорил, что они слабы. Просто явиться под врата, вызвать на поединок, ранить, а потом…

Убить?..

«Неужели это случится, неужели все закончится… Так? Сейчас?..»

Ильбэ чувствовал, что его трясет, но впервые не мог совладать с собой.

А поединок продолжался. Удары Гронда сыпались, как горох из пробитого решета, но ловкому Финголфину все было нипочем. Ильбэ обратил внимание на его доспехи. Островерхий шлем с перьями, наручи и широкие наплечники, из-под кирасы видна кольчуга, а еще поножи, кованые бляшки на сапогах… Сколько же на Финголфине металла? И весит наверняка порядочно. Ильбэ прежде носил кожаные доспехи, и даже они были тяжелее простой туники. А трофейная орочья кольчуга в первые часы казалась неподъемной, натирала плечи до кровавых отметин и выматывала еще до боя.

«Что же он, вовсе не устает? Нет, быть не может, валинорские квенди, конечно, выносливее нас, но и их можно вымотать. После смены в рудниках падают как подкошенные…»

Додумать Ильбэ не успел: Финголфин нанес Мелькору второй удар.

Орки в башне заревели, затопотали ногами. Ильбэ прикрикнул на них, и стало потише, но ровно до третьего удара.

– Да когда же он, наконец, упадет?! – заорал Ильбэ, забывшись, и снова ему повезло, потому что орали все.

Поединок затягивался. Мелькор, отягощенный ранами, начал двигаться еще медленнее, осторожнее, почти не нападал, но Финголфин этим не воспользовался, и Ильбэ сделал неутешительный вывод, что король нолдор устает не меньше своих сородичей.

«Владыка рассчитывает его измотать. Если Финголфин устанет прежде, чем нанесет смертельную рану, то… Эру, Валар, нет!..»

По подбородку потекло что-то теплое, и Ильбэ понял, что прокусил губу до крови.

Время загустело, застыло, подернулось ледяной корочкой. Исход поединка был почти предрешен.

Финголфин нанес Мелькору еще несколько ран, но ни одна из них не стала роковой. Король нолдор увертывался все тяжелее, и даже Ильбэ видел, что он делает ошибки, замедляется, пропускает удары.

Наконец Гронд настиг свою цель. Финголфин рухнул на землю, не выпустив меча.

Орки в башне орали что-то радостное, но Ильбэ их едва слышал. Все силы уходили на то, чтобы удержать рвущиеся наружу слезы.

Мелькор занес ногу в железном сапоге, чтобы поставить ее на шею поверженного противника. И, вскрикнув, пошатнулся: последним усилием Финголфин вонзил в его стопу черный от крови меч.

– Валар, – прохрипел Ильбэ вслух на заморском наречии, которого никто из беснующихся в башне не понимал, – Манвэ Сулимо король Арды и владыка ветров, Варда Элберет Звездная Госпожа, Оромэ Белый Всадник, Ауле Кователь, Ульмо из морских глубин, Намо, к которому сейчас отправится Нолофинвэ Нолдоран, Ирмо, Эстэ, Ниенна, Йаванна, Тулкас, Нэсса… Кто-нибудь! Если вы есть, если вы смотрите нашими глазами, глазами птиц и глазами звезд, умоляю, спасите его! Не дайте надругаться над телом! Я не смогу этого сделать, даже ценой жизни…

…Он едва поверил своим глазам, когда из поднебесья спикировал огромный орел, когтями ударил Мелькора в лицо, а потом бережно подхватил тело нолдо и унесся прочь.

***

После смерти короля Финголфина многие в Ангбанде считали, что война почти выиграна, нолдор пребывают в скорби и дело за малым – окончательно их разбить.

Нолдор скорбели, это так. Но Ильбэ для себя отметил, что печаль заморских сородичей, не в пример его собственным, какая-то деятельная, боевая и для врагов крайне невыгодная.

Для начала нолдор избрали нового короля. Им стал старший сын Финголфина, Фингон Отважный, который по слухам получил это прозвище еще за морем, но и здесь успел его подтвердить, сперва выкрав со скалы Маэдроса прямо из-под носа Мелькора, а потом возглавив травлю одного из драконов Владыки. По Ангбанду тут же поползли слухи, что новый король нолдор еще менее выгоден, чем прежний, потому что вот-вот сговорится с другом Маэдросом и прорвет осаду и так набившего оскомину Химринга. Мелькор во всеуслышание назначил за голову Фингона баснословную награду, но дураков ее заполучить пока не нашлось.

Затем нолдор, разрозненные прежде, стали понемногу собираться воедино. В подвалы все чаще доставляли пленных гонцов, которые ездили с письмами и дипломатическими дарами из Барад Эйтеля во всех направлениях, включая даже Дориат. Мелькор удвоил награду за голову Фингона и приказал готовить наступление на Барад Эйтель, но тут случилась новая напасть.

Напасть звали Барахир сотоварищи, и она дала понять обитателям Ангбанда, что люди порой могут досадить похлеще нолдор.

Барахир и его отряд искусно прятались по лесам и болотам, нападали на орков, отбивали пленных нолдорских гонцов, сеяли неразбериху и своим примером воодушевляли других. Членов барахирского отряда знали поименно, в рудниках о них гуляли байки одна другой краше, и орки сбивались с ног, пытаясь по приказу Майрона вычислить неизвестных сказителей.

Ильбэ мог с гордостью сказать, что добрая половина баек исходит от него, из почерпнутых у разведки сведений. Но откуда берутся остальные, не знал и он, хотя рад бы был познакомиться с единомышленником.

Майрон ходил по Ангбанду злой и угрюмый, уже публично орал на Готмога, и целая куча свидетелей этого позора оставалась в живых, потому что в противном случае Готмогу пришлось бы сжечь три четверти обитателей цитадели, включая сородичей-балрогов. Ильбэ каждый день возносил Эру и валар молитвы за здравие Барахира и, похоже, в этот раз его слышали.

Однажды стены цитадели дрогнули, словно Тангородрим решил извергнуться во второй раз. Но все быстро стихло, а Майрон куда-то пропал. Спустя пару недель Ильбэ выцепил из слухов, что Владыка наорал на свою «правую руку» так, что никакому Готмогу не снилось, и отправил лично ловить Барахира по лесам и болотам. Впрочем, вскоре стало ясно, что ни по каким болотам Майрон не бегает, а занимает бывшую нолдорскую крепость в устье реки Сирион и руководит оттуда отрядами орков. Охота на Барахира все же началась всерьез.

Орки начали делать ставки, как скоро Майрон привезет в Ангбанд голову непокорного человека. Со стороны пленников пришла версия, что это Барахир в итоге привезет голову Майрона в Барад Эйтель. Ильбэ поставил бы на этот фантастический исход просто ради идеи, но оплачивать ставку ценой жизни пока не входило в его планы. А желание отыскать таинственного единомышленника усилилось.

Весть о гибели Барахира пришла в середине осени.

***

Ильбэ ввалился к себе в комнаты, одной рукой запер дверь, другой сдернул с волос ремешок. На лоб упали тонкие с проседью пряди, кое-где слипшиеся от крови.

«Все-таки зацепило…»

По старой привычке он подошел к окну, но не увидел за тучами солнца и с досадой задернул тяжелые шторы. Сел за стол, придвинул к себе чистый лист бумаги – трофей из нолдорской крепости – занес перо над чернильницей и оперся кулаком на гудящий лоб.

Ильбэ нужно было о многом подумать в тишине, без посторонних ушей и глаз. Сегодняшние визиты в рудники и на совет в цитадели принесли большое количество пищи для размышлений.

Во-первых, пришли вести от войска, посланного на взятие Барад Эйтеля. Нолдор сражались яростно и стойко, но были почти разбиты, и оплот короля Фингона непременно пал бы, но тут дали плоды его дипломатические дела. Из Эглареста явились воины Кирдана Корабела и смели ряды орков, обратив в бегство. Готмог на совете рвал и метал, паре балрогов все-таки досталось, пусть не до смерти, а шестерых орочьих командиров вымели в виде кучек пепла.

Ильбэ нарисовал высокую прямую башню с эмблемой Дома Финголфина на шпиле, а рядом – нолдорский клинок, перерубающий огненный хлыст. Да, эту новость однозначно можно отнести к хорошим. Если Фингон сумеет и дальше удерживать Барад Эйтель, а потом соединиться с Маэдросом и собрать союз – возможно большое наступление на Ангбанд. И даже победа. Только бы охотники за головами до него не добрались!..

Вторая новость требовала более тщательных размышлений. Парой черт Ильбэ изобразил лучника в легком доспехе, скрывающегося в зарослях болотного кустарника.

Не так давно выяснилось, что отряд Барахира перебили не полностью. Ильбэ и прежде казалось подозрительным слишком тихое завершение этой истории, а теперь он узнал, почему. Из людей Барахира уцелел всего один – его сын по имени Берен. Он же и отомстил убийцам отца – в одиночку напал на орочий отряд, отбил тела, имущество и скрылся в неизвестном направлении. Именно поэтому голову Барахира не смогли доставить Майрону, и обещанной награды не получил никто.

Ильбэ поймал себя на том, что рисует над головой лучника силуэт орла, расправившего крылья, а в шлеме лучника – орлиное перо. Возможно, без помощи валар тут и впрямь не обошлось. Иначе как объяснить, что в одиночку Берен досаждал оркам едва ли не втрое сильней, чем его отец с отрядом вместе взятые. Всякий раз одинокий мститель ухитрялся уйти невредимым, сея панику и разрушения. На совете Готмог объявил награду за голову наглеца, и многие не удержались от присвистывания – Берен был равен по цене королю Фингону. Впрочем, Ильбэ еще тысячу раз поразмыслил бы, кого из этих двоих добывать безопаснее.

К силуэту орла добавился силуэт волка. Майрон из своей крепости на Сирионе клялся, что вот-вот притащит Берена в Ангбанд живого и в цепях, но пока не слишком преуспел в поимке. Берен был поистине неуловим, и Ильбэ уже знал, за кого теперь будет молиться.

Итак, вторая новость тоже была хорошей. По крайней мере, до тех пор, пока Берену благоволят валар. А вот третья…

Ильбэ нарисовал темный развал рудниковой пещеры, а в глубине – настороженно поблескивающие глаза. Незнакомые. Неизвестные.

С первого взгляда новость была отвратительной: во время последнего обхода рудников Ильбэ на голову свалился здоровенный булыжник, и только ловкость пополам с дурными предчувствиями помогли ему отделаться ссаженной кожей на затылке, а не расколотым надвое черепом.

Но если подумать: откуда прилетел камень?

Ильбэ не верил оркам, которые посчитали, будто булыжник упал сам, и выразили надежду, что теперь господин Тагрант не будет сомневаться, что ходить по туннелям и гонять туда подчиненных – опасно. В отличие от орков, Ильбэ прекрасно знал, откуда и почему в рудниках на голову могут падать камни. Этот – совершенно явно кто-то столкнул.

Но кто?

Сами орки? Ильбэ нарисовал фигурку в жилете надсмотрщика, карабкающуюся под потолок по уступам почти отвесной стены… Нет, вряд ли орк отважится так рисковать собой, чтобы досадить начальнику, пусть и ненавистному. Чтобы сбросить камень там, где он упал на Ильбэ, следовало подняться на импровизированную галерею, тянущуюся над отработанными шахтами, пролезть мимо нескольких балок под потолком, расшатать глинистую кладку, высвободив из нее камень подходящих размеров, дождаться, пока Ильбэ пройдет внизу, а потом ногами столкнуть камень, рискуя самому свалиться следом. Нет, для орка задача совершенно невозможная. Хотели бы убить – подстерегли бы где-нибудь в темном углу или тюремной камере. Здесь другое.

Ильбэ зачеркнул орка и принялся вырисовывать худое существо в лохмотьях.

Итак, тот же путь: подъем на галерею, балки, кладка, толчок. Только вместо орка – измученный работой квендо, которому нечего терять. И который свалится от изнеможения уже при попытке влезть на галерею.

А может, он не из шахт, а пробрался сюда через дробильни и плавильни? Может, он выносливый заморский нолдо, сумевший ускользнуть от балрогов?

Но проделать такой путь, рисковать, ползти на волосок от смерти не ради побега, а ради того, чтобы столкнуть булыжник на голову какому-то там сумеречному квендо, который не надсматривает, не пытает, а лишь изредка гоняет местных орков, занимающихся всем этим? Или Ильбэ ему ногу ненароком отдавил?

А если пририсовать к одному пленнику второго, третьего, четвертого? Что, если их несколько? Если они есть и в кузнях, и в плавильнях, и в дробильнях, и в шахтах? Ведь существуют тайные проходы между пещерами. Ильбэ знал всего пару таких, и не ходил там, опасаясь слежки и естественного обрушения свода. Но это он, а если рабы-квенди, которым нечего терять, шастают через ходы постоянно? Обмениваются сведениями и… возможно, что-то затевают.

Ильбэ отложил перо и стиснул виски пальцами.

Что случилось бы, размозжи тот камень ему голову? Как минимум небольшая суматоха. Все же с орков спросят, если господина Тагранта угораздит сдохнуть у них на глазах. Может, неизвестные рассчитывали именно на такой исход? Устроить панику, поднять восстание во всех пещерах. Да, их быстро усмирят, но большого побега не миновать. Даже не надо отыскивать потайные ходы: просто прорваться к выходу в горы, а там попробуй отыщи. В свое время именно по этим горам к пленному Маэдросу пробрался лорд Фингон, тогда еще не король, бродил как хотел, играл на арфе, и хоть бы кто заметил.

Как нужно поступить, чтобы найти мятежников? Организовать орков, перетряхнуть рудники сверху донизу, поставить караулы у потайных переходов. Доложить Майрону, наконец. Именно для этого Ильбэ здесь поставлен.

А как поступить, чтобы найти мятежников самому, но не дать оркам и Майрону даже заподозрить их присутствие?

Намного сложнее. Придется долго думать и еще дольше выжидать.

Ильбэ смял исчерканную бумажку в кулаке, поднес к свечке и долго смотрел, как ленивое пламя съедает угощение.

«Пусть бы и убили, – пришла горькая безнадежная мысль. – Моя смерть была бы быстрой, почти безболезненной и не напрасной – спаслись бы многие. До чего надоело скрываться, ждать, молчать, собирать слухи! От меня никакого толку там, в Белерианде…»

Пламя обожгло пальцы – Ильбэ бросил полыхающий листок на тарелку подсвечника.

«Пойти, что ли, тоже вызвать на бой Мелькора? Или хотя бы Готмога – сгорю, как эта бумажка, кану в вечную тьму, перестану существовать, чувствовать, бояться… Как же я устал».

Ильбэ лег на сложенные руки, прижался щекой к запястью, на котором до сих пор была повязана темная от грязи святая ниточка принцессы Лютиэн.

«Мама, мамочка… где ты теперь? Смотришь ли из безмолвных Чертогов на гобелены со своим непутевым сыном? Как поздно я научился любить… Как невозвратимо поздно я понял, что во тьме любви не бывает».

***

То ли неудачная попытка убить господина Тагранта сильно подорвала боевой дух неведомых заговорщиков, то ли они нашли менее самоубийственный способ побега, но больше никакие булыжники на голову Ильбэ не падали, и даже слухи перестали распускаться. Впрочем, судачить было не о чем: неуловимый Берен куда-то сгинул из болот бывшего Дортониона, и хотя командование утверждало, что проклятый человек мертв, наградой за голову никто не хвастался, а значит, Берен либо опять ускользнул, либо утонул в трясине без участия орков.

В войсках с обеих сторон царило затишье. И Мелькор, и король Фингон понемногу копили силы для решающего удара, но пока не спешили затевать новую драку. Мелкие пограничные стычки стали обыденностью, и даже с не взятым Химрингом в Ангбанде до поры смирились.

Поэтому Ильбэ удивился, когда, идя в очередной раз по коридору мимо темниц, услышал в спину:

– Господин Тагрант! Подождите! Мы нашли его!

Ильбэ обернулся и увидел, как к нему подходит процессия из четверых орков, ведущих связанного пятого.

– Господин Тагрант! Это он распускал все гнусные слухи в рудниках!

– Врете, варги поганые! – дернулся связанный, глянул на Ильбэ и зачастил: – Господин Тагрант, ложь, все ложь! Меня здесь даже не было, я вернулся только вчера! Они хотят присвоить мои трофеи из эльфийской крепости! Псы!

Его двинули в ухо.

– Молчать! – прикрикнул Ильбэ, кладя ладонь на рукоять кинжала. Но голоса оказалось достаточно. – Какие слухи ты распускал и откуда вернулся?

– Из Тол-ин-Гаурхот! – выкрикнул связанный орк. – Я был там все это время с господином Майроном, любой подтвердить может. А эти позарились на мое золото и нолдорскую сталь!..

– Это он! – перебили другие орки. – Сперва он пускал слухи про Барахира, потом про Берена, а теперь у него новая байка!

– Да какая там байка! Я едва ноги унес!

– Так он еще и дезертир! Господин Тагрант!..

– Молчать! – во второй раз рявкнул Ильбэ. – Кто не заткнется – язык отрежу! Ты, по порядку: о чем он говорил?

– Про Берена, – зачастил указанный орк. – Еще про господина Майрона, эльфийского лорда и принцессу Лютиэн!

Ильбэ стоило больших трудов сохранить лицо.

– Говори подробнее, – велел он хрипло.

– Да этот Берен опять чего-то досадил, а там господин Майрон его прибил, но потом явилась Лютиэн, эльфийка эта, и загрызла волколака…

– Да все не так было! – вклинился другой орк. – Волколак сожрал Берена, а эльфийский лорд – волколака, за это господин Майрон убил Лютиэн…

Ильбэ сделалось дурно.

– Чурбаки вонючие! – дернулся связанный. – Врете, все врете, вы даже не дослушали толком!

– Так расскажи ты, – процедил Ильбэ. Покосился на остальных орков, тоже навостривших уши: слухи слухами, а ведь все равно интересно, даже про врагов. – Но не здесь.

Он перехватил связанного орка за шиворот и толкнул в спину.

– Выйдем на площадку перед рудниками. А кто будет подслушивать – запомню, найду и отрежу уши, вы меня знаете! Хоть толика слухов просочится – живьем зарою!

Ильбэ видел по лицам орков, что в этот раз они не осмелятся нарушить приказа. Видно, история была слишком крамольной и невероятной даже для рудников.

На площадке, откуда обычно сбрасывали в пропасть трупы рабов, было пусто. Только стервятники в ожидании сидели по скалам. Ветер уносил слова, разбивал эхо на осколки, и можно было не опасаться лишних ушей.

Ильбэ завел орка за уступ, подсечкой заставил упасть на колени и, нависнув над ним, велел:

– Рассказывай от начала и до конца. И только попробуй что-нибудь напутать. Если скажешь всю правду – будешь жить. Нет – сброшу на корм стервятникам. Ну, говори!

– Я ушел в Тол-ин-Гаурхот вместе с господином Майроном, – принялся за рассказ орк, которому терять уже было нечего. – И верно служил ему все эти годы. У господина Майрона тоже были большие подвалы, узники, работы много, есть, где развернуться. Но с месяц назад приключилась эта история…

Ильбэ облокотился о стену напротив, держа кинжал на виду.

– Началось все с того, что наш патруль поймал недалеко от крепости какой-то странный отряд. На вид – орки. А ведут себя не по-нашему. У всех сталь нолдорская – слишком много для простых трофеев. Ну, их на всякий случай привели к Майрону.

– Господину Майрону, тварь, – процедил Ильбэ, чтобы звук собственного голоса привел его в чувство и заставил сердце не выпрыгивать из груди. Он уже понял: случилось что-то серьезное. И теперь еще до слов орка пытался предположить: что?

– Господину Майрону. Ну вот, привели их, а он как глянет, да как глазами сверкнет – с них личины и полетели. Оказались эльфы и один человек. Почему здесь шарились, зачем скрывались, откуда наши доспехи на них – непонятно. А один, с золотыми волосами, вдруг как встанет, да как запоет – аж стены дрогнули! Нас ветром по углам разбросало…

– Ты это видел?

– Да, я ж их и привел – тот день мой караул был. Голосище до сих пор в ушах стоит – чтоб они на допросах так орали!

– Дальше, – Ильбэ очень хотелось залепить орку пощечину.

– А господин Майрон один на ногах устоял и запел в ответ. Тут уже эти эльфы с человеком дрогнули. Все, кроме певучего.

– Как он выглядел?

– Говорю ж, лохмы золотые, доспех наш, трофейный.

– А лицо какое? Глаза светились?

Орк непонимающе нахмурился.

– Обычная эльфийская рожа. С глазами. Кто ж разберет…

Ильбэ с досадой выдохнул. Для орков его сородичи различались разве что по цвету волос. Но если этот квендо отважился петь (скорее всего – творить чары) против Майрона, то он точно из валинорских. И при чем здесь…

– При чем здесь эльфийский лорд? Это был он?

– Может, и он, – орк мотнул башкой. – Да я расскажу, все расскажу, не убивайте только…

– Говори, – процедил Ильбэ сквозь зубы.

– Господин Майрон с этим эльфом грохотали друг на друга с час, не меньше. Вся крепость с ног на голову встала. А потом эльф стал петь тише, тише, бум, и упал бездыханный. Вернее, не подох, а вроде в обморок.

«Майрон поступил с противником в точности, как Владыка, – подумалось Ильбэ. – Воспользовался тем, что квенди могут уставать, затянул бой и измотал противника. Но – битва чарами… песнями… голосом? Эру всемогущий, неужели валинорцы могут даже такое?!»

– Господин Майрон велел бросить их в подвал. Потом мы их пытали долго, всех. Но ни один не признался, кто они такие и откуда. Тем временем тот певучий очухался и господин Майрон поставил ему условие: если тот не заговорит, все его дружки сдохнут, а он после них.

– А что ваниа?.. – забывшись, спросил Ильбэ. Наткнулся на вопросительный взгляд и пояснил: – Тот певучий эльф?

– Не согласился. Ну, господин Майрон зря не брешет. Их согнали в одну камеру, сковали всех цепями, и каждый день выпускали волколака, который кого-нибудь сжирал до косточек. Красота, а не зрелище, сам видел.

– Ты… смотрел?

– Каждый день, в замочную скважину! Стал бы я такое пропускать!

Ильбэ сглотнул тошноту.

– …Десять дней, десять эльфов, – продолжал орк. – Столько их было. А потом волколак пришел за человеком, и этот певун взбесился.

– Что?..

– Порвал железные цепи голыми руками. Да я, если бы сам не видел, голову бы брехуну размозжил! Он порвал цепи, вскочил, набросился на волколака…

– А ты стоял и смотрел?

– Господин Тагрант, я ж не придурок туда соваться! Он здоровенную тварь загрыз, весь в кровище, меня б вовсе на месте прихлопнул!

– А господину Майрону ты докладывать не стал, – уверенно предположил Ильбэ. – Потому что господин Майрон тоже бы прихлопнул тебя на месте. За то, что не вмешался. Так, говоришь, тот эльф загрыз волколака? Один?

– Как есть загрыз! Но и сам сдох, похоже. Человек глаза ему закрыл. Ну, я подумал, он там все равно загнется без жратвы, значит, дело сделано. Больше я к тому подвалу и близко не подходил. А с полдюжины дней спустя к мосту перед воротами крепости явилась баба верхом на белой лохматой псине и сказала, что она – принцесса Лютиэн.

– Какая еще Лютиэн?! Да ты грибов объелся!

– Молотом Владыки клянусь! Не вру! Эльфийская баба по имени Лютиэн. Так она назвалась господину Майрону.

– Как она выглядела?

– Волосы черные, длинные. Плащ. Грудь, попа, как у бабы. А еще от нее жутью веяло, словно от господина Майрона, когда тот не в духе.

«Мелиан тоже из бывших валинорских владык, – вспомнилось Ильбэ. – Она сестра Белого Всадника. А Лютиэн – ее дочь. Но как, Эру и все валар, КАК?!!»

– А потом эта Лютиэн запела, – продолжал орк. – Да так, что опять стены крепости дрожали, а мы прятались по углам. Господин Майрон к ней поначалу не вышел, послал волколака ее убить. Но псина загрызла волколака, хрясь, и пополам! А потом еще одного и еще, и еще… с десяток, не меньше! Наконец, сам господин Майрон принял облик волка и вышел на мост, чтобы поставить эту эльфийку на место. А дальше такое началось…

– Говори! – взвыл Ильбэ. Перед его глазами стояла Лютиэн – нежная, прекрасная, плетущая кружево.

Только не она, только не ее, Эру и все валар…

– …Они с псиной набросились на господина Майрона, завалили, прижали к мосту и вынудили вслух признать свое поражение и сдать крепость.

Ильбэ сел.

– А… а что Майрон?

– Не больно-то отбрехнешься, если псина клыками у горла щелкает, – резонно отметил орк. – Передал власть бабе этой и убрался прочь. Всех нас оставил, подлюка… то есть, господин Майрон. Тогда мы узнали, что тот человек и есть Берен, которого по болотам гоняли. И вместе с ним был какой-то эльфийский лорд. Понятное дело, нам в той крепости уже было нечего делать. Кого-то перебили пленные – там их много в подвалах сидело, кто-то сбежал. Я не дезертир, я сюда добрался, а некоторые вовсе в бега подались…

– Ты рассказал всё? – тихо спросил Ильбэ, поднимаясь на ноги.

– Что знал! – закивал орк. – Я предупредить хотел, а эти варги вонючие мои трофеи отобрали!

Ильбэ молча схватил орка за шиворот и сбросил в пропасть.

***

Слухи в Ангбанд все-таки проникли. Сперва робкие, противоречивые, разрозненные. Они пришли с беглыми орками, просочились из тьмы рудников, с каждым пересказом обрастая именами и подробностями.

Теперь Ильбэ точно знал, как зовут «певучего ваниа». Это был Финрод, старший брат Ангрода и Аэгнора, когда-то – лорд той самой крепости, в подвале которой окончил свои дни. Иногда, лежа подолгу без сна, Ильбэ пытался представить себе тот поединок чар и воли. Что чувствовал Финрод? Знал ли он, как погиб его дядя, Финголфин? За что платил страшную цену? И чем так дорог был ему человек по имени Берен?

Вопросы, вопросы… Слухи и сплетни не давали ответов. Говорили, что Берен и Лютиэн полюбили друг друга. Говорили, что король Тингол против их брака, поэтому он прогнал Берена из Дориата, а Лютиэн сбежала следом. Говорили, что в Нарготронде после ухода Финрода случился какой-то разлад, но большего разведчики узнать не смогли.

Ильбэ чувствовал себя птицей, которая сидит в железной клетке и боится даже удариться о прутья, чтобы вырваться на свободу.

«Финголфин бился с Мелькором и погиб, – думал Ильбэ. – Фингон борется и вместе с Маэдросом собирает союз. Барахир сражался до смерти. Финрод порвал цепи. Берен выжил, несмотря ни на что. Даже Лютиэн не стала смиренно ждать, а явилась на мост Тол-ин-Гаурхот и потребовала свое. А я? Что сделал я? Поднял знамя Дэнетора? Это было давно, и после я запятнал себя предательством. Передавал сведения? Но Гилдир не дошел. Распускал слухи? Смешно. Не давал оркам издеваться над рабами и пленными? А разве я могу спасти их всех? Разве я пытался?»

…Шел излом лета. В крепости было душно, пепельные тучи не несли влаги. Ильбэ сидел у распахнутого окна и представлял на горизонте зеленые холмы Оссирианда. Там сейчас пора цветения вереска, а яблоки уже почти поспели, и нетерпеливые дети срывают их у самой земли. Там вода в реках тепла, как парное молоко, лесные поселки пахнут хлебом и душистой мятой, где-то в чащобе задумчивый менестрель играет на тонкой самодельной дудочке. Иногда к мелодии присоединяется женский голос, который поет…

Тут до Ильбэ дошло, что женское пение ему не мерещится.

В Ангбанде действительно кто-то пел – нежно, мелодично и... на синдарине.

Несколько секунд Ильбэ оторопело вслушивался, потом решительно слез с кровати, натянул сапоги и поспешил на поиски певицы.

В коридорах цитадели творилось странное: часовые на постах как один спали вповалку, за весь путь Ильбэ не встретил ни одного бодрствующего существа, а раз даже обошел похрапывающего дымом балрога. Вдобавок, чем дальше, тем яснее Ильбэ понимал, что девушка поет где-то близ тронного зала.

«Пожалуй, мне это снится…»

Двери тронного зала были распахнуты настежь. Ильбэ осторожно заглянул в одну из створок, и его челюсть отвисла.

Мелькор крепко спал под собственным троном. Какой-то человек, до скул и носа заросший густой каштановой бородой, сидел рядом на корточках и деловито ковырялся кинжалом в черной короне с нолдорскими сильмариллами. А посреди зала, зябко переступая босыми ногами по куче собственной одежды, прикрытая лишь мантией из черных волос, стояла и пела на синдарине принцесса Лютиэн собственной персоной!

Ильбэ почувствовал, как впервые за много столетий у него от смущения горят уши. Совершенно ошарашенный, он застыл в дверях, прислонившись к резному косяку. Наверное, нужно было что-то сделать. Или что-то сказать. На худой конец, проснуться. Но Лютиэн пела, здесь, в сердце Ангбанда, Мелькор спал, человек терзал корону, и здравых мыслей в голове не было ни одной.

Лютиэн завершила песню долгой, тягучей нотой, подхватила одежду, облачаясь. В тишине тонко звякнул кинжал, сияющий камень скользнул в подставленную руку человека.

«Это Берен, – подумал Ильбэ. – Больше некому. Но на кой им сильмариллы?»

Лютиэн обернулась – знакомый совершенный лик, глаза-звезды, побелевшие от напряжения губы – сонная песнь далась ей нелегко.

Ильбэ понял, что она смотрит прямо на него.

«Орсориль?!» – толкнулось в сознание сильное, горячее, живое, изумленное.

«Будь благословенна ты и твоя ниточка, принцесса».

Ее взгляд скользнул к его запястью – теперь Ильбэ не сомневался, что Лютиэн помнит и его, и их разговор в саду, и даже пророчество Мелиан, понимает все без объяснений, лишь хочет спросить, что он теперь будет делать – но тут кинжал в руках Берена со звоном переломился, осколок стали отлетел в сторону Мелькора, и цитадель содрогнулась от стона владыки.

Берен вскочил на ноги, готовясь бежать, и тоже заметил Ильбэ. Его взгляд потяжелел, ожесточился. Ильбэ понял: перед ним лицо, которое являлось оркам среди сумерек Дортониона в последние мгновения жизни.

– Остановись, это друг, – сказала Лютиэн. Ее голос звучал устало, но твердо. – Лорд Орсориль из лаиквенди.

«Варги драные, а ведь по нынешним временам я и вправду лорд», – глупо подумалось Ильбэ.

– Что же лорд Орсориль из лаиквенди здесь забыл? – скептически осведомился человек.

– Он занимается тайной разведкой, – ни на мгновение не замялась Лютиэн, и Ильбэ вспыхнул до корней волос. – Орсориль, это Берен, сын Барахира, мой муж. А теперь бежим отсюда скорее!

Они покинули зал и помчались по коридорам. Ангбанд беспокойно ворочался, просыпаясь. Шевелились тени, тусклые огни факелов алчно вспыхивали при виде чужаков.

– Вы знаете, куда бежать? – спросил Ильбэ после очередного поворота.

– Мы пришли через Врата, – коротко бросил Берен. В правой руке он держал сильмарилл, а левой сжимал узкую ладонь Лютиэн. – Через них и уйдем.

– Исключено! – выдохнул Ильбэ. – Там полно часовых, а у нас из оружия только мой кинжал. Я проведу вас другой дорогой через вторые врата. Они не главные, там не ставят караулы.

– Веди, – кивнула Лютиэн, прежде чем Берен возразил. И сказала, обращаясь к избраннику: – Не бойся, Орсорилю можно верить. Ты носишь за пазухой его перо, которое хранит тебя.

Ильбэ едва не споткнулся. Эти несколько слов значили для него так много, что невозможно было высказать и за сто лет.

Они бежали по лестницам и галереям, мимо дремлющих часовых. Несколько раз Ильбэ отворял запертые двери ключами из связки, которую носил на поясе. Берен хмурился, но не задавал вопросов. Лютиэн вела себя как ни в чем не бывало, но было видно, что ее силы тают.

Ильбэ не учел, что далеко не все волколаки переселились с Майроном на Тол-ин-Гаурхот. Самые страшные и свирепые из них остались здесь, в цитадели, со своим Владыкой. И пробудились от зачарованного сна гораздо быстрее орков.

…Вторые врата были куда скромнее главных, даже меньше, чем в тронном зале. К ним вел гулкий коридор, весь в пыли и паутине. Под ногами изредка похрустывали чьи-то мелкие косточки. Ильбэ на ходу перебирал связку – чтобы не стоять долго у врат в поисках нужного ключа.

– Мы выйдем с восточной части Анфауглит, близ гор. Лучше держаться гор, если надо уйти незамеченными.

– А ты пойдешь с нами? – уточнил Берен.

– Я больше не могу здесь оставаться.

«И будь, что будет. Лучше бой, смерть и вечная тьма, чем сотни лет ожидания».

Они затормозили у врат, провернулся ключ в замке. Ильбэ налег на тяжелую створку, но ему не хватало сил заставить двигаться ржавые петли. Берен отстранил его плечом и толкнул сам. Дверь начала поддаваться. Лютиэн посмотрела Ильбэ в лицо своим нездешним взглядом и невесомо прикоснулась кончиками пальцев к щеке.

«Ты принадлежишь Врагу в меньшей степени, чем считаешь сам».

«Что?..»

Спросить он толком не успел, а Лютиэн не успела ответить. Черная косматая тень прыгнула откуда-то с потолка, выросла, зарычала, приняв облик громадного волка, голодно скалящего красную пасть.

Лютиэн вскрикнула, Ильбэ и Берен, не сговариваясь, заслонили ее собой. Ильбэ выставил перед собой кинжал, невесело отмечая, что сейчас, похоже, самое время повторять подвиг Финрода. Только он не валинорский чаровник, а Кархарот, любимец Мелькора, не простой волколак, даже кинжал не дает преимущества…

Берен не размышлял. Он шагнул вперед и ткнул зверю в морду полыхающий светом сильмарилл.

В первый миг Кархарот попятился. Но потом зарычал так, что задрожала паутина на стенах, прыгнул прямо на камень, словно желая подмять его под себя. Лязгнули челюсти, раздался влажный хруст плоти и костей, свет померк.

Ильбэ подхватил падающего Берена, вхолостую махнул кинжалом, собираясь драться до последнего…

И тут недра цитадели огласил чудовищный вой, переходящий на визг, полный боли и злобы.

Кархарот, позабыв о врагах и вечном голоде, в агонии катался по полу, а сквозь его шерсть слабо просвечивалось сияние нолдорского камня.

– Ба-алроги… – в исступлении протянул Ильбэ. – Его и в рудниках наверняка слышно… Сюда же сейчас весь Ангбанд сбежится!

– Берен пока не может идти, – Лютиэн склонилась над беспамятным возлюбленным. Ильбэ увидел, что она успела перетянуть откушенную руку лоскутом своего одеяния.

– «Пока»? Принцесса, прости за черную весть, но Кархарот ядовитый, любой умрет даже после царапины от его когтей.

– Берен не умрет, – убежденно сказала Лютиэн. – Я исцелю его от яда, пусть на это уйдут мои последние силы.

– И вы двое будете лежать здесь без чувств!

– Берен очнется и вынесет меня.

Кархарот в последний раз взвыл так, что с потолка упало несколько камней, перевернулся со спины на живот, вскочил на подгибающиеся лапы и одним гигантским прыжком вылетел прочь через приоткрытые врата.

На миг стало оглушительно тихо. И в этой тишине Ильбэ услышал, как еще далеко, но все ближе топочут окончательно разбуженные орки.

Не уйти…

Если только…

– Сколько тебе нужно времени? – спросил он, присев рядом на корточки.

– Хотя бы четверть часа.

– У вас будет полчаса, – пообещал Ильбэ. – Я задержу их, пошлю по ложному следу. Надолго обмануть не получится, но если тебе и впрямь нужно так немного, то должно хватить.

– Ты можешь погибнуть…

– Я совершенно точно погибну, – Ильбэ удалось сказать это ровным голосом. – А вы с Береном живите и будьте счастливы. Не знаю, зачем вам сильмарилл, но он точно даст Белерианду надежду.

– Орсориль, спасибо тебе за все, – прошептала Лютиэн. – Мы никогда тебя не забудем.

– В вечной тьме меня согреет память о вас.

– Во тьме?

– Я ведь поклялся… я принадлежу ему…

– Орсориль, – голос Лютиэн снова звучал твердо и уверенно. – Ты не можешь ему принадлежать после смерти. Моргот обманул тебя. Ты квендо, и если сам того захочешь, не сдашься – твоя дорога будет в Чертоги Мандоса.

С шеи Ильбэ словно упала веревка, стягивающая его все эти годы.

– Ты… точно знаешь? – голос все-таки дрогнул.

– Конечно.

Ей невозможно было не поверить.

– Что ж, – Ильбэ попытался улыбнуться, но не вышло. – Теперь мне вовсе нечего бояться.

«Кроме того, что умру я далеко не сразу…»

Лютиэн подалась к нему и поцеловала в лоб – как сестра брата. Ильбэ поцеловал ее в ответ и начал вставать.

– Твои жена и сын сейчас в Дориате, – добавила Лютиэн. – Они помнят и любят тебя.

– Передай им, что я тоже люблю их, – попросил Ильбэ.

На том они расстались. В последний раз оглянувшись, Ильбэ увидел, как Лютиэн, закрыв глаза, тихо поет над раной избранника исцеляющую песнь.

***

«Мама, мамочка, как же я боюсь боли и смерти! Тебя растерзали темные твари, я даже представить не мог, что ты чувствовала. Теперь, похоже, придется. Мамочка, дай мне решимости идти до конца! Как же страшно…»

Знакомые коридоры Ангбанда. Тяжесть кинжала в руке. Так ли чувствовал себя король Финголфин, собираясь на свой смертельный подвиг? Ильбэ не знал. Он вовсе не думал сейчас о короле Финголфине. У всякого в жизни свой путь, свой бой и своя смерть.

О Финголфине слагают баллады.

О последних часах Ильбэ не узнает никто.

Он вышел на главную лестницу, запер за собой дверь, ведущую ко вторым вратам. И почти сразу наткнулся на отряд орков.

– Господин Тагрант, вы уже знаете?..

– Конечно, я знаю, волчье мясо! Все вниз, в подвалы!

– Но вой доносился из…

– Мои приказы не обсуждать, если не хотите отчитываться лично Владыке!

Орков легко запутать и запугать. Балрогов сложнее. Ильбэ увидел четверых за пару лестничных пролетов, метнулся обратно к заветной двери. Лучше стоять здесь и отваживать всякого, кто решит пройти.

Балроги были спросонок. И полыхали жаром от ярости. С семихвостых бичей срывались жгучие багряные искры.

– Отворяй дверь и прочь с дороги!

– Как будет угодно. Но я слышал, что господин Майрон только что велел всем спешить на подвальные этажи. Он был очень сердит. Кархарот стоял подле него.

Еще никогда Ильбэ не осмеливался врать балрогам. Но сегодня можно всё.

Балроги знали его. И знали, что Тагрант не болтает попусту всякие глупости.

…Мало-помалу лестница пустела. Суматоха перемещалась в коридоры и – стараниями Ильбэ – на подвальные этажи.

Но Ильбэ не обольщался. Он знал, что его смерть вскоре явится. Не в первых рядах, потревоженных паникой, нет. Смерть будет вкрадчива, спокойна и холодна.

Сейчас, должно быть, она вышла из тронного зала, убедившись, что Владыка жив и пострадало лишь его самолюбие.

Смерть оглядывается, выжидает. Она не станет в одиночку бросаться за той, которая едва не развоплотила ее однажды.

Смерть идет по коридору – по следам Ильбэ.

Выбирается на лестницу.

Шагает по ступеням.

Мысленно приказывает темному воинству оставить ложный след в подвале и явиться наверх.

Смерти пока некуда спешить: оркам и балрогам нужно время.

Время утекает сквозь пальцы, секунды отсчитываются ударами сердца.

Время до встречи со смертью.

…Истекло.

– Я приветствую вас, господин Майрон.

Ильбэ не видел Майрона после возвращения того из Тол-ин-Гаурхот, и теперь отмечал, что «правая рука» Владыки здорово осунулся и постарел. Впрочем, глаза все так же черны, а от голоса – невольная дрожь по всему телу.

– Что за дверь ты здесь подпираешь, Тагрант?

– Просто дверь, – ответил Ильбэ, впервые в жизни прямо глядя в это лицо.

– Отойди в сторону и дай мне пройти, – почти ласково велел Майрон.

Ильбэ молча покачал головой и остался стоять.

– Ведь ты знаешь, Тагрант, как я наказываю за неповиновение.

– Знаю. Не отойду.

Глаза Майрона вспыхнули, горло Ильбэ точно сдавила незримая рука.

– Снова захотелось поиграть в героя, потаскать знамена королей? А как же дело разума, Тагрант? Ты уже не так стремишься служить ему?

– Я всегда служил и буду служить делу разума, – еле слышно просипел Ильбэ. Сердце колотилось как бешеное, в ушах стоял звон. Когда уже, когда это закончится…

– Вспомни, – Майрон подошел совсем близко. – В прошлый раз после попытки влезть в драку ты сидел передо мною с простреленным плечом и клялся в верности Владыке. Для тебя все подобные попытки будут заканчиваться так.

– В прошлый раз после моего поступка орков разбили наголову, – говорить было трудно, слова выталкивались усилием воли. – Разобьют и… теперь.

– Ах, вот как, – Майрон отошел на шаг и перестал улыбаться. И Ильбэ понял, что вот теперь стало по-настоящему страшно. – Тогда получи свое!

Лестница вдруг наполнилась писком, шелестом и поскребыванием. И из всех щелей, из темноты, хлынули маленькие летучие мыши. Их глаза поблескивали, пасти были распахнуты.

Летучие мыши набросились на Ильбэ, облепили плотным комком. Они драли его когтями, рвали, грызли вместе с одеждой, пожирали кожу, плоть, лицо, глаза вместе с сомкнутыми веками. Ильбэ закричал, и в рот тут же проникли сразу несколько мохнатых голов, выедая язык, прогрызаясь в череп через носоглотку.

Агония была долгой, почти вечной, без пощады, без забытья.

Потом пала тьма.

***

…Ильбэ очнулся, рванулся и кубарем упал с собственной кровати. За окнами плескала пеплом и смрадом душная ночь, из коридоров доносился шум.

А в его ангбандских комнатах было пусто и тихо.

«Мамочка, – вяло подумал Ильбэ. Голова раскалывалась, во рту стоял привкус крови. – Эру и все валар, что это сейчас со мной было?!»

Глава 7

Проходя по длинным коридорам рейхсканцелярии, Штирлиц обычно напевал песню «Широка страна моя родная». До 1943 года немцы это терпели.

Анекдот

Вопрос: «Что это было?» стал для Ильбэ основным. В первые дни после своего пробуждения он, совсем как десять лет назад, настороженно прислушивался к каждому шороху, а во всякой тени видел слежку и засаду. Но проходили недели, а все оставалось по-прежнему: Ильбэ ходил в рудники, орки подчинялись ему, Майрон безмолвствовал. После обхода рудников Ильбэ возвращался к себе и часами просиживал за столом, в раздумьях чертя на листах бумаги смутные фигурки в переплетении линий, разрывая бумагу и складывая из обрывков чьи-то лица, а потом сжигая все на огне свечи.

К исходу лета у Ильбэ было несколько версий произошедшего.

Поначалу он допустил мысль, что на самом деле ничего не было, чужаки в Ангбанд не проникали, сильмарилл не крали, а все события – лишь очередной кошмар во сне, на этот раз с участием Лютиэн. Но версия была быстро отметена: настолько грандиозный переполох царил в цитадели в те дни. Все караульные исчезли, на их место поставили новых. Прежних караульных Ильбэ потом видел на дне рва с трупами. Куда-то пропал Кархарот – в цитадели больше не раздавалось его голодное рычание. Майрон пребывал не просто в гневе – от него исходила такая сильная неприкрытая ярость, что даже балроги обходили его стороной за три коридора. Наконец, однажды мельком Ильбэ довелось увидеть Владыку. И короны на нем больше не было. А потом со светлых земель начали доходить слухи. Про любовь Берена и Лютиэн, про выкуп, который Тингол затребовал за невесту, про удивительное везение влюбленных и про то, что их спасли орлы.

Уверившись, что сильмарилл в самом деле украден, Ильбэ принялся обдумывать вторую версию: Берен и Лютиэн в самом деле были здесь, украли сильмарилл, но Ильбэ честно проспал это вместе с прочим Ангбандом, а с принцессой то ли ухитрился поговорить мысленно, то ли убедил себя, что так было. Получалось похоже на правду. В самом деле, с чего какому-то Тагранту бодрствовать, когда не устоял даже Владыка? Чтобы проверить свою догадку, Ильбэ прошел путь, по которому бежал с Береном и Лютиэн до вторых врат, и успел опросить часовых прежде, чем те сгинули. Результаты вышли ошеломительные. Во-первых, выяснилось, что некто сменил часть замков, остававшихся неизменными, сколько Ильбэ помнил. Во-вторых, караульные появились около всех врат, а не только у главных. И, наконец, в-третьих, все опрошенные отлично помнили, что Ильбэ в тот день стоял на главной лестнице.

Получалось, что встреча с Лютиэн – не сон. Но тогда, выходит, Майрон тоже не приснился? И летучие мыши, растерзавшие Ильбэ заживо? Или не растерзали, а лишь хорошо поцарапали? А Майрон исцелил его, принес в комнаты и стал вести себя как ни в чем не бывало? В этом месте логика Ильбэ начинала давать трещину. Тем более, он слишком отчетливо помнил момент, когда ему съели глаза.

А если летучие мыши – иллюзия? Или часть кошмарного сна? Но, в таком случае, почему Ильбэ не помнит, как добрался до постели? Таких провалов в памяти с ним прежде не случалось. А если всё, что происходит сейчас – работа в рудниках, орки, конец лета – тоже сон? А на самом деле Ильбэ волей взбешенного Майрона валяется где-нибудь в камере без соломы и страдает от язв и пыток? Но зачем организовывать пленнику такую милосердную иллюзию, не исключив даже факт, что Берен с Лютиэн выжили и у них все получилось? И к чему это вообще надо, ведь смысл пыток в том, чтобы их чувствовали, а не пребывали в грезах.

В минуты отчаяния Ильбэ начинал думать, что реальным было все, включая мышей, и это с ним творится такое паршивое посмертие. Которое ничем не отличается от беспросветной жизни. И Ильбэ вечность теперь обречен скитаться по Ангбанду, завязший во тьме, словно муха вязнет в смоле хвойного дерева.

Единственным способом узнать все наверняка было спросить напрямик самого Майрона, но Ильбэ не мог придумать менее идиотского вопроса, чем: «Господин Майрон, а правда ли, что я осмелился в открытую вам перечить, и за это вы скормили меня стае летучих мышей?»

Но если Майрон все знает о предательстве Ильбэ, почему он ничего не делает? Что-то хочет? Чего-то добивается? Ждет Ильбэ с повинной? Или роковой ошибки? Нет, ошибок и так было совершено предостаточно. Что же тогда?

Ильбэ настолько измучился догадками, подозрениями, бесплодными поисками истины, что если бы однажды за ним пришли орочьи палачи, он с воплем облегчения бросился бы им на шею. Его ничто больше не держало в Ангбанде. Клятва Мелькору? Смешно, он преступил ее и преступит еще не раз. Страх смерти? Он уже умер от мышиных зубов и когтей, придется – умрет снова. А в посмертии есть шанс прорваться в Чертоги Мандоса, где, говорят, обретают покой. От покоя Ильбэ не отказался бы. Даже опасения, что квенди не примут слугу Врага, больше не терзали его, как прежде. Если все его мысли и красноречие окажутся бессильны доказать чистоту помыслов – что ж, пусть. Изнанка смерти при любом исходе одинакова.

Словом, Ильбэ близок к тому, чтобы однажды встать с постели и уйти не на работу в рудники, а на светлые земли через какой-нибудь тайный ход. Но именно здесь и начинались трудности.

После извержения Тангородрима львиная доля подземных ходов оказалась обвалена или затоплена лавой, а прочие изменили направление. Требовалось узнавать их заново, а на исследование предыдущей сети ходов Ильбэ истратил не одну сотню лет. Путь через врата цитадели тоже был закрыт: там стояли часовые, а пустошь Анфауглит просматривалась на много лиг. Наконец, оставался еще путь в горы, через второй выход из рудников, мимо ямы с трупами и стервятниками. Но Ильбэ не знал горных троп, скверно ориентировался в местах, где нет деревьев и рек, и подозревал, что теперь в горах стало еще опаснее, чем на Анфауглит, потому что по слухам Майрон повадился выпускать туда волколаков. Настолько явное самоубийство в планы Ильбэ все же не входило.

Наконец, с осени в Ангбанде началась подготовка к новому витку большой войны, и стоило узнать об этом побольше, прежде чем совершать побег.

***

– Я тебе ударю! – распекал Ильбэ очередного надсмотрщика, уличенного в избивании раба. – Ты ему всю спину исполосовал, дрянь! А если тебя так положить и отхлестать, много ты после этого наработаешь? Опустившиеся твари, как вас земля только носит!

Раб – остриженный темноволосый квендо из плавилен – лежал у их ног, не в силах пошевелиться. Надсмотрщик с окровавленной плетью в руках сверлил Ильбэ тяжелым взглядом исподлобья. Они были одного роста, но орк – вдвое шире в плечах.

– Господин Тагрант, – в тоне читалось неприкрытое «чтоб ты сдох», – я просто так плеткой махать не стану. Этот раб посмел говорить на заморском наречии, за что и получает.

– Во-от как, – протянул Ильбэ. – А с каких это пор Ангбанд живет по законам Дориата? Король Тингол запретил квенья, а от Владыки Мелькора я что-то не припомню таких распоряжений! А ну живо поднял его и отнес к бочке с водой! И пусть прочие рабы позаботятся, чтоб он встал! Я вот еще господину Майрону расскажу, что вы приказы Тингола здесь выполняете!

– Я тоже могу кой-чего рассказать господину Майрону, – огрызнулся орк. – Вы, господин Тагрант, в последнее время слишком вмешиваетесь в нашу работу и никого не даете пороть как следует.

Ильбэ ухмыльнулся широко и страшно.

– Ну, расскажи, расскажи. Господин Майрон все знает насчет меня. И если решит убить – то только сам. Станешь на пути у Майрона и его жертвы, грязная тварь? То-то же… Бери раба и тащи к бочке, пока я тебя самого не пристукнул!

…В последние недели Ильбэ стал чаще бродить по лабиринтам отработанных шахт в поисках новых выходов на светлые земли. До извержения Тангородрима подземные туннели уходили далеко за пределы Ангбанда. Ильбэ надеялся отыскать лаз, который ведет через Анфауглит, к горам или болотам, где можно спрятаться от орков. Наскоро, для вида, он пробегал рудники, срываясь на особо ретивых надсмотрщиков, и отправлялся в туннели.

Сегодня было так же. Ильбэ проследил, чтобы орк в самом деле дотащил раба до бочки, не прибив по дороге, а затем нырнул в темное нутро ближайшей шахты.

Под ногами шуршала каменная пыль, пламя факела кидало на стены причудливые тени и влажно поблескивающие блики света. Иногда потолок опускался, приходилось сгибаться почти вдвое, чтобы протиснуться дальше. В некоторых местах наверху, наоборот, было пусто и гулко, но приходилось быть осторожнее: если с такой высоты упадет даже небольшой камень, голову проломит не хуже булавы. Высокие потолки Ильбэ быстро обходил вдоль стенок. Шахта попалась ветвистая, развилки встречались каждую дюжину шагов, и, останавливаясь для выбора нужного хода, Ильбэ невольно отмечал, что между орочьими постами он ходит точно так же.

Он здорово устал и оттого вдвойне досадовал, что в конце длинного пути нашел не выход, а очередной завал в потеках давно застывшей лавы. Должно быть, когда-то выход на поверхность был совсем рядом, но теперь через него едва ли прорубишься в одиночку, даже если захватить с собой молот и кирку. Возвращаясь обратно по уже знакомой дороге, Ильбэ настолько погряз в собственных невеселых мыслях, что, проходя очередную развилку, слишком поздно почуял неладное. Он больше не был один здесь: недостаточно гулкое эхо из туннелей, слабый сквозняк доносил не только запахи земли, влаги и ржавчины, но и пота, крови.

Запах отчаяния.

Так не пахнут орки, так пахнут рабы.

Ильбэ успел совсем позабыть про тот злосчастный камень на голову.

Он замер, понимая, что окружен: факел выдает с головой, а погасить времени уже нет. Спереди и сзади дышали опасностью полукруглые туннели. Со всех сторон подкрадывалась гибельная пустота, приправленная шорохами.

«Заговорить с ними? Сказать, что я их чую? Убьют тотчас же. А если сделать вид, будто не понял? Нет, я выдал себя промедлением на развилке. Они видят в темноте не хуже меня…»

Кусок щебня ударил ему в висок, и сознание погасло.

***

Ильбэ лежал на камне вниз лицом. Болела, кружилась голова, рот был заткнут тряпкой, от одного запаха которой в горле ворочался мерзкий ком тошноты. Чувствовалось, что кляп для врага подобрали из куска самой грязной холстины, какой и орк не подотрется. Руки и ноги были связаны так крепко, что Ильбэ едва чувствовал их. Так вяжут тех, кого очень боятся…

Сперва звуки сливались в единый звенящий шум, но потом Ильбэ начал разбирать, что в отдалении переговариваются двое. Судя по тому, как звучало эхо, Ильбэ лежал не в туннеле, а в помещении побольше, вроде пещерки.

– ...Все равно я считаю, что следовало его убить, – с досадой выговаривал на квенья голос, слишком высокий даже для юноши, не говоря о мужчине.

«Женщина? – оторопело подумал Ильбэ. – Но откуда здесь взяться женщине?..»

– Раскроить ему череп мы всегда успеем.

А вот второй голос был низким, с легкой хрипотцой, и звучал спокойнее. Или – безразличнее?..

– Надеешься допросить? А если эта тварь очнется и мысленно донесет на нас своему хозяину?

– Какое там «очнется», Веривэн, – зазвучал третий голос, тоже мужской, но звонче, сильнее. – Этого синду сейчас проще добить, чем привести в чувство. А очухается он с такой головной болью, что даже сам с собой мысленно не сумеет поговорить.

«Насчет головной боли он прав, – мрачно подумал Ильбэ. – Веривэн... женское имя. Кто бы мог подумать, что женщина может не только попасть в рудники, но и выжить...»

– Ты думаешь, он синда? – спросила тем временем Веривэн.

– Не нолдо же.

– Не оскорбляй синдар, Ланго, – попенял хриплый голос. – Даже среди них такие мрази не встречаются.

Ильбэ стало обидно. И за синдар, и за себя.

Положение было, разумеется, идиотское: столько времени искать союзников среди пленных и в итоге едва не угробиться из-за них к варгам драным. Похоже, именно эти нолдор распускали слухи и кидали камень ему на голову. И совершенно непонятно, как он будет им доказывать свои благие намерения. Хорошо было объясняться с Нельяфинвэ или Гилдиром, когда те валялись недвижные и не в силах были возразить. Здесь валяется сам Ильбэ.

От попыток рассуждать логически голова разболелась с новой силой, висок начал нехорошо пульсировать. Ильбэ щекой ощутил вибрацию пола: в убежище кто-то вошел.

– Все спокойно, орков нигде не... Это еще что? – обладатель нового голоса показался Ильбэ слишком спокойным и уверенным для раба. Если у этой шайки есть командир, то вот он.

– Он подошел слишком близко к убежищу, – ответила Веривэн угрюмо. – Бродил по туннелям вокруг да около, вынюхивал. Один поворот – и нашел бы нас. А Тингэ ранен, даже бежать не может. Я была уверена, что Сарно его убьёт, но...

– Толку с убийства сейчас, – сказал хрипловатый. – Устроят облаву в туннелях, и нас все равно найдут.

– Если он останется в живых, облавы не будет, по-твоему? – фыркнула Веривэн.

– Мы хотя бы сможем его допросить. Узнаем что-нибудь полезное о ходах и Моринготто.

– А если не пожелает отвечать?

– Веривэн, уж что-что, а как ведутся допросы, я теперь знаю слишком хорошо. И он не сможет не заговорить…

– К тому же, – добавил звонкий голос, – Он зачем-то спас Тингэ.

– Да, – пятый голос был бесцветный, слабый и звучал из отдаления. – Отчитал орка, велел оттащить меня к бочке с водой. И я запомнил из его слов две странные вещи...

– Тингэ показалось, что темная тварь его жалеет, – перебила Веривэн, но умолкла на полуслове, видимо, ее остановили жестом.

– Он сказал орку: «а если тебя самого ударить», – тихо продолжил Тингэ. – Я впервые встречаю среди темных тварей способность сопереживать. А еще он назвал себя жертвой Саурона. Я бы хотел знать, почему. Разве вы – нет?

– Что ж, любопытно, – вынес решение командир. – И глупо не устроить допроса, если он в самом деле лежит тут живой и связанный. Веревки надежны?

«Надежны, чтоб вас», – согласился Ильбэ.

Кто-то подошел к нему и перевернул на спину. Тошнота сделалась невыносимой, поэтому Ильбэ открыл глаза и замычал, всем своим видом давая понять, что прекрасно обойдется без грязной тряпки во рту.

Над ним стоял худой высокий нолдо. Черные волосы спутанными сосульками висели до плеч. Он был в пыли и грязи – недавно пришел из действующей шахты.

– А кричать не станешь? – поинтересовался нолдо голосом командира. На синдарине он говорил так же чисто, как на квенья.

Ильбэ замотал головой, и от лишнего движения ему сделалось совсем худо. Нолдо вынул кляп, Ильбэ жадно вдохнул ржавый воздух, впервые показавшийся приятным.

Пещера была небольшая, чуть просторнее того закутка, где он когда-то прятал Гилдира. С потолка свисали белесо-рыжие каменные сосульки. У противоположной стены они образовывали подобие алькова, где на горе тряпья лежал давешний избитый нолдо. Ильбэ невольно встретился с ним глазами, но, против опасений, не нашел во взгляде сородича ни ненависти, ни страха.

Возле нолдо сидел на корточках еще один: худой, коротко стриженный, легкий в кости.

– Чего уставился? – неприветливо буркнул тот голосом Веривэн, и Ильбэ понял, почему орки не распознали в ней женщину. На первый взгляд обмануться просто, но, если приглядываться внимательнее, можно увидеть изящный изгиб шеи, хрупкость плеч, очертания груди под робой. Хорошо, что орки не приглядываются.

Еще двое нолдор стояли совсем близко от Ильбэ. Один держал наготове отнятый у пленника кинжал.

Командир поднял Ильбэ за шиворот, помогая сесть и облокотиться на стену.

– Ну что, – осведомился он, – будешь говорить по-хорошему, или нам спрашивать, как это принято у вас?

– Разумеется, буду, – ответил Ильбэ, успевший немного прийти в себя. – Я не хочу, чтобы вы уподоблялись оркам.

– Надо же, – ядовито процедила Веривэн на квенья. – Темная тварь заботится о нашем моральном облике.

– Мы все не питаем любви к темным тварям, но если ты не перестанешь язвить без причины, то я попрошу тебя подождать в туннеле, – отозвался командир, и, если бы Ильбэ не знал квенья, по тону не догадался бы, о чем речь. Следующие слова были адресованы ему: – Как тебя называть? Тагрант? Или это имя для орков, а твой хозяин обращается к тебе иначе?

– Меня зовут Даэрдир Ильбелег Эдраис Орсориль, и день, когда Майрон проведает об этих именах, станет для меня черным. Вы можете выбрать любое из них, – Ильбэ посмотрел в глаза командира и спросил: – Как я могу называть тебя?

– Дай ему в морду, – посоветовала Веривэн, и Ильбэ стоило усилий притвориться, будто он ее не понимает.

– Гельмир, – представился командир, твердо отвечая на взгляд. – Даэрдир, ответь: знает ли кто-нибудь кроме тебя о нашем убежище, и как о нем узнал ты?

– Я мог не узнать о нем вовсе, если бы меня сюда не притащили, – Ильбэ поерзал: связанные руки болели. – Я шел из дальних туннелей в центральную пещеру и не собирался сворачивать. А орки не знают о существовании бунтовщиков среди квенди.

– Орки? – Гельмир нахмурился. – А Саурон? Или ты?

– Если бы Саурон знал, вас бы давно не было в живых. Я – догадывался. Это ведь вы распускали в рудниках слухи о Берене и Барахире?

– Какую-то их часть, – задумчиво протянул Гельмир, усаживаясь рядом на корточки.

– Ясное дело, не все. Прочие – на моей совести.

– Врёт, – бросила Веривэн.

– С чего бы ему? – подал голос один из квенди. Ильбэ узнал хрипловатого Сарно. Значит, кинжал держит Ланго, а под каменным альковом Тингэ.

– О, наверняка хочет втереться к нам в доверие, выведать секреты, а потом донести хозяину, – Ланго прокрутил кинжал в пальцах. Ильбэ послышалась ирония.

– А я говорила, что надо было сразу его убить, – проворчала Веривэн. – Теперь наш план с поднятием восстания висит на волоске.

– Если ты настолько мне не доверяешь, может, не стоит обсуждать при мне секреты на языке, который я запросто могу знать? – произнес Ильбэ на квенья.

Веривэн ахнула, Ланго вскинул кинжал, но Гельмир остановил его жестом и повернулся к Ильбэ.

– Откуда же ты знаешь наш язык? – в лице, во взгляде, во всей позе нолдо было столько напряжения, что Ильбэ понимал: Гельмир не задумываясь убьет его, если что-то пойдет не так.

– Меня научил Нельяфинвэ Феанарион. Мы с ним сошлись много лет назад на почве ненависти к... Моринготто, – он заставил себя выговорить это запретное слово, которое нолдор обычно произносили не задумываясь. В сущности, даже если Майрон узнает, что сделает? Еще раз скормит мышам?..

– Врё-ёшь, – пораженно протянул Ланго, переглядываясь с Веривэн. – Лорд Нельяфинвэ никогда не стал бы учить квенья тварь Врага.

– Из этого вывод, что я не тварь Врага, – Ильбэ поерзал. Связанные руки терзала боль, мысли путались.

– Это лишь слова, – отметил Гельмир.

– Я могу подтвердить мысленно. Если решишься.

– Решусь.

– Гельмир, не смей! – воскликнула Веривэн. – Лучше убьем его, чем так рисковать!

– А если он говорит правду? – строго осведомился Сарно. – Веривэн, ты готова убить невиновного?

– Я против, чтобы Гельмир...

– Проверять буду я, – вдруг сказал кто-то негромко. Все умолкли и по тому, как повернулись к алькову, Ильбэ понял, что говорил раненый Тингэ.

– Ты вовсе едва жив! – Веривэн всплеснула руками.

– Вот именно. Я едва жив, а Гельмир еще может сражаться. Наконец, это он объединил нас, а не я. Поэтому ему и впрямь нельзя рисковать.

– Не говори глупости, – раздраженно бросил Гельмир. – Я в ответе за вас и не могу...

– Я согласен с Тингэ, – подал голос Сарно. – Моринготто не должен узнать мысли Гельмира.

– Мы все знаем одинаково много! – возразил Гельмир.

– Да, но придумываешь планы именно ты!..

Ильбэ прикрыл глаза. Его одолевали боль, дурнота и горечь осознания, что мысленный диалог с ним для этих славных бесстрашных квенди равносилен восхождению на эшафот.

...Он очнулся от похлопывания по щекам. Из тумана выплыли два лица: Гельмира – сосредоточенное, со сжатыми губами, и Тингэ – с рассеченной скулой. Ильбэ ощутил полузабытый зов мысленной речи.

«Даэрдир, ты действительно ненавидишь Врага и хочешь нам помочь?»

«Да, Тингэ...»

***

Как много лет назад во время дружбы с Гилдиром, ангбандская тьма перестала быть для Ильбэ совсем уж беспросветной. Он спал без кошмаров, успевая отдохнуть часа за четыре, наскоро ел, не чувствуя в воде и пище привкуса ржавчины, а потом бежал в рудники, обычно пряча под плащом свертки с вяленым мясом, оружием или целебными снадобьями. Орки вздохнули свободно: Ильбэ почти перестал их распекать. Он обходил посты и углублялся в туннели, всякий раз чутко выслушивая, не крадется ли следом соглядатай. Теперь Ильбэ снова было, куда приносить сведения, с кем разделять и приумножать надежду. Он был пьян и счастлив от осознания, что может помогать. Впервые за многие годы Ильбэ был не один.

Все пятеро были нолдор, попавшие в плен во время наступления Мелькора и познакомившиеся уже здесь. Тингэ и Ланго, простые воины, сразу попали в рудники, Сарно повезло меньше – он был вестовым и сперва прошел через подвалы. Гельмиру – лорду и военачальнику, грозила участь еще менее завидная, но он в последний момент исхитрился сохранить свое имя и положение в тайне. Как попала в плен Веривэн, никто доподлинно не знал, а сама она не рассказывала. Должно быть, она была из тех дев, которые управлялись с мечом не хуже, чем пекли хлеб. И когда пала крепость, где она жила, а мужчины-воины погибли, Веривэн надела доспехи отца, друга или брата и яростно сражалась до последнего, мстя за всех, кого любила. Сейчас ее темные остриженные волосы не доходили и до плеч, а в глазах горела тоска.

В убежище под каменным «альковом» всегда кто-нибудь был. Первое время – выздоравливающий Тингэ, потом на дежурстве стали по очереди оставаться Веривэн, Сарно и Ланго. Гельмир бегал по рудникам не меньше Ильбэ, в каждой пещере у него были союзники, и день ото дня их становилось все больше. Гельмир готовил восстание.

«Я мог бы убежать через выход в горах, куда скидывают трупы, – рассказывал он Ильбэ. – Это рискованно, почти безнадежно, но все же шанс вырваться. Я убежал бы и оставил за своей спиной тысячи квенди, менее решительных, чем я. Нет, меня воспитывали иначе. Пусть моя родина не прекрасный Валинор, о чести, смелости и благородстве я знаю не понаслышке. Я лорд и не должен бежать один, когда в моих силах организовать общий побег».

Ильбэ удивительно было слышать такие слова. Он прежде не задумывался, что такое титул лорда, вошедший в обиход у квенди в последние столетия. Из сведений разведки до Ильбэ доходили слухи, что лордами стали его знакомые Маблунг, Даэрон и Саэрос. Лютиэн назвала лордом самого Ильбэ, и тогда это показалось ему логичным: он был другом и советчиком Дэнетора, ведал многими хозяйственными делами в поселении, а если случалось гостить в Дориате, на пирах сидел за столом неподалеку от Тингола.

Теперь же, из уст Гельмира, который был на пару столетий младше его сына, Ильбэ услышал новое определение этого слова.

Лорд. Тот, которому не все равно. Тот, кто берет на себя ответственность за других. Тот, кто не может спасать себя, зная, что обрекает остальных на гибель.

Иногда Ильбэ думалось, что и сам он до сих пор не решился бежать отсюда из-за глупого убеждения, будто под его началом орки меньше свирепствуют, истязая пленных и рабов.

Так прошло три года. Ильбэ сдружился с рассудительным, бесстрашным Гельмиром, серьезным Сарно, лихим Ланго. А с Тингэ они вовсе приветствовали друг друга мысленно. Даже колючая Веривэн сменила гнев на милость. Часто они с Ильбэ подолгу беседовали обо всем без разбору. Веривэн всегда встречала его первой у входа в пещеру, оправдываясь тем, что загодя слышит шаги. В его присутствии она все меньше старалась походить на мужчину, ее голос делался нежнее, жесты мягче.

«Даэрдир, что ты сделал с нашей Веривэн? – в полушутку изумлялся Гельмир. – Она снова научилась смеяться!»

...Однажды они в очередной раз собрались под «альковом» – там как раз хватало места шестерым.

– Сегодня будет пир, – торжественно объявил Ильбэ, доставая из-за пазухи сверток.

– Ты украл двойную порцию орочьих подошв, которые здесь называют вяленым мясом? – устало поинтересовался Тингэ, лежа на боку. Он недавно пришел из шахты.

– Я бы и настоящих подошв десятка три слопал, – вздохнул Ланго. Ему надо было в плавильни через два часа, он успел немного отдохнуть и был зверски голоден.

– Спорим, сами орки питательнее, – хмыкнул Сарно. Он часто говорил циничные, порой страшные вещи, и сложно было понять, насколько всерьез.

– Даэрдир, не томи, – улыбнулся Гельмир. – Иначе здесь будет объявлена охота на орков.

– Наверное, там что-нибудь сладкое, – попыталась угадать Веривэн.

Ильбэ подмигнул ей и откинул последний слой ткани, открывая взору присутствующих содержимое свертка. Раздался дружный восхищенный вздох.

– Яблоки! – воскликнула Веривэн. – Откуда?

– Дозорные с пограничья привезли, – Ильбэ вручил ей крупный зеленоватый плод. – Не знаю, насколько они сладкие, но точно настоящие. Надеюсь, не успели испортиться – я шептал над ними всю смену.

– Не успели, – покачал головой Ланго, стискивая плод ладонями и прижимая к ноздрям. – Пахнет домом…

– Свободой, – тихо подсказал Сарно.

Даже усталый Тингэ оживился и сам протянул руку – яблок здесь еще не видели никогда. На некоторое время в пещере воцарились хруст и упоенное причмокивание.

– Ну как, сладкое? – спросил Ильбэ, глядя, как Веривэн вгрызается в сердцевину своего яблока.

– В самый раз! – ответил за нее Ланго, кидая в рот тонкий коричневатый черенок.

– Даэрдир, почему ты принес только пять яблок? – подал голос до сих пор молчавший Гельмир. Он единственный даже не надкусил доставшийся ему плод.

– Больше не было, – признался Ильбэ. – Ешьте, я не хочу.

Гельмир взял кинжал, разрезал свое яблоко на две половинки и одну протянул Ильбэ, решительно отметая все возражения:

– Даже не смей отказываться. Ты один из нас, и тебе тяжелее, чем многим. Эта порция дома тебе нужна.

Яблоко действительно не успело пропахнуть ржавчиной. Оно пахло полузабытой свежестью рощ, звездным небом и землей без гари. Ильбэ откусил первый кусок – и от вяжущей кислоты свело зубы.

– Я же говорил, что в самый раз! – хохотнул Ланго, глядя на его лицо.

После пира пришло время военного совета.

– Вчера в цитадели Майрон принимал балрогов и орочьих командиров, – сообщил Ильбэ. – Меня там не было, но от знакомых удалось узнать, что выступление войск назначено на конец лета.

– Лета? – Гельмир нахмурился. – Ты прежде говорил про осень.

– Планы изменились. Разведка донесла, что Фингон и Маэдрос собираются атаковать летом.

– Откуда в Ангамандо так хорошо знают планы нашего короля? – напрягся Ланго.

– Мне не докладывали, – Ильбэ развел руками. – Ходят слухи, что у Маэдроса в штабе завелся предатель.

– Предатель среди квенди? – взгляд Сарно сделался темным и страшным.

– Быть может, в этом замешаны люди. Не зря Мелькор так обихаживал их, когда вы, нолдор, только расселялись по Белерианду.

– Ты никогда не рассказывал про людей, – укорил Гельмир.

– Я думал, эти сведения устарели, – Ильбэ облокотился на шершавую стену пещеры: он устал за сегодняшний обход постов. – А теперь бы дорого дал, чтобы донести их до Маэдроса.

– Всего-то и надо, сбежать отсюда, – саркастично отметил Тингэ.

– Мы говорили об этом тысячу раз, – дернул плечом Гельмир. – Бунт и всеобщий побег надо устраивать, когда большинство орков и валараукар уберется на войну, а сторожить рудники останутся самые негодящие. Но если мы дотянем до лета, вести о предателях не помогут лорду Нельяфинвэ.

– Значит, кто-то один должен бежать сейчас, – сказал Сарно.

Гельмир пристально посмотрел на него.

– Предлагаешь себя?

– А почему нет? Я сильный, выносливый, прежде был вестовым. А если меня схватят, будьте спокойны – Моринготто не получит ни крупицы из содержимого моей головы, – Сарно криво ухмыльнулся, и стал виден его старый шрам от виска до подбородка, словно кто-то и правда пытался разрезать ему голову. – Пусть Даэрдир расскажет мне, что следует передать, и если я доберусь до Нельяфинвэ, он услышит обо всем слово в слово.

– А если не доберешься? – тихо спросила Веривэн. – Сарно, это слишком…

– Опасно? А где мы находимся все это время, позволь узнать? На священной горе Таникветиль или в блаженных кущах Ирмо? В любой миг сюда могут ворваться орки во главе с Сауроном и медленно порезать нас на лоскутики. И кого посылать, кроме меня? Гельмир и Даэрдир всем руководят, ты и Тингэ свалитесь от изнеможения на полпути, а Ланго ничего в Белерианде, кроме Нарготронда, не видел. Я же много лет жил рядом с кольцом осады, изъездил эти края вдоль и поперек…

– Достаточно, – коротко прервал его Гельмир. – Да будет так, мы пошлем тебя. Но не прямо сейчас. Даэрдир вспомнит все сведения и подгадает момент, когда бежать будет удобнее всего.

– Завтра, – подал голос Ильбэ. – Сарно, будь готов завтра.

– Теперь же, – продолжил Гельмир, – надо обсудить наши планы с учетом того, что орки уйдут на войну не в середине осени, а в конце лета. То есть уже через месяц. В кузнях не успеют украсть то количество выкованных мечей, которое мы планировали. А если попросить их красть больше, это привлечет внимание.

– Перед бунтом я велю надсмотрщикам опустошить оружейные и принести сюда запасные кинжалы и плети, – сказал Ильбэ, плавно сползая с жесткой стены на чье-то мягкое плечо.

– И надсмотрщики ничего не заподозрят? – поднял брови Тингэ.

– Выкручусь как-нибудь.

Плечо принадлежало Веривэн, и Ильбэ сам не заметил, как его голова постепенно оказалась на ее коленях.

– С оружием решено, – подытожил Гельмир. – В остальном план остается прежним: когда войска покидают Ангамандо, Даэрдир подает нам знак. Тингэ оповещает всех в шахтах, Веривэн в дробильнях, Ланго в плавильнях, я вместо Сарно пойду в кузни. Сметаем караул, прорываемся к выходу в горы и бежим…

Ильбэ внезапно осознал, что Веривэн гладит его по голове, кончики ее пальцев касаются ушей, висков и ямочки на затылке. В ее движениях было столько мечтательности, нежности и ласки...

Ильбэ встретился взглядом с Гельмиром. Тот приподнял брови и чуть улыбнулся. И от этой понимающей улыбки Ильбэ прошиб холодный пот.

Требовалось объясниться.

…Спустя два дня с тех пор, как они проводили Сарно, Ильбэ пришел в убежище раньше обычного. Ланго и Гельмир еще не вернулись из разведки туннелей, под «альковом» сидели лишь Веривэн и Тингэ. Ильбэ посмотрел другу в глаза и мысленно попросил куда-нибудь деться. Тингэ сперва возмущенно вскинул брови, потом покосился на замершую Веривэн и широко разинул рот.

«Даэрдир, так это правда?!»

«Сгинь ради валар хоть на полчаса!» – взмолился Ильбэ вместо ответа.

Тингэ принял очень загадочный вид и вышел из пещерки. Ильбэ знал, что он, стоически перенося муки любопытства, подождет в паре коридоров отсюда, где тоже никто не ходит.

Они с Веривэн остались одни. Ильбэ слышал ее неровное, взволнованное дыхание, видел, как пальцы лихорадочно выдергивают нитки из холстины, а кончики ушей, плохо скрытые остриженными волосами, медленно розовеют. Он сел рядом.

Все же решительности у Веривэн было не занимать. Она первой нарушила молчание.

– Ты заметил? Поэтому отослал Тингэ?

– Конечно, заметил, – не стал увиливать Ильбэ.

Она подняла на него глаза – огромные, прозрачные, серо-голубые. Они не сияли по-валинорски, но были полны надежды.

– И... и что? – тихо спросила она. – Мне стыдно было признаться, ведь я совсем не похожа теперь на красавицу, какой была раньше, у меня нет кос и платья, и даже шелковых туфель...

– Какие глупости, Веривэн! – воскликнул Ильбэ. – Разве красота измеряется в шелковых туфлях? Ты прекрасная, утонченная девушка, честное слово, не хуже Лютиэн...

Она бросилась к нему, обняла крепко и жарко, прильнув к груди.

– ...и ты обязательно спасешься, выберешься отсюда, найдешь свою любовь, у тебя будет прекрасный муж, дети, дом под солнечным небом...

Она замерла, точно окостенела.

– Веривэн, – через силу закончил Ильбэ. – Я не могу дать тебе то, о чем ты мечтаешь.

– Ты всё-таки соврал, – ее голос в одночасье стал хриплым и угрюмым, как у Сарно. – Я некрасивая, ты не можешь меня полюбить.

– Веривэн, – Ильбэ обнял ее голову ладонями, поднимая лицо. В ее глазах закипали слёзы. – Ты очень красивая. Но я женат.

– Она умерла? – Веривэн снова опустила голову, точно прячась у него на плече от его же взгляда.

– Она живет в Дориате. Нашему сыну сейчас чуть больше пятисот.

Веривэн молчала, но даже ее спина и затылок выглядели несчастными. Ильбэ обнял ее, преодолевая смущение, и Веривэн горько-горько заплакала, сжавшись в комочек на грязной холстине.

***

Лето перешагнуло за излом, и чем ближе был предполагаемый день восстания, тем сильнее крепли в Ильбэ дурные предчувствия.

«Почему ты маешься? – спрашивал Гельмир. – Все складывается удачно. Сарно с твоей помощью сумел обойти посты и бежать в горы, валараукар в плавильнях и кузнях не слишком свирепствуют, и мечи крадутся исправно. Наконец, даже Саурон не задает тебе каверзных вопросов».

Ильбэ не знал, что ответить. Нехорошие предчувствия, наследие многолетнего опыта, никак не желали облекаться в слова и логические доводы.

«Так не бывает, – пытался объяснить он то ли Гельмиру, то ли самому себе. – Планам свойственно меняться, срываться, идти наперекосяк. Вспомни, как когда-то вы пытались убить меня во время обхода постов. Все просчитали, вплоть до размера камня и высоты, с которой надо его сбросить. Ланго просидел в засаде несколько часов. А в итоге я смог увернуться, и вам пришлось отменять уже почти готовое восстание. Теперь же… Две недели до августа, время должно ускориться, а мы словно по болоту бредем или по глухому лесу…»

«Оставь свои синдарские сравнения, – отмахивался Гельмир, который ни разу не разговаривал с Майроном и не мечтал сигануть с башни головой вниз, только бы спастись от его пронизывающего взгляда. – Тебе всего лишь часто не везло. А теперь, когда есть мы и все идет по плану, тебе страшно в это поверить».

Ильбэ снова не находил возражений, но на сердце было неспокойно. В его сны вернулись кошмары. Ильбэ рвался из цепей, бежал куда-то в потемках, а в конце его непременно сжирали летучие мыши. Он осунулся, мало спал, почти перестал есть. Однажды Тингэ и Веривэн заявили, что его надо спасать. И спасли, заставив проспать в их обществе под «альковом» часов шесть. Тингэ пел что-то колыбельное прямо в мысли Ильбэ, а смущенная, но решительная Веривэн гладила его по голове, как тогда, до их объяснения. Это был единственный сон без кошмаров за многие недели, Ильбэ сумел выспаться и даже убедил себя в том, что Гельмир прав, а он просто запуганный синда, измученный невезением.

А на следующий день Гельмир пропал.

Неладное заподозрили, когда он не пришел на очередной совет. Гельмир не пропускал советы, особенно теперь. Он много ходил по рудникам, виртуозно минуя орочьи посты, и поначалу Ильбэ предположил, что друга задержали обстоятельства. Но Гельмир не явился ни завтра, ни неделю спустя. Орки не ловили его при переходе из одной пещеры в другую, а балроги в те дни никого не испепеляли. Тела Гельмира не было в яме с трупами. Отчаявшись, Ильбэ обошел даже подвалы, но не смог отыскать друга и там. Гельмир исчез, и оставалось только гадать, что это значит для них всех.

Второго августа во внутреннем дворе цитадели собрались войска, готовые двинуться на Хитлум. Когда Ильбэ принес эту весть в осиротевшее убежище под «альков», Ланго в бессилии саданул кулаком по стене, до крови ободрав костяшку.

– Надо решаться! С Гельмиром или без него, восстание случится! Или все было зря.

– Нельзя ошибиться и наделать глупостей сгоряча, – Ильбэ прошелся по пещерке взад-вперед. – Вдруг Гельмир пропал не случайно, и о готовящемся восстании давно известно? Как только мы начнем действовать, ловушка захлопнется.

– Ты думаешь, Гельмир мог нас выдать?! – вскричал Ланго. – Следи за языком! Это ты здесь выжидаешь пятьсот лет, а я уже сыт по горло рудниками и орочьими плетьми! Я сдохну или сбегу отсюда, и каждый, в ком еще остался разум, думает так же!

– Погоди, – Тингэ дернул товарища за край робы. – Я уверен, Даэрдир имел в виду совсем другое. Конечно, Гельмир не сказал бы ни слова, но ведь многие уже знают. Сведения могли дойти до Врага, и он лишь ждет повода, чтобы учинить расправу надо всеми, кто посмеет неповиноваться. Тогда Даэрдир прав, надо выждать и удостовериться…

– В том, что нас попытаются убить, если мы взбунтуемся? Тингэ, это известно и так!

– Если они ждут бунта, он захлебнется не начавшись, – напомнил Ильбэ.

До сих пор молчавшая Веривэн поднялась с холстины, заправила за ухо прядь черных волос, слипшихся от грязи.

– Я согласна с Ланго, – сказала она сквозь стиснутые зубы. – Дело Гельмира не должно пропасть, что бы ни случилось. А между ожиданием и смертью я выберу смерть.

– Подождите хотя бы неделю, – взмолился Ильбэ. – Пусть войско отойдет подальше от Ангбанда. Пусть уберутся отсюда тяжеловооруженные отряды, на которые я сейчас натыкаюсь в подвалах. За неделю война успеет развернуться, и Майрону может стать не до нас.

– Да сколько можно оглядываться на Саурона! – снова разъярился Ланго. – И сколько можно называть его Майроном, а Моринготто – Мелькором!

– Опомнись! – снова осадил его Тингэ. – Даэрдир каждый день разговаривает с орками и балрогами. Если он хоть раз оговорится, его протащат через подвалы, а потом испепелят!

– Неделя, – повторил Ильбэ. – И тогда клянусь, я сам отправлюсь в кузни вместо Гельмира и подниму восстание!

***

…Летучие мыши подхватывали крупные кристаллы соли из кованого бочонка и сыпали прямо в развороченную грудную клетку. А потом рвали зубками еще хрипящую гортань, но не пожирали сразу, а относили вырванные кусочки господину Майрону и бросали в его раскрытую ладонь. Майрон сыто усмехался. Капельки крови дробно срывались с его пальцев и громко ударялись о ледяной каменный пол…

Ильбэ встрепенулся, судорожно закашлялся, дернул головой и ударился лбом о чернильницу, чудом ее не опрокинув. Схватился за грудь – все цело. И горло болит не из-за летучих мышей, а от крика.

Ильбэ понял, что снова видел кошмар.

И снова кричал.

Было утро пятого дня из семи. Накануне Ильбэ заснул прямо за столом, до последнего черкая на мятых бумажках и размышляя, как просчитать планы Врага. Но мысли разбегались, предположения рушились, и лишь предчувствие чего-то неотвратимо ужасного росло, как гнойный волдырь, готовый в любой миг прорваться.

Он отставил чернильницу подальше, сжег бумаги, встал и по привычке подошел к окну. Скоро должен прийти слуга с тазиком ржавой воды для умывания. А пока есть время собраться с мыслями, переодеться и размять затекшую спину. Ломота в спине беспокоила Ильбэ уже лет пятьдесят. А после летучих мышей во рту иногда появлялся привкус крови.

Ильбэ сжал виски в тщетной попытке себя исцелить, вгляделся в горизонт, с горечью вспоминая, что когда-то там всходило солнце и стояли нолдорские башни.

Внезапно он увидел, как от горизонта сперва подобная тонкой линии, а потом все ярче и шире катится белая сияющая волна, подгоняя перед собой темную стаю. Сердце екнуло, когда он смог различить тысячи фигурок нолдорских всадников под синими с серебром и голубыми с золотом знаменами. Расстояние еще было слишком велико, и шум битвы оставался неразличим, но Ильбэ понимал, что бой идет, орков гонят прочь, а ярость квенди настолько велика, что через несколько часов они будут здесь, а то и ворвутся в цитадель.

Если правильно подгадать время, устроить восстание в тот миг, когда железные врата падут, и всей толпой бежать не в горы, а во внутренний двор, то узники сольются с атакующими, и Ангбанд непременно падет.

Ладони стали мокрыми и липкими. Там, внизу, в рудниках, Ланго, Тингэ и Веривэн ждут седьмого дня и не подозревают, что все решится сегодня. Нельзя медлить. Но и спешить опасно: если Майрон о чем-то догадывается, он сделает все, чтобы сорвать восстание именно теперь.

Ильбэ заставил себя успокоиться. Переоделся, впустил слугу с умыванием и завтраком, заставил себя протолкнуть в горло несколько кусков пищи. После мучительно дождался, пока шаги слуги стихнут в отдалении за дверью, и лишь тогда обычной походкой вышел в коридор.

По туннелям до укрытия он бежал так быстро, что закололо в боку, а перед глазами поднялась темная пелена. Но усилие было напрасным: в неурочный час убежище пустовало. После пропажи Гельмира никто не дежурил там круглосуточно.

Ильбэ в изнеможении плюхнулся на холстину под «альков». Пока он дождется здесь хоть кого-то, будет поздно. Бегать по всем рудникам в поисках друзей тоже бесполезно – все трое отлично умели прятаться в толпе рабов и потайных шахтах.

«Что же делать? – метались мысли. – Если я, как было условлено прежде, побегу в кузни, все сорвется. Восстание должно быть единовременным: в кузнях, плавильнях, дробильнях, шахтах. Как подать знак, что час настал? Так, чтобы свои поняли, а орки не догадались? К варгам драным мою безопасность, но восстание должно стать неожиданностью для надсмотрщиков… Что же делать? Как поступить?..»

И решение пришло. Рискованное, самоубийственное, грозящее, по меньшей мере, подвалами, но имеющее шансы на успех.

«Я лорд, – сказал себе Ильбэ, поднимаясь из-под «алькова» и стараясь унять дрожь. – Это мой долг, в конце концов. Дэнетор поступил бы так же, светлая ему память. Вот бы еще перед смертью увидеть Ангбанд в руинах…»

Для начала он отправился в каморку, куда во время смены уходили отдыхать надсмотрщики, растолкал нескольких спящих и велел передать по всем постам, чтобы сгоняли рабов в пещеру перед шахтами, и поскорее. Потом с десятком орков зашел в оружейную, распорядился выгрести весь арсенал дочиста и тоже снести к шахтам. На закономерный вопрос, зачем это понадобилось, Ильбэ зловеще прошипел:

– Владыка в опасности, а вы еще смеете спрашивать? Цитадель скоро будут брать штурмом, вы хотите бежать из рудников до оружейной, прикрывая бичами голый зад? Не рассуждать! Мечи и булавы вам понадобятся здесь и сейчас!

Ильбэ не случайно выбрал именно пещеру перед шахтами. Она единственная имела целых два выхода из рудников: в горы и на верхние этажи цитадели. А еще туда никогда не забредали балроги из плавилен и кузниц. Конечно, если поднять шум, они могут заинтересоваться, но лишние полчаса в запасе точно будут.

Когда к шахтам стали прибывать первые группы пленных, гора оружия уже ждала своего часа, а Ильбэ, окруженный надсмотрщиками с бичами, стоял на куче отработанной породы, возвышаясь надо всеми вокруг. Орков из дробилен, плавилен и кузниц он отправлял обратно на посты, и постепенно на полсотни надсмотрщиков шахт стало приходиться несколько тысяч рабов. Ильбэ всматривался в толпу, надеясь отыскать друзей, но царило такое столпотворение, что все попытки были тщетны. Он поднял руку, жестом призывая всех к молчанию. Орки защелкали бичами, рабы притихли.

«Они привыкли бояться, – понял Ильбэ. – Даже когда их больше в десятки раз. Я замечал это и прежде. С первых дней Майрон обращал мое внимание на покорность рабов. Но Гельмир говорил, что многие лишь притворяются покорными. Особенно теперь, когда среди них столько нолдор. Что ж, надеюсь, ты был прав, дружище…»

– Слушайте вы, презренный скот! – начал он, стараясь, чтобы силы голоса хватило отразиться от сводов и обрушиться на выжидающую толпу. – Вы гниете здесь в грязи и голоде, и будете гнить во веки веков! Вам никто не поможет, вас никто не спасет!

Орки одобрительно скалились. Они еще не поняли, а быть может, не успеют понять вовсе. Они не слушали речей Веривэн и Ланго, не видели смерти в глазах Сарно и жизни – в Тингэ, не присматривались, как гордо и прямо держит шею Гельмир. Орки думали, что господин Тагрант хочет уничтожить рабов своими речами.

А Ильбэ вызывал ярость.

– Пока вы, жалкие черви, ковыряетесь в руде Владыки, несметные войска квенди воюют на пустоши перед Ангбандом. Там реют знамена короля Фингона, которые скоро будут растоптаны! Возможно, нолдор даже ворвутся в цитадель. А вы так и просидите здесь в страхе и бессилии, потому что у вас духу не хватит восстать, перебить надсмотрщиков, захватить оружие и прорваться вверх по коридору к штурмующим войскам!

Ильбэ вскинул руки над головой, зашатался и рухнул, скатываясь с противоположной стороны кучи, подальше от толпы.

Мгновения ворочались чугунными гирями.

«Сейчас, – думал Ильбэ, вжавшись щекой в щебенку, – орки поворачивают ко мне изумленные хари – конечно, Тагрант упал, невиданное зрелище. Ланго, Тингэ, Веривэн, заклинаю, поймите все правильно, ударьте по надсмотрщикам именно теперь, пока они в замешательстве!»

Миг тишины – обманчиво долгий и страшный, как эльфийская жизнь во тьме.

Хруст.

Щелчок бича.

И долгожданный нарастающий шум разъяренной толпы.

Ильбэ благоразумно не поднимал головы, чтобы господина Тагранта не прибили заодно с надсмотрщиками. Кто-то пружинисто спрыгнул с кучи по его сторону, наклонился, тряхнул за плечо:

– Даэрдир, живой?

Это была Веривэн. Ильбэ тут же встал, без слов отвечая на вопрос. В пещере творилось что-то невообразимое. Крики, шум, лязг металла, под ногами – полурастоптанные орки. На кучу щебня залез Ланго, напоказ разрывая бич.

Эта Веривэн была непохожа на ту, которую знал Ильбэ – раскрасневшаяся, яростная, злая. Она сжимала окровавленный меч.

– Про войско короля Финдекано – правда? Они действительно могут взять Ангамандо?

– Да, – Ильбэ вытянул кинжал из ножен. – Надо торопиться.

– В горы? – уточнила Веривэн. – Ты что-то говорил насчет прорваться вверх по коридорам, мы ни Моргота не поняли!

– Если мы войдем во двор цитадели с одной стороны, а Фингон с другой, то окажем друг другу немалую поддержку.

– Ну и план! Когда ты это придумал?

– Прямо сейчас. И продолжаю придумывать…

Рядом оказался Тингэ и тут же сгреб друга в объятия.

– Даэрдир, какая речь! У меня внутри все перевернулось. Сегодня мы либо станем свободными, либо умрем!

– Я все-таки за первый вариант, – признался Ильбэ. – Пусть раненые и ослабленные уходят в горы, а те, кто может сражаться, собираются вон под той аркой. Сейчас я сбегаю в цитадель и посмотрю, как там идут дела. Это не дольше четверти часа. Если там благополучно, я вернусь и проведу вас на помощь королю Фингону. Если через четверть часа меня не будет – уходите в горы все.

…Он вернулся уже через десять минут. Весь Ангбанд знал, что разъяренные нолдор почти сломали ворота: отступающие орки не успели должным образом их запереть, не говоря уже об укреплении. Веривэн с Тингэ остались руководить отходом раненых в горы, а Ланго повел за собой несколько сотен тех, кто еще не утратил силы и жаждал поквитаться. Ильбэ бежал по темным коридорам впереди Ланго, показывая кратчайший путь.

Они успели во внутренний двор, как раз когда туда ворвалась сверкающая нолдорская конница во главе с лихим всадником в посеребренных доспехах. Ланго унесся сражаться в первых рядах, Ильбэ чуть отстал, оценивая обстановку. Не с его кинжальчиком соваться в противостояние булав, мечей и секир.

Двор был переполнен, причем островерхих шлемов квенди навскидку было куда больше. Странно, даже если учесть, что многих орков перебили на равнине, их всё равно должно остаться не около сотни, а под тысячу, не говоря о резервах.

Ильбэ скользнул обратно в цитадель, поднялся по узкой винтовой лесенке на пару этажей, чтобы видеть через смотровое окно поверх голов сражающихся. В проеме распахнутых ворот раскинулась пустошь Анфауглит, а на горизонте по-прежнему серебрилась широкая лента нолдорских войск под синими знаменами. Но если король Фингон еще не достиг Ангбанда, кто сражается во дворе? Почему авангард ушел так далеко вперед?

Внезапно из недр цитадели раздался протяжный трубящий звук, и Ильбэ невольно вздрогнул всем телом. Сердце ударилось в глотку, а потом ухнуло вниз, когда он увидел, что открываются двери со стороны казарм, и оттуда бесконечной лавиной начинают выбегать недостающие орки. Ильбэ не знал, что в этот раз оставленный в Ангбанде резерв был настолько велик.

Новый звук – резкий металлический скрип – и от волнения потемнело в глазах. Ворота, прежде будто бы вынесенные атакующими и почти сорванные с петель, начали неотвратимо закрываться. Пара минут – и нолдор окажутся в западне. А вместе с ними Ланго и восставшие. Ильбэ уже не мог различить друга среди безумия кровавой свалки, но верил, что Ланго не погиб и бьется не хуже этого, в посеребренных доспехах, оставшегося без коня, но все равно расшвыривающего врагов направо и налево.

Ильбэ согнал невольное оцепенение и сорвался с места. Почти кубарем скатился с лестницы и бросился на галерею, которая соединяла цитадель со стеной. Там, над воротами, есть маленькая комната, из которой управляют механизмом движения створок. Если остановить сейчас тех, кто крутит литое колесо, соединенное с петлями, нолдор не окажутся в западне и смогут отступить.

Дюжина шагов бегом через темную галерею, поворот направо, коридор…

«Что я им скажу? Именем Майрона велю остановиться? А если не послушают, у них наверняка приказ… Тогда убью! Это будет неожиданно, шанс есть. Обычно там не больше трех дозорных. С троими я справлюсь…»

Липкие пальцы крепче стиснули кинжал.

Заветная дверь, рывок... Ильбэ застыл на пороге.

Орков в самом деле было трое. Двое крутили тяжелую ручку механизма, третий наблюдал у окна за закрытием ворот.

А у стены, в свете горящего факела, почти касаясь головой низкого, густо затянутого паутиной потолка, стоял сам господин Майрон.

И смотрел на Ильбэ в упор.

«Он ждал меня, – с ужасающей ясностью осознал Ильбэ, чувствуя, что ноги не держат его, а колени подгибаются. – Он все знал заранее. Что я не покорился после летучих мышей, что все эти годы готовилось восстание, что сейчас я пришел сюда убивать, ибо считаю своим долгом служить не Мелькору, а квенди. Он знал и ничего не делал, упиваясь этим знанием. Возможно, следя за мной тайно. Значит, всё пропало. Строя планы под «альковом», отправляя Сарно с вестями, воруя оружие в кузнях, идя в потемках наугад – мы были уже мертвы. Майрон предвидел наши действия наперед. А теперь он здесь и смотрит на меня. Ему даже не надо ничего говорить – он знает, что я уже понял без лишних пояснений».

– Здравствуй, Тагрант, – негромко произнес Майрон, и в его глазах вспыхнул огонь факела. – Ты, видимо, обеспокоился, что ворота не успеют закрыть в срок, и пришел лично проследить за этим, не так ли?

Слабо осознавая, что делает, Ильбэ шагнул вперед. Взгляд Майрона сковывал его надежнее железа. Ильбэ не сомневался, что умрет, и куда страшнее, чем в прошлый раз. Но хуже ожидания смерти было знать, что его друзья тоже обречены. А еще восставшие и эти отважные нолдор вместе с командиром в посеребренных доспехах.

– Не стоит беспокойства, Тагрант, – лицо Майрона оказалось так близко, что можно было разглядеть крошечные злые морщинки в уголках глаз. – Ведь я тоже желаю, чтобы все прошло успешно. И тоже выбрал время для личного участия.

Словно издалека донесся гулкий стук закрывшихся ворот.

Тяжелая рука легла Ильбэ на плечо, острые ногти пропороли одежду, впиваясь глубоко под кожу. Ильбэ подумал, что надо хоть немного унять дрожь. Иначе просто стыдно перед памятью каменного Сарно.

Майрон подвел его к окну, от которого с почтением отступил третий орк. Ильбэ увидел внутренний двор, усеянный телами нолдор. Немногие еще продолжали сражаться. Их задавливали числом.

Стало так больно, что когтистая хватка на плече показалась смешной.

«На что теперь рассчитывает Майрон? Что я примусь каяться? Заплачу? Впаду в истерику? Или в лучших традициях нолдор плюну ему в лицо?»

– Я восхищен вашей предусмотрительностью, господин Майрон, – сказал Ильбэ, слыша свой неестественно спокойный голос точно издалека. – Если бы я знал, что вы тоже намерены проследить за успешным закрытием ворот, я бы ни в коем случае не явился сюда, ибо ваше участие исключает любые сомнения в благоприятном исходе дел. С вашего позволения, я готов отправиться заниматься другими делами, требующими моего контроля и касающимися моих обязанностей.

– Во-от как, – протянул Майрон без своей обычной вкрадчивости. Ильбэ показалось, даже с удивлением. Но затем тон стал прежним: – Что ж, Тагрант, для тебя впрямь есть много дел. Для начала следует разобраться с последствиями восстания в рудниках. Оно почти подавлено, кто-то должен будет организовать орков, чтобы убрали трупы. Также следует доставить в подвалы зачинщиков восстания и активных участников.

«На что он намекает последней фразой? – подумал Ильбэ, заставляя себя не задерживаться на мысли о трупах, которые надо убирать. От подобных мыслей голова начинала звенеть и кружиться. – Я должен доставить в подвалы самого себя?»

– Я готов заняться этим тотчас же. Еще будут распоряжения?

Ногти Майрона напоследок поворочались в оставленных ранках, а потом рука убралась с плеча.

– Будут, Тагрант, но позже. Ты совершил немыслимую халатность, позволив восстанию начаться. Я недоволен тобой. Бойся, если хоть один свидетель расскажет, что ты вел себя недостаточно безупречно.

«Что это значит? – оторопело подумал Ильбэ. – Он делает вид, что не знает? Почему? Нуждается в доказательствах? Хочет сыграть по правилам, которые сам придумал?..»

– Безупречен лишь Владыка, господин Майрон. А я всего-навсего делаю то, что велит мне разум.

Майрон с шипением оттолкнул его.

– Прочь, Тагрант! И только попробуй оступиться…

Ильбэ не взялся бы наверняка угадывать, сколько в этой фразе было угрозы, а сколько мольбы. Сейчас все его мысли занимало другое. Если он пока на свободе, это шанс помочь тем, кто свободы лишен, и узнать об участи своих друзей. И ради этого призрачного шанса Ильбэ был готов принять правила игры.

***

Говорили, что в те дни случилась величайшая из битв, какие только видел Белерианд. Говорили, что Ангбанд мог пасть, если бы не предательство людей. Говорили, что балроги вышли на поле боя, и король Фингон погиб, а его тело втоптали в землю. Говорили, что из глубин тайных подземелий наружу выполз исполинский ящер – детище Владыки. Говорили, что нолдор были разбиты наголову, а резервы орков впервые исчерпали себя.

Ильбэ ничего этого не видел. Неделю он провел в опустевших после восстания рудниках, подсчитывая погибших и пытаясь прикинуть, сколькие успели сбежать, а сколькие были испепелены, раздавлены в кровавую кашу и сброшены со скал, так что не осталось тел для подсчета. Глядя на то, чем все обернулось, Ильбэ и сам сиганул бы со скалы вниз головой, его держала лишь безумная надежда, что Веривэн и Тингэ, а, может статься, и Гельмир почему-то остались живы, и сейчас томятся в глубине подвалов. Ильбэ обошел все подвалы и тайные ходы, заглядывал в каждую камеру, каждую щель. Но поиски были тщетны.

А потом его позвал Майрон и дал новое указание.

Пустошь Анфауглит была усеяна гниющими телами. Волколаки-падальщики давно насытились, а птицы не желали прилетать в это место. Ильбэ было поручено организовать орков и оставшихся рабов, чтобы сгребли трупы в огромный курган, который был бы виден издалека – в устрашение выжившим. Для орков это была награда – они могли беспрепятственно обирать погибших, подчас раздевая до нитки. Для рабов – наказание за непокорность. Ильбэ знал, что Майрон так наказывает и его тоже. В отличие от раба, он даже не мог позволить себе плакать. Задним числом Ильбэ понял, что там, в каморке над вратами, Майрон надеялся на любой жест отчаяния с его стороны – истерику, проклятия, попытку убийства или самоубийства. Но Ильбэ повел себя иначе, и теперь Майрон мстил, четко выстроив правила игры: если у Тагранта хватает выдержки не признаваться, значит, пусть трепыхается, пока его не задавят доказательства. На этот раз Ильбэ прекрасно понимал, отчего Майрон отпустил его: он надеялся быстро найти доказательства причастности Ильбэ к восстанию в рудниках, а уж потом поквитаться за все. Но доказательств не нашлось: одни свидетели погибли, другие знали слишком мало. Майрону претило рушить свою же игру, это значило признать поражение. Поэтому Ильбэ жил, продолжая оставаться Тагрантом и командовать орками. Майрон ничем не рисковал – предатель и так был в его власти.

Пока трупы складывали в курган, Ильбэ всматривался в лица, сам не зная, кого надеется отыскать. Непонятно как попавших сюда друзей? Прежних знакомых? А может просто не мог не смотреть. Если бы только все случилось иначе…

При взгляде на очередное лицо Ильбэ сразу не понял, почему внутри все застонало и оборвалось, а зубы машинально стиснулись, удерживая рвущийся наружу крик. Потом пришло осознание.

Там, в окровавленной грязи и пепле, в самом основании кургана, неестественно выгнув шею и раскинув наполовину отрубленные руки, лежал его отец.

Глава 8

Разведчика губит не риск, и не случай, и не предательство. Разведчика может погубить только одно — страх.

Юлиан Семенов

Капля крови ударилась о гладь воды и тончайшими прожилками разошлась по дну таза. Ильбэ зачерпнул обеими горстями прямо из центра этой капли и умыл лицо, чувствуя, как от ощущения холодной влаги на коже проясняется в голове.

Последние полторы дюжины лет у Ильбэ частенько шла кровь носом. Поначалу это тревожило, а потом стало обыденностью, которую нет нужды замечать. Иногда Ильбэ пытался вспомнить, как ему жилось без этих капель крови в тазу для умывания, удушливых кошмаров каждую минуту сна, постоянного ожидания подвоха даже от самого себя. Когда-то у Ильбэ были нормальные руки, а не белые, с узловатыми суставами и ярко очерченными синими венами. Когда-то он мог без остановок пройти рудники из конца в конец, и ему не приходилось отдыхать в каждой пещере по полчаса, восстанавливая сбившееся дыхание. Когда-то он носил толстенную косу до середины спины, и волосы в ней были серо-серебристые, а не бело-пепельные, как сейчас.

Иногда Ильбэ казалось, что никакой жизни до Ангбанда у него не было. Или Орсориль, друг Дэнетора, все же погиб в плену, а его память досталась непонятному существу по имени Тагрант – не орк, не майа, но и квендо уже не назовешь. Таких квенди не бывает.

Черные мысли отступали, лишь когда Ильбэ запирался у себя, садился напротив окна и, глядя на горизонт, за которым, возможно, для кого-нибудь всходило солнце, повторял беззвучно одни и те же слова:

«Манвэ Сулимо король Арды и владыка ветров, Варда Элберет Звездная Госпожа, Оромэ Белый Всадник, Ауле Кователь, Ульмо из морских глубин, Намо Мандос, Ирмо Лориэн, Эстэ, Ниенна, Йаванна, Тулкас, Нэсса…»

Ильбэ больше не верилось, что его слышат. Но согревало знание, что где-то далеко за морем, которого он никогда не видел, на прекрасном благословенном острове живут силы, противоположные тьме. И у них есть имена.

…Слуга убрал таз и нетронутый завтрак. Ильбэ теперь редко испытывал голод. Предстоял новый день в потемках, проживать который не хотелось. Впрочем, как предыдущие.

***

Подземелья, где мучали пленных, находились в стороне от рудников. Это была отдельная система подвалов под самой цитаделью. Но если шахты и местами природные туннели рудников могли привести к выходу за пределы Ангбанда, то из обложенных камнем и обитых железом коридоров подземелий дороги на волю не было.

Подземелья насчитывали несколько уровней вниз. За все столетия в Ангбанде Ильбэ так и не смог понять – три, четыре или все шесть. Иногда уровни переходили один в другой незаметно, иногда требовалось спускаться по заплесневелым лестницам. Ближе к выходу располагались комнаты пыток, далее шли камеры, а на самых нижних уровнях – каменные и земляные мешки для смертников. По подземельям испокон веков веяли лютые сквозняки, а эхо годами могло носить по бесконечным коридорам предсмертные крики давно замученных узников. Пахло ржавчиной, кровью, гарью и гниющими останками. Даже пауки и крысы не водились в подземельях, а орки предпочитали пореже заходить на нижние уровни.

За годы, прошедшие после неудавшегося восстания, Ильбэ стал в подземельях частым посетителем. Раньше и он старался бывать тут как можно реже, но теперь, движимый целью во что бы то ни стало найти друзей, облазил все уровни, от пыточных до земляных мешков, заглянул в каждую камеру по несколько раз и окончательно снискал среди орков славу жуткого существа, которое не боится ни туннелей в рудниках, ни дальних коридоров в подземельях.

Но все поиски были тщетны. Даже из слухов не получалось почерпнуть нужные сведения. Ильбэ боролся с отчаянием тем, что не прекращал своих поисков.

…Однажды он шел вдоль ряда дальних камер, в которые обычно бросали тех, от кого не получилось ничего добиться пытками, но и в рудники отправлять по каким-либо причинам нельзя. В этих камерах не было дверей, лишь вмурованные в пол решетки с узкими калитками на висячих замках. Ильбэ не впервые проходил здесь и знал, что семь камер пустуют, а в восьмой разлагается чье-то тело. Но в этот раз его ухо уловило… даже не стон, а прерывистое дыхание живого существа.

Ильбэ сбился с шага, вернулся, прошел вдоль ряда еще раз, пристально вглядываясь за прутья. И – не сразу, но распознал в куче тряпья в углу одной из камер лежащее ничком тело.

Пятьсот лет назад он бы прошел мимо, считая, будто не в силах что-либо сделать.

Лет двести назад изобрел бы сложный план, чтобы тайно передать узнику глоток воды.

Сейчас Ильбэ сходил к себе за едой, водой, бинтами и мазями, затем стребовал у дежурного орка ключи от нужной камеры и обещал лично четвертовать, если кто-то его побеспокоит. Получив клятвенное заверение, что никто даже не посмотрит в сторону, куда изволили пойти господин Тагрант, благосклонно кивнул, вернулся к камерам, отпер калитку и вошел.

Пленник был настолько измучен, что не мог даже стонать и, конечно, не очнулся, когда его перевернули на спину. Увидев лицо узника в обрамлении спутанных, полуседых, но кое-где еще черных волос, Ильбэ с трудом удержался от крика.

Это был Гельмир.

***

Если бы в дни, когда Ильбэ выхаживал полуживого нолдо, к нему явился Майрон и заявил, что господин Тагрант раскрыт как предатель и теперь получит по заслугам, с Ильбэ сталось бы выругаться, отмахнуться и отпихнуть Майрона в сторону, продолжив путь по своим делам. Теперь, когда смутная надежда, дававшая ему силы жить, обрела подтверждение, Ильбэ не смогла бы остановить даже смерть.

Он промывал раны узника, по капельке вливал в приоткрытый рот воду и мясной отвар, часами сидел рядом, согревая его теплом своего тела, шептал, тормошил, звал… При этом какой-то частью сознания Ильбэ заставлял себя помнить об осторожности. Никто из орков не знал и не мог узнать, чем он занимается. Время для обхода рудников тоже приходилось выделять, поэтому спать Ильбэ вовсе перестал, отдыхая вполглаза лишь подле раненого.

На четвертый день узник начал стонать и бредить.

На шестой – открыл глаза.

На девятый – осмысленно ими посмотрел.

А на одиннадцатый тихо поинтересовался, кто Ильбэ такой и что все это значит.

Вопрос поверг Ильбэ в тяжелейшее замешательство.

– Как это – кто... Ты меня не узнаешь? Дружище, неужели я настолько изменился? Или тебя били по голове чем-то слишком громоздким?

– Не припоминаю, чтобы мы были знакомы прежде, – как-то по-светски, что было совсем не в духе Гельмира, проговорил узник и облизнул бледные растрескавшиеся губы. Ильбэ знал, что он постоянно хочет пить, поэтому протянул фляжку. Узник взял ее перебинтованными пальцами, но пить не стал, настороженно поглядывая на собеседника.

Этот внимательный, ожидающий ответа взгляд был Ильбэ знаком, поэтому он несколько приободрился.

– Я Даэрдир, помнишь? Мы вместе готовили восстание.

– Но я… не готовил восстания. И твое имя впервые слышу.

– Пожалуйста, вспомни, – взмолился Ильбэ. Он вообразил, что другу пришлось пережить настолько чудовищные вещи, что память отказывает ему. – Рудники, собрания под «альковом», наши планы, яблоки…

– Какие рудники? – узник поставил фляжку на пол и чуть отодвинулся. – Мне приходилось слышать о здешних рудниках, но я никогда там не был. И при чем здесь яблоки?

– Гельмир, послушай…

– Я не Гельмир.

Ильбэ ошеломленно осекся.

– Но у тебя его лицо, глаза, манера держаться!..

Нолдо внимательно посмотрел на него, точно пытаясь вычислить, не является ли странный собеседник, таскающий еду и целебные мази, частью хитроумного плана врагов. Потом все же проговорил:

– Меня зовут Гвиндор. Гельмир был моим братом.

Ильбэ почувствовал, что пол уходит из-под ног. В голове зазвенело, реальность начала расплываться.

«В конце концов, брат Гельмира – это ведь тоже неплохо, – мелькнула спасительная мысль. – Да и любой квендо. Мой долг и цель – помогать каждому».

Ильбэ сморгнул и в который раз заставил себя не отчаиваться. Он даже вспомнил, как друг упоминал о старшем брате. Но…

– Гельмир не говорил, что его брат тоже попался в плен.

Гвиндор нахмурился.

– Кто ты такой, чтобы Гельмир рассказывал тебе обо мне?

Ильбэ принялся объяснять. Зачем-то с самого начала, едва ли не со своего детства, перемежая рассказ ненужными подробностями и оценкой своих поступков с высоты нынешнего возраста. Когда он добрался до, собственно, знакомства с Гельмиром, было видно, что Гвиндор порядком устал. Но имя брата заставило его встрепенуться, и окончание рассказа он слушал очень внимательно. А когда Ильбэ затих, с горечью произнес:

– Мне почему-то хочется верить тебе, Даэрдир. Даже если доверяясь, я совершаю ошибку. Ты не мог слышать от Гельмира о моем плене. Когда я оказался здесь, мой брат был уже мертв.

– Нет! – выдохнул Ильбэ. – Гвиндор, я не верю, что он погиб! Он не мог!..

– Я видел его смерть собственными глазами, – тихо произнес Гвиндор, и его взгляд затуманился, обращаясь к воспоминаниям. – Я командовал отрядом, стоявшим на укреплениях у Эред Ветрин. Что бы ни делал враг, стараясь нас выманить, мы должны были ждать условленного сигнала от сыновей Феанора…

Ильбэ понимающе кивнул. За время, прошедшее со страшной битвы, он по осколочкам сведений восстановил ее примерный ход. Получается, Гвиндор был из той части войска нолдор, откуда явился тот отряд, погибший во внутреннем дворе цитадели.

– Орки ходили поблизости – знали, что мы их слышим, – Гвиндор говорил прерывисто, лихорадочно. Он устал, раны и изнеможение давали о себе знать, но теперь пришел его черед выговариваться. – А однажды приволокли под стены крепости… я не мог его не узнать… даже издалека… даже с выколотыми глазами…

Тонкая ниточка где-то у Ильбэ внутри туго натянулась, а потом оборвалась.

– …Орки пытали его на наших глазах, – глухо рассказывал Гвиндор. – Отрубили сперва руки, потом ноги, а потом голову. И бросили тело в пыль у ворот. Я… я не знаю, что случилось со мной. Очнулся, когда понял, что веду отряд за собой по пустоши. На Ангбанд… Мстить, давить…

Он содрогнулся всем телом. Вытер сухие глаза.

– Мы смогли ворваться в ворота. Я был впереди всех и мнил себя едва ли не королем Нолофинвэ…

– Так это был ты, – прошептал Ильбэ. – Тот всадник в посеребренных доспехах.

– Ты видел?..

– Я пытался предотвратить закрытие врат. Но не смог… Я думал, что все погибли.

– Так и есть, – Гвиндор стиснул кулаки. – Только меня взяли живым. Я был ранен, поэтому не смог ни достойно отбиться, ни убить себя.

Ильбэ размышлял. Теперь, когда он знал о смерти Гельмира, надежда отыскать живыми остальных друзей уменьшилась до размеров макового зернышка. Но отринуть ее окончательно значило сгинуть.

– Я устрою тебе побег.

Гвиндор распахнул глаза.

– Из этих подземелий? Как?!

– Придумаю, – с мрачной решительностью пообещал Ильбэ. – Набирайся сил, они тебе еще понадобятся.

***

План был дерзкий, шаткий и почти наверняка обреченный на поражение. Но поскольку почти все планы Ильбэ в этом проклятом месте так или иначе оборачивались поражением, он давно не чувствовал разницы. Наоборот, если Майрон, который следит за каждым его шагом, будет видеть, насколько идиотской выходит вся затея, он не станет вмешиваться, а подождет, пока Ильбэ попадется сам. А если до последнего не попадаться, Майрон просто не успеет.

Когда Ильбэ изложил все эти доводы Гвиндору, тот даже высказываться не стал. Лишь смерил выразительным взглядом сперва Ильбэ, а потом орочью амуницию, которую следовало надеть.

– Из подземелий все равно нет выхода, – повторил Ильбэ, протягивая ему кожаный нагрудник с железными бляшками и шлем. – Значит, тебя надо доставить в рудники. Если как раба, это привлечет к тебе внимание, ты попадешь в книгу учета. Вдобавок, тебя надо будет закидывать в плавильни или кузни, где сейчас нехватка рук. А там балроги, так просто не сбежишь. Зато если тебя нарядить в орка, никто не удивится, увидев нас рядом, идущих по своим делам.

– А если нас спросят, куда мы идем?

– Кто? Майар до нас дела нет, а среди орков у меня дурная репутация, лишний раз не сунутся.

Гвиндор нахлобучил на голову шлем и вслух подивился:

– Это кем же надо быть, чтобы заработать дурную репутацию в Ангбанде у орков! Эру, во что я ввязываюсь…

…Ильбэ до последнего был уверен, что план сорвется. Просто не может не сорваться, несмотря на все доводы. Но они с переодетым Гвиндором беспрепятственно вышли из подземелий, миновали несколько коридоров, спустились в рудники и добрались до выхода в горы. Когда Гвиндор обнимал его на прощание, и когда, прихрамывая, почти скрылся за каменной грядой, Ильбэ казалось, что вот-вот из какой-нибудь щели явится ухмыляющийся Майрон и потащит обоих обратно в подземелья, чтобы подвесить на дыбы по соседству.

Но никто так и не появился. Гвиндор ушел в свой Нарготронд, минуя орочьи заставы, пустошь, болота и вечный нолдорский рок.

Спустя шесть лет в цитадели праздновали падение Нарготронда. А спустя еще восемь лет Ильбэ стало не до нолдорских городов.

Потому что пал Дориат.

***

Ну и как вы допустили это, валар? Да-да, я вас спрашиваю! Впрочем, можете безмолвствовать – вы не слышите меня, я не услышу вас, расстояние длиною в море не стоит сбрасывать со счетов. Но, валар, как вы могли! Где были ваши глаза и уши! Ладно, я, сижу во тьме, но вы-то там, вы свободны! Разве вы не могли через госпожу Мелиан передать Тинголу, чтобы не задирался с гномами? Не знаю, в чем там было дело, но вы-то все видели, валар! И кто кого обманул, и кто там кому чего не заплатил. Уму непостижимо, я здесь каждый день расплачиваюсь рассудком, а они ссорятся из-за каких-то камешков и кусочков блестящего металла. А я определенно расплачиваюсь рассудком, потому что разговариваю с вами, валар, как будто вы сидите передо мной рядком и внимаете. На самом деле передо мной только чернильница. И еще окно. Но это не значит, что я не могу высказать все, что думаю о вас, валар, и о вашем пренебрежении обязанностями!

А эти нолдор? Я до сих пор не уверен, что сведения об их нападении на Дориат – правда. Как мог Нельяфинвэ, с которым мы разговаривали, из одной фляжки пили, вдруг пойти убивать моих сородичей? Вдруг я вообще помогал убийце своей жены и сына? Мне от этого, валар, крепко не по себе.

Вы, конечно, молчите. Скромные. Слова не скажете в оправдание. А я вам скажу, что вы окончательно стыд потеряли на своем острове! Почему вы не могли остановить, вмешаться? Или хотя бы вложить в эти головы толику разума? Я не в состоянии постигнуть вашу логику. Сперва вы пускаете на небо солнце, а потом даете всяким запросто разрушать Дориат. Дважды подряд. Это уже слишком, валар, даже для вас. Куда смотрели орлы, наконец? Я не видел их здесь уже лет пятнадцать. Куда вы посмели задевать орлов, отвечайте мне немедленно! Молчите… Всегда молчите. Вот будет весело, если вас на самом деле не существует, а я тут просто с чернильницей разговариваю. В отличие от вас, чернильницу я могу видеть. И даже потрогать. А это в моем положении немало.

Какое положение, валар? Вам действительно интересно это знать, или я живу иллюзиями? Отвратительное положение, хуже некуда. Сперва погиб отец, теперь вот жена и сын. Ради кого я вообще тут еще мучаюсь? Мне следовало сдохнуть в тот же день, когда я узнал, что слухи про Дориат правдивы. Я даже веревку приготовил. Это в первый раз. Во второй раз для верности достал крысиного яду. А потом вспомнил, что я как будто лорд, и на моей ответственности четыре с половиной тысячи узников из рудников. И их число постоянно растет, потому что владыка Мелькор, чтоб ему так процветать, как мне, постоянно завоевывает наши города и угоняет немеряно народу в рабство. Тут на рудниках даже люди есть. Но они долго не живут. Спрашивается, валар, если вы короли и королевы этого мира, то как вы допускаете подобное? Вы вообще отдаете себе отчет? А кому отдаете? Хоть бы мне отдавали, если больше некому. Кто еще вам все это выскажет в лицо, простите, в чернильницу, если не полусумасшедший лаиквендо в цитадели тьмы? Кстати, почти никто не знает о существовании народа лаиквенди, и все меня тут называют синдой. Это тоже ваш просчет, валар, и я с вас непременно спрошу!

Думаете, не посмею? Думаете, правда? После того как я закопал собственного отца в куче безымянных трупов, и он там гнил много месяцев, для меня не существует невозможного. Валар, у вас когда-нибудь умирал отец? А мать? Да что вы вообще о жизни знаете!

Валар, это забавно, но орки боятся меня сильнее, чем Майрона. В какой-то степени логично: Майрона они годами в глаза не видят, а я распекаю их каждый день. Вот вчера, валар, один случай был… Впрочем, я заговариваюсь. Вряд ли вам это интересно. Валар, вы не замечали, что я становлюсь брюзгой? И крайне нечутким собеседником. Все время говорю о себе. Впрочем, да, вы же мне не отвечаете. И чернильница молчит. Хотя, валар, когда чернильница начнет мне отвечать, я все-таки достану веревку. Или яд. Не решил еще. Все это долго, больно и противно, а умереть хочется без мучений. Я уже умирал с мучениями, валар, и мне не понравилось. Есть еще вариант зарезаться кинжалом, но тут уж у меня точно дрогнет рука.

Уже не тешу себя надеждой, что доживу до падения Ангбанда. Это просто невозможно. Падение, я имею в виду. Прожить можно еще долго. До тех пор, пока не захлебнусь во сне кровью из носа, или пока Майрону не надоест со мной играться.

Вы вообще знаете, что такое отчаяние, валар? Посмотрите на меня. Хорошенько посмотрите. Это оно и есть.

***

Ильбэ никогда прежде не видел, чтобы на верхних этажах Ангбанда у дверей выставляли часовых. Орков здесь терпели лишь в качестве посыльных и слуг, но двое воинов при полном комплекте оружия явно не относились ни к тем, ни к другим. Они стояли по бокам закрытой двери, которая, как знал Ильбэ, вела в одну из кладовых.

– Что вы здесь делаете, кто разрешил? – обратился Ильбэ к оркам, поравнявшись.

– Приказ господина Майрона, – отчитался один из них. – Охраняем ценного пленника.

У Ильбэ внутри все подпрыгнуло, по груди разлилась тупая ломота. Что это мог быть за пленник, если его поместили на верхних этажах, а не в подземелье? Почему Майрон занимается им лично? И не является ли это ловушкой для самого Ильбэ? Майрон мог знать о побеге Гвиндора и не трогать Ильбэ лишь из-за своей странной игры с доказательствами. А теперь решил подсунуть такого пленника, во время освобождения которого Ильбэ непременно попадется.

Стоило пройти мимо. И все же…

– Отоприте дверь.

– Но господин Майрон велел никого не впускать и не выпускать…

– Я не получал от него запрета, следовательно, мне можно. И поскорее, я не желаю торчать в этом коридоре до конца времен!

Кладовая была узкой и тесной, пять на десять шагов. Раньше здесь стояли шкафы и сундуки, но теперь их вынесли, а у дальней стены разместили топчан, укрытый волчьей шкурой.

Там сидел, подтянув колени к подбородку, темноволосый квендо. В глазах, уставившихся на вошедшего, блеснул ужас пополам со слезами.

«Совсем мальчишка», – подумалось Ильбэ. Он прикрыл за собой дверь и шепотом, чтобы не услышали орки, проговорил:

– Не бойся. Кто ты? Ты знаешь, почему тебя держат здесь, а не в подвалах?

При упоминании подвалов квендо содрогнулся всем телом. И тихо прошелестел в ответ:

– М-меня… меня обещали отпустить.

– Кто обещал? Почему? – Ильбэ подошел вплотную, внимательно рассматривая этого странного узника. Лицом он походил на нолдо, но подобный страх Ильбэ доводилось видеть большей частью у рабов из Дориата.

Квендо не ответил. Он уставился Ильбэ за спину, вжавшись в стену и приоткрыв рот, точно хотел бы закричать, но собственное горло отказывалось ему повиноваться.

Ильбэ понял, в чем дело, за долю мгновения до того, как за спиной прозвучало вкрадчивое:

– Так-так, Тагрант. Вижу, ты успел познакомиться с Маэглином.

Ильбэ медленно обернулся и поклонился. Похоже, Майрон действительно следил за ним.

– Прошу прощения. Мне не доложили о пленнике, и я взял на себя труд лично проверить слова часовых.

– А тебе и не должны докладывать о делах Владыки, – Майрон усмехнулся уголками губ, а глаза оставались бесстрастными. С топчана не доносилось ни звука: видимо, квендо забыл, как дышать. – Маэглин его личный гость. Знаешь, Тагрант, Маэглин благоразумен, как и ты когда-то. Он уже рассказал все, что хотел знать Владыка. За это мы отпустим его домой.

Майрон выдержал значительную паузу и мягко прибавил:

– В Гондолин.

Ильбэ обернулся на Маэглина. Он все понял. Что хотел знать Мелькор, почему пленника отпускают, зачем Майрон хотел, чтобы Ильбэ это знал. Тайный город, хранимый Ульмо, оплот короля нолдор, многим еще давал надежду. А теперь Гондолин падет, как пал Нарготронд, или даже хуже.

Ильбэ смотрел на Маэглина и пытался понять, какие страшные пытки вынудили его открыть врагу местоположение своей родины, крепости, убежища тысяч жителей, среди которых наверняка немало женщин и детей. Пытался – и не мог. Наверняка Маэглину известно о Мелькоре и валар побольше, чем Ильбэ, когда он попал сюда. Да имей Ильбэ тогда хоть десятую часть своих нынешних познаний об устройстве мира – умер бы любой из смертей, но не поклялся.

Майрон словно прочитал его мысли.

– У Маэглина не будет времени на пустые раздумья. В отличие от тебя, Тагрант, он не успеет пожалеть о своем решении. И правильно сделает.

«Он говорит начистоту. Теперь мне точно конец», – равнодушно подумал Ильбэ.

– Куда прикажете отправиться, господин Майрон?

«Подвалы? Сразу в каменный мешок для смертников или сперва в пыточную? А может, к балрогам в печь? Или сам испепелит?..»

Майрон смотрел на него долго-долго, и взгляд пронизывал не хуже раскаленной спицы. В этих глазах было экстатическое наслаждение страхом Маэглина и отчаянием Ильбэ. Майрон пил их чувства, как хорошо выдержанное вино, катал по языку, слизывал капельки с ободка бокала. Ильбэ чувствовал себя пустеющей бутылкой, которую вот-вот зашвырнут под стол или разобьют о чью-то голову.

Майрон улыбнулся – на этот раз всем лицом, и глазами тоже. Он был доволен. Доволен и сыт.

Ильбэ стало дурно: от носа по подбородку потекла кровь, в ушах зазвенело, темные стены кладовки слились в мутное пятно.

– Ступай к себе и утрись, Тагрант, – услышал он точно издалека. – А потом иди в рудники, твоя смена еще не окончена.

…До своих комнат Ильбэ добрел наощупь, долго не мог попасть ключом в замочную скважину, тряслись руки. Стало легче, когда он отыскал на столе кувшин воды и опрокинул себе на голову.

Окружающий мир обрел четкость. Ильбэ без сил опустился на стул, даже не пытаясь искать в шкафу сменную одежду и полотенце.

«Итак, Гондолин падет. А со мной Майрон намерен играться до последнего. Валар, вас определенно не существует, иначе вы не допустили бы такое. Я сейчас даже не о себе, а о Гондолине».

Он выдвинул ящик стола. Достал моток щедро натертой воском веревки, склянку с белым порошком крысиной отравы, рядом положил кинжал из ножен.

«Какой роскошный выбор. Даже глаза разбегаются. А если бы я не был так расточителен с водой, то еще до кучи осталась бы возможность утопиться в кувшине».

Ильбэ затянул петлю, вынул пробку из склянки.

«Повеситься, отравиться или зарезаться? Жребий, что ли, кинуть…»

Противно было и первое, и второе, и третье. Хотелось убежать в детство, когда была жива мама, и долго, взахлеб, рыдать у нее на груди, пересказывая между всхлипами весь этот страшный сон.

Ильбэ распустил узел, вставил пробку обратно, убрал все в ящик, а кинжал в ножны. Вытерся полотенцем, переоделся и пошел на обход рудников.

Гондолин пал спустя год.

И даже весть о гибели самого Готмога при его взятии не могла уравновесить тяжесть этой потери.

В рудниках болтали, что Маэглин тоже погиб. Но Ильбэ не нашел в себе душевных сил узнавать это наверняка.

***

Всякий раз, когда Ильбэ, ругая валар, считал, что хуже быть уже не может, случались такие события, после которых предыдущий повод для отчаяния начинал казаться досадным пустяком.

Так было и после падения Гондолина.

Ильбэ знал, что многим жителям, в том числе принцессе Идриль с мужем и сыном, удалось уйти из города и поселиться во владениях Кирдана близ моря и реки Сирион, где нашли приют и беженцы Дориата, среди которых была принцесса Эльвинг, хранившая сильмарилл. Мелькор уже начинал собирать войска для удара, когда Ангбанд потрясла невероятная новость: на гавани Сириона напали сыновья Феанора с остатками воинов, устроили там очередную братоубийственную резню и погибли. Позднее выяснилось, что погибли не все феаноринги, но поселение разнесли основательно, а сильмарилл не то потеряли, не то утопили вместе с владелицей. Несколько месяцев с тех пор у Мелькора было хорошее настроение, а войска, предназначавшиеся для атаки на гавани, стали готовить к взятию острова Балар, куда перебрался Кирдан и выжившие в резне.

Ильбэ твердо решил добыть сведения о грядущем нападении. Он заставлял орков воровать для него карты и схемы продвижения войск, записывал длинные шифрованные послания, прочесть которые смог бы только квендо, тоже живший во времена до Великого Похода. Ильбэ даже нашел нескольких посланников, которые дошли бы до Балара и передали все Кирдану (правда, сами посланники о своей роли пока не догадывались).

Должно быть, за Ильбэ следили пристальнее, чем ему казалось.

Однажды Майрон прислал к нему посыльного с приказом немедленно явиться во внутренний двор цитадели. Это было подозрительно. Прежде Майрон либо сам возникал у Ильбэ за спиной, либо принимал у себя в покоях в строго отведенные для этого дни.

Мысленно браня валар и всех балрогов поименно, Ильбэ на всякий случай сжег кипу бумаг, предназначавшихся для Кирдана. Он все равно помнил сведения наизусть, если останется жив, восстановление не займет много времени.

Майрон в самом деле ждал Ильбэ во внутреннем дворе. Длинный черный плащ стелился по гладким плитам, с которых еще двести лет назад стерли кровь неосмотрительных воинов Фингона. Руки Майрона были в перчатках из тонкой кожи. Поговаривали, материал на эти перчатки содрали с кистей и запястий какого-то насмерть замученного квендо. Ильбэ знал, что это неправда. Для пошива перчаток подходит кожа, содранная со спины. И на тот момент квендо был еще достаточно жив, чтобы кричать.

– Вы звали меня, господин Майрон?

– Здравствуй, Тагрант. Что-то ты задержался.

– Прошу прощения. Я недавно вернулся из рудников, мне требовалось умыться и сменить одежду.

– Тагрант, ты нерадив. Если я велю явиться срочно, твой долг прибежать в той одежде, в которой застал тебя приказ, будь то пыльная туника, ночная сорочка или же отсутствие оной. – Майрон оказался рядом, теперь они стояли друг напротив друга в центре пустого двора. Непривычно пустого для этого времени суток. – Ну а если ты потратил время на уничтожение улик, то следовало сказать об этом прямо, без вранья. Твое слово против моего, Тагрант, и как всегда никаких доказательств. Ты хорошо умеешь уничтожать улики, никогда не попадаешься, верно? Очень полезное качество разумного существа. Я искренне это ценю. Что же ты молчишь, опустив голову, Тагрант? Ты отвык от откровенности? Помнится, в нашу первую встречу ты был более искренен. А потом отчего-то заврался… Подними голову, сейчас же!

Пальцы в перчатках железной хваткой стиснули Ильбэ за подбородок, вынуждая посмотреть вверх. Ильбэ невольно скользнул взглядом по окнам бойниц, запертым воротам, высокой кованой ограде, отделяющей двор от выхода на галерею…

Мир застыл.

Мир обрушился.

На острые пики ограды было насажено четыре отрубленные головы. Мертвые лица были искалечены пытками, но Ильбэ не мог их не узнать.

Сарно. С выколотыми глазами, отрубленными ушами, безгубый рот распахнут в крике.

Ланго. Глаза целы, а с нижней половины лица содрана кожа.

Тингэ. Изрезанный, изгрызенный, переломанный.

Веривэн. Длинные седые волосы, белые на фоне черной ограды. Капелька крови сорвалась с ее горла и упала на камень двора.

Свежая.

– Забавно, что ни один из них не сказал ничего, что могло бы меня заинтересовать, – хмыкнул Майрон. – Впрочем, мы ведь оба с тобой знаем, чье имя они могли назвать.

Ильбэ молчал.

– Ты очень высоко забрался, Тагрант, – Майрон снова сжал его подбородок, заставляя направить взгляд на шпиль центральной башни, видимый отсюда. – И продолжаешь карабкаться, как я погляжу. Скажи что-нибудь, Тагрант. Это приказ.

Ильбэ услышал себя, словно со стороны:

– Каковы будут дальнейшие распоряжения?

Усмешка. Сытая, жестокая.

– Распоряжения? А карабкайся дальше. Или упади. Дно, Тагрант, одинаково твердое для всех.

***

Ильбэ не помнил, как вернулся к себе. Он опомнился, когда понял, что уже некоторое время сидит на ледяном полу около кровати и бьётся головой о стену.

Из темноты в углу выступила Веривэн – такая, какой Ильбэ ее никогда не видел, в длинном платье и шелковых туфельках.

Выступила – и растаяла без следа.

«Это конец», – сказала чернильница. И Ильбэ с ней согласился.

Не было страха, слез, даже предчувствия облегчения, которое принесет смерть. Вокруг Ильбэ и внутри него сгустилась безликая пустота, стирая мысли, образы, чувства.

Он поднялся на ноги и вышел из комнат, оставив дверь нараспашку.

Коридоры, лестница, за гранью слышимости – далекие шаги ангбандских обитателей. Для них жизнь как будто идет по-прежнему.

Гладкая, открытая площадка самой высокой башни, с которой Ильбэ – тот, другой, надеющийся и боящийся Майрона – сотни лет назад пытался докричаться до орлов.

Чем выше заберешься – тем ниже падать.

А дно одинаково твердое для всех.

И будет почти не больно.

Ильбэ перегнулся через парапет, в последний раз посмотрел вдаль, на темные тучи до горизонта, и...

И замер, парализованный увиденным.

Десятки исполинских орлов кружили в небе. Они пронзали могучими крыльями облака пепла, и сквозь прорехи начинали бить золотые клинки солнечных лучей. Орлы танцевали под тучами, повинуясь безмолвной музыке ветров, по пестрым перьям скользили блики света. Сама жизнь в лице прекрасных птиц бросала вызов тьме и погибели, бесстрашно смеялась в лицо Врагу, звенела, искрилась, надеялась...

Ильбэ не знал, что несколько часов назад к берегам Эндоре пристали сотни ладей с лебедиными изгибами носов. И что золотоволосые воины с негасимым пламенем в глазах сошли на берег. Что орки бежали в страхе, а новая яркая звезда без слов говорит всем и каждому о грядущих переменах.

Ильбэ не знал об этом и не мог знать. Но вид орлов среди перекрестий солнечных лучей напомнил ему, что даже крошечная надежда сильнее самого большого отчаяния.

И теперь эта надежда у него была.

Глава 9

В понедельник Штирлица повели на расстрел.

«Да, тяжело начинается неделя», – подумал Штирлиц.

Анекдот

В багровых сумерках вечной ночи начали появляться проблески света. Это стало заметно уже в первые дни новой войны, когда орлы резали крыльями грузные туши пепельных облаков. А спустя месяцы и годы мрак поредел настолько, что днем можно было читать у открытого окна, не зажигая свечи. Волей-неволей все в Ангбанде понимали, что эта война иная, непохожая на прежние, и вступившие в нее силы, подобно самому Мелькору, умеют обратить в свою пользу силы природы.

Были и другие приметы. Резко сократилось и сошло на нет число поступающих в рудники рабов. Орки, ранее пресыщенные трофеями, теперь снова начинали устраивать драки за нолдорскую сталь и отрезанные косы – излюбленное украшение шлемов. Балроги стали часто уходить на битвы, но редко возвращаться. Кладовые с продовольствием пустели, тощие крысы убегали в горы, а углы затягивало пылью и паутиной. Стали скрипеть дверные петли, в точности как в далекие дни осады, когда не хватало награбленного масла. Наконец, Майрон годами пребывал в настолько дурном настроении, что во всей цитадели его не боялся, пожалуй, лишь сам Владыка.

Ильбэ по крупицам собирал эти приметы вместе с обрывками новостей, которые доходили в Ангбанд от границ вечной ночи с большим опозданием, рассказывались шепотом в орочьих казармах и сторожках и были настолько скверными, невероятными и противоречивыми, что карой за них могла стать казнь на месте. Например, говорили, что на битву с Мелькором приплыли воины из самого несуществующего Валинора, и ведет их Эонвэ, который у валинорского Владыки Манвэ за кого-то вроде Майрона, только сильнее и злее, а еще повелевает не огнем, а ветрами, потому и орлы так взбесились. Эонвэ носит белые доспехи и шлем с серебряными перьями, по стати подобен Белому Всаднику, а взглядом способен убить двух балрогов за раз. Еще говорили, один из ближайших соратников Эонвэ – нолдорский король Финарфин, брат Финголфина и Феанора, отец Финрода, Ородрета, Ангрода и Аэгнора, который не успокоится, пока не отомстит за всех родичей и не изведет орочье племя подчистую. Сперва валинорское воинство заняло побережье и вернуло Кирдану Эгларест, а затем клином вонзилось в самую гущу владений Мелькора, круша всех на своем пути, меняя русла рек и не боясь землетрясений, которыми балроги пытались их задержать.

Ильбэ так и не удалось связаться с Кирданом, не говоря уже о ком-то из войска Эонвэ. Его снедало одиночество и муки бессилия. Если бы он мог передать все сведения, накопленные столетиями! Возможно, победа пришла бы скорее. Но теперь Ильбэ был лишен возможности даже найти гонца среди рабов, как когда-то нашел Гилдира. Майрон следил за каждым его шагом, а Ильбэ слишком хорошо помнил изувеченную голову Сарно, чтобы пытаться рискнуть.

В краткие часы забытья он видел душные кровавые кошмары, непременно с летучими мышами и пыткой всех, кто был ему дорог: друзей из рудников, Гилдира, отца, матери, жены и сына, Лютиэн, Дэнетора… Порой наяву Ильбэ грезились картины битв, все как одна похожие на бой при Амон Эреб. Ильбэ видел себя в стальной кольчуге, со знаменем в одной руке и огромным мечом в другой. Он звал воинов в атаку, конь хрипел под седлом, мокрые от пота волосы выбивались из-под шлема и прилипали к лицу. А потом Ильбэ видел себя теперешнего: жалкая бледная тень, худые руки, вечно запекшаяся кровь под носом. Разве мог он когда-нибудь воевать и звать в атаку? Это были только сны…

А иногда приходила Веривэн. То в белом платье, то в рабских лохмотьях, то танцевала на лугу, то кричала, разрываемая дыбой. Порой у Веривэн было лицо жены, глаза Лютиэн. Ильбэ умирал каждый раз, когда она исчезала, и заставлял себя дышать, надеясь, что она вернется. Он подолгу разговаривал то с Веривэн, то с валар, четко осознавая, что сошел с ума, и кляня владыку Ирмо, который мог бы присылать более милосердные видения.

Шли годы. С небес сыпался темный пепел.

…Однажды Ильбэ пересекал внутренний двор цитадели, бредя то ли на обход в рудники, то ли из рудников к себе. Все это было одинаково неважно. Внезапно что-то маленькое и белое пронеслось перед глазами, освежило щеку легким ледяным прикосновением.

Ильбэ изумленно выставил перед собой ладонь, и в нее упала крупная узорчатая снежинка. Он не видел снежинок шестьсот лет.

Ильбэ поднял голову. С металлически синего неба падал снег. Белые звездочки кружились на ветру и устилали камни двора чистым мягким ковром. Было удивительно тихо: орки попрятались от снегопада.

Он стоял, окруженный тишиной и шелестом снега. Словно в первый раз оглядывал мир вокруг себя. Черные стены цитадели, узкие бойницы, камни с щербинками, погасшие факелы на закрытых воротах. Запах ржавчины и стали. И – едва уловимый, полузабытый, на грани воображения – запах весны.

Весны…

Чем пахнет весна?

Ильбэ смотрел в небо, как будто искал там подсказку. Снегопад заканчивался, тучи таяли и сквозь них начинали проглядывать первые лучи рассветного солнца. Ильбэ глядел на них, в переплетениях света читая ответ на свой вопрос.

Весна пахнет победой. Над холодом, отчаянием, над вечной ночью и зимой. Даже над смертью.

Весна – это победа.

Ильбэ впервые за много лет вдохнул воздух полной грудью и не закашлялся. Он больше не боялся. Он желал действовать.

***

Войска Эонвэ стояли лагерем так близко, что со стен можно было рассмотреть россыпь белых шатров. Сейчас от Ангбанда их отделяло четверть лиги пустоши и глубокий ров с шипами на дне. Атаки валинорцев ждали со дня на день, все орки были наперечет, оставшиеся балроги круглосуточно дежурили у бойниц.

Это утро для жителей Ангбанда началось с прескверной новости: кто-то накануне отравил воду в главном колодце, и полтысячи орков, успевших напиться и сварить на прогорклой воде кашу, свалились кто замертво, кто в состоянии, близком к смерти.

Майрон лично явился к злополучному колодцу, но вернуть отравленных в строй это не могло. Рукой в черной перчатке он брезгливо зачерпнул из специально поднятого для него ведра, понюхал и скривился.

– Крысиный яд.

Столпившиеся вокруг орки зашептались. Майрон недобро глянул, все стихло.

– В кладовой при рудниках этого яду лежит пять мешков по сто фунтов, – робко припомнил кто-то. – Крысы сбежали, тратить некуда…

Майрон приподнял брови, ожидая продолжения.

– Собирались рабов и пленных потравить, а то строптивые стали, бранятся, работать не хотят, – раздался второй голос, осмелевший.

– …И господин Тагрант одобрил.

Майрон с силой толкнул ведро обратно в колодец, и оно шумно полетело вниз, ударяясь о стенки.

Пару орков послали в кладовую, а вернувшись, те доложили, что все пять мешков лежат на месте, полные доверху. Чуть погодя прибежал третий орк, более дотошный, и сообщил, что яду в мешках нет, песок да пепел. И куда, а главное, когда исчез яд, одному Владыке ведомо. А может, и ему не очень.

Майрон пропустил крамольную фразу мимо ушей и велел:

– Колодец засыпать. Впредь всю воду проверять. Количество палачей и надсмотрщиков сократить, освободившихся – на стены. Виновных – искать. Тагранта – ко мне.

Глядя вслед уходящему коменданту Ангбанда, орки недовольно переглядывались. Как эту воду проверишь, на рабах что ли? И без того ее мало, на всякую погань тратить. А рабы сейчас беспокойные, предчувствуют свободу, норовят бунтовать. Тут надо не сокращать надсмотрщиков, а удваивать. И, как, интересно, господин Майрон представляет себе поиски виновных, когда никто ничего не видел? А уж если Тагрант в это дело впутается, совсем дрянь. Майрон только испепелит на месте, а эта сволочь сперва всю плешь проест до самых потрохов. Одно название – эльф. Хуже балрога, честное слово…

***

Ильбэ до мельчайших деталей знал кабинет, в котором Майрон принимал подчиненных. Просторная комната с арочными сводами, мелкостекольчатое окно во внутренний двор, полы из черного полированного камня, у дальней стены сундук, в котором хранятся карты и чертежи. Вся прочая мебель создавалась из ниоткуда по желанию Майрона и обычно отсутствовала.

– Ты задержался, Тагрант, – сегодня у Майрона был особенно колючий взгляд, и слова он цедил сквозь зубы. Что-то его сильно разозлило. Хотя, известно, что…

– Ваш приказ застал меня в кузнях, требовалось время, чтобы вернуться в цитадель.

– А может, ты прятал улики?

Усмешка. Это Майрон предвкушает очередную порцию страха. Пронизывающий взгляд ускользает в сторону, поворот головы – пугать надо постепенно, тогда страх жертвы похож на хорошо выдержанное вино с головкой сыра.

«Да сколько можно тебя бояться…»

– Что вы, господин Майрон, – ровным голосом произнес Ильбэ. – Ведь прекрасно знаете: я не оставляю улик.

Майрон резко обернулся и за долю мгновения на его лице Ильбэ успел поймать сильное удивление. От осознания, что главный ужас Ангбанда способен удивляться, зашумело в ушах.

– Не кажется ли тебе, что ты зарываешься, Тагрант? – сладчайше осведомился Майрон, глядя на него в упор.

– Отнюдь. Нет преступлений – нет улик, ибо нечего оставлять. Вы для этого меня позвали?

Майрон едва уловимо расслабился. Он понял, что Ильбэ не собирается признаваться. Игра шла по прежним правилам. Значит, сейчас он снова сделает вид, что поверил, разожмет стальные когти, даст обезумевшей от страха мышке пошевелить хвостиком… отойдет к окну, например. И когда жертва поверит, что гроза миновала и ее сейчас отошлют прочь…

– Нет, Тагрант, не для этого. Я позвал тебя, чтобы ты дал подробный отчет: каким образом тебе удалось подменить песком пять мешков крысиного яду по сто фунтов каждый, а затем незаметно сбросить яд в главный колодец, возле которого круглосуточно дежурят часовые?

– А с чего вы взяли, господин Майрон, что это я?

– Ты знаешь, с чего, Тагрант, – прошипел Майрон, подходя к нему вплотную. – И знаешь, почему твоя голова до сих пор не на ограде, в компании голов твоих друзей. Ах, да, они ведь недолго там провисели. Орки любят стрелять по мишеням, а варги – жрать то, что падает вниз.

«Ты надеешься сломать меня пересказом воспоминаний, Саурон? Я видел все это своими глазами. Ты позаботился, чтобы я увидел. Что мне теперь твои слова…»

За плечом Майрона возникла Веривэн, живая и в белом платье. Ильбэ подмигнул ей. Майрон быстро глянул назад, ничего не увидел и снова вперился в жертву.

– Право же, господин Майрон, – увещевательным тоном произнес Ильбэ, – вы обижаете меня такой оценкой возможностей моего разума. После стольких лет всего-навсего пóшло отравить колодец… Господин Майрон, вы действительно верите, будто я пал столь низко?

– Неплохая попытка, Тагрант. Но есть обстоятельство, которое выдает тебя с головой. Это, как ты выразился, пошлое отравление колодца провернуто слишком изящно, чтобы я заподозрил кого-либо еще. Итак, я жду ответа.

– А вы полагаете, я стану отвечать?

Тень ярости на ненавистном лице. И – неприкрыто изумленное:

– Ты все-таки зарываешься, Тагрант!

Ильбэ спокойно улыбнулся.

– Разве не этого вы добиваетесь столько лет?

Ледяная рука схватила его за горло, ногти пропороли кожу. Ничего нового…

– Осмелел, Тагрант? Услышал трубы Эонвэ и вообразил, будто доживешь до победы? Вечная тьма будет твоим уделом.

– Это мы еще посмотрим, у кого какой удел, – тихо и твердо сказал Ильбэ, чувствуя, что пятки приподнимаются над полом. – А про воду я все равно не скажу.

В самом деле, Майрон никогда не сможет узнать, что прямо в колодец, если подкопать, выходит одна неприметная пещерка в рудниках, и ход к ней начинается совсем рядом с кладовкой. Понемногу, в течение месяца, перетащить туда весь яд, подменяя недостачу песком из шахт – дело терпения. А уж в одночасье столкнуть в воду перетащенное – вовсе пустяк.

Майрон глухо зарычал.

Боль в горле, потемнение в глазах, краткий миг полета – и Ильбэ с размаху впечатался в стену. Сползая на пол, он почувствовал над собой тяжелые шаги. Майрон сгреб его за волосы.

– Смотри мне в глаза, Тагрант. Вот так… У нолдор научился не отводить взгляд? Следовало придушить тебя уже после возни с Нельяфинвэ. А то и вовсе на том холме пустить стрелу в лоб.

– Вероятно, стоило, – прошептал Ильбэ. – Гибель на Амон Эреб спасла бы меня от кучи ошибок. Но если вы сейчас в таком гневе, то и мои ошибки были не зря.

От тяжелой пощечины мотнулась голова, в шее что-то хрустнуло. Если бы Майрон не продолжал держать его за волосы, точно сломался бы позвоночник.

Ильбэ сплюнул кровь. Страха не было. Боли тоже. Лишь странная легкость и предчувствие, что еще немного, и все это, наконец, закончится.

Улыбающаяся Веривэн за плечом Майрона помахала рукой, сделала несколько танцевальных па и вспорхнула на сундук. На ее ногах были белые туфельки, инкрустированные жемчугом.

– На что ты пялишься все время?!

– На туфельки, – совершенно честно ответил Ильбэ, и ему стало смешно.

Майрон отшвырнул его в сторону и пошел к двери. Ильбэ вяло смотрел то на него, то на Веривэн. Сил подняться не было. Смысла тоже.

Спустя пару минут Майрон вернулся с полудюжиной орков. В их взглядах, направленных на распластанного господина Тагранта, Ильбэ читал неприкрытое злорадство.

– Вы двое, – приказал Майрон, – оттащить эту падаль в подземелья, и пусть палач бьет его, пока он не начнет рыдать и каяться. Но не добивать раньше времени, вечером я лично спущусь и проверю. А вы четверо, отправляйтесь в рудники и передайте надсмотрщикам: пусть сгонят рабов в центр пещеры и обрушат своды.

Сердце Ильбэ пропустило удар. Майрон все-таки нашел, чем достать его напоследок.

Рабы… Тысячи пленных квенди, со дня на день ждущие избавления. Ильбэ столько сделал для того, чтобы как можно больше их дожило до победы, а теперь Майрон одним приказом обратил все усилия в прах.

Что делать? Как теперь спокойно умирать?..

Эта мысль терзала Ильбэ всю дорогу до подземелий. Он не слышал глумления орков, не чувствовал пинков и ударов. Разум отчаянно искал лазейку, решение – но не находил.

Ильбэ опомнился, лишь когда его начали привязывать. Это была обычная комната пыток с крюками на потолке, жаровней у стены, бочкой воды и столом с инструментами. Ильбэ бывал здесь не раз, как в любом уголке Ангбанда.

Ему крепко связали ноги, а руки веревками растянули к противоположным стенам комнаты, где специально для этого рыжели ржавчиной вбитые кольца. Сорвали тунику и нижнюю рубашку. Потом кто-то, гогоча, его же кинжалом отсек под корень куцый хвостик серебристых волос. На взгляд Ильбэ, трофей был так себе. Видимо, дело в принципе.

По пыточной гулял сквозняк, обнаженное тело сразу покрылось мурашками. Палач подошел к столу, выбрал длинный хлыст со стальными зазубринами.

«И все-таки, как же спасти рабов? Даже знака орлам не подать… Не вовремя на меня это свалилось… Вечно неприятности случаются в неподходящий момент, а уж когда их устраивает Саурон… Может, если я успею быстро умереть, попаду в этот Мандос, который, допустим, существует, доберусь до владыки Намо, он передаст весточку от меня Эонвэ… Ведь у войска наверняка есть связь с Валинором, так почему бы не…»

Первый удар рассек спину. Ильбэ качнулся на веревках и услышал, как хрустят его суставы и поскрипывают растянутые мышцы.

А боли отчего-то по-прежнему не было.

Второй удар. Третий. Четвертый.

«Мне уже больно или еще нет?.. Не пойму. Я ведь так и умереть не смогу. Мамочка, как же это делается, чтобы побыстрее? А вообще, конечно, жалко. Шестьсот лет держался, а тут… Может, для того и держался? Но нет, какой смысл, если я не успею умереть, а пещеры обрушат. Там такие хлипкие опоры свода, по ним только ударь молотом полсотни раз, и получится большая могила. Даже курган насыпать не надо, над рудниками – горы. Все-таки, почему же мне не больно?..»

В глазах поплыло, и Ильбэ потерял сознание.

Глава 10

И ты порой почти полжизни ждешь,

Когда оно придет, твое мгновение.

Р. Рождественский

Вдох, выдох.

Тошнотворный звон в ушах, странное беззвучие.

Выдох.

Вдох…

Ильбэ открыл глаза и понял, что тишина ему не мерещится. В пыточной было пусто, у приоткрытой двери валялась брошенная плеть с зазубринами. Угли жаровни едва тлели. Ильбэ попытался пошевелиться и понял, что до сих пор висит между стенок и ноги связаны.

Боли по-прежнему не было. Только знобило, и соленый пот тек по лицу.

«Что происходит?.. Сколько времени прошло? Если уже вечер, то почему не явился Майрон? А если орки вышли ненадолго, пока я не очухаюсь, то почему так неаккуратно бросили плеть?»

Ильбэ прислушался. В ушах тоненько звенело, но через этот звон доносилось гудение сквозняков. И – ничего. Ни шагов охраны, ни перебранки палачей, ни порыкивания варгов, иногда забредавших сюда на падаль. Ильбэ помнил, что его притащили в пыточную недалеко от входа в подземелья, поэтому звуки цитадели могут быть здесь слышны. Но Ангбанд словно вымер.

«Может, я вишу достаточно долго, и войска Эонвэ пробили ворота? Нет, тогда я бы слышал звуки битвы. А если Ангбанд пал, сюда бы тоже кто-нибудь вошел и снял меня. На худой конец, добил».

И тут Ильбэ осенило.

«Ангбанд не взят! Именно сейчас идет штурм, все на стенах, поэтому здесь никого нет! А звуки со стен сюда не долетают. Даже мои палачи бросили плеть и умчались по тревоге, после отравления колодца дорог каждый, кто способен держать оружие. Цитадель пуста, лишь Мелькор прячется в тронном. Даже Майрон занят, ему не до меня».

От следующей догадки Ильбэ бросило в жар.

«Если на полу нет лужи воды, значит, меня не пытались привести в чувство. Почему? Да потому что убежали вскоре! Я здесь оказался поздним утром, пытали меня недолго, началась тревога. А что если своды рудников тоже не успели обрушить? Вдруг рабов еще можно спасти?!»

Ильбэ попытался опереться на связанные ноги и бессильно повис обратно.

«Надо что-то делать. Это шанс. Надо выбраться отсюда, узнать, целы ли рудники, и если да… Но что я могу, избитый и растянутый веревками?..»

Ильбэ дернулся раз, другой… Бесполезно.

Его взяла злость.

«Я тут барахтаюсь, как муха в паутине, а там погибают тысячи узников! Только из-за того, что лорд Даэрдир Ильбелег признал свое бессилие! Тьма, балроги, бездна!!! Финрод Фелагунд на моем месте голыми руками сломал железные оковы и загрыз волка, чтобы спасти одного-единственного человека, который ему доверился! А на моей совести – три с лишним тысячи! Простая веревка! А ну, встал и порвал это дерьмовое гнильё!!!»

Багровая пелена ярости застила взор. Так уже было однажды, когда он раскручивал над головой двуручный меч, не замечая веса, когда крушил врагов направо и налево, люто мстя за друзей, за мать…

Ильбэ хрипло заорал и рванулся. Еще раз, еще, еще и еще. Звякнули кольца, хрустнули суставы, натужно затрещали веревки…

И одна из них лопнула.

Ильбэ грохнулся на пол, ударившись лбом о ножку стола с инструментами. Из глаз брызнули искры и слезы.

– Вста-а-ать… – просипел он сам себе и приподнялся.

На столе лежал его кинжал, рядом валялся отрезанный хвостик и связка ключей. Ильбэ стиснул рукоять трясущимися пальцами и наспех разрезал остальные веревки. На всякий случай сгреб ключи и сунул в карман штанов. Встал, шатаясь и держась за стол. Голова кружилась, затекшие ноги отказывались повиноваться. Ильбэ оттолкнулся от стола, бросил свое непослушное тело к противоположной стене, где стояла бочка с холодной водой, и погрузил в нее голову. Сознание прояснилось, звон в ушах поутих. Теперь Ильбэ отчетливо слышал стук собственных зубов.

Он добрался до двери, вывалился в пустой коридор. Идти с каждым шагом было легче, и к выходу из подземелий Ильбэ почти прибежал. А потом – замер в нерешительности.

«Куда теперь? В рудники? А если там охрана? Что я сделаю один? Нет. Для начала надо убедиться, что мне есть, кого спасать. Но если я заявлюсь в рудники голый по пояс, стриженный и побитый, орки меня просто не узнают. А если узнают – пристукнут на месте. Значит, сперва надо привести себя в порядок».

Подниматься к себе было самоубийством, поэтому Ильбэ зашел в ближайшую комнатку для отдыха палачей, отыскал в ворохе тряпья какую-то почти целую тунику, нацепил на голову шлем без забрала, кое-как умыл лицо. В углу, где валялось оружие, нашел среди плеток и ножей копье на легком древке и, опираясь на него, точно на посох, отправился к рудникам.

Массивные ворота, за которыми начинались пещеры, обычно были приоткрыты настолько, чтобы сквозь щель могли спокойно пройти несколько орков. Но теперь, когда Ильбэ спустился по лестнице, его взору предстали плотно сомкнутые створки с двумя литыми засовами. На полу под воротами сидели двое часовых и опасливо прислушивались ко всем звукам сверху. Они явно не рвались в битву, готовые удрать при малейших признаках падения Ангбанда.

Увидав господина Тагранта, да еще в таком необычном виде, орки вскочили и изобразили бдение. Ильбэ мысленно выдохнул: до этих еще не дошел слух о его провале.

– Что вы здесь делаете? – властно осведомился он, стараясь держать копье перед собой, а не виснуть на нем.

– Все ушли, а нас оставили сторожить ворота, – отчитался один из орков.

– Почему заперли рудники? Мне никто не докладывал.

– Приказ господина Майрона. Закрыть ворота, чтобы не получилось восстания, как в прошлую осаду. А когда эту атаку отобьют, собрать воинов и обрушить своды.

От радости у Ильбэ потемнело в глазах. Успел!

– Ворота заперты на два засова, – отчеканил он. – Что вы сторожите, трусливые твари? А ну, марш на стены, пока я вас не прибил!

– Но господин Майрон…

Ильбэ изо всех сил грохнул древком копья об пол.

– Еще хоть слово и скормлю варгам!

Орки переглянулись, но спорить с гневным господином Тагрантом не рискнули. Ильбэ давно заметил, что орки обычно слушаются любых приказов, даже противоречивых, предпочитая не раздумывать и оставляя командирам разбираться между собой.

Оставшись у ворот в одиночестве, он попытался сдвинуть нижний засов. Бесполезно. И вдесятером не поднимешь, никакая злость не поможет.

Накатило отчаяние. Что может быть хуже? Разорвать веревки, добраться сюда, спровадить орков и – бессильно пинать запертую дверь. Неизвестно, сколько продлится штурм. В любой момент Майрону может стукнуть в голову, что все пропало, и тогда в качестве последней пакости он пошлет орков обрушить рудники. А то и балрогов, если останутся.

Ильбэ сжал кулаки.

– Ну, нет, Саурон. Я так просто не сдамся! Должен быть выход, должен! Например… я могу пробраться в рудники другим путем. Есть пара потайных дверок… И что дальше? Будем куковать внутри вместе с рабами?.. Сюда бы сотню воинов, хоть валинорцев, хоть нолдор…

Ильбэ замер. Пришедший в голову план казался безнадежным. Но – чуть менее, чем остальные.

Потайные двери. Они ведут не только в рудники, но и за стены. Например, вторые врата, через которые бежали когда-то Лютиэн со своим избранником. Прежде они охранялись, но если на стены погнали даже надсмотрщиков с рудников, сейчас там никого нет.

Но валинорцы не знают про тайные ходы.

Если только им не рассказать.

Ильбэ вскинулся и, опираясь на копье, поспешил вверх по лестнице.

***

Расчет оказался верен: за весь путь Ильбэ не встретил ни души. Зато отсюда были слышны звуки битвы: грохот, крики, лязг оружия. Штурм в самом разгаре, значит, немного времени пока есть.

Ильбэ оказался возле тех самых вторых врат, с трудом повернул ключ в ржавом замке, отодвинул тяжелую створку, помогая себе копьем.

В глаза ударил солнечный свет, в уши – рев и хлопанье крыльев. Но Ильбэ некогда было смотреть, что творится в небе. Да и слишком ярко для отвыкших от света глаз.

Здесь, на месте вторых врат, обитая железом стена Ангбанда переходила в природную горную гряду. Сюда не дотянули ров, сражение шло далеко, и если не знать о потайной двери, место снаружи выглядело непригодным для осады. Впрочем, наверху, на стене, располагались бойницы, и Ильбэ не мог поручиться, что они пустуют. Пару лучников сюда могли отрядить. Поэтому он решил под прикрытием скал отойти от стены на расстояние полета стрелы, а потом через пепельные дюны Анфауглит бежать к восточному флангу валинорской армии, пока на кого-нибудь не наткнется.

…Ильбэ успел проковылять около двух сотен шагов, прячась за камни, когда откуда-то сверху раздалось:

– Ни с места. Ты на прицеле.

Голос был звонкий. А говорили пусть на синдарине, но с отчетливым валинорским акцентом, знакомым Ильбэ еще по Нельяфинвэ.

Неужели… всё? Дошел, добрался, и не надо тащиться через Анфауглит…

Ильбэ упал на колени, роняя копье.

– Не стреляйте… пожалуйста. Я прошу о помощи! Умоляю! Спасите их! Ради валар!

Мысли путались, язык заплетался.

Из-за камня выступил воин, похожий на сошедшее с небес солнце. Сверкающая кольчуга, синие лучистые глаза на румяном лице. Воин был без шлема, и золотые волосы в тугой косе казались продолжением солнечных лучей. Даже среди нолдор Ильбэ не доводилось встречать такого света и великолепия.

Воин подошел к нему и присел на корточки, внимательно заглядывая в глаза.

– Кто ты? Кого нужно спасти?

– Я… я оттуда, – Ильбэ махнул рукой на оставшуюся позади цитадель. Глупо, если эти чудесные существа давно сидят тут в засаде, они могли видеть, как он выбирался через врата. Значит, спрашивают совсем другое, имя хотя бы. – Меня зовут Ильбэ… лорд Даэрдир Ильбелег Эдраис Орсориль Тагрант…

Он сбился, понимая, что несет какую-то чушь, когда нужно сказать главное.

Воин положил теплые ладони на его дрожащие плечи.

– Успокойся. Здесь никто не причинит тебе вреда, и ты получишь помощь.

– Помощь. Да, – Ильбэ схватился за это слово, как за последнюю соломинку. – Нужна помощь. Хотя бы сотня воинов… Там…

Он увидел, как из-за камня выходят еще четверо сияющих квенди, и ошеломленно осекся.

– Ну, – мягко напомнил тот, который держал руки на его плечах, – кому должна помочь сотня воинов и где?

Ильбэ стиснул зубы. Надо собраться с мыслями. Последнее усилие. Сказать четко, внятно и без истерики. Здесь не враги. Здесь друзья. Они помогут.

– Под Ангбандом есть рудники, где работают пленные. Сейчас там три тысячи сто двадцать девять рабов.

Валинорец потрясенно вскинул брови, но Ильбэ уже не обращал внимания.

– …Сегодня утром Саурон приказал обрушить своды, чтобы все рабы погибли под камнями. Штурм помешал этому, но повторный приказ может быть отдан в любой момент.

Он услышал шепотки за спиной, но оглядываться и пересчитывать новых солнечных витязей не стал. Лишь моляще ухватился за того, который сидел рядом. Глаза в глаза, мысли нараспашку.

– Я прошу вас проникнуть в Ангбанд через потайную дверь, из которой я вышел. Сейчас в цитадели пусто, вы не встретите сопротивления. Нельзя позволить оркам разбить колонны, – лицо чудесного воина расплылось, но Ильбэ заставил себя продолжить: – Я покажу дорогу. У меня есть ключи от всех важных дверей…

– Ты ранен и измучен, – отметил воин. – Расскажи дорогу, передай ключи, мы найдем.

– Нет, – Ильбэ тряхнул головой. – Объяснять долго, на счету каждая минута. Я покажу, помогите мне встать.

Сознания осторожно коснулось что-то доброе и светлое. Ильбэ открылся навстречу, сразу чувствуя прилив сил. Ему помогли подняться и подставили плечо.

– Веди. У нас здесь триста воинов.

– Только осторожно, – спохватился Ильбэ. – Там могут быть лучники на стенах!

– Не беспокойся, – ответили ему. – Лучники были убиты час назад.

– Ангамандо падет сегодня, – добавил кто-то тоном, не вызывающим сомнений.

Ильбэ подумалось, что он все-таки дожил.

***

– Сейчас куда, Ильбэ?

– Направо, там будет лестница, по ней вниз до самого конца. Вот этот ключ нужно будет вставить в нижний замок и провернуть три раза до щелчка.

Снова торопливые шаги в потемках, почти бегом. Ильбэ свалился бы, но его держали.

– Откуда простой пленник так хорошо все знает? – слова на квенья, значит, обращены не к нему.

– Какая разница? Сейчас он не врет, а в остальном разберемся после победы.

Сил пояснять не было. В самом деле, после победы…

Лестница. Знакомая до последней щербинки на вековых ступенях. Но еще никогда по этим ступеням не спускалось сияющее воинство. Какой-то частью сознания Ильбэ понимал, что ваниар – такие же квенди, как он, и сами по себе не светятся. Их сияние – контраст с темными стенами, отблески факелов на доспехах, непривычное золото волос, чистые лица. Но иллюзия света казалась почти осязаемой. Словно приснопамятные сильмариллы…

– Ильбэ, держишься?

– Да-да… Со мной все в порядке. Теперь по коридору, там ворота в рудники.

Уже из коридора Ильбэ услышал гул, слишком громкий для тупика с запертыми воротами. Ваниар ничего не поняли, для них все звуки Ангбанда были в новинку. А он сам не нашел в себе решимости обдумать то, что слышит, и сделать выводы. Лишь когда коридор закончился и показались распахнутые створки ворот с валяющимися поодаль засовами, Ильбэ глухо застонал. От ужаса и осознания, что они все-таки опоздали, у него подкосились ноги.

Сияющий воин не дал ему упасть, встряхнул за плечи.

– Ильбэ, что с тобой? Это здесь?

– Да… здесь. Мы опоздали, ворота открыты!..

– Я слышу крики и звуки боя, но не грохот камней, – отметил кто-то рядом.

Последним усилием Ильбэ заставил себя успокоиться и различил среди гула не только голоса орков, лязг оружия и стук молотов о камень, но и крики квенди. Протестующие, боевые…

Рабы не стали смиренно ждать своей участи. Когда орки пришли обрушивать свод, они все-таки подняли безнадежное восстание и выиграли немного времени, не дав помощи опоздать.

Валинорцы сориентировались без участия Ильбэ. Раздалось несколько деловитых команд, воины перестроились и сияющим клином ворвались в рудники. Ильбэ поковылял было следом, но ваниа, державший его, покачал головой.

– Тебе сейчас лучше пересидеть в безопасном месте и дождаться целителя. Здесь есть поблизости безопасное место?

– Ближайшее – за Анфауглит, – не удержался от иронии Ильбэ. – Оставь меня вон там, за створкой. Из коридора не увидят, проверять не полезут.

Ваниа осторожно опустил его у стены под прикрытием распахнутых ворот, вручил неописуемого вида кинжал с золотой рукояткой и умчался вслед за своими. Лишь тогда Ильбэ понял, что так и не спросил его имя.

Время шло. Звуки битвы беспокоили, не давали провалиться в забытье. Из коридора никто не выходил: ни подкрепление для орков, ни штурмующие из войска Эонвэ.

«Вот и всё, – думал Ильбэ, нервно теребя рукоять кинжала, сделанного настолько искусно, что казалось, будто его ковали лично валар. – Сейчас Ангбанд в самом деле падет, все пленные будут спасены, орки разбегутся кто куда, а Мелькор и Майрон поплатятся за злодеяния. Шестьсот лет назад меня втащили в эти черные ворота, чтобы сегодня я предотвратил гибель трех тысяч узников. Стоила ли того моя искалеченная жизнь?.. Наверное, все же стоила».

– Ты герой, Ильбэ! – воскликнула Веривэн, заглядывая в щель.

– Я люблю тебя, – шепнула жена.

– Тебя ждет свет и покой, – пообещала Лютиэн.

Их образы поплыли, искорежились, Ильбэ увидел над собой лицо Майрона с торжествующим оскалом.

– Надеялся обмануть меня, Тагрант? Ничего не выйдет. Сейчас вечер, ты висишь на веревках в пыточной, а скоро орки выколют тебе глаза и зажарят пятки. Ты будешь очень долго мучиться. Твои друзья выдержали семьдесят лет. А сколько я буду играться с тобой?..

Ильбэ закричал и проснулся.

Он по-прежнему был один, спрятанный за массивной створкой ворот, а пальцы до белизны стискивали валинорский кинжал. Ильбэ обратил внимание, что шум из рудников будто бы стал тише. Не было истошных криков, звона скрещивающихся мечей, не долбили молоты о колонны. Значит, победа?

Только чья? Вдруг орков оказалось слишком много? Или штурм захлебнулся и подоспело подкрепление с балрогами?..

Ильбэ с трудом поднялся на ноги и, цепляясь за ворота, вышел из укрытия.

У входа в рудники по-прежнему было пусто. Ильбэ миновал арку и вошел в пещеры, готовый увидеть всё, от самого желанного до самого страшного.

Его глазам предстал знакомый простор рудных пещер: с колоннами, ответвлениями шахт, горами отработанной руды. Там и тут валялись убитые орки. Сияющие ваниар сновали среди темно-серых фигурок рабов, кто-то рыдал, кто-то обнимался, кто-то укреплял треснувшие колонны или пел целительские песни. У выхода в яму с трупами с важным видом сидел исполинский орел, и сразу несколько валинорцев что-то ему втолковывали.

Словом, это была победа. Невозможно, нереально…

Неподдельно.

Ильбэ обнял ближайшую колонну и медленно сполз по ней на щебенку.

«Теперь точно всё. Я успел. И даже Саурон не смог мне помешать. Ангбанд пал, над Анфауглит взошло солнце, и все будет хорошо. Больше никого не растерзают темные твари».

Щебенка была мягкой, как дориатская перина. Ильбэ лег на нее щекой и закрыл глаза. Дрожь и холод отступили, стало тепло и тихо.

«Вот и смерть. Валар, неужели я наконец-то смогу отдохнуть…»

Глава 11

– Вы плохо выглядите.

– Хорошо, что еще вообще живу.

Фильм «17 мгновений весны»

Сначала была боль. Лютая, как никогда в жизни. Именно так ощущается спина, по которой долго и с оттяжкой хлестали зазубренной плетью, выдирая куски мяса. И так ломит руки, чудом не вывихнутые, но растянутые до последней жилки. Пронзительно жгутся следы веревок на лодыжках. И даже полузабытая пощечина от Саурона саднит на половину лица.

– …Три тысячи, можешь себе представить! – восклицал нежный девичий голос, а спину продолжали терзать, заливать чем-то жгучим, ковыряться в ранах. – Все годы войны они были там, а кто-то и подольше.

– Теперь плохое для них закончилось, – ответил другой голос, тоже женский, но более рассудительный. – Промывай тщательнее, чтобы грязи не осталось, потом вот здесь и здесь можно будет зашить. Повезло, совсем свежие.

В спину, судя по ощущениям, вогнали до основания штурмовое копье на занозистом древке.

– Я стараюсь! Вторая бутыль настойки пошла. А ты слышала что-нибудь о том узнике, который провел отряд вглубь Ангамандо? Все разное говорят…

– Слышала, он пропал, – ответила рассудительная девушка. – Искали, конечно, но разве в такой суматохе найдешь… Может, его тоже спасли вместе с прочими ранеными. Ты закончила?

– Сейчас, еще вот здесь дочищу. Готовь иглу. Давай постараемся, чтобы шрамов не осталось.

– Нас ждут еще полсотни раненых, и на красоту нет времени, прости Эру за страшные слова. Когда он поправится, сходит к целителю и сведёт.

– Тогда иди к остальным, а я еще повожусь.

– Что, понравился?

– Когда-то он был красивый, мне кажется. Если представить его без кровоподтека…

Ильбэ с трудом осознавал, кто он, не понимал, где находится. Лишь знал, что ему очень больно. Он попытался крикнуть, но сумел издать только сиплый жалобный стон.

Голоса слаженно охнули, чьи-то пальцы легли на виски, а у носа оказалось что-то резко и сладко пахнущее. От этого запаха, а еще от напевного бормотания стал накатывать сон, боль притупилась. Единственной связной мыслью Ильбэ было непонятно откуда взявшееся убеждение, что смерть выглядит не так. А потом он крепко заснул и больше ни о чем не думал и ничего не чувствовал.

***

Ильбэ ощутил, что его пытаются напоить чем-то теплым. Голову держали приподнятой, в рот тыкался краешек посудины.

– Может, у него судорога?

– Не похоже. Просто зубы сжал. Их бы разомкнуть, но как это сделать осторожнее…

– Давай дождемся Вельдо, он что-нибудь придумает.

– Вельдо придет только вечером, а этот бедняга четверо суток ничего не ел, если не больше. Так. Ты держи голову и чашу, а я просуну между зубами ложку, и когда он приоткроет рот…

…В горло потекла солоноватая жидкость, но Ильбэ забыл, как глотать. Он начал захлебываться и скорчился в приступе кашля.

Его перевернули, ударили по спине, вызвав волну боли.

– Ах! Чуть не убили! – испуганный и растерянный голос.

И снова – более рассудительный:

– Пока смочим ему губы водой. А дальше и впрямь придется ждать Вельдо. Но я не представляю, что он может сделать, если раненый не приходит в себя и не глотает.

Являлся ли к нему находчивый Вельдо и сумел ли что-нибудь придумать, Ильбэ так и не запомнил.

***

– Ты меня слышишь? – ласково спросила золотоволосая девушка в белой накидке. – Как ты себя чувствуешь? Как тебя зовут? Ты помнишь свое имя?

Ильбэ смотрел на нее и молчал. У него не было сил вспоминать какие-то слова и произносить их вслух. Тем более, в виде осмысленных ответов на вопросы. И от ответов, и от вопросов его тошнило.

– Может, поешь хоть немного? – снова задала вопрос девушка. – Ты здесь уже десять дней, и мы не можем тебя накормить, только пару раз Вельдо смог дать тебе воды. Хочешь, я принесу поесть и помогу тебе? Ты… меня слышишь?

Девушка превратилась в Веривэн. Потом в летучую мышь. Это было слишком, Ильбэ попытался заплакать, но не сумел издать ни звука…

…Он ощутил, что его гладят по голове. Руки были настоящие, теплые.

– Пожалуйста, приди в себя, – говорила девушка… Та? Или другая, рассудительная? Непонятно и не хочется думать…

На лоб Ильбэ упала чужая слезинка.

– Если ты и дальше не будешь есть, то умрешь от голода у нас на руках. И мы ничего не сможем сделать…

Умереть? Что это? Кажется, что-то нестрашное и закономерное.

Пусть бы так.

***

Белые полотняные стены – это шатер, в котором он лежит. Утром они становятся розовыми, к полудню золотятся, а вечером голубеют. Ночью они просто белые, и за ними темнота. Жестокая, когтистая, хлопающая перепончатыми крыльями. Каждый раз страшно до одури, что новый день не настанет и темнота ворвется в шатер. Но проходит время, и белое полотно снова начинает розоветь.

Если лежать на боку и не шевелиться, уже почти не больно. Больно только во время перевязок, хотя раны уже никто не промывает и не штопает иголкой.

Только постоянно заговаривают с ним и хотят накормить. Ильбэ не против поесть, но начисто забыл, как это делается. У него нет сил вспоминать.

Хочется покоя. И ни о чем не думать.

***

В этот раз Ильбэ проснулся от разговора за тонкой стеной шатра. Нежный голос целительницы с надрывом расписывал кому-то все недостатки больного:

– ...До сих пор молчит, ничего не ест. И тает, как свечка.

– А я чем могу помочь?

Голос отвечающего показался Ильбэ смутно знакомым. Но тот говорил тихо, и где Ильбэ мог его слышать, вспомнить не получалось.

Да и зачем?

– Ты ведь тоже был... там, – многозначительно вздохнула целительница. – Мы ничего не знаем, ничего не можем сделать. Прочие, кого я видела, не такие. Они могут плакать целыми днями, желать смерти, стремиться к жизни, не верить в происходящее, но вот так...

– Это если остались силы плакать и не верить.

– Я не понимаю...

– И хорошо. Ладно, я посмотрю на него. Веди.

«Веди – это ко мне», – понял Ильбэ. Отметил краем сознания как что-то неважное.

Шаги. Шепотки. Шорохи.

Ильбэ снова начал задремывать, когда шаги зазвучали совсем близко. Он открыл глаза.

Над ним стояли целительница и высокий незнакомый ваниа. Ясноглазый, золотоволосый, словно сияющий изнутри живительным солнечным светом. Ильбэ почему-то запомнился вышитый узор на его тунике: переплетенные ростки дерева гинкго.

Ваниа сел на лавочку у изголовья.

– Здравствуй, – мягко сказал он. – Ты не будешь против, если я... – он вдруг осекся, пристально всматриваясь в его лицо, а потом едва слышно, неверяще выдохнул: – Ильбелег?.. Ты?..

Внезапная догадка ударила в голову, перед глазами на миг вспыхнула кровавая муть. Нет, Ильбэ ни за что не узнал бы это лицо в обрамлении золотых волос, осанку и тунику, но голос...

«Невозможно».

– Гилдир? – это прозвучало тише шепота и стоило неимоверных усилий. Но Ильбэ не мог молчать.

Целительница ахнула. Гилдир еще раз ошеломленно окинул Ильбэ взглядом, а потом единым порывом сгреб в охапку, крепко обняв за плечи. Впрочем, быстро отстранился, продолжая лишь держать за руку.

– Я не сделал тебе больно?

Ильбэ чуть мотнул головой. Он всматривался в лицо Гилдира, пытаясь найти в нем черты измученного узника, какого знал когда-то. С первого взгляда – ничего похожего. Но форма носа, губ, выражение глаз... А вот этот шрамик он помнил совсем свежей раной...

Призрак, морок, как Веривэн? Нет, рука живая и теплая, хватка крепкая. Настоящий.

– Что с тобой случилось? – спросил Гилдир.

Ильбэ лишь беспомощно наморщил лоб. Произнести столько слов разом было непосильной задачей.

– У тебя есть раны, которых целители не нашли? Тебя пытали чарами? Как долго после нашего расставания ты был... Тагрантом?

Ответить на все это жестами было невозможно.

– Всегда... был, – от слов и впечатлений кружилась голова. – Я... устал.

– Тебе трудно говорить?

Ильбэ моргнул.

Гилдир тронул его за плечо, с болью заглянул в глаза. И очень тихо спросил:

– Это ведь ты довел авангардный отряд восточного фланга до рудников?

Ильбэ снова моргнул и краем глаза увидел, как целительница зажимает ладонями собственный рот.

Гилдир закусил губу и нахмурился.

– Ильбелег, держись. Потерпи еще немного, сейчас я приведу того, кто тебе поможет.

Ильбэ крепче сжал его руку. На здравый смысл не было сил.

– Пожалуйста, не уходи... – он бы заплакал, если б мог.

Когда-то Ильбэ пел Гилдиру детские колыбельные, а теперь сам ваниа разговаривал с ним, как с ребенком.

– Я скоро вернусь, обещаю. Послушай: там, в Ангбанде, ты каждый день возвращался ко мне, несмотря на орков и тьму. Неужели я не вернусь посреди мирного валинорского лагеря, после победы над Врагом? Это ведь логично, правда? Я помню, ты всегда любил логику.

Ильбэ на миг сделалось страшно, что Гилдир всего лишь приснился ему и сейчас навсегда уйдет за грань реальности. Эта вспышка лишила его последних сил. Ильбэ заставил себя смириться и кивнуть.

– Я быстро! – эхом донесся до него голос Гилдира.

После его ухода Ильбэ почти сразу провалился в забытье. Право же, это было милосерднее мук ожидания.

***

Все виделось будто в золотом тумане. Ильбэ лежал, окутанный ровным сиянием. Дышалось удивительно легко – Ильбэ вдруг понял, что так дышится, когда нет страха.

Из дымки выплыло лицо с ясными глазами. Таких глаз не бывает у квенди.

– Здравствуй, – даже голос был под стать этим глазам: светлый и лучистый. К запястью прикоснулись осторожные пальцы.

Ильбэ смотрел на сияющий лик и чувствовал, как возвращаются силы.

– Здравствуй, – прошептал он. – Кто ты?..

– Эонвэ, – просто ответил незнакомец.

Вот он, значит, какой: ужас Ангбанда, злейший враг Майрона, полководец Валинора, Белый Всадник новых времен...

– Я… слышал о тебе.

– Вот и хорошо, – в руках у Эонвэ оказалась чаша. – Открой, пожалуйста, рот. Тебе нужно поесть, чтобы стало легче.

Странное дело, но в присутствии Эонвэ Ильбэ сразу вспомнил, как нужно глотать. И ни разу не подавился. Краем глаза он увидел за плечом Эонвэ Гилдира и нескольких целителей. На их лицах застыло странное сочетание радости с горечью.

От еды прояснилось в голове, и Ильбэ спросил:

– Ангбанд пал?

– Дюжину и один день назад, – ответил Эонвэ, убирая в сторону пустую чашу. – Сейчас двадцать второе мая, три часа пополудни.

– А лагерь… На Анфауглит?

– Нет, много южнее. Мы на опушке зеленого леса. По утрам здесь поют птицы, а из чащи иногда выходят олени. Когда раненые окрепнут, лагерь будет свернут, и мы все переберемся к морю, в гавани Сириона.

Голос Эонвэ убаюкивал, у Ильбэ начали слипаться глаза. Он поймал себя на мысли, что впервые за шестьсот лет ему не страшно засыпать. Рядом с Эонвэ не могло случиться ничего плохого.

– Гилдир немного рассказал мне, кто ты. На твою долю выпало много тьмы и горя, поэтому сейчас ты так измучен. Я постараюсь помочь. Чтобы не утомлять тебя расспросами, позволь... – на лоб красноречиво легла ладонь.

«Да», – мысленно кивнул Ильбэ и провалился в сон.

***

Ильбэ открыл глаза и увидел над собой белый матерчатый потолок с незнакомыми складками. Это был другой шатер. Даже пахло здесь иначе: не травами и влажной льняной тканью постиранных бинтов, а выделанной кожей, книгами, хлебом.

Ильбэ перевел взгляд в сторону и увидел, что его ложе огорожено ширмой, такой же белой, как стены шатра. У изголовья, на стуле с высокой резной спинкой, сидел золотоволосый квендо и читал книгу в тяжелом переплете.

Незнакомый квендо.

Не Гилдир.

У Ильбэ перехватило дыхание. Неужели погибший друг ему просто померещился? Обрадоваться, а потом узнать, что стал жертвой собственного надломленного рассудка – это слишком. Самая чудовищная пытка – надеждой…

Квендо поднял голову от чтения, увидел, что Ильбэ не спит, и отложил книгу. Он был очень похож на ваниа, но глаза не ваниарские, серо-голубые.

Ильбэ всхлипнул – отчаянно, без слез. И заставил себя выговорить:

– Гилдир…

– Он здесь, – квендо приподнялся и отодвинул ширму, открывая на обозрение остальное пространство шатра. – Вон, спит на кушетке.

Ильбэ ошеломленно молчал. Такое простое объяснение отсутствию Гилдира не пришло ему в голову.

– Давай не будем его будить, – попросил квендо, – Гилдир три дня просидел у твоей постели, и только час назад я уговорил его отдохнуть.

Ильбэ не видел лица лежащего на кушетке, но туника с узором гинкго была знакомой. Нет сомнений, это в самом деле Гилдир. Три дня, надо же…

Квендо принял его молчание за согласие, сел обратно. Ширму он оставил открытой, за что Ильбэ был ему мысленно благодарен. Теперь в любой миг можно посмотреть в полумрак шатра, увидеть спящего Гилдира на кушетке и развеять глупые страхи. Ильбэ почувствовал себя настолько хорошо, что отважился начать разговор:

– Кто ты?

– Меня зовут Финарфин, – охотно откликнулся квендо. – Могу ли я узнать, как обращаться к тебе?

Ильбэ приподнял брови. Надо же: Финарфин, король валинорских нолдор, мстящий за сыновей, поклявшийся извести орков под корень, убивающий балрогов и тому подобное. Совершенно не похож на ангбандские описания. Впрочем, удивительно, если бы наоборот.

Ильбэ внезапно поймал себя на мысли, что у него появились силы думать. И находить логические нестыковки в разговоре.

– Странно, что королю неизвестно мое имя.

Финарфин пожал плечами.

– Я знаю, что ты Даэрдир Ильбелег Эдраис Орсориль Тагрант, причем еще со слов командира авангарда, который потерял тебя в рудниках. Но без спросу называть собеседника любым из имен на выбор просто бестактно.

Ильбэ невесело отметил, что насчет поиска логических нестыковок – это он поторопился.

– Прошу прощения, я… скверно соображаю. Зови меня Ильбелегом, как Гилдир. Или – Ильбэ, как командир авангарда, чье имя я, к сожалению не спросил.

Финарфин прикоснулся к его руке.

– Не нужно извиняться. Ты вполне ясно мыслишь для квендо, которому столько пришлось перенести. А командира авангарда зовут Нангвэ, он был очень рад, узнав, что ты жив, и ждет возможности навестить тебя.

Воцарилось молчание. Ильбэ обдумывал слова Финарфина, а тот давал ему время это сделать. Наконец, Ильбэ достаточно собрался с мыслями, чтобы снова задавать вопросы.

– Финарфин, почему ты… здесь?

Ильбэ имел в виду, чем его скромная персона заслужила внимание со стороны важной особы, да еще настолько, что эта особа подменяет Гилдира в качестве сиделки у его постели. Но Финарфин то ли не понял, что ли счел нужным объяснить иначе:

– Это мой шатер. Тебя перенесли сюда из лазарета.

– Почему сюда?

– Шатер Гилдира маловат для двоих, а мой в самый раз. Гилдир живет неподалеку, и шатер Эонвэ в двух шагах отсюда, так что им обоим не придется бегать к тебе в лазарет на другой конец лагеря.

Ильбэ снова надолго задумался.

– Значит, Эонвэ еще вернется?

– Конечно, и не раз. Мы не дадим тебе умереть.

– А я умираю?

– Сейчас – нет. Тебе стало заметно лучше за эти три дня. Кстати, как ты себя чувствуешь?

– Не знаю, – шепнул Ильбэ. Ему было тепло и мягко, а лицо собеседника и ткани шатра слегка кружились. – Наверное, хорошо.

***

Ночь явилась незваной, задула фитилек солнца, распустила по миру черные щупальца. От ночи было не скрыться – хоть в лазаретном шатре, хоть в жилище короля. Она, как Майрон, находила жертву повсюду и пила ее страх.

У Ильбэ в ногах сидела Веривэн и держала на коленях свою отрубленную голову. Черная кровь сочилась из пустых глазниц, пропитывая одеяло.

– Ты думал убежать от своей памяти, Тагрант?

Ширмы не было – вместо нее клубился мрак с рдяными отблесками. И из него, как из глубин шахты, выступали призраки.

Сарно, Ланго и Тингэ. Гельмир с отрубленными руками. Гвиндор. Гилдир. Нельяфинвэ Феаноринг с оскалом от уха до уха и мечом в руках. Безымянные рабы и пленники, чью смерть и мучения Ильбэ доводилось видеть.

Им не было конца, а Ильбэ непостижимым образом мог разглядеть всех в подробностях. Какой-то частью сознания он понимал, что это не может быть реально, просто морок, сон. Но понимание не спасало от слепящего ужаса.

Наконец, из мрака выступил тот, кто был причиной всех страхов и видений. У Майрона на плечах сидели летучие мыши, словно продолжение черной мантии. Злые глаза торжествующе блестели.

– Отныне ты в моей власти, Тагрант. И, поверь, скоро вечная тьма будет казаться тебе избавлением.

«А если падения Ангбанда в самом деле не было?» – закралась паническая мысль.

Странное дело, наяву Ильбэ устал бояться своего мучителя и мог открыто огрызаться на его попытки запугать. Но здесь, в нереальности, Саурон ужасал. Это было его место: вечная ночь, вечное отчаяние.

Ильбэ чувствовал, что на этот раз у него не осталось сил бороться. Черное липкое болото захлестнуло его с головой, сдавило виски и грудную клетку, ощетинилось ядовитыми иглами…

И вдруг тьма начала меркнуть.

Ильбэ перевел взгляд к изголовью и увидел над собой белую фигуру Эонвэ. Наяву у валинорского майа светились только глаза, а здесь, во сне, он весь источал ярчайший свет и казался звездой, сошедшей с неба. Испугавшись, что с Саурона станется уволочь жертву туда, где ее не смогут отыскать, Ильбэ с усилием вскинул руки и мертвой хваткой уцепился за Эонвэ. Кажется, за пояс и полу длинной туники.

Эонвэ перехватил его за запястья и сел рядом на кровать, спиной к Саурону, Веривэн и прочим.

– Тебя никто не утащит отсюда, – спокойно сказал он, глядя Ильбэ в глаза. – Здесь реальны только ты и я.

Ильбэ увидел, как Саурон тянет к Эонвэ черные когти по футу длиной каждый, и попытался закричать, чтобы предупредить, заставить вовремя обернуться… Но из распахнутого рта не вырвалось ни звука.

– Не бойся за меня, – тихо сказал Эонвэ и погладил его по голове. – Даже настоящему Майрону не под силу причинить мне вред.

За его спиной вдруг распахнулись два огромных золотых крыла. Они напоминали крылья тех исполинских орлов, но перья состояли из чистого света. Ильбэ увидел, как Саурон шарахается прочь, а искалеченные квенди обретают прежний облик и тихо истаивают, как туман на солнце.

– Их дорога в чертоги Мандоса, – объяснил Эонвэ. – Они больше не будут к тебе приходить.

Ильбэ прижался к нему, чувствуя, что дрожит. Золотые крылья куполом сомкнулись над головой, закрывая от тьмы, страха и боли.

– Все плохое закончилось, – негромко говорил Эонвэ. – Твоя клятва Мелькору была разорвана сразу после падения Ангбанда. Да ты и сам прежде сделал ее пустой своими помыслами, делами и именем владыки Манвэ. Тот же Майрон это прекрасно видел. Он лгал, давая тебе понять, что ты в его власти.

– Если он видел, то почему сразу не убил меня?..

– Со смертью ты бы ускользнул от него к Намо. А он не хотел терять над тобой власть, пусть мнимую. Майрон рассчитывал, что если ты сломаешься, убьешь себя от отчаяния, разочаруешься во всем мире, то не сможешь добраться до чертогов Мандоса и навечно заплутаешь в ангбандских тенетах.

– Я столько раз молил валар о помощи, – с обидой прошептал Ильбэ, – а они ни разу не ответили мне!

– Это наша вина, – согласился Эонвэ. – Все, что творилось в краю вечной ночи, было недоступно взору валар. Редко, благодаря орлам, удавалось пробить эту стену. И все же, ты не был совсем один.

Он коснулся тонкой ниточки, чудом уцелевшей на руке Ильбэ.

– Дар Лютиэн поныне хранит тебя. Прими же к нему и мое напутствие.

Под пальцами Эонвэ буро-серая от грязи ниточка снова стала белой, как многие столетия назад. А потом к ней добавилась вторая, голубая с золотым. Две ниточки сплелись между собой.

– Больше орлы не будут прятаться от тебя. И если ты призовешь их в нужде – явятся на помощь.

Ильбэ закрыл глаза. Он чувствовал себя утопающим, который после долгой борьбы со стихией сумел выбраться на долгожданный берег.

– Ты не уйдешь?..

– Ни за что, – пообещал Эонвэ. – До тех пор, пока тебе это необходимо.

***

– В целом, ты идешь на поправку, – оптимистично заметил Гилдир. – Вот увидишь, еще месяц-другой и встанешь на ноги.

Ильбэ недоверчиво покривился. Сегодня он впервые за две дюжины дней не лежал, а сидел, обложенный подушками. О том, чтобы пойти или даже просто поесть без посторонней помощи, не могло быть речи.

– Я даже в Ангбанде не был таким худым.

– Зато у тебя появился аппетит, – не желал терять благодушного настроя Гилдир.

– О, да, – проворчал Ильбэ. – Если назвать этим претенциозным словом две с половиной ложки каши утром и чашу бульона в обед.

– По крайней мере, тебя от них уже не тошнит. Ничего, когда-нибудь ты поправишься, и я смогу составить правильное представление о славном народе лаиквенди.

Ильбэ замер.

– Ты до сих пор помнишь…

– Конечно, – ответил Гилдир. – Это невозможно забыть.

Ильбэ отвел взгляд и после молчания произнес:

– Я удивлен, что ты вообще вспомнил меня в лицо. Ведь после Ангбанда ты жил на свободе, среди квенди, у тебя наверняка целая куча более близких друзей, чем какой-то непонятный тип со скользкими мыслями. Я помню, о чем думал тогда, и в чем меня угораздило тебе признаться. Мне до сих пор стыдно и противно. Я думал, ты постараешься забыть.

– Ильбелег, – Гилдир заговорил очень серьезно. – Посмотри на меня, пожалуйста. Ты спас мне жизнь там. Не дал оркам прикончить, вытащил с порога смерти, чаровал надо мной, тратя последние силы, пел мне колыбельные, согревал своим телом. Ты привязался ко мне. Я был твоим единственным спасением от одиночества. Что до меня, я всегда ждал твоего появления, разговоры с тобой не давали мне самому отчаяться. Но все же я видел, что для тебя в то время наши встречи стали смыслом жизни. Ты признался мне тогда… теперь признаюсь я. Иногда мне становилось страшно, потому что еще до твоей откровенности все темные мысли были написаны у тебя на лице. И все-таки я доверился тебе, твоему доброму сердцу, умению владеть собой. И ты не поступил, как, увы, могли бы поступить многие на твоем месте. Ты указал мне дорогу, дал пачку сведений и выпроводил прочь. Я никогда не смогу представить, чего тебе это стоило. Ильбелег, разве после всего я мог бы забыть хоть мгновение? Не узнать, бросить в беде, не просиживать сутками у твоей постели? Ты поступил как друг, как родич, и я считаю тебя своим другом и своим братом.

– Я понял, – ошеломленно прошептал Ильбэ. – Прости меня.

Гилдир ободряюще сжал его руку.

– Ильбелег, тебе не за что просить прощения.

Повисло молчание. За золотыми стенами шатра шумел лагерь. В первые дни здесь было больше раненых, чем здоровых, теперь же идущие на поправку гуляли по окрестностям, знакомились и привыкали к воздуху мирной жизни, а кто-то – просто к свободе. Вечерами с улицы доносился запах жареной на костре дичи, звуки арф и лютен, смех и пение. Финарфин, который, оказывается, тоже был ранен в последней битве, бегал то на перевязку, то на охоту, то на решение хозяйственных дел, поэтому днем с Ильбэ сидел Гилдир. Вечером Финарфин возвращался, а Гилдир уходил спать к себе. Иногда заглядывал Эонвэ, но с тех пор, как Ильбэ перестали донимать мороки, майа мог не появляться по несколько дней. Утром и вечером приходили девушки-целительницы, меняли повязки, смущенно выслушивая благодарности. В целом Ильбэ заметил, что его стараются не оставлять одного. После одиночества в Ангбанде это казалось даром свыше.

Бодрствовать по несколько часов и не засыпать в изнеможении на середине беседы Ильбэ начал совсем недавно, поэтому возможность расспросить Гилдира появилась впервые.

– Друг мой, брат мой, расскажи, наконец, как вышло, что ты спасся среди потоков лавы? Я был уверен, что ты погиб.

– Мне… скажем так, повезло, – Гилдир усмехнулся. Было видно, что он давно избавился от страха перед воспоминаниями и может даже посмеяться над событиями, которые когда-то повергали в ужас. – Я долго шел по туннелю, выбился из сил и лег отдохнуть недалеко от выхода. Поэтому извержение Тангородрима и несметные орочьи полчища в долине я, стыдно признаться, проспал. Очнувшись, понял, что мне повезло во второй раз: туннель, по которому я шел, обрушился, но аккурат в десяти шагах за моей спиной. Если бы я лег немного раньше, то оказался бы замурован или погребен под камнями. И, наконец, третье мое везение было в том, что выход располагался на возвышении, и лава туда не затекла. В туннеле было чудовищно жарко, но после плавилен можно стерпеть и не такое. Благодаря съестным припасам, которые ты дал мне с собой, я смог пересидеть внутри около дюжины дней. За это время орки прошли, а пепел осел настолько, что в его завесе еще можно было прятаться, но уже нельзя задохнуться, если закрыть лицо материей. Так я сумел добраться до Химринга, оттуда позднее ушел в Хитлум, а после переселился в Нарготронд. Много лет лечился, конечно же – ты помнишь, от меня остались одни глаза.

– Лишь теперь, глядя на тебя, я понимаю, насколько ты был плох в Ангбанде, – признался Ильбэ. – Прежде я не мог представить, что ваниар такие… солнечные.

Гилдир лучисто улыбнулся и продолжил:

– Великие битвы большей частью прошли без меня. Незадолго до осады Нарготронда государь Ородрет послал меня с письмами в Эгларест.

– Снова повезло?..

– Сомнительное везение – быть в отъезде и не защитить свой город… Кирдан нашел мне занятие, и до падения Эглареста я жил там. После со всеми отступил на Балар. А потом приплыли войска Эонвэ, и я стал помощником Финарфина, с которым мы тепло дружили еще в Валиноре. Ну а теперь, если мое повествование не слишком утомило тебя, рассказ за тобой. Что было после моего ухода, как ты оказался за стенами Ангбанда в столь плачевном виде?

Ильбэ задумался, с чего бы начать. Как он увидел пламенеющий вулкан и понял, что надежды нет? Как много месяцев спустя беззвучно захлебывался слезами, оплакивая Гилдира? Как смотрел на медленную гибель короля Финголфина? Или как помог Берену и Лютиэн и обрел от Саурона кошмар, после которого не может даже думать о летучих мышах без содрогания? Может, про своих новых друзей, чьи головы…

– Ильбелег, – позвал Гилдир, глядя ему в глаза. – Я вижу, как тебе тяжело. Не надо рассказывать, сейчас ты не выдержишь. И вспоминать тоже не надо. Прости меня, ради Эру, я болван.

Ильбэ зажмурился. Его трясло.

***

Рассказ в общих чертах все-таки состоялся: в этот же день к Ильбэ в гости пробился Нангвэ, отважный командир авангардного отряда, который после победы сбился с ног, отыскивая пропавшего лаиквендо среди убитых, раненых и на всякий случай пленных. Нангвэ не поленился пойти со своей бедой сперва к королю Финарфину, потом к принцу Ингвиону, а потом вовсе к Эонвэ. Но никому, даже светлейшему майа, не пришло в голову искать пропажу в одном из маленьких лазаретных шатров на самом краю лагеря.

Первую часть истории Нангвэ вкратце поведал Гилдир, за что Ильбэ был ему благодарен. Узнав, что новый знакомый обретался в цитадели зла на правах тайного разведчика, Нангвэ что-то прикинул в уме и без задней мысли спросил:

– Это, случайно, не ты накануне нашего наступления отравил колодец? Пленные орки здорово ругались, заявляя, что иначе мы бы ни за что не одержали верх в тот день.

Ильбэ кивнул, Гилдир потрясенно вытаращил глаза, а Нангвэ продолжил расспросы:

– Из-за этого тебя пытали? Ты попался?

– Я никогда не попадаюсь, – ответил Ильбэ с удивляющей его самого гордостью. – Саурон давно знал, кто я такой, и вычислил, что кроме меня некому.

– Зна-ал? – разинул рот Нангвэ. – Почему же он не убил тебя раньше?

Ильбэ побледнел, Гилдир замахал на любопытствующего руками:

– Все, хватит. Видишь, ему плохо, шестьсот лет во тьме.

Нангвэ тут же извинился и больше не задал ни единого вопроса.

Ильбэ подозревал, что предприимчивый ваниа потом говорил с Гилдиром наедине или опять дошел до Эонвэ, которому все было известно из памяти самого Ильбэ. Потому что аккурат после визита Нангвэ весь лагерь непостижимым образом узнал, кто отравил колодец, спас три с лишним тысячи узников и до кучи в незапамятные времена помог сбежать Берену и Лютиэн.

Поскольку посторонних к Ильбэ не пускали, на голову новоявленного героя проливным дождем посыпались благодарственные письма, записки и всевозможные дары от фруктов и лакомств до оружия, одежды, вещей, памятных украшений и музыкальных инструментов. Однажды вместе с запиской кто-то приволок коня валинорской породы и пожелал остаться неизвестным. Видимо, чтобы коня не вернули обратно. Финарфин и Гилдир, с трудом сдерживая рвущийся наружу хохот, сумели уговорить подарок просунуть белую с пятнышком голову в шатер и показаться адресату. Ильбэ на это заметил, что он, конечно, помнит, Гилдир с Финарфином младше его на несколько веков, но он никогда не подозревал, что им на двоих – около тридцати лет. В ответ ему посоветовали не строить из себя пробужденного и придумывать имя для коня.

В другой раз принесли легкую коробку, искусно вышитую шелком. Когда Ильбэ откинул крышку, оттуда стаей выпорхнули крупные разноцветные бабочки и заполонили весь шатер. Пришедший вечером Финарфин, чью золотую косу бабочки посчитали отличным насестом для ночлега, выразил надежду, что никому из поклонников Ильбэ не придет в голову дарить птичек, рыбок и кроликов с хомячками, иначе шатер превратится в жилье Оромэ и Нэссы, а бедным квенди придется переселяться в другой.

Ильбэ поднес к глазам палец, на котором сидела лазурно-синяя в белую крапинку бабочка, и слабо улыбнулся.

Впервые за всё время.

***

Ночи приносили отдых и успокоение, если получалось уснуть до заката. Но когда за стенами шатра заходило солнце, а сквозь щели начинала глядеть темнота, Ильбэ оказывался во власти страха. Он больше не видел Майрона или мертвецов и осознавал, что бояться нечего. Просто для измученного рассудка вечный страх в темноте стал такой же привычкой, как опасение обжечься огнем или намокнуть в воде.

Этой ночью Ильбэ особенно не повезло. Весь вечер он наблюдал, как Финарфин безуспешно ловит бабочек, надеясь выдворить их вон, а когда опомнился, последние лучи солнца перестали освещать шатер.

Дыхание привычно перехватило, в ушах застучал пульс. Ильбэ стиснул зубы и постарался окунуться в воспоминания сегодняшнего дня. Но по ночам у него не получалось совладать с собой. Мысли путались, в голове звучали бессмысленные обрывки фраз, а когда Ильбэ пытался заснуть, то, по ощущениям, проваливался в душный омут, на дне которого начинались чертоги Мандоса. Поэтому он лежал на спине с открытыми глазами, вытянув руки вдоль тела, старался дышать поглубже и молил валар, чтобы эта ночь поскорее закончилась. Он давно притерпелся к этому чувству в Ангбанде, а когда знаешь, что с рассветом сердце перестанет колотиться, а дыхание выровняется, вовсе не о чем переживать.

Утром можно будет выспаться…

– Ильбэ?

Он вздрогнул, моргнул и увидел над собой встревоженного Финарфина.

– Ильбэ, что с тобой? Я даже во сне почувствовал, как ты боишься. Что-то приснилось? Позвать Эонвэ?

– Не надо, – еле слышно выговорил Ильбэ. – Это другое.

– Что же?

– Просто страх... по привычке. Это ненадолго, до конца ночи. Взойдет солнце... Он отступит...

– С тобой прежде такое уже бывало?.. Там?

– Да, часто, – Ильбэ зажмурился. – Иногда годами... Сейчас не так... Солнце...

– Вот что, – решительно сказал Финарфин, садясь на его постель, – до рассвета мы ждать не будем и прекратим эту пытку сейчас. Уму непостижимо, лежишь и молча боишься. Ильбэ, отчего ты сразу меня не позвал?

– Мне даже в голову не пришло...

– Впредь пусть приходит. Если Эонвэ ты звать не хочешь, и ничего серьезного здесь нет, то я почарую над тобой сам. У меня неплохо получается. Только не сопротивляйся мысленно, хорошо?

Ильбэ кивнул. Финарфин взял его за руку и что-то напевно замурлыкал себе под нос. Спустя некоторое время Ильбэ почувствовал, как узел страха внутри начинает ослабевать.

Вскоре Ильбэ затрясло, и он зарыдал в голос, уткнувшись носом в щель между подушкой и коленом короля нолдор.

– Это никуда не годится, – сокрушенно произнес Финарфин, умолкнув. – Я что-то делаю не так...

– А ч-чего ты д-добивался? – выговорил Ильбэ, стуча зубами.

– Хотел успокоить тебя.

– П-почти п-получилось... – Ильбэ сделал над собой усилие, чтобы челюсти перестали выбивать дробь. – Когда трясет – это еще ничего. Хуже, когда цепенеешь...

Он всхлипнул, чувствуя, что подушка, простыня и штаны Финарфина намокают от слез.

– Не припомню, чтобы ты плакал раньше, – задумчиво проговорил Финарфин. – Может, это тоже хороший знак?

– Не знаю… Я, в самом деле, не плакал много лет.

– Тогда я продолжу чаровать, – решил Финарфин. – А ты плачь, сколько тебе потребуется. Если я хоть немного в этом понимаю, то должно стать легче.

Ильбэ плакал, и вместе со слезами из него выходило застарелое отчаяние. Наконец, он затих и долго лежал без движения, наслаждаясь полузабытым чувством пустоты внутри.

– Ты спишь? – тихо спросил Финарфин.

– Нет.

– Прости за нескромный вопрос, но почему ты боишься именно по ночам?

– Темно, – попытался объяснить Ильбэ. – Нет света. Страшно, что солнце утром не взойдет.

– Но ведь ты родился в Эндоре задолго до восхода Солнца и свет Древ никогда не видел.

– Тогда были звезды.

– Но здесь они тоже есть! Каждую ночь.

– Из шатра я их не вижу. Только темноту, как… там.

Финарфин размышлял всего мгновение, а потом решительно заявил:

– Бери одеяло, чтобы не замерзнуть, и хватайся за меня.

Он сгреб Ильбэ в охапку и отнес к выходу из шатра. Откинул ткань, служившую дверью, шагнул наружу.

– Вот они, звезды. Смотри.

Ильбэ запрокинул голову, и у него захватило дух. Он и забыл, что звезд бывает так много. Крупные, яркие, они подмигивали ему с неба точно так же, как в детстве. Ильбэ вспомнил себя на коленях у мамы, которая впервые рассказывала ему про созвездия. И сейчас, глядя на драгоценные россыпи по темно-синему шелку небес, он узнавал привычные узоры.

– Финарфин, а что это за яркая звезда? Меня обманывает память, или ее не было прежде?

– Это Эарендиль, – Финарфин едва глянул вверх. Он усадил Ильбэ возле шатра и устроился рядом, скрестив ноги. – Ты слышал про него?

Ильбэ покачал головой. Такие вести до Ангбанда не доходили.

Финарфин тут же принялся рассказывать об отважном Эарендиле, его жене Эльвинг, и при чем тут сильмарилл, украденный Береном и Лютиэн у самого Моргота. Ильбэ слушал, глядя на лучистую звезду, и, несмотря на красоту истории и благодать сильмариллов, ему было жаль, что из-за камней пролилось столько крови.

– А Нельяфинвэ Феаноринг? – спросил он неожиданно для самого себя. – Ты знаешь, где он сейчас?

Финарфин напрягся и надолго замолчал.

– Вы были знакомы, Ильбэ?

– Много лет назад. В чем дело? Он погиб, и ты не хочешь тревожить меня дурными вестями?

Финарфин раздумывал еще немного, а потом, наконец, произнес:

– Да. Он погиб. Его смерть была быстрой и принесла избавление. Позволь мне больше не рассказывать. Ты сможешь узнать о подробностях после, когда твой рассудок окрепнет.

Ильбэ вздохнул и спросил напрямик:

– Я настолько плох?

– А как ты сам думаешь?

– Трудно судить. Там… В Ангбанде было хуже.

– Ильбэ, – с горечью сказал Финарфин, – мы сидим здесь, потому что ты испугался темноты и забыл, что вне палатки существуют звезды.

Ильбэ оценил откровенность и задал второй волновавший его вопрос:

– Я смогу стать прежним? Эонвэ что-нибудь говорил? Мне порой кажется, это невозможно, и я пролежу так несколько лет, а потом тихо угасну.

– Начнем с того, что лежать несколько лет и угаснуть тебе никто не даст, – Финарфин явно подбирал слова. – Ты очень плох, это правда. И Эонвэ действительно говорил со мной и Гилдиром. Саурон ранил тебя слишком глубоко, Эонвэ не под силу полностью исцелить это. Но есть место, где тебе могут помочь. Через пару месяцев этот лагерь будет свернут, мы переместимся к морю. А там – Валинор и дивные сады Ирмо Лориэна.

– Вы что же, погрузите меня на корабль?..

– А что тебя смущает? Насколько я понимаю, ты был среди тех, кто предпочел остаться в Эндоре во время Великого Похода, но сейчас речь идет о жизни и смерти…

– Брось, что за вздор, – отмахнулся Ильбэ. – Я тогда был ребенком, и моего мнения никто не спрашивал. Меня поражает… скажем так, сама мысль плыть куда-то по морю на корабле. Я никогда не представлял себя за подобным занятием. Признаться, я даже не видел море.

– Значит, теперь увидишь, – улыбнулся Финарфин. И посерьезнел: – Только не угасай в ближайшие месяцы, иначе мы просто не успеем тебя спасти. Обещаешь?

– Обещаю, – шепнул Ильбэ.

***

Ему снилась долгая дорога. Ночи в повозке под звездами, дни с тряской по ухабам выжженной земли. Воздух пах разнотравьем лета и пепелищем. Временами над головой смыкались леса, но верхушки деревьев были опалены. Иногда к горлу подступали тени, но приходил Эонвэ и золотыми крыльями гнал их прочь.

Глаза Эонвэ были печальны.

«Нет, Гилдир, твой друг не умирает. Ему плохо и больно, как земле вокруг нас. Посмотри, лес стоит, но из него почти ушла жизнь. Звери и птицы перебираются на восток. Они обретут там новый дом, как твой друг обретет спасение на западе».

Звуки и образы не давали забыться, провалиться. Скрип колес. Шаги. Голоса. Пение.

«Ильбелег, посмотри, сегодня ясный день. Нам осталось не так уж много до моря. Гонцы от Кирдана принесли весть, что корабли готовы к отплытию. Сегодня утром я нашел в роще спелую землянику. Чудо, что она сумела созреть на пепле, но пахнет так же вкусно, как настоящая лесная. Ты чувствуешь?..»

Ему снился запах земляники и ее сладкий вкус на губах. Дороги разветвлялись и убегали в сны. Жена стояла у порога дома, в пушистых косах запутались маленькие полевые цветы.

«До чего же давно ты мне не снилась. Как случилось, что я умудрился забыть тебя, и к чему твой образ сейчас?»

«Я жду тебя, свет мой. С той поры и поныне. Платье мое из тоски, косы из слез. Но я вижу тебя во сне на пороге своего одинокого дома и улыбаюсь, как в дни юности».

«Где ты, родная, за каким порогом смерти затерялся твой след?»

«Я жду тебя, любимый, жду четыре вечности подряд».

«Прости меня за всё, прости, что не вернулся, оступился…»

«Какой же ты стал, любовь моя. Измучен твой взгляд, боль в сердце, морщинка на лбу. Я обниму тебя крепко и накормлю земляникой. Я буду плакать над тобой и целовать тебя, пока ты не очнешься от страшного сна. Я ниточкой вплетусь в твой оберег, серебряной птицей сяду на плечо. Я с тобой, вечно с тобой…»

«Я стал жесток, опален войной и облит кровью. Мне приходилось убивать исподтишка, лгать, предавать, выворачиваться наизнанку. Моя святая серебряная птица, за что все это на твою долю…»

«Вижу тебя, твою жизнь, твою боль. Нет слов для покаяний, нет пустых сосудов для нового горя. Улыбнись мне, как прежде, как я улыбаюсь сквозь слезы. Это все же ты передо мной, и больше ничего не имеет значения».

«Я улыбнусь. И соберу для тебя целое лукошко земляники. Я обниму тебя крепче крепкого, надежду, радость, ниточку, прижму к груди и буду чаровать, пока твое платье тоски не превратится в счастье, а косы не начнут смеяться. Мне бы только дойти до тебя…»

«Ты дойдешь. Я дождусь. Своей верой я вымощу тебе дорогу».

«Верь, родная. Верь за нас обоих. Я выживу, я вернусь к тебе через боль, холод и тьму, проснусь живым, чтобы никогда больше не чувствовать забытья смерти. Ты только будь».

«Я буду для тебя. А ты – для меня».

Дом померк, милый образ поплыл перед глазами, вкус земляники стал соленым, а в сон ворвалось море.

Глава 12

Сегодня, 24 марта, мир еще не завоеван, и поэтому полковник Максим Максимович Исаев едет в Берлин. Он едет работать.

Фильм «17 мгновений весны»

Первым, что Ильбэ увидел после пробуждения, был низкий потолок из светлого дерева. Пахло влагой, как от большой реки, но с иным привкусом, пряным, горько-солоноватым, ни на что не похожим. А за стенами мерно шумело голосами тысяч непролитых дождей, дышало, вздымая грудину водной глади, толкалось в борта, тяжело ворочало гибким грузным телом...

«Море, – понял Ильбэ. – А я на корабле».

Он чувствовал себя на удивление выспавшимся и отдохнувшим. Хотелось не валяться здесь под теплым шерстяным одеялом, а отправиться на прогулку, исследовать сверху донизу корабль, знакомый прежде лишь по рассказам синдар и немногих дориатских фальмари, познакомиться с его обитателями, а попутно найти кухню и съесть что-нибудь вкусное, сытное. И жадно вдыхать удивительный пряный воздух, пронизывающий насквозь, вытесняющий из груди боль, страх, тревоги...

Ильбэ приподнялся на локтях. Шум моря сливался со скрипом и треском мокрого дерева. Комната была маленькая, помимо кровати сюда помещались лишь комод и пара стульев. Ильбэ вспомнил, что корабельные комнаты называются каютами. Почему-то сородичам фальмари претило давать морским вещам такие же имена, как на суше.

Ильбэ лежал напротив двери. На стене справа манило голубым простором аккуратное круглое окошко, левая стена была глухой: должно быть, за ней располагалась соседняя каюта. Ильбэ откинул одеяло и понял, что одет лишь в длинную сорочку из тончайшей белой ткани. В таком виде по кораблю, разумеется, не погуляешь. Значит, сперва надо поискать в комоде одежду, а может, найдутся и сапоги. Уже спуская ноги с кровати, Ильбэ почувствовал, что вся каюта слегка покачивается.

До комода было не больше трех шагов, но уже на первом ноги подкосились, а их самонадеянный хозяин рухнул на пол, попутно ударившись о резную спинку кровати. Ильбэ потрогал набухающую шишку и с досадой помянул лысого балрога.

Ноги мелко подрагивали, точно на них не встать попытались, а пробежали без остановки несколько лиг. Из-под рубашки выглядывали худые колени. Щиколотки казались неестественно тонкими, их пересекали красноватые полосы: шрамы от веревок. Можно бы опираться на стены и мебель – но руки тоже слабые, а шрамы на запястьях шире.

Ильбэ ярко вспомнились последние недели в Ангбанде: лихорадочное перетаскивание крысиного яда к колодцу, по горсточке, за пазухой, в потайных карманах, даже россыпью в сапогах. Тогда он был уверен, что погибнет – от руки Саурона, при штурме или, узнанный рабами, будет казнен после победы валинорцев. Потом – урывками – разговор с Сауроном, пощечины, призрачная Веривэн в белых туфельках. Хорошо, что в тот момент он уже рехнулся, у нормального существа сердце бы разорвалось от ужаса. Орки, удары, хлесткий влажный звук зазубренной плети, впивающейся в мышцы, иррациональное отсутствие боли. Ильбэ вспомнил, как он рвал веревки – а до того висел на них невесть сколько. И что веревки были скользкие от крови. Последние рывки, ваниар, вовсе не жаждущие его казнить, бурое марево перед глазами…

Сколько времени прошло с тех пор? Два месяца, три? Все равно слишком мало по сравнению с шестью сотнями лет. Немудрено, что ноги не держат.

Ильбэ сморгнул, отрешаясь от воспоминаний, и огляделся по сторонам. Тепло и безмятежно, шумят волны, сквозь круглое окошко льются солнечные лучи. Отрастающие волосы понемногу начинают лезть в глаза – приходится пятерней отодвигать их со лба. Ничего не болит. Сознание удивительно ясное, живое сердце спокойно бьется в груди.

«Я все-таки отбрыкался от тьмы, звездная королева Мелиан. Ты тогда была права».

…Финарфин вошел в тот момент, когда Ильбэ пытался влезть обратно на кровать, рассудив, что ползти к комоду за одеждой не имеет смысла.

– Все в порядке, – уверил Ильбэ, видя, что король нолдор открывает рот, собираясь не то спрашивать, что тут происходит, не то звать на помощь.

Чужое присутствие придало сил, Ильбэ подтянулся на трясущихся от напряжения руках и сумел-таки забросить себя на постель, поперек сбитого в ком одеяла.

Финарфин в радостном изумлении приподнял брови.

– С пробуждением! Мы уж думали, ты проспишь до самого Валинора. Как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно, – Ильбэ улыбнулся. – Гилдир тоже здесь?

– Да, поселился в соседней каюте. Почти не отходил от тебя в пути, а сейчас отсыпается. Эонвэ сказал, что с тобой больше не случится ничего плохого.

Финарфин оказался рядом и принялся расправлять одеяло. Ильбэ отметил этот машинальный жест: так ухаживают за маленькими детьми и тяжело больными. Он перехватил руку Финарфина и взялся за одеяло сам.

– Я долго спал?

– Всю дорогу сюда и еще два дня после отплытия.

– Так мы в открытом море? – Ильбэ жадно оглянулся на окно. – Финарфин, пожалуйста, помоги мне выбраться наружу. Я никогда не видел море, тем более, открытое, и будет обидно, если мы причалим прежде, чем я успею на него посмотреть.

– Нам плыть еще три недели, – улыбнулся Финарфин. – Так что ты успеешь вдоволь налюбоваться открытым морем. Хватайся, я тебя отнесу.

– О, нет-нет, – запротестовал Ильбэ. – Не надо тащить меня, как куль с мукой. Я вполне могу дойти сам, опираясь на твое плечо. И буду крайне признателен, если ты дашь мне какую-нибудь одежду.

Финарфин взглянул на него иначе, чем прежде. Но ничего не сказал и куда-то ушел, вскоре вернувшись с мягким свертком.

Ильбэ сразу отметил, что одежда выглядит необычно. И дело не в том, что в Ангбанде не было туник из голубого льна с шелковой вышивкой по вороту или таких мягких, но вместе с тем прочных шерстяных штанов. Ангбандский крой мало отличался от дориатского, здесь же Ильбэ видел иначе уложенные стежки, ни на что не похожий узор полотна и прочие мелочи, из которых сам собой напрашивается вывод, что одежду шили по ту сторону моря. В целом Ильбэ нашел облачение валинорских сородичей довольно сносным и даже машинально прикинул, куда здесь можно вшить потайные карманы и спрятать оружие.

Но потом из свертка показались сандалии, и он не смог удержаться от фырканья.

– В чем дело? – вскинул брови Финарфин.

Ильбэ кинул на него внимательный взгляд.

– Только не говори, что я первый из жителей Белерианда, кому смешно на них смотреть!

– Допустим, нет, – Финарфин скрестил руки. – Но объяснений я так и не дождался.

– Видимо, вместо объяснения они были заняты более интересным делом: пытались вообразить того особо одаренного мастера, которому взбрело в голову извести отрез кожи настолько бездарным образом. Из этой пары мог бы получиться один нормальный сапог!

– Вы что же, вовсе не носите сандалии?

– Носили! – Ильбэ сам не понял, откуда в его голосе взялся этот прежний уверенно-поучительный тон, каким он в незапамятные времена разговаривал с Дэнетором о чудесах неведомого Дориата. – Но из нормальных материалов – лозы, бересты. И ровно до тех пор, пока не научились выделывать кожу и шить сапоги. Этот ваш Валинор забавное место: надо же додуматься, сандалии из кожи! У вас там в лесах, видимо, нет кусачих змей и пауков, вот и изводите хорошую кожу почем зря.

Финарфин смотрел на него странно: точно впервые увидел. А когда Ильбэ закончил свою речь и принялся ловко шнуровать сандалии, неожиданно улыбнулся и изрек:

– Теперь я действительно вижу, что до Ангбанда ты был дориатским лордом. Мой зять порой ведет себя точно так же, правда до твоей самоуверенности ему далеко.

– Я не был до Ангбанда лордом, – проворчал Ильбэ. – Тем более, дориатским. В мое время лордами никого не звали. А если говорить о титулах... Орсориль, первый советник Дэнетора, короля лаиквенди.

– О, теперь я понимаю, отчего мой зять скромнее тебя, – рассмеялся Финарфин. – Он советником не был. Но почему ты называешь себя лордом?

– Меня так назвала Лютиэн. Уже в Ангбанде, – Ильбэ вспомнилось точеное лицо принцессы, ее сияющие звездным светом глаза, голос, теплое касание мыслей. А потом мальчишка Гельмир, рассуждающий об обязанностях лорда, который тысячу раз мог бежать один и остался бы жив, но погиб страшной смертью, потому что верил в возможность спасти других. – Я решил, что этот титул вполне мне подходит.

– Не хуже советника? – Финарфин еще веселился. Он не успел заметить смену настроения.

– Советник несет ответственность за решения, – вполголоса пояснил Ильбэ. – А лорд за тех, кто ему доверился. Я видел, как титул лорда оплачивается кровью.

Финарфин резко перестал улыбаться.

– Я решил, – продолжил Ильбэ, – что если по глупости и незнанию я оказался в таком положении, то моя обязанность заботиться о всяком, кто попал в Ангбанд. Больше некому. Не Саурон же будет это делать. Пожалуй, я мог уйти – прочь через горы или в Мандос, когда перестал бояться смерти. Но тогда орки забивали бы намного больше рабов, палачи не допрашивали пленных, а получали бы удовольствие от пыток. Странное оправдание... Но много лет оно было моим смыслом жизни. И когда у меня не осталось ничего, даже рассудка, где-то еще были три с лишним тысячи квенди, ради которых я был обязан расшибиться в лепешку. Несмотря ни на что.

Он заметил взгляд Финарфина: пристальный, изумленный.

– Почему ты так смотришь?

Финарфин некоторое время подбирал слова.

– Нангвэ рассказывал, как увидел тебя впервые. Ты шел с таким видом, словно тебе под силу пройти через весь Белерианд и еще столько, сколько потребуется. А упав, не мог подняться без посторонней помощи. Ты выглядел безумцем, которому кажется, будто он пребывает в собственных грезах – но при этом ты сумел кратко и внятно рассказать, что за помощь тебе нужна. Пока Нангвэ вел тебя, его одежда через кольчугу пропиталась твоей кровью. Когда он искал тебя в Ангбанде, то набрел в подземельях на комнату, где на полу валялись разорванные веревки и предположил, что порвал их именно ты, ибо, по его мнению, больше некому, – Финарфин снова посмотрел на Ильбэ, уже не изумленно, просто задумчиво. – Когда тебя только принесли ко мне в шатер и Гилдир сидел у твоей постели, отказываясь хоть на минуту отпускать твою руку, он говорил, что не может поступить иначе. Что в Ангбанде ты выкладывался до потери сознания, напевая ему целебные песни, а потом вставал и шел обходить рудники с подземельями, притворяться перед Сауроном. Гилдир говорил, что не представляет, какие чудовищные пытки довели тебя до такого состояния. Эонвэ объяснял, что Саурон много столетий пил твои силы, мучил чарами, ломал рассудок, но не смог раздавить тебя до конца. А Гилдир верил, что если в тебе еще осталось хоть что-то от тебя прежнего, ты выкарабкаешься. Потому что это ты, – Финарфин опустил взгляд и покачал головой: – Мне все эти слова казались странными. Я не мог поверить, что тихая беспомощная тень, какой ты был, когда очнулся, может рвать веревки голыми руками, лгать в лицо Саурону, держаться на ногах одной силой воли и не сдаваться сотни лет. А сейчас я увидел, насколько ошибался. И понял, что совсем не знаю тебя, лорд Даэрдир Ильбелег Эдраис Орсориль Тагрант, первый советник короля Дэнетора из лаиквенди.

Финарфин снова посмотрел на Ильбэ и улыбнулся уголками губ.

– Окажешь честь познакомиться с тобой заново?

– Это будет честью для меня, – так же искренне и негромко ответил Ильбэ.

И они поклонились друг другу.

…Потом Ильбэ висел на Финарфине и пытался перебирать ногами, имитируя ходьбу, а Финарфин благородно делал вид, что у спутника это получается. Они вышли из каюты, миновали узкий коридор, поднялись по ступенькам и оказались на открытой площадке, продуваемой всеми ветрами. Финарфин объяснил, что это средняя палуба.

Над головой Ильбэ трепетали на ветру громадные полотнища парусов, натянутые на высокие мачты. Везде были скрипучие веревки непонятного назначения, спутанные между собою мешаниной сложных узлов. В голубом небе кричали белые чайки. Ильбэ показалось, что никогда прежде его глаза не видели таких ярких и насыщенных цветов.

Он посмотрел вперед и увидел пронзительно синий простор, шумящий, пенящийся, блистающий на солнце. Море простиралось от горизонта до горизонта, великое и прекрасное, деля весь мир на двоих с небом, рокотало бездонными глубинами, пахло свободой. Ильбэ видел море впервые в жизни, но казалось, что прежде оно каждую ночь грезилось ему во сне.

Финарфин подвел его к борту палубы, Ильбэ ухватился за какой-то толстенный канат и замер, от восхищения не в силах вымолвить ни слова. Рядом с их кораблем плыли другие – белые, с изящно, по-лебединому изогнутыми носами, полными ветра парусами, они скользили по зыбкому мрамору моря с волны на волну…

«Над морем кричат чайки, а из глубин выныривают рыбы и медузы».

Уже нет среди живых Нельяфинвэ, произносившего эти слова, нет Ангбанда с его подвалами, прошло больше пяти сотен лет с того разговора, а в памяти до сих пор жив хриплый голос, мечтающий о прекрасном.

Ильбэ казалось, что в шуме волн звучат слова приветствия.

«Вот мы и встретились, море. Как же долго я шел к тебе!.. Как жаль, что Лэнвэ предпочел остаться на реке, и ребенком я не узнал ни твоего голоса, ни твоего запаха. Как я счастлив, что теперь твои песни, море, наполняют пустоту, оставшуюся во мне после мук отчаяния…»

– У тебя губы белые стали, – тихо произнес Финарфин.

– Странно, – протянул Ильбэ, вдыхая соленый ветер. – А мне будто бы лучше.

– Тебе очевидно лучше, – Финарфин вздохнул и пояснил: – Были синие.

***

Вечером, когда над морем загорелись крупные звезды, Финарфин и Гилдир пришли в каюту к Ильбэ, прихватив съестного и напитков.

– Так нечестно! – со смехом сетовал Гилдир. – Стоит королю в очередной раз уговорить меня на отдых, как Ильбелег приходит в себя и узнает, что я беспробудно сплю. А потом мне с завистью приходится слушать, какие у него были глаза, когда он впервые увидел море.

– Завтра я буду смотреть точно так же, – пообещал Ильбэ. Он разомлел от сытости и тепла, на его коленях лежало широкое золотое блюдо, еще недавно наполненное засахаренными фруктами, а теперь полупустое. – Послушайте, где вы взяли столько цукатов?

– О, это была презабавная история, – улыбнулся Финарфин. – Один из сиятельных воинов моего кузена Ингвиона во время разведки познакомился в лесу с неким аваро. За войну они несколько раз спасли друг другу жизнь и стали большими друзьями. А уже после победы однажды поспорили на ящик цукатов, кто больше созвездий назовет.

– И кто выиграл? – заинтересовался Ильбэ.

– Аваро был искусен, – признал Финарфин. – Но ваниа припас на крайний случай Эарендила, и это его спасло.

Ильбэ наморщил лоб и понял, что его смущает.

– А откуда у них цукаты, да еще в таком количестве?

– В том и дело! – Финарфин поднял палец вверх. – Они оба знатоки созвездий и втайне рассчитывали на ничью. Поэтому цукатов не запасли, а аваро вовсе не знал, что это такое. В итоге счастливый победитель варил в походном котелке сладкий сироп, вымачивал собранные по всему лагерю фрукты и вялил в тени на боевых щитах. И навялил целый ящик, даже с горкой. Сперва оба не жадности ради, а исключительно из принципа желали съесть все сами. Но их хватило только на горку, а содержимое ящика осталось нетронутым. Тогда цукаты раздали всем желающим, и часть оказалась на нашем корабле.

Ильбэ засмеялся и взял со столика тяжелый кубок.

– Цукаты удались на славу. К ним бы подошло сладкое вино с пряностями, какое отлично умели делать в Оссирианде. А как по части вин у валинорцев?

Финарфин с Гилдиром переглянулись.

– Ильбелег, – виновато вздохнул Гилдир, – мы сегодня не захватили вина. Сам подумай, ты едва очнулся, еще вчера был при смерти.

В кубке был прохладный травяной отвар. Ильбэ медленно отпил несколько глотков.

– Обещаю, – Гилдир положил руку ему на плечо, – когда ты окончательно исцелишься в садах Лориэна, я притащу целый бочонок лучшего валинорского!

Ильбэ кивнул. В этот вечер ему хотелось улыбаться, а в мыслях был только свет.

Светлая память…

– Спасибо вам за все. За цукаты, звезды, море, землянику, за то, что тормошили меня по ночам, выдергивая из кошмаров. За каждое ваше слово, за каждый мой вздох теперь.

– Ильбелег, – прошептал Гилдир. – Тебе ли благодарить?..

– Мне! В одиночку не выживают. Меня бы давно не было, не будь в моей жизни тебя, Финарфина, Эонвэ, того сумасшедшего с его дареным конем, Гельмира, Тингэ, Ланго, Сарно, Веривэн… Помню, мы сидели вшестером под каменным «альковом», ели кислющие яблоки и смеялись, потому что мы вместе и мы – живые. Можно ходить на двух ногах, смотреть глазами и быть выгоревшим внутри, а они смогли сохранить себя. И я вместе с ними. Гельмир был умнейший, благороднейший юноша, он научил меня осознавать свой долг и следовать ему до конца. Мы часами могли беседовать обо всем на свете. Тингэ – добрый, рассудительный, смелый до такой степени, что страшно за него становилось. Он открыл мне мысли – первый и единственный, там, в Ангбанде. Ланго был лихач и больше всего любил свободу, которую у него отняли. Нам не случилось близко подружиться, но я знал, что могу закрыть глаза и падать спиной вперед на ножи, а он меня подхватит. А он знал, что я сделаю для него то же самое. Сарно молчун… расчетливый, грубоватый, таким его сделали беды. Сарно был готов умереть под пытками, но ни слова не сказать о нас, своих друзьях. А Веривэн… Нежная, тонкая, юная, ранимая натура. Она любила меня, как я сам когда-то был влюблен в принцессу Лютиэн. Родись у меня дочь, она была бы такой. Я бы тысячу раз пропал, если бы не они, их память…

Ильбэ внезапно осознал, что говорит уже долго, слишком личные и сокровенные вещи. Он умолк и поднял глаза.

Гилдир и Финарфин сидели недвижно. Встретившись взглядом с Ильбэ, Гилдир разомкнул сухие губы:

– Пожалуйста, говори до конца. Ты и теперь не один.

Глазам стало горячо. Слеза сорвалась со щеки и гулко ударилась о золотое блюдо.

– Я подвел их. Саурон следил за мной и нашел нас. Первым был Сарно. Его поймали, когда он шел с вестью от нас к лорду Нельяфинвэ. Мы хотели передать, чтобы нолдор не доверяли людям. Сарно прошел через все пытки подземелья, но ничего не сказал. Потом Гельмир. Его использовали как приманку, чтобы заманить авангард нолдор в ловушку. Его выволокли перед войском, выкололи глаза, отрубили руки, ноги и голову. Ланго взяли в бою, наверняка беспамятного, иначе он не дался бы живым. Тингэ и Веривэн поймали в рудниках. Саурон хотел, чтобы они рассказали ему обо мне. Тогда он смог бы закончить свою игру и раздавить меня, как кошка мышку. Но они молчали. Все четверо. Молчали семьдесят лет. Потом я в очередной раз прогневил Саурона, и им отрубили головы. Веривэн была полностью седая… Я видел их тела в яме с трупами. При жизни их резали на кусочки… А над головами потом глумились орки.

Слезы застилали глаза. Огромное золотое блюдо теперь походило на озеро.

– Я… умер. Меня не стало. Я верил в победу Саурона до тех пор, пока не увидел орлов над горами – уже потом Эонвэ рассказал мне, что это был день, когда приплыли вы. До победы я жил памятью. И желанием продолжить дело своих друзей: освободить пленников из рудников и подвалов. Когда я увидел, что Ангбанд пал, мне снова нечем стало жить. Ведь я остался только для этого…

Краем глаза Ильбэ увидел, как Гилдир дернулся, явно намереваясь бежать за кем-то вроде Эонвэ, но Финарфин удержал его.

– А теперь – вы. Как же я могу вас не благодарить. Нет, нельзя выжить в одиночестве. Первые триста лет еще ничего, а потом хоть с башни прыгай. И мало, чтобы тебя кто-то любил, ждал, принимал... Надо еще и самому. Иначе сердце черствеет, как прогорклая корка, и начинаешь замечать в себе орочьи повадки.

Воспоминания впервые вызывали у него слезы, а не безумие. Горькая память не разрывала сердце, а соленой водой перетекала по золотому блюду. Ильбэ закрыл глаза и повторил слова благодарности. Кажется, не только Гилдиру и Финарфину, но и Гельмиру, Сарно, Ланго, Тингэ, Веривэн и даже тому неизвестному с конем.

Кто-то коснулся его плеча. Ильбэ заставил себя вернуться из воспоминаний в уютную каюту тэлерийского корабля на пути к Аману.

Финарфин был очень серьезен. Он высоко поднял свой кубок и произнес:

– Выпьем же за них. За Гельмира, Сарно, Ланго, Тингэ и Веривэн. Легкой им дороги в Мандос, покоя и исцеления. И будем верить, что они вернутся.

– И даже не думай винить себя в их смерти, – добавил Гилдир. – Саурон хотел, чтобы ты так думал. А они выбрали этот путь, потому что боролись против зла.

…Они засиделись до самого рассвета. Вспоминали былое, строили планы на грядущее и даже опять смеялись. Когда первые блики солнца коснулись темных вод за окном и было решено расходиться, Гилдир спросил Ильбэ:

– С тобой посидеть, пока ты спишь?

– Не нужно, – улыбнулся Ильбэ. – Ничто плохое не придет в мой сон.

– А колыбельную спеть? – предложил Финарфин.

– Мне споет море.

***

И море пело. Ночами его песни навевали сон и покой, а при свете дня наполняли силами, даря жажду новых свершений. К шестому дню пути Ильбэ вполне сносно мог ходить сам, опираясь на Гилдира или Финарфина.

Спустя три недели на горизонте показалась земля.

Ильбэ стоял на палубе и во все глаза смотрел, как из сияющей туманной дымки медленно появляется величественная громада острова. Ему казалось, он уже видит густые леса без злобных тварей, обильные поля злаков и разнотравья, высокие горы со снежными верхушками. Сам воздух был словно пронизан золотыми нитями умиротворения и покоя. Вскоре показалась гавань в беломраморной оправе, полная чистейшей лазурной воды. Ильбэ увидел пару лебедей, покачивающихся на волнах.

А кругом шумела суета: моряки-тэлери готовились становиться на якорь и спускать трап, пассажиры, уже с вещевыми мешками на плечах, в нетерпении ждали возможности сойти на твердую землю. Корабли приставали рядом, и лишь один бросил якорь вдали от всех – Ильбэ давно разузнал, что там везут поверженного Мелькора.

Когда корабль коснулся причала, Ильбэ заявил, что уже достаточно хорошо себя чувствует, чтобы ступить на благословенную землю без посторонней помощи. И сошел по трапу самостоятельно, хотя Гилдир и Финарфин, не сговариваясь, шли с обеих сторон, готовые в любой момент подхватить самонадеянного друга, если тот не удержит равновесие и начнет падать.

На пристани тоже толпился народ: валинорцев ждали дома. Ильбэ видел прекрасных дев с серебристыми, золотыми и темными косами, подпрыгивающих от нетерпения юношей подростков, которых явно не пустили на войну, а еще своих ровесников с отстраненно задумчивыми лицами. Эти, из второго и третьего поколения квенди, уже бывали в Белерианде, знали страх и голод и не покинули новый дом явно по собственному желанию. Ильбэ их отчасти понимал. Этот край был столь хорош и безмятежен, что не зазорно желать провести тут всю жизнь. Попади Ильбэ сюда в юности – вряд ли ушел бы.

Но его жизнь прошла в Белерианде, среди долин и рощ Оссирианда, среди рек, знакомых до мельчайшей черточки, в криках диких уток и мелодиях флейты...

«Опомнись. Белерианда больше нет», – одернул себя Ильбэ и почувствовал, что плачет. Он незаметно вытер слезы рукавом.

Город валинорских сородичей, начинающийся сразу за пристанью, потрясал воображение. Белые башни остроконечными шпилями стремились ввысь, солнце играло в обилии цветных витражей. Такой красоты Ильбэ не видел даже в Дориате. Он очарованно рассматривал город до тех пор, пока Гилдир не тронул его за плечо.

– Пойдем, подождем Финарфина на набережной. Там не такое столпотворение, а еще есть прекрасные скамейки.

Ильбэ оглянулся по сторонам и только сейчас понял, что они с Гилдиром стоят в самом центре поднявшейся на причале суматохи, а короля нолдор нигде нет.

– Куда же делся Финарфин?

– Пошел поприветствовать Ольвэ, короля тэлери.

Ильбэ показалось, что он ослышался.

– Ольвэ? Брата Тингола? Которого убили нолдор во время Исхода?

– Он почти сразу вернулся из чертогов Намо, – пояснил Гилдир, увлекая Ильбэ за собой, в сторону длинной набережной, где стояли в ряд скамейки из светлого дерева, обращенные к морю.

– А часто квенди... возвращаются?

– Когда как, – пожал плечами Гилдир. – Если они не творили зло при жизни. И если сами хотят вернуться. Боюсь, никто не скажет тебе наверняка.

Они уже шли по набережной, и за беломраморным парапетом ласково плескалось море.

– Финарфин очень долго не мог помириться с Ольвэ от лица всех нолдор, – рассказывал Гилдир.

– Если Ольвэ хоть немного похож на своего брата, то я даже понимаю, почему, – невесело хмыкнул Ильбэ.

– ...Ближе к походу в Белерианд им это удалось. Возможно, помогло еще то, что наш король женат на дочери Ольвэ. Теперь Финарфин скажет тысячу благодарностей за корабли и моряков, Ольвэ в ответ тоже выдаст что-нибудь любезное, а потом Финарфин отыщет повозку и найдет нас здесь.

– Зачем повозка? – удивился Ильбэ. – Разве у нас столько вещей?

Гилдир вздохнул.

– До Лориэна три дня пути. Ты не выдержишь всю дорогу верхом.

– Да кто тебе дал право судить, выдержу я или нет! – Ильбэ сердито сел на первую попавшуюся скамейку. – Я полон сил и уже вполне оправился, чтобы держаться в седле столько, сколько потребуется. Да я и пешком весь путь пройти смогу!

– Ильбелег, ты когда в последний раз смотрелся в зеркало? – Гилдир устроился рядом, и на его лицо снизошло блаженное выражение, которое отчего-то появлялось всякий раз, как выздоравливающий друг принимался ворчать.

– Сегодня утром. И остался вполне доволен.

– То, что у тебя ровный белый цвет лица без фиолетовых кругов под глазами, еще не значит...

– На моих щеках есть румянец!

– Это ты вчера обгорел на солнце, – безмятежно напомнил Гилдир.

– Какая разница! У меня ничего не болит, голова не кружится, кровь носом и горлом не идет, а вы продолжаете носиться со мной, как с умирающим.

– Еще не хватало, чтобы у тебя кровь шла, – парировал Гилдир.

– Там – шла, – буркнул Ильбэ. – И я жив, как видишь.

Гилдир поежился.

– Чем больше я узнаю о твоей жизни там, тем сильнее поражаюсь, что сейчас мы с тобой можем разговаривать.

Ильбэ представил, как это все звучит со стороны, и был вынужден согласиться.

Они умолкли и долго слушали море. Ильбэ сам не заметил, как, убаюканный шелестом волн, сперва задремал на плече Гилдира, а потом и вовсе глубоко уснул.

...Он проснулся уже под звездами, в открытой повозке, тепло укутанный в одеяло. Лошадь шла неспешной рысью, колеса еле слышно поскрипывали, катясь по ровной земляной дороге. Вокруг шелестел лес – удивительно чистый и спокойный.

Финарфин и Гилдир сидели на козлах, о чем-то вполголоса переговариваясь. Когда Ильбэ принялся возмущаться, почему его перетащили в повозку сонного и не удосужились разбудить (хотя бы для собственного удобства), Гилдир искренне повинился:

– Прости. Ты так сладко улыбался во сне, что у нас не поднялась рука.

– Друзья, называется, – фыркнул Ильбэ, и уже собрался выпутаться из одеяла, чтобы перелезть ближе к козлам, как вдруг прямо над повозкой бесшумно проскользнула темная тень.

Ильбэ безошибочно узнал и манеру полета, и силуэт черных перепончатых крыльев. Тело заныло – страшно, пронзительно, каждой жилочкой вспоминая, каково это: быть заживо разодранным на кусочки. Воспоминание настолько жуткое и глубокое, что его не исцелили даже чары Эонвэ: когда множество коготков и зубок перегрызают артерии, пожирают внутренности, добираются до еще бьющегося сердца. Пик боли – бесконечная агония, рывок, тьма…

…Он очнулся от пощечины. Гилдир прижимал его к себе, срывающимся голосом твердя какие-то слова, призванные успокоить, чья-то ладонь до боли сжимала запястье – должно быть, Финарфин. И чары тоже его. Много золотых чар над рассудком.

Ильбэ понял, что кричал во все горло.

Закрывать глаза было немыслимо – под веками прятались летучие мыши. Поэтому он заставил себя смотреть вокруг: на звезды, лес, друзей, на все, что зовется жизнью и сейчас его окружает. Во рту было сухо, тело сотрясала дрожь.

– Ильбелег, Ильбэ, – позвал Гилдир, явно уже не в первый раз. – Ты меня слышишь?

Ильбэ с трудом выдавил что-то утвердительное и услышал над собой два облегченных вздоха.

– Что с тобой? – спросил Финарфин.

– А что я?.. Где…

– Ты вдруг упал, стал кричать и биться в судорогах, – объяснил Гилдир. – Мы ничего не поняли.

Ильбэ сглотнул. К его губам подсунули флягу воды. Напившись, он смог произнести:

– Летучая мышь… здесь. Пролетела…

– Они здесь не такие, как в Ангбанде, они не служат злу, – начал было Гилдир, но Ильбэ покачал головой:

– Летучие мыши меня убили… съели. Я не могу…

Он хотел сказать, что не в силах мыслить логически и разумно, когда тело разрывается от боли и страха, но не смог и затрясся в рыданиях. Гилдир гладил его по голове, как в первые дни, когда Ильбэ просыпался от кошмаров. Чары Финарфина мягко обволакивали сознание, погружая в дрему.

«Ведь просто мышь… – шевельнулась вялая мысль, – почему в Ангбанде я не терял рассудок? Впрочем, был ли он у меня тогда… А болело и без того всё…»

Остаток дороги до Лориэна Ильбэ не запомнил.

***

Свет.

Добрый сияющий лик с глазами синими, как небо над морем.

«Здравствуй, дитя мое, долгожданный гость. Не бойся, все плохое позади, никто не причинит тебе вреда, даже собственная память. Почувствуй, как тепло и спокойно тебе сейчас. Почувствуй, что ты – море».

Второй лик – сумрачный, серо-лиловый, но тоже совсем не пугающий.

«Память о смерти – непосильное бремя для того, кто жив и не умирал. Я забираю ее у тебя».

Легко-легко – как стереть чернильное пятнышко с серебряной крышки готовальни.

Мыши? Какие мыши? Кажется, были. Но прежде всего чары в виде мышей, окутавшие голову плотным облаком. Было удушье, обморок. Майрон отволок его и бросил на кровать. Больше ничего…

Разве страшно? Нет.

«Спи, Ильбэ, спи безмятежно в белой беседке, увитой сиреневыми глициниями. В твоем сердце больше не будет места безумию и ужасу. Уходит страх. Уходит боль. Остается покой. Остается любовь. Твой сон будет долгим, а пробуждение легким».

***

Жизнь в Лориэне была похожа на сон. Первое время Ильбэ и правда по большей части спал, просыпаясь только чтобы поесть или побеседовать с Ирмо. Владыка грез приходил часто, садился рядом, брал руки Ильбэ в свои и слушал. Ильбэ рассказывал. Всё без утайки, порой обливаясь слезами, порой жарко краснея от стыда, порой тараторя без остановки, выворачивая наизнанку все страхи, обиды, боль. После таких рассказов Ильбэ лежал, обессиленный, а Ирмо гладил его по голове и говорил сам. И от его слов все странным образом становилось на свои места. Ночные кошмары бесследно ушли, случившееся в Ангбанде стиралось из памяти, истаивало, как туман под лучами солнца.

Однажды он проснулся и впервые осознал, что лежит на мягкой постели в крытом павильоне с огромными, от потолка до пола, окнами. Снаружи павильон зарос сиреневыми глициниями, и воздух сладок от них. Вокруг светлый лес, больше похожий на сад. Там извилистые тропинки, по которым здорово гулять, говорливые ручьи с арочными мостиками, плодовые деревья, ягоды, щебет птиц...

Ильбэ оделся и вышел на улицу.

Прогулка по Лориэну принесла ему много приятных знакомств, в основном с местными майар, которые были рады показать гостю самые прекрасные уголки и угостить самыми сладкими фруктами. И все же Ильбэ полдня ощущал себя странно голым, но лишь к вечеру понял, почему.

Он раздобыл у новых знакомых иголку, моток ниток и отрез ткани, а когда солнце окрасило благодатный сад в персиковые оттенки, уединился в павильоне, разложив перед собой одежду и вывернув ее швами наружу.

Привычное занятие неожиданно захватило его.

– Так, – бормотал Ильбэ, кладя стежок за стежком, – это будет потайная полость для бумаг. Они распределятся по телу и не будут вызывать подозрений. А вот здесь сделаю дополнительную подкладку, чтобы не прощупывались при обыске. В рукавах как обычно: карман для ядовитых дротиков, на предплечье маленький нож, в пояс штанов гибкое лезвие, сюда будет крепиться кинжал для сапога, а под воротом оставлю место для яда на крайний случай...

Тут он осекся. Что-то было неправильно в этих мыслях и этих рассуждениях. Ильбэ постарался разобраться.

– Логично: прежде я делал потайные карманы под имеющееся оружие, а теперь у меня нет даже обычного длинного кинжала, все пропало в Ангбанде. В Валиноре можно найти оружие получше. Только как его достать? Я здесь никого толком не знаю, мне нечем их подкупить...

Ильбэ почувствовал чужое присутствие, вскинул голову и увидел Ирмо. Вала неслышно вошел в павильон и стоял недалеко от двери, внимательно наблюдая за процессом шитья.

«Я попался, теперь только смерть!» – была первая мысль Ильбэ. Ее догнала вторая, осознанная:

«Это же Ирмо. С каких пор я стал бояться валинорских валар?»

Третья мысль довершила дело:

«Ирмо всегда мне помогал. Может, он поможет достать яд и оружие?»

– Чем ты занят? – спросил Ирмо.

Ильбэ замялся, смешался и пробормотал:

– Мне так удобнее...

– Удобнее носить нож за пазухой, подозревая в каждом врага? – уточнил Ирмо, делая шаг вперед. Он не выглядел грозным, но грозой все же запахло.

– А может быть, я сам – враг каждому здесь, – вырвалось у Ильбэ.

– Валинор – не место для врагов. Здесь их нет ни для кого.

– Всякое может случиться. Я служил Мелькору, неужели мне некого опасаться?

Владыка грез покачал головой.

– Ты шесть веков прожил в месте, где невозможно оставить руки чистыми, а сердце – незапятнанным. Ты присягнул на верность Отцу Лжи, предал свой народ, память друга и короля, забыл о гибели матери и почитании отца, о любви к жене и сыну. Ты лгал и плел интриги, подчас грязные. Ты запугивал орков, которые были твоими слугами и ничего не могли тебе сделать. Ты также лгал им, причинял боль при помощи оружия, убивал исподтишка. Ты мечтал обманом и вредом заставить Гилдира, который тебе доверился, остаться с тобой навсегда. Ты роптал, сквернословил, бывал жесток, горделив и забывал о милосердии. Да, за все это тебя стоило бы призвать к ответу и судить в кругу Валар при участии твоих сородичей.

Ильбэ молчал, не смея поднять глаза. Лицо и уши горели, кажется, даже изнутри. Все обвинения были справедливы, от первого до последнего слова. Разве защитишься кинжалом? Разве станешь защищаться?..

Тон Ирмо смягчился, гроза ушла, оставив легкость и запах свежести гор. На ссутуленные плечи Ильбэ легли теплые ладони.

– Вместе с тем за все шесть веков ты сумел сохранить в себе свет. Ты не получал удовольствия от пыток. Заново научился состраданию. Нашел в себе силы противостоять лжи. Ты приходил на помощь своим сородичам всегда, когда имел возможность – пусть в мелочах, но часто. Ты рисковал собой, чтобы добыть сведения, которые, как ты верил, могли не дать злу победы. Ты не поддался ни одной из скверных мыслей. Ты осознанно жертвовал своей жизнью ради других. Ты перенес долгие чудовищные пытки рассудка, но не сломался и остался верен совести. Наконец, ты прекрасно знаешь, когда и в чем поступал дурно, и не надо видеть мысли, чтобы понять, какой стыд тебя гложет, и сколь искренни твои раскаяния. Поэтому ты здесь, Ильбэ, Эонвэ просил за тебя, не будет над тобой суда, и нет у тебя врагов.

Ильбэ поднял голову: Ирмо был мягок, но очень серьезен.

– Позволь себе исцелиться от подобных мыслей и привычек – ведь они не всегда были в тебе.

Ильбэ вспомнил себя прежнего – и заплакал.

...В этот раз они проговорили особенно долго. Ирмо убеждал, что в Валиноре нет никого и ничего враждебного, Ильбэ же вспоминал все новых и новых темных тварей Белерианда, от которых вполне бы пригодился кинжал за пазухой. Пусть майар, валар и собственные сородичи его не тронут, но ведь любой ребенок знает, что леса полны волколаков, диких варгов, умертвий и прочей дряни, не говоря уже о бешеных зверях.

Ирмо так не смог до конца переубедить его.

Когда вала ушел, Ильбэ впервые не хотелось спать. Сперва он скрупулезно отпарывал от туники и штанов все, что успел пришить, а потом оделся и вышел в ночной сад.

Поначалу он без цели блуждал по дорожкам и мостикам, а потом набрался духу и свернул в заросли. Ильбэ долго брел, в лихорадочном возбуждении ожидая, что вот-вот из чащи выпрыгнет какая-нибудь темная или просто хищная тварь, и тогда окажется, что Ирмо неправ, но будет поздно. Но твари не выпрыгивали, хотя лес становился все глуше и явно не пустовал: до ушей Ильбэ доносились шорохи, хлопанье птичьих крыльев, музыкальные трели сверчков.

Выпали предутренние росы, стало холодать. Ильбэ устал блуждать, но когда решил повернуть назад, осознал, что, похоже, заблудился.

Положение выходило смешное. Ильбэ столько внимания уделил поиску врагов, что напрочь позабыл следить, куда сворачивает, и теперь не помогало даже знание сторон света. Он прошел еще немного, стараясь двигаться строго на север, и выбрался на глинистую лесную тропу.

Подошва коснулась чего-то мягкого, из-под ног раздался писк. Ильбэ наклонился, вглядываясь в непонятный черный комочек у обочины, и обомлел.

На дороге лежала летучая мышь. Нет, не мышь даже – мышонок. Маленький, мокрый, и, судя по всему, перепуганный. Впрочем, кто не испугается, когда на него наступают впотьмах.

– А вот и первая темная тварь, мечтающая меня сожрать, – проворчал Ильбэ, разглядывая находку на расстоянии.

Но мышонок явно не хотел никого сжирать. Он жалобно попискивал и не мог сложить крыло.

– Видимо, крыло и прежде было не в порядке, – догадался Ильбэ, – а я довершил дело. Чуть не раздавил единственного кровожадного хищника на весь лес. А ну-ка, иди сюда…

Кровожадный хищник все-таки попытался тяпнуть Ильбэ за палец, но был щелкнут по носу и перехвачен за загривок.

Это тоже было привычкой: подобрать в лесу зверушку, нуждающуюся в помощи, и почаровать над ней, чтобы не болели лапки и крылышки, а сердечко не разрывалось от страха. Но привычка куда более давняя, чем шить потайные карманы, подозревая врагов повсюду. За умение исцелять и приходить на помощь Ильбэ еще подростком получил свое третье имя: Эдраис.

Мышонок перестал пищать и вырываться, свернулся клубочком, пригревшись в теплых ладонях. Ильбэ машинально сунул его за пазуху. Мышонок заворочался, неловко царапая коготками кожу, уцепился за подкладку и затих.

Спустя несколько шагов Ильбэ увидел, как между деревьями что-то вспыхнуло. Его снова захлестнуло ощущение детства: точно так же в далеких дебрях близ Куивиэнен в преддверии Великого Похода мелькал...

Из чащи вышел Белый Всадник.

Серебряный конь ступал неслышно и мягко, круп лунно светился в сумраке. Сам Всадник, в охотничьем одеянии, с огромным луком за плечами, звездами в глазах, был настолько похож на свой образ из песен и легенд, что Ильбэ замер с разинутым ртом, словно позабыв: Белого Всадника зовут Оромэ, он такой же вала, как Ирмо, а встретить его в Валиноре вовсе обычно – ведь он тут живет. И удивляться подобным образом просто глупо, Ильбэ уже давно не двадцать лет.

Белый Всадник заметил его. Остановил коня, легко спешился.

– Здравствуй. Кто ты, почему ходишь тут совсем один?

– П-приветствую, – от волнения первое слово прозвучало сипло. Ильбэ торопливо прокашлялся. – Я... я из Оссирианда.

В следующий миг до него дошло, что из слов получается, будто он шел из Оссирианда пешком до самого Валинора, пока не встретил Оромэ, и поспешил добавить:

– Сейчас я живу в Лориэне.

Белый Всадник подошел ближе. Он был выше Ильбэ на две головы и вдвое шире в плечах. От него исходило тепло.

– Ты заблудился, верно?

Ильбэ кивнул.

– И одежда у тебя неподходящая для ночного леса, – отметил Оромэ.

Он скинул белый плащ и укутал Ильбэ, как в одеяло.

– Пойдем, погреешься у нашего костра, это рядом. А после проводим тебя в Лориэн.

Остаток ночи походил на сон. Посреди чащобы горел жаркий костер, вокруг которого расположилось шумное веселое пиршество. Там были квенди, удивительно мирные, молодые и беззаботные, майар – такие же высокие и статные, как их владыка, косматые псы – их глаза мерцали золотом и рубинами в сумраке леса, отражая огонь. Ильбэ, до самых бровей завернутый в плащ, сидел подле Оромэ и ел наваристую похлебку прямо из маленького котелка, недавно висевшего над костром, а теперь обернутого тканью, чтобы не обжег колени и не растратил жар. Взгляд Ильбэ постоянно сползал к поясу Оромэ, где удивительно близко, только руку протяни, висел искуснейший рог, отделанный янтарем. Только навскидку Ильбэ мог припомнить около полудюжины песен своего народа, где упоминается рог Белого Всадника.

Все сидели широким кругом у костра, время от времени кто-нибудь выходил в центр, к самому пламени, заводил песню, пляску или рассказ. Тогда прочие затихали, внимая.

Ильбэ запомнился один ваниа с задумчивыми глазами. Он вышел с арфой и запел щемящую, пронизанную светлой печалью балладу о далеких северных краях Белерианда. Он пел о высоких травах Ард-Галена, о белых башнях крепостей, о человеческом народе, в чьих глазах нет света звезд, но зато сердца полны замысла Эру, пел о долге лорда…

Их взгляды встретились.

Есть вещи, пережив которые, начинаешь распознавать собратьев по несчастью.

Ильбэ мог бы поклясться, что этот задумчивый ваниа тоже однажды смеялся Саурону в лицо.

…Потом была дорога до Лориэна, верхом на серебряном жеребце, в одном седле с Оромэ. Два прыжка – и кругом знакомый сад, в глубине которого увитый глициниями павильон.

– Добрых снов, Ильбэ, приходи еще к костру. Теперь он и твой тоже...

Ильбэ проснулся поздним утром. О ночных приключениях напоминали лишь веточка лесного папоротника в волосах, да маленький летучий мышонок, сладко спящий в ворохе одежды. Ильбэ осторожно переложил мышонка на кровать и прикрыл одеялом.

Выпутать папоротник из шевелюры удалось с трудом, да и гребень шел непривычно туго. Ильбэ на пробу собрал волосы в пучок, проверяя, можно ли уже стянуть их лентой, чтобы не лезли в глаза – и подивился толщине пучка. Тут не хвост, косу плести надо. Тем более, волосы уже касаются плеч.

Ильбэ устроился у раскрытого окна и принялся за дело. Давным-давно он не задумываясь заплетал волосы каждое утро, а теперь пальцы были точно деревянные, и знакомые прежде движения приходилось выучивать заново. Как же там было, по три косицы с каждой стороны от висков, потом соединить их, перекрутить… нет, заново, неаккуратно получилось… вот так. Дальше общая коса, на которую сейчас не хватает длины. Тогда можно несколько раз обмотать лентой и затянуть потуже…

– Простите, – раздался с улицы знакомый голос, – я ищу своего друга…

Ильбэ обернулся, выглядывая в окно, и увидел Гилдира. Тот вопросительно смотрел Ильбэ в лицо.

– О, твой друг определенно здесь! – рассмеялся Ильбэ. – Брат мой, ты опять меня не узнал? Неужели я настолько меняюсь всякий раз?

Гилдир потрясенно распахнул глаза.

...Минуту спустя они уже стискивали друг друга в объятиях.

– Ты помолодел на тысячу лет, – изумлялся Гилдир. – О, Эру, ты стал плести синдарские косы?!

– Ничего синдарского в них нет! Так плетут только в Оссирианде.

– О, состоялось мое знакомство с истинным представителем лаиквенди! – возрадовался Гилдир. И подначил: – Напомни, чем они отличаются от синдар?

– Очевидно, умением ладить с бестактными нолдор, которые на три четверти ваниар, – в тон ему ответил Ильбэ.

Гилдир окинул его с ног до головы восхищенным взглядом и заключил:

– Финарфину придется знакомиться с тобой в третий раз.

– Он здесь?

– Да, ждет в кустах поодаль. Мы принесли тебе гостинец, но здешним обитателям лучше про него не знать. Впрочем, мы будем вести себя прилично, и они ни о чем не догадаются.

Вскоре Ильбэ наблюдал удивительную картину: Гилдир и Финарфин с загадочным и исключительно дурацким видом перекатывали через порог павильона пузатый винный бочонок. Лица у них были такие же шальные и одухотворенные, как в Эндоре, когда они знакомили Ильбэ с его дареным конем.

– Мы ведь обещали угостить тебя настоящим валинорским, – пояснял Финарфин, прикрывая за бочонком дверь. – Все ждали, когда ты поправишься. А сегодня мой сын говорит, что накануне видел у костра Оромэ кого-то очень похожего на тебя. И мы с Гилдиром решили, что нечего тянуть.

Пока Ильбэ медленно осознавал, кем, оказывается, был тот ваниа с арфой, на маленьком столе появились головка сыра, фрукты, тонко нарезанный окорок и три серебряных кубка. Бочонок величаво пристроился у кровати. Гилдир потянулся свернуть постель, но Ильбэ его остановил:

– Пусть будет, там спит летучая мышь.

Лица друзей вытянулись, Финарфин неуловимо оказался между Ильбэ и кроватью и осторожно предложил:

– Мы можем ее прогнать, если ты… не в силах.

Ильбэ с улыбкой покачал головой.

– Она моя гостья, подобрал вчера в лесу. Я больше не боюсь.

– Хорошие слова для первого тоста! – провозгласил Гилдир, протягивая ему кубок, доверху наполненный янтарным и ароматным.

Валинорское и правда оказалось выше всех похвал. Крепкое, в меру сладкое и в меру терпкое, оно пилось легко под фрукты и приятную беседу, а мир радостно кружился, становясь огромным и веселым, как в далекой юности.

Ильбэ еще помнил, как под одобрительный хохот друзей лез в заросли глицинии, чтобы показать, как истинные лаиквенди умеют прятаться в лесу, но потом янтарь вина окончательно потопил в себе воспоминания и здравый смысл…

***

…Первым, что увидел Ильбэ после пробуждения, была мордочка летучей мыши в обрамлении соцветий глицинии. В следующий миг он осознал, что его ноги задраны вверх и изрядно затекли. Ильбэ шевельнулся – и вывалился с подоконника на улицу. Рядом с возмущенным писком шлепнулась потревоженная мышь. Очевидно, устраиваясь поутру спать Ильбэ на лицо, она не ожидала такого подвоха.

Падать было невысоко: Ильбэ даже не ушибся. Зато окончательно проснулся и осознал, где находится.

Было позднее утро, лучи солнца делали зелень сада золотисто-изумрудной и прозрачной. Ильбэ подполз к краю подоконника и заглянул в павильон. От увиденного у него отвисла челюсть.

На кровати, ногами к подушке, в обнимку с пустым бочонком сладко спал давешний ваниа, сын Финарфина. Его арфа в компании еще двух пустых бочонков стояла поодаль. Под столом дружно почивали Гилдир, среброволосый тэлеро примерно одних с Ильбэ лет, косматая псина размером с теленка и четверо лориэнских майар. С потолка свисал белый плащ, но воображение Ильбэ отказывалось представлять Оромэ среди вчерашнего гульбища, поэтому он решил думать, что плащ принадлежит кому-нибудь из майар или сыну Финарфина.

Самого короля нолдор среди спящих не было, но когда Ильбэ уже начал с подозрением посматривать на огромного пса, за спиной раздалось:

– Доброе утро!

Финарфин успел умыться: его лицо блестело от влаги, с манжет и ворота рубашки капала вода. Ильбэ красочно представил, как выглядит со стороны сам, подавил завистливый вздох и принялся подниматься. Финарфин заботливо придержал его за плечо. Ильбэ еще раз оглянулся на сонную компанию в недрах павильона и нашел в себе силы спросить:

– Что вчера было?

– Дружище, – патетически начал Финарфин, – Лориэн нескоро нас забудет! О, не красней, ведь если бы не ты, пять бочонков валинорского крепленого до сих пор пылились бы по подвалам безо всякой пользы.

Ильбэ разглядел среди глициний еще два бочонка и ахнул:

– Пять?! Вы же принесли всего один!

– Мы принесли один, – принялся перечислять Финарфин, – потом заглянул мой сын Финдарато и принес еще один. А король Ольвэ в знак примирения притащил целых три и заявил, что обидится, если мы не выпьем все.

– И мы… выпили?

– Не расстраивать же Ольвэ. А там на шум и песни пришли майар Ирмо с просьбами праздновать потише, ибо в пресветлый Лориэн приходят для исцеления душевных ран. Но мы объяснили, что как раз этим и занимаемся, и майар согласились присоединиться. Сколько песен было, сколько танцев! Это еще ушли наши с Финдарато жены и моя сестренка Финдис. Кстати, она забыла плащ. А Оромэ забыл свою собаку.

Ильбэ резко ощутил потребность присесть на подоконник.

– А что на этом грандиозном гульбище делал я?..

Финарфин с минуту оглядывал Ильбэ, явно оценивая, не расписать ли его роль в минувшем веселье как можно красочнее и не придется ли после этого отливать впечатлительного друга водой, но потом все же сжалился и сказал правду:

– Как истинный представитель народа синдар, ты уснул еще во время первого бочонка и чинно проспал на подоконнике под глициниями до самого утра.

Ильбэ ощутил такое облегчение, что даже не возмутился на «синду».

Потом он отправился умыться и попить воды к роднику, что бил в трех дюжинах шагов отсюда. Вода тугой струей вырывалась из-под высокой каменной глыбы и текла в ладони мраморной чаши, где успокаивалась и через узкие желобки впитывалась в землю. Над родником нависали златовласые ивы, пахло цветами, влагой и мхом.

Ильбэ сел у воды, собираясь с мыслями. Он знал, что через пару часов спящие пробудятся, уберут пустые бочонки и помоют посуду. Майар разлетятся по Лориэну, пес побежит искать Оромэ, Финдарато и Ольвэ отправятся по домам, а Гилдир и Финарфин явятся сюда и пригласят Ильбэ на чай в чудесный город Тирион на Туне. Спустя несколько недель Ильбэ переселится в Тирион окончательно, начнет разыскивать жену и сына. Или тех, кто мог их знать. Впереди будет много безоблачных дней, лет и даже десятилетий. Ни одна темная тварь не проникнет в безмятежный Валинор. Ни один дурной сон больше не потревожит его звездной ночью.

В чаше родника отражалось спокойное лицо с прозрачными серо-зелеными глазами. Внимательный, проницательный взгляд. Ильбэ вспомнилось, как давным-давно, перед знакомством с женой, он, впервые попавший в Дориат юноша, точно так же всматривался в свое водяное отражение и находил его вполне неплохим. Тогда в уголках глаз и губ еще не было морщинок, косы были толще, румянец задорнее, а пережитых горестей было так мало, что казалось, будто их очень много.

Как и сотни лет назад, Ильбэ пропустил момент, когда лиц в отражении стало два. Второе лицо тоже принадлежало ему, только гораздо младше, лучше, чище: узкий овал, румянец, косы на висках, внимательный цепкий взгляд, ухватывающий любую суть, глаза мамины, синие…

Синие.

Мамины.

Ильбэ поднял голову и обернулся. Перед ним стоял синда в тунике валинорского покроя. Точнее, наполовину синда. В последний раз Ильбэ видел его совсем ребенком, но не узнать не смог.

– Мне сказали, ты пошел к роднику, – произнес синда до боли знакомым голосом. Его голосом. Замялся, смутился, покраснел. А потом выдохнул заветные слова, которые наверняка тысячи раз проговаривал мысленно: – Здравствуй, папа.

***

Папа, ты сошел с ума. Перестань, не нужно. За что ты просишь прощения? За то, что тогда ты отправился на войну, чтобы защитить нас с мамой и весь наш народ? Нет, даже не думай оправдываться, я все это знаю. Да, я знаю, что было после, и почему ты остался жив. Кстати, когда маме в первый раз сказали, что ты погиб, она не поверила. И мне запретила. А когда ей принялись доказывать, потребовала тело. Ну да, ты же знаешь маму. Словом, мы очень долго ждали тебя в Оссирианде, а когда там стало совсем неспокойно, дедушка помог нам перебраться к теткам в Дориат. Перед отъездом мама обошла всех соседей и предупредила, где ты можешь нас найти. Учитывая, сколько лет тебя не было, на нее смотрели как на сумасшедшую. Но мы-то знали, что ты жив. Папа, честное слово, я всю жизнь тобой гордился. Нет, не плачь, ты в точности как мама сейчас. Подумать только, ты даже не знаешь, какой ты герой. Конечно! Вы все герои, кто сражался при Амон Эреб. Нет, не смей так говорить, никакой плен, никакие события не отменят твоего подвига. Я знаю, что ты поднял знамя. И весь Оссирианд знал. И весь Дориат тоже. Нет, это не я им рассказал! Без меня рассказчики нашлись.

В Дориате нам жилось очень хорошо. Я, конечно, скучал по Оссирианду, но времени на скуку было немного. Меня учили сражаться, чаровать, прятаться в лесу, разбираться со счетовыми книгами, давать мудрые советы королю. То есть, как, почему? Папа, я ведь твой сын! Сын лорда. А наша мама – леди из свиты Мелиан, помнишь? Нет, не извиняйся, ты и правда давно не был дома. Словом, я тоже был лорд, и учили меня соответствующе. Белег меня очень хвалил. Он говорил, что я такой же ловкий, как ты, и так же здорово фехтую… что? Почему Белег лгун и льстец? Сколько-сколько минут он тебя учил фехтованию?.. А… но… как же та битва? Третий день держал в руках меч?!! Папа, а ты еще говоришь, что не герой.

Это было… вскоре после Браголлах. Я начал терять надежду. Мама твердила, что ты жив, я по привычке соглашался, но мое сердце больше не верило. Я говорил о тебе с Мелиан, и тогда впервые прозвучало это «во тьме». Я не понял, что это значит, а Мелиан не объяснила. Наверное, она сама видела нечетко. Зато уже тогда предсказала мне мою невесту, которую я встретил здесь. Я вас познакомлю, это самая прекрасная и утонченная девушка в мире, мы любим друг друга без памяти и собираемся скоро пожениться.

А потом в Дориат вернулась Лютиэн. Перед тем, как уйти навсегда, она пришла к нам домой и рассказала, что встретила в Ангбанде тебя. Кто ты там, как туда попал и чем занимаешься – тоже. И что ты пожертвовал собой, чтобы спасти их с Береном. Папа, не глупи. Я не стал после этого меньше тобой гордиться. Даже наоборот. И ты меня не переубедишь.

Мама опять не поверила, что ты умер. И я вместе с ней продолжил надеяться, хотя не представлял, как ты смог обмануть самого Саурона и остаться в живых. Но я верил, что ты непременно придумал какой-то хитроумный план. Вот и скажи мне теперь, что я был не прав! Все-таки говоришь… Папа, но ведь ты жив! Ты не проходил Чертоги. Да, на тебе была печать смерти, но исцеляли ее в Лориэне. Я теперь вижу такие вещи… Нет, я надеялся избежать этого рассказа. Но если ты требуешь, изволь.

После Нирнаэт нам всем пришлось тяжело. Перестали приходить вести из Оссирианда, и мы долгое время не знали, что дедушка погиб. Мама все твердила, что ты жив, но тебе очень плохо, и она не может пробиться сквозь тьму, чтобы тебе помочь. Я мечтал быть таким, как ты. Мечтал спасти тебя. Мечтал… Будем честны, бредни мальчишки. Я ничего не мог сделать, но хотел, и поэтому изнывал от тесноты. Потом случилась чудовищная история с Саэросом, Белег тоже нас покинул. Я стал командовать разведкой границ вместо него. Когда гномы разгромили Менегрот, я был далеко на северных рубежах. Потом мы с мамой переехали обратно в Оссирианд – там в то время было спокойнее, чем в Дориате. Но когда король Диор провозгласил, что оживляет королевство, я не мог остаться в стороне. Маму я с собой не взял, слишком опасно. Тетки отправились на Балар, и маму я послал вместе с ними. С тетками она точно не могла пропасть, эти леди и балрога застращают.

Я стал одним из советников Диора, мы почти вернули Дориату былой вид. Конечно, Тингола и Мелиан не заменишь, но готов поспорить, у нас было ничуть не хуже, чем в Гондолине. А потом напали феаноринги, будь они прокляты. Им пришлось нелегко, но… нолдор есть нолдор. Воевать они умеют лучше нас. Нет, папа, меня не убили при штурме Дориата, и тем более не убил Маэдрос. Хотя, будем честны, я нарывался.

Я погиб позже.

Когда стало ясно, что все кончено, и Диора больше нет, мы собрали тех, кто еще способен держать оружие, и отступили вместе с принцессой Эльвинг. Принцев мы так и не нашли – они убежали в суматохе. Убежала бы и Эльвинг, но к счастью, она тогда еще не настолько умела ходить. Мы отступали к устью Сириона, путь наш был по темным землям. В один из дней нас атаковали орки. Я погиб, папа, с оружием в руках, защищая маленькую Эльвинг и всех, кто нам доверился. Я думал о тебе и знал, что ты на моем месте поступил бы так же.

Папа, не плачь. Не нужно... Не плачешь? А то я не вижу, как у тебя слезы катятся. Даже на дождь не списать, вот незадача…

Я вернулся недавно. Незадолго до прибытия кораблей из Белерианда. Какое-то время жил здесь, в Лориэне. И здесь же познакомился с невестой. Она тоже вернулась из смерти, и, насколько я успел понять, ей пришлось гораздо хуже, чем мне. Она не помнит последние сто лет прошлой жизни. Я-то не помню только последние пару часов. Но знаешь, воли к жизни у нее хватит на нас обоих. Должно быть, поэтому она вернулась. Что? Папа, откуда ты знаешь?! Ты, конечно, проницательный, но чтоб настолько… Да, ее зовут Веривэн, она из нолдор. О, тебе дурно? Нет, не падай! Позвать Ирмо? Нет?

…Папа, ты меня напугал. Что ты знаешь о Веривэн, чего не знаю я? Ладно, можешь молчать. Рано или поздно я из тебя все вытяну.

Мама? Мама жива. Это я знаю точно. И она по-прежнему тебя ждет. Она как-то сказала, что однажды осенью, когда все кругом будет в золотистой листве, ты придешь на порог ее одинокого дома, откроешь дверь, и вы встретитесь, чтобы больше никогда не расставаться.

Я верю маме. А ты?

***

Корабль отчалил от берега, впереди были три с лишним недели морского пути. На палубе стояли двое, провожая задумчивыми взглядами благодатный остров.

– Не понимаю я тебя, – нарушил молчание Глорфиндель. – Здесь друзья, сын с невесткой, внуки. А тебя несет в Эндоре.

– Кто бы говорил, – усмехнулся Ильбэ.

– У меня хотя бы семьи нет. И львиная доля друзей либо до сих пор в Мандосе, либо остались там.

– А у меня там – жена.

Молчание. Волны плещутся о киль.

– Ну, хорошо, – вздохнул Глорфиндель. – Ты мог передать ей весточку, чтобы плыла в Валинор, ведь постоянно к Тол-Эрессеа пристают корабли.

– Она предвидела, что я сам ее найду. И я ей верю. Да и не собираюсь я жить в Валиноре.

– Вот мы и подобрались к сути. Почему, Даэрдир?

– Мне странно слышать этот вопрос от тебя, лорд Лаурэфиндэ, погибший за Гондолин. Разве, прибыв в Средиземье, ты не побежишь первым делом узнавать, где творится ближайшая заварушка, в которой кто-нибудь нуждается в твоей помощи?

– Вот как? Ты мне не показался любителем подобной жизни.

– Да, я люблю жить спокойно. Но ты знаешь, что Саурон остался на свободе? Я уверен, он еще проявит себя.

– Ты не боишься?

– А что это меняет? Я тоже лорд, и у меня есть долг. Этот мир ожидает еще много потрясений, нельзя оставаться в стороне.

Корабль вышел в открытое море. Началась качка, и оба спустились в трюм проведать лошадей. Глядя, как Ильбэ обихаживает белого красавца с пятнышком на лбу, Глорфиндель не удержался от вопроса:

– Как зовут твоего друга?

Ильбэ усмехнулся воспоминаниям и ответил на синдарине:

– Ант.

[«Подарок» - синдарин]

***

…Спустя три недели корабль войдет в спокойную бухту. Будет приветственный пир у Кирдана, расспросы и новые знакомства. Потом Ильбэ много времени проведет в седле, путешествуя из одного города в другой и спрашивая всех о самой прекрасной из дев народа синдар, что живет совсем одна.

Наступит осень. Золотая листва украсит землю. Ильбэ ступит под сень дивного леса, который тоже называют Лориэном. Но этот Лориэн покажется намного прекраснее.

Ведь там ждет его она.

«Ты почти добрался, любовь моя».

«Скорее выходи на порог, родная, я у твоего дома».

Они будут кричать и обниматься, как сумасшедшие, валяться по осенним листьям, тараторить без умолку вслух и мысленно, рассказывая друг другу без утайки абсолютно все, что случилось за тысячу лет. Смешная благообразная молодежь покрутит пальцем у виска – а еще, мол, называют себя древними и мудрыми!

Они уединятся дома, и в полумраке бесконечно долго будут разговаривать глазами.

– Я дождалась, мой Ильбэ.

– Это был самый долгий путь в моей жизни. Дюжина шагов в потемках, через боль, долг и страх – до тебя.

До любви.

Байка о лаиквендо (сиквел)

То разведка, то засада,

Cтpиться-бpиться некогда,

Неизбежная досада

Партизану борода.

М. Лапиров

Ост-ин-Эдиль горел, как хорошо просмоленный факел, и от света пожаров беззвездная ночь казалась ярче дня. Вместе с тяжелым запахом пепла над столицей Эриадора стоял ровный гул – это тысячи голосов кричали от боли и ужаса.

Майрон облокотился на кованые перила. С высокого крыльца Дома Мастеров открывался отличный вид на длинную вереницу пленных, подгоняемых орками. Майрону нравилось всматриваться в их глаза. Страх, смятение, порой угасающая уже ярость, слезы, мука – дивный букет. Глупые создания, которые думают, будто им дана привилегия что-либо решать в этом мире. Люди, квенди, гномы… Пыль под ногами тех, кто сильнее. Как приятно, наконец, напомнить им об этом.

Майрон посильнее наступил подошвой на обломки меча. Внук Феанаро оказался проворнее, чем он ожидал, во время поединка даже пришлось отринуть скуку и изрядно потрудиться. Впрочем, Майрон никогда не боялся работы. Любые трудности не напрасны, если они приносят результат. А итог поединка того стоил. Келебримбор в цепях и ждет своей участи, Эрегион медленно превращается в руины.

«Ну и кто из нас был прав, Мелькор? Кто мудрее, хитрее, удачливее? Мне потребовались годы на то, чего ты добивался столетиями, растеряв все могущество и проиграв в итоге. Сиди себе за Границей Ночи, кусай локти, скрипи зубами. Я не допущу твоих ошибок».

Глаза, глаза… обреченные, погасшие. Глаза тех, кто понял, что истинный владыка судеб сейчас замер темной фигурой на ступенях дома Мирдайн. Правильно, так и надо… но что это?..

Прямой взгляд, спокойный, оценивающий, без страха, смирения и злобы, зацепил и уколол не хуже клинка. Майрон невольно вздрогнул. Он помнил, у кого хватало наглости и безумия смотреть на него так. Сотни лет назад.

«Невозможно. Эта тень давно гниет в чертогах Мандоса. Он не мог выжить тогда…»

Но все же Майрон невольно заметался, уже без покоя, пристально вглядываясь в бурую массу пленных, надеясь найти те горящие зеленые глаза, обладателя которых он однажды сломал настолько сильно, что недооценил и сделал неуязвимым. Тщетно.

«Наверняка померещилось. Я изрядно устал сегодня».

И всё же Майрон жестом подозвал к себе нескольких орков и велел:

– Осматривайте пленников тщательнее. Если вы увидите… что-то, немедленно докладывать мне.

– Что именно, владыка? – последовал закономерный вопрос.

И как объяснить этим дубинам, не жившим и столетия, суть чутья айну?!

– Что-то подозрительное, – нашел слова Майрон. – То, что покажется вам обыденным, но будет таить угрозу.

Он почти физически ощутил, как орки обменялись недоуменными взглядами за его спиной.

***

Следующей же ночью, на границе зари, из бывших конюшен, где держали большую часть пленных, случился побег.

– Не меньше пяти сотен, владыка, – обречённо докладывал Майрону орк, явно сознающий, что сразу после доклада будет убит за оплошность. – Мы держали их в загоне для лошадей, только навесили замки с бывших амбаров.

Три вскрытых замка валялись тут же, под ногами. Майрон поворошил утоптанную землю носком сапога и в остатках сена заметил блеснувший осколок. Орк тут же порылся за пазухой и на раскрытой ладони протянул остальное.

– Мы нашли это здесь, рукоятка торчала в одном из замков. Странное оружие. Для кинжала мелкое и хрупкое, для метательного ножа широковато…

Майрон мрачно изучил пару кусочков тонкого и когда-то широкого лезвия, костяную с резьбой рукоятку из двух половинок.

– Это бритва, – бросил он коротко. И посмотрел на орка. Тот опустил голову, сжавшись.

Майрон взял самый крупный осколок и полоснул его поперек лица. Орк невольно отшатнулся, на землю брызнули темные капельки крови.

– Живи пока. Живи для того, чтобы изловить эту дрянь.

Орк упал на колени.

– Ваша воля – всё, Владыка! Будет исполнено!.. – тут он замер. – А… кого ловить?

Майрон стиснул зубы. Бросил окровавленный осколок бритвы на землю, в остатки сена.

– Эльф. Лицом нандо из Лоринандских лесов. Роста среднего, на полпальца ниже тебя. Волосы сивые, глаза зеленые. Изворотливая хитрая тварь… Да, еще: на спине должны быть старые шрамы от зазубренной плети, – Майрон помолчал и совсем беззвучно прибавил: – Если это действительно он.

Орк, как был на коленях, начал почтительно отползать, но был остановлен жестом.

– И проследи еще, – велел Майрон, – чтобы нашего самого ценного пленника перепрятали в другое место. Удвойте охрану. Сторожить тихо, глаз не смыкать. Ничего не есть и не пить, никого не слушать, кроме меня лично. Ясно?

– Будет сделано, владыка! – в доказательство рвения и покорности орк ткнулся лбом в его сапоги.

***

Решение перепрятать пленного Келебримбора было крайне своевременным, а запрет часовым пить и есть – пророческим. Потому что уже к вечеру замки прежнего узилища, которые для пущей убедительности было велено запирать, как раньше, нашли разомкнутыми, без следов взлома, точно таинственный враг сумел где-то разжиться связкой ключей. А на рассвете владыку потревожили вестью, что несколько колодцев в центре города отравлены, и прежде чем это было замечено, пара сотен воинов успела выйти из строя.

Майрон смотрел на полное ядовитой воды ведро и перед мысленным взором вставал совсем другой колодец. Ярость поднялась изнутри, толкнула в грудь раскаленным кулаком, выжгла всё, кроме жажды убивать.

Злосчастное ведро полетело на мостовую и от силы удара раскололось на части.

– Повторяешься, Тагрант! – прорычал Майрон, и от раскатов его голоса в ужасе притих весь город. – Когда я найду тебя, ты умрёшь столько раз, что забудешь все свои имена!!!

Ярость выплеснулась со словами, огненная волна отступила. Майрон глянул на притихших орков и людей вокруг.

– Колодцы засыпать, – он чувствовал, что тоже повторяется, но поделать ничего не мог. – Проверять пищу и воду. А тот, кто притащит мне эту нандорскую крысу или ее труп, будет осыпан золотом выше головы!

«И Келебримбора опять надо перепрятать. Но это втайне, сразу после допроса».

***

В последующие три дня руины Ост-ин-Эдиля были обшарены сверху донизу. Перевернуты вверх дном горы обломков, дом Мирдайн, чердаки, подвалы и речной порт. Но тщетно. В свободное от допросов время Майрон лично руководил поисками, впервые за многие столетия осознавая тщетность своих усилий. Казалось, проклятый нандо притаился за всеми углами сразу и смеется ему в лицо. Нагло, бесстрашно, безумно, как тогда, в их последний разговор. Кто мог подумать, что какой-то лесной квендо, даже не видевший истинного света, полумертвый, потерявший всех, сумеет напоследок устроить своему мучителю пакость, которую тот окажется не в силах предвидеть? Майрон помнил, как забавно было играть с ним в первые столетия: наблюдать за его страхом, подхлестывать, когда он пытался успокоиться, давать воздуха и снова душить без веревки. В последние столетия это уже был азарт: что сломает тебя, глупая мышка, подкосит настолько сильно, что ты в отчаянии перегрызешь собственную глотку?.. Но выяснилось, что эта мышь, загнанная в угол, из тех, кто в последний момент нацеливается на глотку врага. Вот же дрянь…

Майрон дорого дал бы, чтобы снова увидеть Тагранта перед собой. О, теперь он знал, как должно с ним обращаться.

«Когда я поймаю тебя, ты позавидуешь участи Келебримбора. Кстати, Келебримбора надо снова перепрятать».

…На четвертый день поисков сгорела центральная башня дома Мирдайн, в которой хранилось продовольствие на грядущую кампанию. Глядя на ревущее пламя, Майрон явственно видел, как вместе с фуражом и едой для армии сгорают его планы быстрого выдвижения главных сил против войск Элронда. Запасы еще оставались, но в башне хранили значительную часть.

Он рявкнул, и пламя в испуге опало, но урон было уже не возместить.

– Каждую пылинку в городе вылизать языком, но найти эту сволочь!

– Владыка, – осторожно проговорил за его спиной один из людей с юга. – А вы уверены, что мы имеем дело с одним и тем же существом, а не с отрядом?

Майрон дохнул, и над пожарищем взвился потревоженный пепел, еще горячий, в алых крапинках искр.

***

В этот раз допрос пленника особенно затянулся. Во время прошлой пытки Келебримбор выдал местонахождение семи гномьих колец и в награду получил короткую передышку. Теперь же Майрон надеялся выдавить из него, где находятся еще три. Но Келебримбор упорствовал, помимо криков выдавая в пространство клятвы, сродни дедовским, что никакая мука не разомкнет больше его уста. Майрон провозился три дюжины часов подряд, но всё было тщетно. Он устал, его ждали другие дела, и пришлось признать краткое поражение. Посулив пленнику, что в следующий раз ему точно развяжут язык, Майрон распорядился:

– Подготовьте новое узилище. Подвалы восточной башни в самый раз.

Но посланные в восточную башню орки вскоре вернулись и доложили, что дверь в подвалы, еще недавно бывшая нараспашку, заперта и не открывается. И ключ к замку не подходит.

– Так сломайте! – рявкнул Майрон, снова выходя из себя. Но потом опомнился: – Сейчас я сам туда подойду.

Он в раздумьях оглянулся на бессознательного Келебримбора. Оставить пленника здесь? Ну, нет, Тагрант…

– Тащите его за мной.

…С первого же взгляда было ясно, что врезной замок на двери в подвалы восточной башни был недавно заменен. Майрон впервые с тоской вспомнил Ангбанд и свои личные подземелья, куда не могли пробраться даже валараукар, не говоря уже об орках или одном вездесущем нандо.

Он пристально посмотрел на дверь, и та распахнулась, выдирая замок вместе с щепками и каменной крошкой. Один из орков спустился проверить и вскоре доложил, что в подвалах пусто. Можно врезать новый замок и сажать пленника. Но Майрону больше не нравилась эта идея.

– На чердак западной башни, – велел он тем, кто держал Келебримбора, и сам пошел вперед, указывая дорогу.

Западная башня выглядела пыльной и нежилой. Когда-то здесь была сокровищница, но за краткий срок ее вынесли дочиста, и из ценного остались только толстенные кованые двери с мифриловыми засовами и сложной системой запоров. Двери тоже казались нетронутыми, и ключи проворачивались мягко, легко.

Майрон лично отпер последнюю дверь, ведущую в обширное помещение чердака, и уже открыл рот, чтобы велеть заносить пленного, но глянул внутрь и застыл на пороге. Слова заледенели в горле.

Прямо посреди чердака стояла пара женских туфель. Они были местами испачканы кровью и пеплом, но все еще узнаваемо белые.

«На что ты пялишься все время?!» – почти две тысячи лет назад спросил Майрон у своей жертвы, которая почему-то больше не боялась, а лишь хихикала, глядя на что-то за его спиной.

«На туфельки», – был ответ. Спустя время Майрон вспомнил, что та девчонка-нолдиэ тоже стонала в предсмертном бреду про белые туфельки.

«Я впервые переиграл тебя. И пусть умру, как умерли они, но мне плевать, что ты сделаешь, и чем будешь пугать», – словно говорил Тагрант тогда.

«Это именно я. Ничего не забыл и научился быть на шаг впереди. Вспомни Ангбанд и знай, что я буду везде и пойду до конца», – говорил он теперь.

Майрон понял, что если он потащит пленника в третье место, то там тоже наткнется на какой-нибудь сюрприз. А если не наткнется, то нынешней же ночью Келебримбора пошло выкрадут у него из-под носа.

Он повернулся к пленному нолдо, висевшему между орками. Келебримбор был в сознании, но притворялся, будто все еще беспамятен. Наивные пленники, отчего-то каждый мнит себя великим лицедеем и думает, будто его притворство не видно со стороны. Майрон не отказал себе в удовольствии вернуть в голос интонации, которые позволял себе, когда звался Аннатаром.

– Нынче ты слегка неискренен, мой дорогой друг и лорд. И поверь, меня это по-настоящему огорчает.

Келебримбор приоткрыл глаза – насколько это было возможно. Майрон перехватил его за горло.

– Возможно, ты хочешь подать ответную реплику, но в этом нет нужды. Помнишь, мы всегда понимали друг друга с полуслова. Прощай, мой милый, глупый, доверчивый друг. Благодарю за кольца. И – передавай привет Намо.

Резкий поворот шеи, хруст костей и хрящиков. Тело судорожно дернулось в последний раз.

Майрон вытер ладони платком и бросил грязную окровавленную тряпку себе под ноги.

– Труп насадить на копья и выставить на площади перед домом Мирдайн. Сторожить его день и ночь. Высматривать в окрестностях любое подозрительное лицо. Надеюсь, эльф, которого мы ищем, либо попадется, либо наконец-то уберется прочь.

***

Тело Келебримбора гнило посреди площади два дня, а вечером третьего в покои Майрона постучался орк со свежим шрамом от бритвы на лице. Дарованная жизнь сделала его бесстрашным и исполнительным – гораздо более, чем прежде.

– Владыка, – проговорил он в глубоком поклоне, – я бы не смел тревожить вас, но вы сами велели докладывать обо всем странном. Это правда, что вы распорядились погрузить всё оружие на баржу, стоящую у причала?..

– Что-о-о?! – взревел Майрон. – Кто сказал? Где эта тварь?!!

Орк рухнул на колени, как подрубленный.

– Я спрашивал, но никто не знает, владыка. Всем откуда-то известно, что вы велели так, и приказ исполня…

– Прекратить! – Майрон смел его в сторону и помчался к реке.

...Он появился на причале именно в тот момент, когда тяжело груженая баржа отдалилась от берега на расстояние полета стрелы. Кругом лежали горы мечей, луков, метательные ядра и даже пара штурмовых лестниц – все, что не успели погрузить. Майрону не хотелось представлять, сколько этого добра сейчас на барже. Он замер, сжав кулаки на каменном парапете с такой силой, что тот начал крошиться. И увидел, пока еще не глазами, а незримым чутьем бывшего майа Ауле, как в недрах деревянной баржи разрастается огненный цветок.

– На лодки! Живо! Достать всё, что успеете!..

И тут уже дымящаяся баржа накренилась, начиная стремительно погружаться под воду.

«Он устроил пожар, чтобы дым мешал обзору, и сделал пробоину, чтобы всё скорее пошло ко дну. Но это нельзя провернуть на расстоянии, значит… он там?..»

Майрон получил ответ на свой невысказанный вопрос тотчас же. На палубу, держась за борта, выбралась невысокая фигурка в одежде человека-южанина. Нижнюю половину лица закрывала повязка из темной ткани, через плечо была перекинута длинная белая коса.

Майрон узнал его мгновенно. Он мог поручиться, даже с такого расстояния, что Тагрант тоже смотрит на него.

Три удара сердца – и нандо спрыгнул в воду. А чуть позже на этом же месте закружилась а последнем водовороте полыхающая баржа.

Майрон оглянулся. Орк со шрамом на лице стоял за его правым плечом, готовый принять любую волю владыки.

– Собери отряд. Возьми лучших из лучших, следопытов, мечников, стрелков. Оседлайте самых быстрых варгов. И отправляйтесь по течению реки к лагерю Элронда. Теперь ты видел того, кто вам нужен. Доставьте его мне живым или порубленным в клочья, и тогда любой из живущих позавидует вашей награде.

– Будет исполнено, владыка! – без раздумий выпалил орк. Потом все же задумался и осторожно уточнил: – Но почему вы не думаете, что он уже утонул?

– Я знаю, – сквозь зубы прошипел Майрон, все еще глядя на то место, где скрылась под водой баржа. Теперь там плавали только обугленные обломки. – Не в его духе.

Он видел, что орка распирает от желания спросить, откуда могущественный владыка столь хорошо осведомлен об особенностях характера какого-то нандо, но давать объяснения не собирался. Поэтому мотнул головой, отсылая орка прочь, и отправился к себе.

***

Войско под предводительством лорда Элронда переживало короткую передышку. Натиск Саурона ослаб, и хотя во взятый Ост-ин-Эдиль не получалось пробиться, об отступлении тоже речи не шло. На берегу реки был разбит немалый лагерь. Раненые с прошлых битв выздоравливали, а речи об освобождении Эриадора звучали всё чаще.

Пасмурное утро поздней весны ознаменовалось происшествием: в камышах у берега дозорные нашли лодку, которую, видимо, ночью прибило течением. Выглядела она потрепанной, хотя все еще держалась на плаву.

– На погребальную похожа, – ляпнул кто-то, и всем резко стало холодно. Вверх по течению стоял Ост-ин-Эдиль, и оттуда не могло приплыть ничего хорошего.

Дозорные – а их было четверо нолдор, рожденных под солнцем и не заставших древние времена – зацепили находку багром, подтянули к берегу и осторожно заглянули внутрь.

На дне неподвижно лежал мужчина в одежде южанина, хотя лицом вовсе не похожий на уроженцев юга. Он не выглядел ни юным, ни стариком, впалые щеки покрывала густая недельная щетина, а вокруг головы разметалась истрепанная седая коса.

– И правда погребальная, – прошептал самый молодой из дозорных. – Интересно, этот человек служил Саурону или воевал против него?

– Вряд ли у тех, кто сражался со злом в Ост-ин-Эдиле, осталась возможность хоронить павших подобным образом, – горько отметил другой дозорный, постарше.

– А вы уверены, что он мертвый? – третий дозорный кивком указал на слабо вздымающуюся грудь.

– А вы уверены, что он человек? – проговорил четвертый и слегка повернул голову незнакомца, открывая на обозрение уши, вытянутые и заострённые, словно древесный лист.

– Борода же…

– Ну… помните, у Кирдана тоже борода.

– Хочешь сказать, этому, перед нами, столько лет?!

– А чем ты еще такие уши объяснишь?..

В этот момент незнакомец пошевелился (четвёртый дозорный торопливо отдернул руку) и открыл глаза. Зеленые, нисколько не человеческие, с ярким звездным сиянием в глубине. Внимательно изучил четыре склонившихся над ним лица и вполне обыденно, пусть и хрипловато, спросил на безупречном синдарине:

– Господа, вы не подскажете, какое нынче число?

– Д-двадцать второе мая, – выдавил один из дозорных.

– Иронично, – непонятно прокомментировал незнакомец. Сияющие глаза проницательно прищурились. – Вы ведь караульные лорда Элронда?

– Да… – растерянно сознался тот, что был помладше. А тот, что постарше, попытался взять дело в свои руки:

– А вы кто такой?

– Лорд Орсориль, первый советник короля Амрота, – представился незнакомец таким тоном, словно они сейчас были на высоком приеме у того самого короля.

– А… э… что же вы делаете в лодке?!

– Плыву, – лаконично ответил лорд Орсориль. Пошевелился и поморщился. – Господа, будьте любезны, помогите мне встать.

***

Лорд Элронд потихоньку приподнял край занавеси у входа в лазаретный шатер и заглянул в щель. Незнакомец, именовавший себя лордом Орсорилем, полулежал на широкой скамье, и Элронд мог наблюдать его серебристый затылок, окровавленный левый бок и напряженную спину. Там, где мышцы проступили под кожей особенно четко, можно было разглядеть тонкие беловатые полоски шрамов. По всему выходило, что незнакомец не впервые попадает в подобную переделку.

А вот юная, красная от стыда целительница штопала раны если не в первый, то уж явно во второй раз. Пока старшие были заняты более тяжелыми ранеными, этой девочке доверили сомнительную честь осмотреть незнакомца и в случае чего позвать на помощь. Девочка решила, что справится. Длинная рваная рана от бедра до подмышки действительно была неглубокой, не воспаленной и жизни не грозила, но вот об ощущениях лорда Орсориля стоило бы подумать и проявить милосердие.

Игла соскальзывала, нитка путалась, слипалась от крови, и за прошедшие десять минут горе-целительница не сделала ни одного стежка. Когда Элронд уже собрался вмешаться, девочка сама, похоже, осознала тщетность усилий и пробормотала, что сейчас сбегает и позовет кого-нибудь поопытнее.

– Милая леди, – прозвучал бесконечно спокойный голос. – У вас сейчас всё получится. Вдохните глубоко и попробуйте еще раз. Это не страшно и вовсе не стоит того, чтобы ваши пальчики так дрожали. Мы договорились?

Целительница, став цвета вовсе свекольного, кивнула. Сделала вдох, закусила губы – и действительно попала иголкой куда нужно.

Элронд осторожно опустил занавесь и обернулся к стоящему рядом дозорному – из тех, что нашли лодку.

– Я бывал в Лоринанде, но не знаю в лицо советников короля Амрота. И уж тем более не припомню среди них кого-либо с бородой, – Элронд говорил негромко и на всякий случай на квенья, который лорд Орсориль, или кто он там на самом деле, вряд ли мог знать. А значит, не поймет, о чем речь, даже если обладает излишне острым слухом. – Но на человека это существо и впрямь не похоже.

– Опасная темная сущность? – прошептал дозорный, сжимая клинок.

– И опасности я пока не ощущаю, – признался Элронд. – Я был бы готов поверить, что он действительно тот, за кого выдает себя, но как советник короля Лоринанда оказался сперва во взятом Ост-ин-Эдиле, а потом в лодке посреди реки? Сомнительно. И его появление, и поведение.

– И борода, – согласно прибавил дозорный.

– Не спускай с него глаз, – велел Элронд. – И возьми дюжину помощников. Лучше перебдеть, чем потом расплачиваться за ошибки.

Целительница тем временем закончила штопать, сделала перевязку и развернула теплый шерстяной плед. Лорд Орсориль закутался, неловко двигая левой рукой. Отбросил за спину косу, повернулся, садясь, и Элронд смог увидеть его лицо: узкое, с типичными синдарскими чертами, но совершенно по-человечески заросшее. А вот глаза сияли ярко, совсем как у тех, кто видел свет благословенного Валинора.

«Кто же ты такой?..»

Элронд решительно откинул занавесь и вошел, мысленно прикидывая, как повести разговор.

Целительница поклонилась, увидев его. Орсориль чуть повернул голову и коротко кивнул.

«Ведет себя как равный, если не высший по положению», – отметил Элронд и обратился к девушке:

– Ступай отдыхать, вечером придешь снова и сменишь повязки.

– Благодарю вас, милая леди, – тепло прибавил Орсориль. – И до встречи.

Когда за девушкой опустилась занавесь, он поднял прозрачные зеленые глаза и осведомился:

– Лорд Элронд, если не ошибаюсь?

– Лорд Орсориль? – в тон ему поинтересовался Элронд.

– Будем знакомы, – заключил тот. Облокотился о спинку ложа и поморщился от лишнего движения.

– Как вы себя чувствуете? – счел нужным уточнить Элронд.

– О, прекрасно. С учетом того, что меня угораздило два дня с распоротым боком проболтаться в лодке. Вообразите, как глупо: я предусмотрел всё, кроме злополучного обломка баржи, едва не раскроившего меня на лоринандский флаг.

«Баржа? – удивился Элронд. – Какая еще баржа?!»

– Вы из Ост-ин-Эдиля, – он сел напротив, пристально изучая собеседника.

– Совершенно верно.

– Как вы туда попали?

– Верхом. Приехал вскоре после начала осады.

«Исчерпывающе. Сюда приплыл в лодке, туда приехал верхом…»

– Зачем?

– Услышал, что Саурон объявился в открытую.

На миг Элронд оторопел. Все синдар и нандор, которых он знал, предпочитали держаться подальше от зла, а не намеренно искать встречи с ним.

– Но почему? – наконец нашелся он.

– У меня есть на то причины, – уклончиво ответил Орсориль. Внимательно посмотрел Элронду в глаза. – К сожалению, мы не были представлены прежде, поэтому давайте сначала сделаем так, чтобы вы могли мне доверять.

Элронд рассудил, что если его подозрения не тайна, то скрывать их не имеет смысла.

– Кто может подтвердить, что вы действительно тот, за кого себя выдаете?

Орсориль ненадолго задумался.

– Среди ваших подданных есть уроженцы Лоринанда или затопленного ныне Оссирианда?

Элронд с сожалением покачал головой.

– Я не знаю. Но если больше некому, то о вас можно объявить на весь лагерь, и тогда точно кто-нибудь найдется.

– Ни в коем случае, – решительно отрезал Орсориль. – Если до Саурона дойдет слух, что я здесь, он нападет тотчас же, невзирая на недостаток оружия и продовольствия, – и, пока Элронд осознавал услышанное, продолжил: – А как спасенные пленники из Ост-ин-Эдиля? Добрались ли они сюда?

– Большей частью да, – медленно проговорил Элронд. – Но немногие остались в войске.

– Жаль. Правда, на них надежды мало, поскольку почти никто не видел моего лица, когда я отпирал замки.

– Постойте. Вы хотите сказать, что провели по меньшей мере неделю под носом у Саурона, спасли пленных и разозлили его настолько, что он охотится лично за вами и готов положить на это армию?!

– Это все очень громко звучит, а я привык к тишине. Если здесь нет никого вроде Кирдана или леди Галадриэль, нет моих земляков, то постараемся договориться так. Я запишу вам всё, что сумел узнать в Ост-ин-Эдиле, и оставлю свою подпись, а вы при случае покажете эти сведения тем, кто может подтвердить мою личность. Но не советую задерживаться здесь лагерем надолго: Келебримбор мертв, войска Саурона многочисленны, и в ближайшие недели вас могут застать врасплох. Я же завтра покину вас.

Элронд не знал, чему поражаться в первую очередь: тому, как легко Орсориль упоминает лорда Кирдана; косвенному подтверждению, что Саурон считает его личным врагом; куче сведений, которые он непонятно как вызнал; его безумному решению выдвигаться в дорогу завтра, толком не отдохнув и не залечив рану… И – Келебримбор, дедушка Тьелпэ, как же так, неужели всё кончено…

– Быть может, вы все-таки останетесь? – проговорил Элронд, стараясь вернуть себе самообладание. – Сейчас небезопасно путешествовать.

Лорд Орсориль чуть улыбнулся, и Элронд понял, что говорит это тому, кто в одиночку прожил неделю во взятом Ост-ин-Эдиле. Но отпустить его сейчас неведомо куда, оставив неразрешенными все загадки?

– Послезавтра в лагерь приедет лорд Глорфиндель, и, возможно…

– Глорфиндель? Это меняет дело. Почту за честь воспользоваться вашим гостеприимством до послезавтра.

– Он тоже знает вас?

– Да, и прекрасно. Но все равно одолжите мне бумагу, перо и чернила. Сведений много, чисел тоже, поэтому лучше, если все будет записано, – Орсориль скептически поглядел на плед, служивший ему сейчас вместо одежды. – И если у вас найдутся лишние туника и плащ, буду весьма признателен.

– Конечно, – Элронд поднялся, давая понять, что разговор подходит к концу. – Я распоряжусь. Может, вам требуется еще что-нибудь?

Орсориль с досадой поскреб щетину и признался:

– Мне уже дней пять позарез нужна хорошая бритва.

***

Лорд Глорфиндель прибыл в лагерь поздним вечером следующего дня. Поначалу Элронд собирался рассказать ему о сомнительном госте утром, но быстро понял, что к рассвету окончательно изведется от любопытства. К тому же, если Орсориль окажется безопасен, нет смысла еще одну ночь держать подле него тайный караул. Если же советник короля Амрота вовсе не тот, за кого себя выдает, лучше покончить с ним поскорее.

Поэтому, когда Глорфиндель расседлал коня, перетащил вещи в отведенный ему шатер и за ужином справился о новостях, Элронд немедленно выпалил:

– Скажи, тебе известен некто лорд Орсориль из Лоринанда?

Глорфиндель надолго задумался и неуверенно ответил, что навскидку никого не припоминает. В Лоринанде живет столько квенди из разных мест, что и Валар запутаются. А с чем вообще связан подобный интерес?

Элронд вздохнул. Он ведь почти поверил этому существу.

– Вчера утром дозорные нашли лодку, плывшую по течению со стороны Ост-ин-Эдиля. Там и был этот… Орсориль. Сообщил, что у него есть много сведений о войске Саурона. Обмолвился, якобы он в одиночку освободил полтысячи пленных, устроил недостачу оружия и продовольствия, но если мы будем о нем болтать, Саурон лично явится со всей армией, чтобы его прикончить. Говорил, что его личность могут подтвердить уроженцы Оссирианда и Лоринанда, а еще лорд Кирдан и леди Галадриэль. Наконец, собрался уходить восвояси, хотя ему накануне зашили здоровенную рану на боку, но узнал о твоем скором прибытии и согласился остаться. Я предполагал, что ему нельзя доверять, поэтому выставил у шатра караул и велел…

– Погоди, – перебил Глорфиндель. Он выглядел взволнованным. – Этот Орсориль… он синда среднего роста, волосы седые, глаза зеленые, и в любых обстоятельствах ведет себя так, словно выпил бочку настоя валерианы и закусил пустырником?

– Д-да, – запнувшись, выговорил Элронд. – Так ты все же знаешь его?

– Если это тот, о ком я думаю – то знаю, и весьма неплохо, но под другим именем. Впрочем, не важно, у него имен по две дюжины на каждые сто лет жизни, а жил он еще в те времена, когда твой предок Тингол созерцал воды Куивиэнен. Если это тот, о ком я думаю… хотя, какие тут сомнения, в мире существует только один синда, точнее, лаиквендо, который в состоянии довести Саурона до белого каления, остаться в живых и довести еще больше. Эллерондо, проводи меня скорее к нему, пока он не соскучился ждать и не исчез в ночи, наплевав на все твои караулы.

– А он может? – переспросил Элронд, холодея.

– О! Этот может всё, – усмехнулся Глорфиндель, и из его уст заявление прозвучало поистине весомо.

…Стражи исправно несли свой пост у лазаретного шатра.

– Наружу почти не выходил, – шепотом и на квенья отчитался Элронду глава караула. – После смены повязок целый час болтал с целительницей о погоде, ее семье и призвании. Затем поужинал и лег спать. О нас либо не догадывается, либо успешно делает вид.

– О, ну разумеется, делает вид, – фыркнул Глорфиндель. – И готов дать на отсечение собственную косу, если целительница заодно не выболтала ему всё о лагере и планах войны – насколько знала, конечно.

– Ты уверен? – Элронд невольно нашел ладонью рукоять меча.

– Я бы удивился, узнав обратное. А почему мы вдруг перешли на квенья, господа?

Элронд кивнул на занавесь. Глорфиндель расхохотался в голос.

– И вы все это время таились подобным образом? Знатно же кое-кто поразвлекся. Альтано, дружище, это действительно ты?

И, к ужасу Элронда, из шатра на чистейшем квенья донеслось невозмутимое:

– Лаурэфиндэ, счастлив тебя слышать. Ты как всегда приехал немного заранее, чем все ждали.

– А ты как всегда скромен, вежлив и не мешаешь окружающим заблуждаться, – с теплотой продолжил Глорфиндель, легко переходя на синдарин. – Даэрдир, покажись, я не видел тебя полсотни лет!

Откинулась занавесь, и на пороге шатра возник лорд Орсориль, полностью одетый, совершенно не заспанный, но тоже очень довольный.

Потом Элронд наблюдал, как они с Глорфинделем обнимаются, хлопая друг друга по плечам.

– До чего же густо ты зарос! – восхищался Глорфиндель. – Почтенный возраст тебе к лицу.

– Любая маскировка насмарку, – ворчал Орсориль, он же Даэрдир, он же Альтано. – Как назло, во всем лагере ни одной бритвы, а моя погибла в сражении с замком.

– Мне доводилось слышать, что люди умеют бриться при помощи любого мало-мальски острого клинка.

Орсориль поморщился.

– Я не настолько стар, чтобы иметь за плечами опыт в десятки лет. Поэтому предпочитаю бритву шрамам на лице. А теперь, если мы все друг другу одинаково доверяем, – взгляд на Элронда, – прошу составить мне компанию, светлейшие лорды. Я как раз закончил описывать численность и состав войск Саурона и хочу передать вам эти сведения до завтрашнего совета.

– Но я не планировал завтра совет, – нахмурился Элронд.

– Придется собрать, – развел руками Глорфиндель и первым скрылся за занавесью.

***

Глорфиндель впервые услышал о Даэрдире еще в Валиноре. «Смотри, смотри, – сказали ему однажды. – Это же тот самый, друг Ольвэ и Арафинвэ, Даэрдир Ильбелег, по-нашему Альтано. Этот лаиквендо шестьсот лет прожил в Ангамандо, водя Моринготто за нос. А потом провел прямо в цитадель несколько сотен наших воинов и спас всех пленников из жутких рудников. Говорят, его пытал лично Саурон, а потом выхаживал лично Эонвэ. Да, если бы все жители белериандских лесов были такими, войну против Врага выиграли бы задолго до прибытия Феанаро!»

Позднее они встречались на пирах, но близкое знакомство свели только на корабле, плывущем в Средиземье. Тогда Глорфиндель почуял на Даэрдире печать смерти, исцеленную в Лориэне, и приметил на запястье двухцветную ниточку, от которой исходило столько света, словно ее благословили несколько майар подряд. Лаиквендо оказался умнейшим собеседником, а о его непрошибаемом спокойствии к концу плавания по кораблю ходили легенды. Глорфиндель своими глазами видел, как однажды во время шторма с мачты сорвался плохо закрепленный накануне парус и рухнул прямо под ноги Даэрдиру и нескольким тэлери. Даже мореходы в первый миг отпрянули, а на лице лаиквендо не отразилось и смятения. С таким же невозмутимым видом он потом помогал вешать парус обратно. Впоследствии, ощущая себя любопытным мальчишкой, Глорфиндель осторожно спросил, правда ли Даэрдир вовсе не испытывает страх и ничему не удивляется. Тот грустно улыбнулся, показал свои ладони со следами впившихся ногтей и объяснил, что застывающее в минуты потрясений лицо – всего лишь привычка, но не слишком вредная, потому он и не стал от нее избавляться. Разумеется, о причинах Глорфиндель узнавать не стал.

В Средиземье они виделись нечасто. Сразу по прибытии Даэрдир уехал на поиски жены, а затем поселился в Лоринанде. Тем не менее, изредка Глорфиндель натыкался на старого знакомого или его следы в Эрегионе, Гаванях Кирдана, Мории и еще полудюжине мест. Гил-Галад однажды признался, что сумел разговорить лаиквендо и вытянуть из него подробный рассказ о гибели дедушки Нолофинвэ, но представить обстоятельства, в которых у Даэрдира получилось стать очевидцем, просто страшно. С Кирданом Даэрдир держался запросто, порой называя мало кому известным именем Новэ. Сам Глорфиндель не видел, но ему рассказывали, что в разговоре друг с другом эти двое порой переходят на старинный диалект, который был в обиходе еще до Великого Похода. Словом, Глорфиндель знал Даэрдира ровно настолько, чтобы понять: лаиквендо полон сюрпризов, никому не дано постигнуть ход мыслей в этой древней голове, и удивляться чему-либо в целом бессмысленно.

Примерно это Глорфиндель высказал Элронду, когда они вернулись в его шатер после разговора с Даэрдиром. Элронд потрясенно прижимал к груди плотную стопку исписанных бумаг, тяжело дышал, точно после нырка на глубину, и то и дело оглядывался через плечо, словно вездесущий лаиквендо и здесь мог услышать его слова.

– Ведь у тебя юность прошла подле Кирдана, – мягко напомнил Глорфиндель, желая привести друга в чувство. – Ты мог бы привыкнуть к общению с теми, кто застал небо над Куивиэнен.

– Кирдан, – с чувством сказал Элронд, – не проникает в Ост-ин-Эдиль, не смешивается с пленными, чтобы затем помочь им бежать, отомкнув нолдорские амбарные замки обломками собственной бритвы. Кирдан не сидит неделю у Саурона под носом, прикидываясь то орком, то южанином, доводя войско до потери боеспособности, а лично Саурона – до приступов гневного безумия. Наконец, Кирдан не стал бы дразнить Саурона, помахав ему с горящей баржи и сиганув затем в воду, где заранее припрятал лодку для отступления. А если и стал бы, то вряд ли выжил. Скажи, ты всерьёз веришь, что Орсориль или как его там еще действительно проделал все это?!

– Не вижу причин сомневаться, – пожал плечами Глорфиндель. – В эпоху сильмариллов он прожил с Сауроном бок о бок шестьсот лет. И неделя сейчас, видимо, капля в море.

– Послушай, – глухим голосом проговорил Элронд, – ты действительно считаешь, что он ровесник Кирдана?

– Я не знаю, кто из них старше, – честно ответил Глорфиндель.

– Он… он жил в Ангбанде. И ему действительно можно доверять?

– Валар считали, что да. Я слышал, что Даэрдир много времени проводил в садах Ирмо, но никогда до меня не доходили слухи, будто Валар призывали его в Круг для суда.

Элронд глубоко вздохнул, смиряясь.

– Что ж, да будет так. Завтра я озвучу его сведения перед советом и скажу, что время усиливать оборону и отступать, пока Саурон не зажал нас в клещи. Надеюсь, Даэрдир будет присутствовать на совете?

Глорфиндель развел руками.

– Вот утром у него и спросим.

***

Наутро Элронд и Глорфиндель застали Даэрдира за сбором вещей. Со сноровкой бывалого путешественника лаиквендо складывал в невесть откуда взявшийся мешок бинты, склянки с мазями, смену одежды, огниво и съестные припасы. На его поясе видели два кинжала, а на свернутой постели гордо возлежали добротный синдарский плащ, лук со снятой тетивой и полный стрел колчан.

– Нет смысла оставаться на совет и мелькать при штабе, – пояснил Даэрдир в ответ на расспросы. – Вернусь в Лоринанд и попрошу Амрота выслать войско вам в помощь.

– Согласен, что это нам не помешало бы, – произнес Элронд, осторожно подбирая слова. – Но путь в Лоринанд неблизкий, а ваша рана еще не зажила окончательно.

– Пустяки, – Даэрдир тепло улыбнулся, точно ребенка успокаивал. – Я уже вполне способен держаться в седле и на всякий случай беру все необходимое для перевязок. А Лоринанд не так уж далек, если пересечь горы через Морию.

– Но вход в Морию находится почти в захваченном Эрегионе! Неужели вы собираетесь вернуться?

– Пустяки, – с непрошибаемым спокойствием повторил Даэрдир, затягивая лямки мешка. – Гномы пока исправно вычищают от орков подступы к своим владениям, а Саурон старается не тревожить их раньше времени. Он понимает, что если гномы тоже вступят в войну, они сделают это на нашей стороне.

– При всем уважении, – подал голос Глорфиндель, – я тоже не считаю твою затею безопасной.

– Оставаться неразумно. Конечно, Саурон не сможет раньше времени повернуть главные силы ради одного врага, но если он окончательно не выжил из ума за минувшие века, то уже наверняка послал по моему следу убийц. И сперва они будут искать меня здесь, а вы подвергнетесь риску.

– Но если вы предполагаете, что за вами охотятся убийцы, то разумнее скрываться не в одиночку, а под защитой всей армии короля Гил-Галада, – возразил Элронд.

– Чтобы вскорости нескольких часовых утащили на пытки в качестве языков, а в лагерь была предпринята кровавая вылазка с целью выцепить меня? Нет уж, я слишком признателен вам за помощь, чтобы отплатить подобной монетой.

– Но даже если вы покинете лагерь, убийцы не будут об этом знать, и все равно наведаются сюда.

– Я уведу их за собой и запутаю следы. Лорд Элронд, сумеете одолжить мне коня?

– Да, но… – Элронд почти беспомощно поглядел на Глорфинделя, и тот снова вмешался:

– Дружище, я охотно верю, что ты и от погони уйдешь, и до Лоринанда доберешься, и в который раз оставишь Саурона с носом. Но наши сердца будут не на месте все это время. Если удача изменит, и ты погибнешь, раненый, вдали от помощи, то с кем Кирдану вспоминать былые годы на древнем языке? А твоя леди будет и вовсе безутешна. Наконец, весь народ квенди осиротеет ровно на одного мудреца. Я не вправе тебя отговаривать, но позволь мне отправиться с тобой.

– Разве народу квенди будет меньше скорби, если он лишится еще и пресветлого героя? – тихо спросил Даэрдир.

Глорфиндель положил руку ему на плечо.

– А вот против нас двоих у врагов точно не будет ни единого шанса!

***

Орк со шрамом на лице лег на брюхо и подполз к краю пригорка, с которого открывался вид на лагерь эльфийского войска. В отдалении стоял отряд – три дюжины отборных головорезов, ловких, умелых, по первому слову готовых скрываться, мчаться, крушить. Владыка не пожалел верных псов на это дело.

Они наблюдали за лагерем со вчерашней ночи. Орк почти наверняка был уверен, что добыча там. При желании можно было устроить вылазку – с потерями и малыми шансами на успех. Орк полагал, что риск не имеет смысла. Если бы враг Саурона был трусом или обычным эльфом, которому случайно повезло спастись, то он постарался бы отсидеться за спинами воинов, сохранить шкуру, не высовывать нос из лагеря лишний раз. И вот тогда вылазка пришлась бы кстати. Но орк чуял, что их добыча из другого теста. Слишком нагло эльф вел себя в Ост-ин-Эдиле, чтобы теперь его можно было заподозрить в трусости. Этот враг – хитрая крыса, он не спрячется столь очевидно, а станет дальше запутывать следы. И вот тогда его можно будет перехватить.

Но где именно? Лагерь большой, оттуда можно уехать на все четыре стороны. Если предположить, что эльф действительно живет в Лоринанде, то он будет стремиться домой. И ему хватит нахальства на попытку прорваться ко входу в Морию. Значит, его нужно ждать с северо-восточной стороны.

Но орк со шрамом обогнул лагерь и привел свой отряд к юго-западу. Когда имеешь дело с хитрыми крысами, всегда надо учитывать, что они поступают наоборот.

«Давай, недооцени меня, – мысленно умолял орк, вглядываясь в тропки у границ лагеря. – Ты ведь, как и все в твоем народе, привык считать нас тупыми прихвостнями Владыки. Покинь лагерь поскорее, думая, будто сбросил погоню с хвоста. Не жди подвоха. И тогда мы прищемим тебе задницу…»

И он увидел то, что хотел. К краю лагеря подъехал одинокий всадник на серогривом в яблоках коне. Даже с такого расстояния было видно, что капюшон эльфийского плаща откинут, а по спине бьет длинная тугая коса. Орк узнал эту косу и верхнюю половину лица, отчего-то до сих пор скрытого платком. Именно так, издали, он видел эльфа на пристани Ост-ин-Эдиля.

Быстрый знак отряду. Время ожидания прошло. Начинается погоня. Сейчас добыча немного отдалится от лагеря, пропадет из виду часовых, и тогда…

Всадник не поехал по тропе прочь. Он развернулся и пустил коня быстрой рысью вдоль постов, не удаляясь от войска ни на шаг, но медленно пропадая из виду преследователей.

«Ах, ты ж, хитрая тварь…»

– На варгов! – велел орк со шрамом, вскакивая и подавая пример.

«К лагерю мы не приблизимся, но его не упустим. Он не просто так вышел на прогулку. Когда-нибудь ему придется свернуть и уехать прочь. И вот тогда…»

Он начинал понимать, почему этот простой эльф способен довести Владыку до такого бешенства. Орк и сам, ради собственного удовлетворения, уже был бы рад свернуть поганцу бледную шею. Выехать, показаться, раздразнить и – не угодить прямиком в ловушку, а увести охотников за собой, выигрывая немалую фору в расстоянии. Пока эльф огибает лагерь по малому кругу, погоне приходится описывать большой, одновременно таясь, чтобы не заметили часовые.

…Когда далекая фигурка наконец свернула, обогнув ровно половину лагеря и выведя преследователей к той самой северо-восточной стороне, орк успел решить, что сворачивать ему шею не будет. Слишком мало боли. Нет, лучше запытать не до смерти, а потом отдать Владыке на потеху. Самая лучшая участь для хитрой крысы.

К всаднику с белой косой присоединился еще один – с золотой. Прикинув, куда они держат путь, орк мысленно взвыл – в той стороне в паре часов пути начинались обширные леса, тянущиеся почти до самой долины у входа в Морию.

Варги мчались на пределе сил, но и эльфийские кони неслись во весь опор. Эльфы наверняка чуяли погоню задолго до того, как преследователи перестали скрываться и показались на равнине. Если догнать их хоть на расстояние полета стрелы!..

Поначалу это казалось возможным. Но чем ближе была громада древнего леса, тем яснее орк со шрамом понимал, что фора эльфов, взятая в самом начале, стала решающей.

Когда ветви деревьев вдалеке сомкнулись, скрывая всадников, орк велел отряду остановиться.

– Разве мы не будем преследовать их в чаще? – удивился один из десятка людей, присутствовавших в отряде. – Знаю, вы не любите лесов, но дело того стоит.

– Эта скотина явилась из Лоринанда, – объяснил ему орк со шрамом. – Если я хоть что-то понимаю в тамошних эльфах, мы выйдем из этого леса очень нескоро, ни с чем и не все.

– Но что теперь? – спросил кто-то.

Орк прищурился, облизывая губы. Он представлял на них привкус эльфийской крови.

– Они надеются пробраться в Морию, прячась за своими грязными чарами. Для этого им придется ехать только по лесам, а это дольше, чем равниной. Мы успеем к Мории первыми и перехватим их в долине перед вратами. Они даже не смогут забраться на гору, чтобы постучать гномам и попросить о помощи.

***

Сразу за границей леса Даэрдир натянул поводья, заставляя коня перейти на шаг. Глорфиндель, продолжавший мчаться вперед, оглянулся и тоже притормозил.

– Что случилось?

– Больше нет смысла загонять лошадей, – лаиквендо откинул с нижней половины лица платок и улыбнулся.

– Ты полагаешь, они не сунутся за нами в лес?

– Полагаю, им хватит на это ума.

– Оркам?!

– Среди них тоже изредка попадаются те, кто умеет соображать, – Даэрдир приблизился к спутнику, и кони пошли рядом, усталые, разгоряченные долгой скачкой.

– Откуда ты можешь знать, что наши преследователи из таких? – Глорфиндель никогда не задумывался, много ли разума у отдельных орков, считая, что главным образом ими движет воля Врага.

– Саурон не отрядил бы на мою поимку идиотов, – Даэрдир говорил об этом, как о чем-то отвлеченном. – Но на всякий случай я проверил перед выездом.

– Ты говоришь о той гонке вокруг лагеря?

– Именно. Будь они полными глупцами, то предприняли бы вылазку, дав себя перебить. Если немного поумнее – ждали бы нас у северо-восточного края. Но если предводитель отряда умеет думать, то, как в нашем случае, попытался меня перехитрить и устроил засаду у юго-восточной границы лагеря.

– Если ты все это предвидел, – удивился Глорфиндель, – что стоило выехать там, где нас не ждут, и скрыться?

– Орки все же не самые мудрые существа в мире, – пожал плечами Даэрдир. – Он бы нипочем не понял, что меня нет в лагере. Или пожелал бы убедиться, допросив и убив пару часовых. Я хотел не скрыться от погони прямо сейчас, а отвлечь ее на себя. В противном случае достаточно было снова сесть в лодку, проплыть дальше по реке до гор, а затем лесами близ их подножия пробираться в Морию. Дольше, зато на этом пути меня бы точно никто не нашел.

Глорфиндель подумал, что начинает понимать, как друг ухитряется путешествовать по всему Средиземью в одиночку.

– Что ж, прекрасно, – решил он. – Орки оказались достаточно умны, чтобы преследовать нас до самого леса, но не сообразили, что им в чаще ничего не грозит.

– Ну, почему же, – Даэрдир снова улыбнулся, даже будто бы с сожалением. – Будь они самую малость поглупее, им пришлось бы здорово поплутать в поисках наших следов.

Глорфиндель с подозрением огляделся вокруг.

– Ведь это самый обычный лес.

– Да, и как со всяким лесом, с ним можно договориться, – Даэрдир проехал около низко растущей ветки, и Глорфиндель мог поклясться, что та сама отодвинулась, чтобы не задеть лицо. – Видишь ли, мой дорогой валинорский друг, как говорят, до прихода нолдор жители Оссирианда не знали металлов, страшились огня и висели на деревьях, цепляясь косами за ветки, как звери хвостами. Однако еще мы неплохо умели чаровать. Сейчас уже не те времена, молодежь хуже слышит голос деревьев, да и сами леса стали тише. Но я сумею спрятать нас обоих и увести погоню в болото, даже если это отряд в несколько дюжин, а болот здесь не было отродясь.

– Сдаюсь, пристыжен, – рассмеялся Глорфиндель. – Я непростительно возгордился и думал, что буду оберегать тебя в пути, а вышло наоборот.

– Путь не закончен, – Даэрдир оглянулся назад, туда, где за пологом ветвей осталась погоня.

– Думаешь, орки снова нас настигнут?

– Если им и теперь хватит ума – то обгонят и устроят засаду у ближайшего к Мории края леса. По равнине туда ближе ехать, чем по чащобе.

– Но почему мы замедлились, в таком случае? Поспешим! Возможно, у нас опять окажется фора.

– Вряд ли, – Даэрдир спешился и неловко пошатнулся, хватаясь за бок. Глорфиндель тоже поскорее спрыгнул на землю, чтобы поддержать его. – Если бы меня не вело в Лоринанд срочное дело, я бы вовсе остался здесь на месяц, чтобы преследователи потеряли терпение и не дождались.

Глорфиндель помог ему сесть и открыл седельную сумку в поисках целебной мази. Даэрдир тем временем, морщась, снимал плащ и верхнюю тунику.

– Но медлить нельзя, – продолжал он. – Поэтому нам предстоит выехать из леса прямо в засаду. Впрочем, это все пустяки.

– У тебя и на этот случай есть план? – поинтересовался Глорфиндель, уже разматывая повязку, кое-где вымаранную красным.

Даэрдир прикрыл глаза и безмятежно ответил:

– О, план всегда есть. Но если нужно, чтобы он был действенный, то лучше доработать его на месте. Часто бывало так, что импровизация получалась у меня куда изящнее, чем схемы, которые придумывались годами.

Длинный шов на боку был в порядке. Только кровь выступила кое-где, наверняка из-за долгой и быстрой скачки. Глорфиндель полил на чистую тряпицу водой из фляжки и стер эту кровь, нанеся сверху слой мази.

– Скоро вечер. Полагаю, до рассвета мы останемся здесь.

– Нет-нет, – возразил Даэрдир. – Заматывай потуже и поедем. Лес подсказывает, что в нескольких часах пути есть отличная поляна с родником. Да и задерживаться из-за какой-то царапины не входит в мои планы.

Глорфиндель посмотрел на тончайшие полоски шрамов через всю спину лаиквендо. Что-то ему подсказывало: даже когда Даэрдиру достались те раны, он сперва осуществил все свои задуманные и импровизированные планы, а уж потом, возможно, рухнул без чувств.

***

К концу путешествия через лес Глорфиндель поклялся себе, что больше никогда не будет думать снисходительно о ком-либо из народа нандор, чем он, признаться, порой грешил в прошлой жизни, когда был лордом Гондолина. Даэрдир вел друга такими тропами, что если бы Глорфинделю случилось заплутать в одиночку, он так и остался бы в этом лесу, словно последний орк. Однажды на стоянке это едва не случилось: Глорфиндель отправился к ручью за водой, а когда собрался идти назад, то понял, что почти не чувствует направление. Но голос Даэрдира из-за кустов укоризненно произнес несколько слов на древнем диалекте, и лес сам виновато расступился, открывая нужную тропу.

Когда до края леса оставалось совсем немного, Даэрдир предложил отпустить лошадей.

– В открытую мы вряд ли сумеем пробраться к вратам через долину, – сказал он. – Придется идти тайно, а верхом это гораздо труднее. Я попрошу лес, и он сам выведет наших коней поближе к лагерю Элронда.

– Я напишу ему записку, – решил Глорфиндель. – Пусть знает, что мы живы, и не тревожится, когда не увидит нас в седлах.

Уже пешком они пробрались к опушке и ночью сделали вылазку, чтобы разведать обстановку. Сведения оказались неутешительны: долина кишела врагами. Одним отрядом, преследовавшим их от лагеря, тут явно не обошлось. Должно быть, из Ост-Ин-Эдиля пришло подкрепление. Войска в долине не стояли, наверняка опасаясь растревожить гномов, но под каждым камнем, каждым кустом, по всей опушке леса притаились орочьи караулы. Нечего было и думать, чтобы спускаться в долину. Путь до гор был перекрыт.

Друзья отошли обратно в чащу и устроили совещание.

– Дело хуже, чем я думал, – признался Даэрдир.

– Ты недооценил, насколько Саурон тебя ненавидит? – предположил Глорфиндель.

– Или не учел, что он может догадаться, зачем я стремлюсь поскорее попасть в Лоринанд. Ему совсем не нужно, чтобы наше войско успело на помощь Элронду. А это стоит подороже личной ненависти. Хотя, зная Саурона, обе причины могут быть одинаково важны ему.

Он выглядел раздосадованным, и Глорфиндель твердо положил руку на его плечо.

– Мы прорвемся через них. Выйдем в предутренний сонный час и постараемся миновать засады. А если не удастся – вступим в бой. Голос моего меча немало стоит.

– Если нужда биться застанет нас близ леса или на середине долины, мы не сможем прорваться к вратам и в лучшем случае погибнем, – покачал головой Даэрдир.

Глорфиндель представил «худший случай» и невольно поежился.

– Впрочем, – Даэрдир посмотрел наверх, – у меня действительно есть план. Даже два. Но за второй мне было бы стыдно перед Ирмо. Я и так в Ост-ин-Эдиле совершал не самые праведные поступки.

Он приподнял рукав, коснулся губами ниточки на запястье и ответил словно самому себе:

– Да. Пожалуй, это действительно важно, и они со мной согласятся. Глорфиндель, давай-ка залезем на дерево. Вот на это, оно мне кажется выше прочих.

Предложение прозвучало столь неожиданно, что Глорфиндель не удержал смешка.

– Зачем? Всю дорогу показывал, как лаиквенди чаруют с лесом, а теперь хочешь показать, как цепляться за ветку косой?

– А ты боишься свалиться? – Даэрдир уже ухватился за едва заметный выступ на коре, легко подпрыгнул и влез на нижнюю ветку.

Глорфиндель в миг оказался на соседней ветке и потребовал:

– Объясни, наконец, что ты задумал?

– Дружище, тебе доводилось летать? – снова ушел от прямого ответа Даэрдир, взбираясь выше.

– Вниз головой в пропасть считается?..

– Нет. Впрочем, мне тоже. Я никогда не использовал этот дар и теперь боюсь спугнуть словами удачу. Но если все получится, мы оба немного полетаем.

Глорфиндель больше ничего не спрашивал, но когда они добрались до верхушки, почти догадался.

Рассветало. Долина была наполнена туманом, как блюдце взбитыми сливками. Казалось, под прикрытием туманов можно легко пробраться к тому краю, где расходятся две высотные каменные дороги, а в озеро у подножия с грохотом льется водопад. Но миг, другой – и туман начал истаивать под солнечными лучами, открывая пестрый ковер разнотравья.

Глорфиндель подставил ветру лицо, чтобы избавиться от налипших веточек и листьев. Даэрдир рядом, ухватившись за ветку, пристально всматривался в очертания гор. Глорфиндель посмотрел вниз.

С первого взгляда долина казалась пустой, но там и тут можно было различить темные точки, над которыми вился дымок. Это жгли костры слуги Саурона. Их было много, не меньше полусотни костров, нечего и думать, чтобы пройти незамеченными. Тут нужен целый отряд, который будет отвлекать на себя внимание, пока кто-нибудь бежит к вратам.

Или – крылья.

– Летят, – прошептал Даэрдир, и Глорфинделю показалось, что его голос дрогнул. – В самом деле, летят!

От горных вершин отделились два темных пятнышка. Они росли, приближаясь, и вот уже можно было различить исполинские крылья, поджатые лапы и увенчанные белыми перьями головы с зоркими янтарями глаз.

Орлы подлетели бесшумно, даже сквозняк от их присутствия едва тронул листву. Даэрдир отпустил ветку, почти подпрыгнул, вытягивая руки, и его легко перехватили лапами поперек туловища. Глорфиндель почувствовал, как его тоже бережно сжимает что-то огромное, сильное…

Полет был недолгим. Орлы набрали высоту, пересекли долину в несколько взмахов и опустили эльфов на каменную дорогу близ входа под водопад, где уже можно было различить очертания отвесной каменной стены.

Даэрдир низко склонил голову вслед улетающим птицам, а потом сказал:

– Поспешим. Соглядатаи не могли достать нас стрелами, но наверняка заметили орлов, и если промедлим хоть немного, они все подоспеют сюда.

Пока они бежали под водопад, Глорфиндель не удержался от вопроса:

– Как ты позвал их? Или сейчас начнешь рассказывать, что до прихода нолдор лаиквенди в Оссирианде еще и с орлами дружбу водили?

Даэрдир улыбнулся.

– Это долгая история. Скажем так: однажды я высказал Эонвэ большую обиду, а он пообещал, что больше со мной не случится подобного. О, а вот и врата!

Глорфиндель посмотрел на сплошной гладкий камень перед ними.

– Признаться, в последний раз я навещал эти края до того, как врата были достроены.

– Тебе повезло, что я ходил через них частенько, – Даэрдир коснулся стены, и от его ладони разлилось серебристо-лунное свечение, образуя высокую арку.

Глорфиндель еще не успел прочитать всех надписей на обоих языках, вплетенных в затейливый орнамент, а лаиквендо уже символически стукнул пару раз в центр арки, зачем-то поднял платок, скрывая бородатую половину лица, и буднично произнес:

– Открывайте, это друзья.

***

Орк со шрамом исступленно выругался, глядя, как две фигурки исчезают за стеной водопада. Проклятая крыса снова выскользнула из ловушки. Но кто мог знать, что им подчиняются орлы? Даже Владыка об этом не предупреждал.

За спиной боялись дышать подчиненные. Даже если они могли надеяться, что сперва убьют их нерасторопного командира, собственная участь тоже представлялась незавидной. Орк обернулся и скривился в оскале, глядя на их страх.

– Еще ничего не кончено! Эльфийские выродки стремятся на ту сторону гор. Живее к Владыке, он поможет нам оказаться за горами быстрее их!

– Но… разве Владыке под силу? – еле слышно спросил кто-то.

– Владыка всемогущ! – отрезал орк. И прибавил вполголоса: – А если он хочет голову этой хитрой крысы, то сделает и невозможное…

***

– Ты знаешь, как гномы относятся к вторжению Саурона в Эрегион? – тихо спросил Глорфиндель, пока они шли по высокому сводчатому коридору. В этот ранний час пещеры Мории были полупусты, лишь пара сонных стражей убедилась, что через врата проникли действительно друзья.

– Пока нет, – так же негромко ответил Даэрдир, почему-то с опаской озираясь. – Когда я проходил здесь по пути в Ост-ин-Эдиль, еще никто ничего не знал наверняка. Впрочем, Саурона здесь, разумеется, не любят.

– Как думаешь, гномы вмешались бы в войну на нашей стороне? Конечно, иди речь о помощи Келебримбору, ответ был бы очевиден, но с королем Гил Галадом они дружбы не водили и союзов не заключали. Кстати, почему Мория не вмешалась, пока шла битва за Эрегион?

– Полагаю, не успели, – Даэрдир в который раз оглянулся и повыше натянул платок. – Все произошло слишком быстро. Но мне нравится идея привлечь гномов сейчас. Лишняя сила не повредит, когда имеешь дело с Врагом. Я предложу Амроту поговорить о союзе, и когда наше войско будет проходить через эти своды на помощь Элронду…

– Лучше пойдем к королю Дурину прямо сейчас, – предложил Глорфиндель. – Ты знаешь его лично?

– Мы были представлены, но не более, – с сомнением проговорил Даэрдир. – По правде говоря, я хотел бы миновать Морию как можно быстрее, не задерживаться и не мелькать при дворе.

– Тебе есть, чего опасаться? Поэтому ты выглядишь настороженным?

– Не то, что бы, – Даэрдир снова глянул по сторонам. – Не хочу встретить кое-кого, причем для его же блага.

– Попросим встречи с королем, не медля, – повторил Глорфиндель уже утвердительно. – Пока мы уговорим гномов, пока они соберутся на войну – как раз выступят одновременно с армией Лоринанда. Мы можем разделиться, ты поспешишь к своему королю, а я задержусь здесь.

Даэрдир неопределённо пожал плечами.

– Какую речь ты собираешься сказать Дурину, друг мой?

Глорфиндель ненадолго задумался, подбирая слова.

– Я скажу, что все мы – жители одного мира, почитающие Валар и Эру. Что гномы и эльфы испокон веков сражались вместе против зла. И коли это зло вновь пробудилось, то следует одолевать его сообща, не считаясь с потерями.

– Хорошая речь, – отметил Даэрдир. – Я бы так сложить не смог, пожалуй. И за день-два ты бы Дурина уговорил. Пойду-ка я с тобой.

– Был бы бесконечно рад, но как же твое нежелание… – начал было Глорфиндель, но тут из бокового коридора донеслось:

– Ба! Ильбэ, шалопай эльфийский, это ты?!

– А вот, собственно, и оно, – страдальчески произнес Даэрдир, заломив брови, и обернулся. – Дори, почтенный мой друг, как я рад встрече!

Убеленный сединами, но еще вполне статный гном шагнул к ним, распахивая объятия.

– А я иду поутру в кузни, смотрю, ты, не ты? Чего платок нацепил?

– Да так, – уклончиво пробормотал Даэрдир, вполне искренне и радостно хлопая гнома по спине. – Пыльно на дороге.

– Ты из Эрегиона? – Дори посерьезнел. – Как там?

– Долго рассказывать. Кстати, именно за этим мы сейчас идем к досточтимому Дурину. Да, и позвольте вас представить: Глорфиндель, лорд короля Гил Галада. Дори, сын Дворина, лучший из мастеров-оружейников, кого я знаю.

– Вот же льстец, да чтоб ты понимал, – проворчал Дори, но было видно, что ему приятно. – Рад знакомству, лорд Глорфиндель, очень рад. Вы, стало быть, тоже присматриваете за этим непоседливым юношей? Хотите верьте, хотите нет, но такого беспокойного эльфа еще поискать! Я его, конечно, учу уму-разуму, но вот до лет, когда он остепенится, пожалуй, не доживу!

Глорфиндель покосился на Даэрдира, но тот всем своим видом выражал согласие со словами гнома, а поймав взгляд друга, лишь едва заметно качнул головой.

– Присматриваю, – выговорил Глорфиндель. И усмехнулся: – В общем-то, с вами согласен.

– А то! – гном явно не сомневался в своей правоте. – Шило у этого мальчишки пониже спины. Иной год туда-сюда через Кхазад-Дум носится, везде ему надо. Он так шею свернет однажды, если без присмотра! Вы уж ему спуску не давайте.

– Всенепременно, – пообещал Глорфиндель, стараясь не расхохотаться в голос. Это было бы бестактно.

– Дори, – подал голос Даэрдир. – Ты проводишь нас к своему королю?

– Само собой, – закивал гном. – Важных гостей с важными вестями как не проводить? Но сперва прошу ко мне на завтрак. Как чувствовал: сегодня свою красавицу уговорил на мясной пирог. И пиво у нас свежее, накануне варили.

– Быть может, в другой раз, – быстро проговорил Даэрдир, снова выдавая волнение. – Мы очень торопимся.

– Знаю я, что ты всегда везде торопишься, – отмахнулся Дори. – Тебя, шалопая, вообще не спрашивают. Лорд Глорфиндель, окажите честь.

– Благодарю, – поклонился Глорфиндель, отчаявшись понять что-либо. – Я бы с удовольствием позавтракал.

– Вот! – гном довольно хлопнул Даэрдира по локтю. – Слушай, что старшие говорят!

***

По пути в жилище гостеприимного хозяина у Глорфинделя не было никакой возможности тайком перекинуться с лаиквендо словечком и спросить, что все это значит, и почему почтенный Дори считает его неразумным юнцом. За этим явно скрывалась какая-то удивительная история, и Глорфиндель мог лишь надеяться, что разговорчивый гном сам прольет свет на загадку.

Выдолбленный в толще камня дом был просторным и очень уютным, жена Дори – приветливой и милой, а обещанный мясной пирог – круглым, румяным и с поджаристой корочкой. Когда все расселись за столом, и было подано пиво, Дори решительно потребовал:

– Ильбэ, сними ты, наконец, этот дурацкий платок! Хвала Махалу, у меня в гостях не пыльно.

Даэрдир, явно уже прикидывавший, как половчее пить и есть прямо через повязку, тяжело вздохнул. Глорфиндель даже отчасти его понимал.

Развязанный платок с шуршанием опустился на плечи.

Дори замер с разинутым ртом, не донеся кружку пива.

За прошедшие дни серебристая щетина лаиквендо стала еще белее и гуще, даже издалека в сумерках можно разглядеть, не то что за столом в ярко освещенной комнате.

– Э…это что?! – оторопело выдохнул гном.

– Борода, – обреченно ответил Даэрдир. – Понимаешь, у эльфов она тоже иногда растет.

– Да… да я-то знаю, – Дори так и держал кружку на весу. Несколько капель выплеснулись на стол, но он даже не заметил. – Слыхал про вашего Кирдана, который древнее этих скал и с бородой ходит. А ты-то, ты?!

– Ну… Я ведь говорил, как помнишь, что мне немного больше пятидесяти лет.

– Немного?! Да ты насмехался надо мной!

– Вот этого – не было, – неожиданно твердо сказал Даэрдир, и его зеленые глаза полыхнули светом. – Клянусь всеми своими тайнами, любовью моей леди и доверием твоего дома.

Миг стояла тишина. А потом Дори шумно поставил кружку на стол.

– Что ж. Дружили мы, когда я был старше, а теперь подружим, когда старше ты. Лорд Глорфиндель, знаю, не соврете: сколько на самом деле лет этому охламону?

– Шесть или семь… – неловко проговорил тот.

– Сотен?! – снова вытаращил глаза гном.

Глорфиндель покосился на Даэрдира и честно поправил:

– Тысяч.

***

Остаток завтрака не меньше половины шуточек за столом были про Даэрдира и его скрываемый до сей поры возраст. Дори простодушно восторгался, когда узнавал, что друг видел и расцвет затопленных ныне земель, и небо без луны и солнца. В свою очередь, он подробно просветил Даэрдира, как правильно ухаживать за бородой, чем подстригать, чтобы не росла метелкой, как ловчее вплетать чеканные золотые бусины, и даже подарил ровно дюжину. Неудивительно, что об одалживании бритвы лаиквендо так и не заикнулся. Хотя на покровительственный тон гнома новые знания никак не повлияли, и Глорфиндель видел, что Даэрдир этому рад. Должно быть, дружба с Дори была дорога ему в первозданном виде.

Наконец, пирог был съеден, пиво должным образом распробовано, хозяйка убрала пустую посуду, и Дори поднялся из-за стола.

– Пойду, доложу о вас королю. Так будет быстрее и лучше, чем вы сами явитесь к нему под ворота. Ильбэ, древнее ты ископаемое, как тебя представить? Не так ведь, как я зову, у тебя наверняка есть длинное прозвище, о которое язык сломаешь, что кирку о мифрил.

– И даже не одно, – не стал отпираться Даэрдир. – Скажи, лорд Орсориль, первый советник Амрота, короля Лоринанда, возвращаясь домой из захваченного Ост-ин-Эдиля, хочет засвидетельствовать почтение владыке Кхазад-Дума. Ну а как представить моего спутника, ты знаешь.

Когда, в ожидании Дори, они остались наедине, Глорфиндель спросил:

– Почему ты не сказал, зачем мы идем к Дурину на самом деле?

– Разве? – пожал плечами Даэрдир. – Дори знает, зачем. И король поймет, он ведь не орк.

– Я не о том, что ты хочешь рассказать про положение дел в Эрегионе, это действительно ясно, а о содержании речи, которую я заготовил.

– А вот про это, – со значением приподнял брови Даэрдир, – до поры помалкивай. Не нужно с порога заявлять Дурину, что мы от него чего-то хотим.

– Гномы не любят, когда с ними хитрят, – покачал головой Глорфиндель. – Мне бы не хотелось рисковать, умалчивая.

– Никто этого не любит, – проворчал Даэрдир. – Ни гномы, ни люди, ни мы, ни орки, ни даже Саурон. Я собираюсь быть кристально честен. Но всякой хорошей речи свое время.

С этим Глорфиндель поспорить не мог, хотя на сердце стало неспокойно. Он уже привык быть старшим в переговорах и полагаться на собственное чутье. Впрочем, именно в чутье Даэрдиру было трудно отказать.

…Король Дурин принял их незадолго до обеда, и гораздо менее официально, чем можно было ожидать. Кроме короля в богато изукрашенном тронном зале были его сын и несколько приближенных, в числе которых оказался и Дори.

Даэрдир подошел к трону настолько близко, что еще шаг, и расстояние сделается не вполне учтивым. Глорфиндель остановился чуть дальше.

– Приветствуем тебя, досточтимый Дурин, и благодарим за гостеприимство, – мягко произнес Даэрдир, глядя королю гномов в глаза.

– И мои приветствия вам, лорд Орсориль, лорд Глорфиндель, – кивнул Дурин. – Вы желанные гости в Кхазад-Думе, как для меня, так и для моего оружейника Дори.

– О, гостеприимство Дори стоит наравне с великими богатствами твоей страны, – с живостью подхватил Даэрдир.

В зале неуловимо потеплело. Дори засиял, король улыбнулся в бороду. Даэрдир шагнул вперед, но это больше не выглядело неуместным.

– Воистину, после всех тягот пути славно оказаться в твоих владениях, да и врата стали для нас спасением. Благодарим также за честь высказать тебе это лично.

Дурин приглашающе указал на массивные ступени вокруг трона, и Даэрдир тут же сел на верхнюю, так, что их с королем лица оказались вровень. Глорфиндель подошел ближе, но садиться не стал.

– Поведай же о тяготах вашего пути и о том, что творится сейчас за стенами моего королевства, – попросил Дурин, и в его голосе слышалось нетерпение.

– Мы выехали сюда из войска Элронда, что расположилось на северо-западе Эрегиона, – начал Даэрдир. – И за нами гнался отряд слуг Саурона в несколько дюжин. Впрочем, не столько за нами обоими, сколько за мной.

Глорфиндель заметил, как Дори возвел глаза к потолку и бормотнул что-то на своем наречии, наверняка переводившееся как «ну, да, кто бы сомневался».

– Неделю назад, – продолжил Даэрдир, – я навестил нового владыку Эрегиона в захваченном Ост-ин-Эдиле. Впрочем, ложью будет сказать, будто он меня приглашал.

Среди гномов раздались одобрительные смешки.

– Значит, твердыня Келебримбора пала, – проговорил Дурин. Он единственный не смеялся.

– В ночь моего прибытия. Я пробрался в город мимо орочьих постов и смешался с пленными, чтобы разведать обстановку.

– Не самое удобное прикрытие, – отметил сын Дурина. – Пленных наверняка запирают.

– Да, поэтому на следующую ночь я отомкнул запоры, и почти все сбежали, а я затерялся уже среди людей, преданных Саурону.

– Что же было дальше? – поторопил король. – Что с городом, много ли там войск?

– Ост-ин-Эдиль разрушен почти до основания, – развел руками Даэрдир. – Увы, мне лично пришлось сжечь одну из двух уцелевших башен дома Мирдайн, поскольку в ней держали продовольствие. Мне не хотелось, чтобы тысячи, обирающие руины города, вскорости отправились на погибель войска Элронда. Моими стараниями отступление удалось отсрочить на несколько недель.

– Именно поэтому Саурон сейчас охотится за ним, – негромко добавил Глорфиндель.

Дурин встал, приближенные расступились. Даэрдир тоже поднялся и неуловимо шагнул на несколько ступеней ниже, по-прежнему оставаясь вровень с королем.

– Лорд Орсориль, – обратился к нему Дурин. – Окажите вместе с вашим спутником честь отобедать с нами. Там и продолжим разговор.

Лаиквендо почтительно склонил голову в знак согласия.

***

К обеду был подан поросенок, зажаренный целиком, и пиво в широком кованом бочонке. Первое время в трапезном зале царила тишина, но когда был утолен первый голод, разговоры возобновились.

– Жаль Эрегиона, – вздохнул Дурин, откладывая кость в тарелку. – Пусть врата Кхазад Дума крепки, и врагам сюда хода нет, уже ничего не будет, как прежде.

– Да, – согласился Даэрдир, отхлебнув пива. – Эрегион потерян, теперь там хозяйничает зло. Увы, даже войска Элронда не в силах совладать с полчищами орков. Они на грани окружения, по правде говоря.

Глорфиндель думал, что вот тут-то лаиквендо заговорит о помощи, но Даэрдир замолчал, отдавая должное мясу.

– А что же Келебримбор? – спросил сын Дурина, весь подавшись вперед. – Удалось ли ему спастись и присоединиться к Элронду?

– Увы, Саурон захватил его лично, – вздохнул Даэрдир и прибавил: – Келебримбор, к счастью, мертв.

– К счастью? – сын Дурина нахмурился. – Страшно видеть гибель своей страны, но все же не хуже смерти!

– О, вы правы, – не стал спорить Даэрдир. – Келебримбор пережил падение городов древности, гибель всего своего рода и, наконец, затопление Белерианда, который был не менее прекрасен, чем здешние края. Его бы не сломила гибель Эрегиона. Но вот оказаться в руках Саурона живым – намного хуже смерти.

По залу будто прошел ледяной сквозняк, заставивший всех поежиться.

– Зло отвратительно тем, – как ни в чем ни бывало продолжал Даэрдир, – что всякие вещи, созданные на благо, умеет обращать в свою пользу. Взять, к примеру, этот бочонок, – все синхронно покосились в центр стола. – Сейчас в нем вкуснейшее пиво. А если наполнить его живыми крысами, привязать к животу пленника и подогреть дно факелом, получится одна из тех вещей, которые перед смертью испытал Келебримбор.

За столом повисла мертвенная тишина, лишь было слышно, как кто-то из советников Дурина давится пивом.

– Или, вот, иголки, – Даэрдир словно ничего не замечал. – Можно шить ими одежду, а можно раскалить добела и загнать под ногти… Когда ногти Келебримбора стали чернее самой темной бездны, их просто вырвали. А там и пальцы раздробили его же собственным кузнечным молотком. Лишиться рук – что может быть ужаснее для мастера? Правда, он кричал громче, когда подпаленную жаровней кожу начали снимать – вот как с этого поросенка. И просыпать кровоточащее мясо солью, что есть на кухне у любой хозяйки. Должно быть, тот мешочек соли взяли именно с чьей-то кухни.

Даэрдир отхлебнул пива, хотя никто за столом уже был не в силах прикоснуться к еде и питью. Сын Дурина выглядел так, словно его сейчас стошнит.

– Ты видел всё это? – тихо спросил Дурин.

– Я видел намного больше, десятки, сотни, тысячи раз, – в спокойном голосе Даэрдира что-то дрогнуло, и Глорфиндель с изумлением понял, что друг едва сдерживает слезы. – Ведь я жил в те времена, когда Враг – прежний Враг – захватил слишком много власти. Народы Белерианда были разобщены и не смогли противостоять ему до победы. О, я расшибусь в лепешку, чтобы этого не произошло снова.

– Да здесь любой готов давить зло, пока оно не будет истреблено, – сквозь зубы проговорил Дори.

– Собственно, за этим мы идем через горы в Лоринанд, – подытожил Даэрдир. – Я попрошу своего короля о военной помощи Элронду. Смею надеяться, это их спасет. Также мой друг, мой спутник, лорд Глорфиндель, хотел просить вас о том же самом. Не сочтите обидой его слова.

– Обидой? – глухо выдохнул Дурин, вставая. – Да вы скорее обидите нас, если вздумаете, будто мы намерены отсиживаться в недрах гор, когда на равнине творится такое!

Глорфиндель почувствовал, как Даэрдир слегка толкает его под столом, и понял, что пришло время говорить. Удобный момент, кто бы мог подумать…

Слова шли от сердца, и гномы внимали им. И по их глазам Глорфиндель понимал, что ему не нужно объяснять, почему воевать с Сауроном так важно именно сейчас.

***

Прощание с Дори вышло кратким, но необычайно сердечным.

– Ильбэ, беспокойный ты старый хрыч, – говорил он, хлопая Даэрдира по спине. – Если ты испокон веку в каждой бочке затычка, то я не удивлен, почему Враг мечтает прихлопнуть тебя лично! Уж не доставь ему такой радости. А ты, – обращался он к Глорфинделю, – береги его. А то если он в шесть с лишним тысяч лет бузит, что мальчишка, это уж навсегда.

И Глорфиндель обещал, что не даст непоседливого лаиквендо в обиду, да и вообще именно за этим с ним пошел.

...Когда они отошли по каменным туннелям достаточно далеко, чтобы гном не мог услышать разговора, Глорфиндель не выдержал и спросил:

– Даэрдир, с чего так вышло, что Дори решил, будто ты едва ли не младше его?

Лаиквендо с нежностью оглянулся назад и вздохнул.

– Я познакомился с Дори, когда впервые посетил Морию в компании жены. Мы тогда совсем недавно воссоединились, не могли наглядеться друг на друга, ну и… – он снова вздохнул, улыбнулся и развел руками. – Сто лет нам можно было дать разве что на двоих.

***

Орк со шрамом понюхал сырой дождливый воздух и осклабился. Эльфами не пахло. Значит, отряд успел пересечь горы раньше добычи.

– Подождем их здесь, – негромко велел он остальным. – Они будут идти из Мории и неизбежно пройдут по этой тропе.

– Быть может, надежнее подстеречь их у самых врат? – спросил один из людей.

– Молчи и слушай, – велел ему орк. – Гнилая солома твоя башка! Если мы выцепим их у врат, эльфы либо забегут обратно, либо нашумят и привлекут на нас полчище гномов. Выждем подольше, и тогда наверняка сумеем распробовать их потроха.

Ему вспомнилось искаженное яростью лицо Владыки, и липкий страх морозом сбежал вниз по хребту. Владыка был в гневе, когда узнал, что хитрую крысу не удалось прижать по ту сторону гор. Но он явно представлял себе ее коварство, если наградил своих охотников второй попыткой, переправив сюда. Теперь надо выполнить его наказ в точности.

– Эльфа с желтой косой можете сразу рвать на кусочки, – напомнил орк, когда отряд устраивался в засаду на узкой тропе у подножия гор. – Эльфа с белой косой щекотать не до смерти – теперь он нужен Владыке живым. Можно не целым, – и за спиной раздались смешки.

Был отвратительный солнечный день, высушивший влагу, и была ночь, по-летнему душная, пропитанная смрадом близости эльфийских лесов. Орку снились горящие глаза Владыки и голос, от звуков которого хотелось мгновенно лечь на брюхо и скулить от страха по-щенячьи. Он видел эти сны каждую ночь.

Но вряд ли запоминал их.

***

Восточные врата Мории были укреплены куда лучше западных. Прямо перед ними зияла бездонная пропасть, через которую тянулся тонкий каменный мост, по которому можно было пройти только друг за другом.

– Удобно, – отметил Даэрдир в спину Глорфинделю. – даже если вход в пещеры сломают, гномам останется обрушить этот мост – и враги не пройдут.

– Удобно с обеих сторон, – согласился Глорфиндель. – Если гномам придется спешно покидать свое жилище, то они также могут обрушить мост за собой, и что бы за ними ни гналось, оно не сможет пройти.

– Тебе тоже упорно приходит в голову это предчувствие?..

– …И так же упорно кажется, что им не обойтись без потерь.

Они мысленно переглянулись и поспешили дальше.

Снаружи от врат начиналась порядком заросшая дорога, спускавшаяся с предгорий на равнину. Даэрдир объяснил, что мало кто из его сородичей ходит в Морию или пользуется гномьим королевством, чтобы переходить горы. В Лоринанде живут главным образом нандор, а они убежденные домоседы, особенно те, кто не разменял и пары тысяч лет.

Несмотря на запущенность дороги, идти по ней вниз было легко. Путники вышли из Мории на восходе солнца и еще до полудня одолели изрядное расстояние. День выдался теплый и погожий, по обе стороны дороги шелестела молодая осиновая роща. Чувство умиротворения было почти осязаемым, и казалось странным знать, что по ту сторону гор остались война и разоренный Ост-ин-Эдиль.

…Острое чувство опасности заставило их споткнуться почти одновременно, но все равно слишком поздно.

Осинник со всех сторон ожил, и на дорогу выскользнули орки, замаскированные листвой, и люди, одетые по-восточному. Прежде чем путники успели схватиться за оружие, к ним было обращено не меньше двух дюжин клинков.

Вперед выступил высокий орк со свежим шрамом через лицо. Весь его вид выражал торжество. Он подошел к пленникам вплотную и остановился в нескольких шагах, с недоумением пялясь на Даэрдира. Вернее, на его бороду.

– Что за…

Но Даэрдир не дал ему договорить.

Глорфиндель почувствовал, как друг напрягся, весь подаваясь вперед. Лицо лаиквендо исказила чудовищная гримаса, глаза засверкали. Он вперился в орка и незнакомым, хриплым, гортанным голосом властно выкрикнул несколько слов на неправильном, неблагозвучном языке, от которого у Глорфинделя невольно ёкнуло сердце. Он смутно узнал черное наречие, слышанное давным-давно, еще в прошлой жизни. Но никогда ему не доводилось наблюдать, как искореженные, пропитанные тьмой слова столь уверенно звучат из уст сородича.

Орк тоже явно не ожидал подобного. Он дрогнул, встретившись взглядом с лаиквендо, невольно опустил глаза, попятился. Стена мечей вокруг смешалась, никто не понимал, что происходит, словно все оказались во власти оцепенения, вызванного этим чужим, страшным голосом.

В этот миг Даэрдир с неожиданной силой схватил Глорфинделя за шиворот и прорвался сквозь окружавшее их кольцо, почти кубарем укатываясь прочь с дороги в гущу осинника.

***

Роща была слишком мала, чтобы затеряться в ней, как в вековой чащобе, но достаточно податлива чарам, чтобы запутать следы и на какое-то время уйти от погони. Беглецы укрылись в заросшем овражке под обрывом и смогли отдышаться.

– Как... Что это сейчас было?! – выдавил из себя Глорфиндель. У него в ушах до сих пор звучали слова искаженного языка.

– Старые ухватки, – с некоторой досадой ответил Даэрдир. – Все-таки я шестьсот лет командовал орками Ангбанда.

Он глянул на вытянувшееся лицо собеседника и тихо переспросил:

– Разве ты не знал?

Глорфиндель несколько раз мотнул головой. Он никогда не думал, как именно лаиквендо провел годы в цитадели зла.

– Но... Если ты... Как, в таком случае, Валар... Эонвэ... Орлы...

– Почему меня не судили, не наказали и продолжают помогать? – понимающе закончил Даэрдир. – Скажем так: однажды вляпавшись в дерьмо, я одумался и раскаялся прежде, чем успел измениться и наворотить непоправимое.

– А Валар знали, что ты умеешь... Так? – Глорфиндель чувствовал, что его голос дрожит, но ничего не мог с собой поделать.

Даэрдир наморщил лоб, и стала видна глубокая старая складка между бровей.

– Это всего лишь подражание Саурону. Пожалуй, удачное, ибо у меня нашлось много времени отточить мастерство. Не думаю, что для Валар это было тайной. Я ничего не прятал от них. По правде говоря, тогда мне было не до того.

Глорфиндель постарался успокоиться.

– Что же ты сказал оркам?

Даэрдир рассеянно пожал плечами.

– Что-то повседневное, вроде «стой, где стоишь, тварь, иначе скормлю варгам твои грязные потроха». Я, признаться, не думал, что он так растеряется. То ли Саурон стал мягче, то ли орки измельчали в последние времена.

– Или он не рассчитывал, что подобное ему выдаст пресветлый квендо, – отметил Глорфиндель, не добавляя, что и сам был потрясен не меньше.

– Пожалуй, – не стал спорить Даэрдир.

Он выглядел усталым, словно в одночасье состарился еще на тысячу лет. Глорфиндель коснулся его плеча.

– Друг мой, ты ведь не думаешь, будто одна фраза, спасшая нам жизни, перечеркнет Альтано Ильбелега Даэрдира, которого я знаю?

Лаиквендо чуть улыбнулся. Знакомо и тепло.

– Не думаю.

И по разгладившейся складке на лбу Глорфиндель понял, что в эту краткую фразу будет уместнее добавить «уже».

– Решим, что предпринять теперь, – твердо сказал он, давая понять, что более не вернется к минувшему разговору.

– Отсидимся до завтра, – с прежней невозмутимостью предложил Даэрдир. – За сутки они нас не найдут, если не придумают, как выкурить отсюда.

– А потом?

– Будем прорываться в Лоринанд. Здесь уже близко.

– Зачем тогда отсиживаться? – не понял Глорфиндель. – Выйдем сейчас, пока они смятены, а если нагонят, примем бой.

– Вот как раз боя мне хотелось бы избежа… – начал Даэрдир, но внезапно осекся, потянул носом: – Чуешь?

«Что?» – хотел было переспросить Глорфиндель, но тут и он унюхал в ветре горьковатые нотки, становящиеся всё ярче, заглушающие все прочие запахи.

Даэрдир вскочил.

– Дрянные безумные твари! Они подожгли рощу! Что ж, остаётся следовать твоему плану и уповать, что орки ошиваются по эту сторону гор хотя бы пару дней.

Глорфиндель собирался спросить, почему же для лаиквендо так важны эти день-два, но до ушей донесся треск древесины и гудение пламени. Разговаривать стало некогда. Впрочем, зная Даэрдира, в этом мог крыться очередной хитроумный план, как им выпутаться из переделки без потерь. За последние несколько дней Глорфиндель окончательно уверовал, что друг имеет подобный план на все случаи жизни, и мог лишь мечтать, что сам через пару тысяч лет достигнет такой же мудрости.

Лоринандский лес в голубой дымке уже виднелся на горизонте. Но между ним и опушкой рощи была холмистая равнина без единого высокого деревца. Спокойным шагом и Глорфиндель, и Даэрдир преодолели бы ее за полчаса, любуясь красотами, но теперь этот путь превратился в смертельную гонку. Отсидеться в роще было нельзя: за спинами уже бушевало пламя.

– Вырываемся с оружием наголо и бежим вперед, пока хватит сил, – предложил Глорфиндель, обнажая меч.

– Выходим тихо, стараясь миновать первое кольцо засады, – возразил Даэрдир, натягивая поглубже капюшон и почти сливаясь в своем плаще с листвой. К кинжалам на поясе и луку он даже не прикоснулся. – Если не получится пройти мимо, тихонько убьем тех, кто встанет на пути, но не более.

– Нас все равно окружат, к чему прятки?

– Чем позже это случится, тем лучше.

– Будь по-твоему, дружище, – не стал тратить время на споры Глорфиндель, но не удержался от подначки: – Никогда прежде я не видел столь наглядно, что байки о скрытном характере синдар правдивы.

– И это я слышу от классически безбашенного нолдо, – в тон ему ответил Даэрдир, но сразу же посерьезнел. – Держись за мной, след в след.

Им удалось миновать первую засаду и даже вторую, но когда была пройдена треть пути, Даэрдир, сунувшись в кусты, почти нос к носу столкнулся с человеком-южанином, нацелившим ему прямо в лоб стрелу. Глорфиндель, все время державшийся поодаль и потому незамеченный, налетел на врага сзади, но было поздно: перед смертью человек успел поднять шум.

– Вот ловушка и захлопнулась, – выдохнул Глорфиндель, когда тело, уже безмолвное, рухнуло к их ногам. – Скорее на холм, теперь уже бесполезно петлять, а так им будет труднее подобраться. И постарайся снять лучников, прежде чем они подстрелят нас.

Даэрдир не ответил. Единым жестом надел тетиву на лук, достал из колчана первую стрелу и полез на холм вслед за товарищем.

С возвышения было заметно, как обидно мало осталось до спасительных зарослей Лоринандского леса. Но также Глорфиндель видел, что холм уже окружили со всех сторон, и врагов не меньше трех дюжин. Несколько раз подряд плеснула по воздуху спускаемая тетива – и ровно столько же лучников опрокинулись навзничь. Между лопатками кольнуло ощущение опасности, и в последний миг Глорфиндель успел развернуться и мечом отбить стрелу, направленную уже на них.

– Сколько у тебя еще? – спросил он, не оборачиваясь. Само собой получилось, что они с Даэрдиром встали спина к спине.

– Пятнадцать, – с досадой ответил лаиквендо. Ему не требовалось уточнять, что речь об оставшихся стрелах. – Валар, я так надеялся этого избежать. И снова холм…

– После возьмешь меч и… – до Глорфинделя вдруг дошло. – Почему у тебя нет меча?!

– Да не умею я с ним, – так же досадливо буркнул Даэрдир, пуская еще семь стрел по кругу.

– Но своими кинжалами ты, надеюсь, не только дичь на привалах режешь?..

– Еще хворост для костра. И часовых снимаю, если требуется.

На холм вылез первый орк. Глорфиндель отправил его вниз.

– Постой, ты вообще когда-нибудь бывал в битвах?!

– Да, – еще пять стрел. – На холме Амон Эреб, тысячу варгов навыворот через балрогову задницу!

– Настолько давно? – ужаснулся Глорфиндель, у которого в голове не укладывалось, как это, выражаясь словами почтенного Дори, древнее ископаемое вообще дожило до своих лет, не владея мечом и минуя все битвы, при этом оставаясь в каждой бочке затычкой. – Это когда оттуда отступали феаноринги?

– Нет, это когда погиб Дэнетор.

– Кто?..

Даэрдир тяжело вздохнул, выпуская последние три стрелы в оставшихся лучников.

– Вы, нолдор, тогда еще не приплыли.

Глорфиндель по-настоящему осознал, отчего друг всеми силами пытался избежать прямой стычки.

– Теперь ты держись за мной, – велел он. – И на всякий случай достань кинжалы. План меняется, постараемся прорваться к подножию холма, чтобы враги были только спереди, а спина прикрыта. И, клянусь, если мы выберемся из этой передряги, я лично вобью в тебя искусство мечного боя от и до!..

Обороняться спиной к холму было ничуть не проще, чем на самом холме. Друзьям удалось найти место, где пологий склон оканчивался обрывом, и подобраться сверху было нельзя. Но враги, пусть поредевшие после стрел Даэрдира, усилили натиск, наступая спереди. Яростно рубясь, Глорфиндель краем глаза заметил, как один из людей вскинул руки, и в воздухе засвистел аркан. Веревка сама собой пролетела мимо, и Глорфиндель понял, что целью был не он. Даэрдир позади коротко ахнул, веревка натянулась, затрещала и оборвалась, но вслед за ней уже летели новые. Глорфиндель понял, что не успевает помочь.

Орк со шрамом торжествующе оскалился, человек с силой дернул за арканы.

И – упал со стрелой во лбу.

«Стрела? Откуда?! У Даэрдира ведь кончились, он опутан…»

И в этот миг на орков налетела эльфийская конница.

Глорфиндель отступил, вжимаясь в стену обрыва, чтобы не затоптали, и все еще не веря в чудесное спасение. Это был не просто конный отряд, а закованные в броню воины Лоринанда, стремительные, и явно с оружием гномьей работы.

– Все же засада подстерегала нас дольше одного дня, – раздался невозмутимый голос рядом.

Глорфиндель опомнился и повернулся к другу, чтобы помочь ему. Но Даэрдир и сам уже успел избавиться от большей части арканов. Он выглядел привычно спокойным, в точности как после падения тэлерийского паруса, но теперь Глорфиндель видел, насколько бледно его лицо, а зрачки расширены во всю радужку.

– Как ты? – встревоженно спросил Глорфиндель, разрезая оставшиеся веревки.

– Пустяки, – тихо ответил Даэрдир. И добавил, невидяще глядя туда, где один из лоринандских воинов легко снес орку изувеченную шрамом голову: – Слишком много лишней памяти. А ведь ничто не повторяется дважды.

Глорфиндель тоже обратил взор на уже угасающую битву и внезапно понял.

– Ты рассчитывал, что если слуги Саурона пробыли здесь некоторое время, то их заметили твои сородичи и вот-вот истребят?

– Именно так.

– Король Амрот настолько ревностно бережет границы своих владений?

– Когда как, – Даэрдир сморгнул, румянец возвращался на его щеки. – В этот раз я был вне Лоринанда, значит, в опасности, когда окажусь возле леса.

Глорфинделю показалась странной подобная уверенность.

– А если бы Амрот не понял, что нужно высылать отряд на помощь именно теперь?

– О, возможно, так и было. Но моя леди всегда знает, когда я собираюсь вернуться к ней, поэтому она пошла к королю и предупредила его. Ну а Амрот, осведомленный об орках, дал приказ стражам.

– Такое часто случается?..

– Нет, подобная переделка со мной впервые.

– Но тогда откуда ты…

– Просто знаю, – пожал плечами Даэрдир. – Как и то, что прямо сейчас моя леди успокоилась и печет хлеб, ожидая нас обоих к обеду.

Спрашивать о чём-то большем Глорфиндель посчитал бессмысленным и бестактным. К тому же, разговор все равно был бы прерван: один из всадников спешился, откидывая забрало шлема, и подошел к спасенным.

– Орсориль, с тобой всё… – он осекся и разинул рот, уставившись Даэрдиру в лицо. Глорфиндель проследил за взглядом нандо и понял, что тот смотрит на многострадальную бороду.

Даэрдир стоически поскреб подбородок.

– Да, Румиль, мне действительно очень много лет.

– А почему…

– Одного квендо с бородой Средиземью вполне достаточно.

– А кто…

– Познакомься с лордом Глорфинделем, он мой давний друг.

– А как…

– Это долгая история, которую прежде должен узнать король. У вас есть потери? Кто-нибудь из орков сумел уйти?

Румиль, окончательно лишенный дара речи, несколько раз мотнул головой. Даэрдир улыбнулся, знакомо и мягко.

– Это же прекрасно. Больше нам тут делать нечего. Пара лишних лошадей есть? Что ж, тогда я сяду к тебе, а лорда Глорфинделя пусть возьмёт Гвиндэ.

Румиль снова попытался задать вопрос. Глорфиндель восхитился его упорством.

– Вас отвезти…

– Именно, – кивнул Даэрдир, так же не дослушав, – ко мне домой. Королю доложите, что мы зайдем вечером.

Румиль несколько раз хватанул ртом воздух и явно из последних сил выговорил:

– А король, он… да?..

– Да, – ласково, как ребенку, кивнул Даэрдир. – Амрот, конечно, знает, сколько мне лет.

Немного помолчал, все еще изучая ошарашенного сородича, коснулся шеи, на которой больше не было потерянного где-то платка, и со вздохом прибавил:

– Весь Лоринанд теперь узнает, по-видимому.

***

Жена Даэрдира оказалась именно такой, как Глорфиндель себе представлял: хрупкая среброволосая синдэ с древними синими глазами необычайной красоты. Чувствовалось, что эта женщина прожила тысячи лет и перенесла многие горести, не сгибая спины. Леди из свиты Мелиан, что здесь добавить.

Но Глорфиндель никак не мог ожидать, что едва Даэрдир спешится, эта величественная утонченная красавица молча подойдет к нему и запрыгнет на спину, обняв шею руками, точно превратившись в плащ и явно наплевав на свое шелковое лиловое платье, тут же испачканное о дорожную одежду мужа.

– Мой Ильбэ, ты дома, – прошептала она и уткнулась лицом в ложбинку на затылке. Даэрдир легко подхватил жену под колени и прямо на себе понес в дом, жестом приглашая гостя идти следом.

Глорфиндель невольно оглянулся на провожатых. Удивлёнными они не выглядели.

– Лорд Орсориль и леди Милвиэль, – понимающе развел руками Румиль. – Других таких нет.

Глорфинделю оставалось только кивнуть на прощание и последовать за хозяевами.

…Вечером друзья сидели на террасе, любуясь звездами. На завтра король Амрот назначил всеобщие сборы в поход на помощь Элронду, и оба наслаждались краткой передышкой. Вернее, Глорфиндель просто наслаждался, а Даэрдир обессиленно развалился на тахте после первого урока фехтования. Он был чисто выбрит – у леди Милвиэль, разумеется, нашлась запасная бритва – но Глорфиндель не понимал, кого друг теперь надеется этим провести. Видимо, привычка пересилила здравый смысл.

– Саурон хитрее Моргота, – говорил Даэрдир негромко. – Но в итоге, как мне кажется, перехитрит сам себя.

– Как думаешь, скоро это случится?

– Не знаю, – лаиквендо прикрыл глаза. – Может, через сто лет. Или через три тысячи. Я не уплыву на запад, пока не удостоверюсь, что Саурона больше нет.

– А ты все-таки собираешься вернуться в Валинор?

– Мир меняется, – пожал плечами Даэрдир. – Если сейчас от моей бороды шарахается каждый встречный, то вообрази, что будет спустя еще полдюжины тысячелетий. К тому же, моя леди еще не знакома с внуками и ни разу не беседовала с Валар.

Возразить тут было нечего.

– Куда ты теперь? – спросил Глорфиндель. – Соваться в битву, когда едва научился правильно держаться за меч, не лучшая идея.

– Амрот заявил, что оставит меня руководить советом в свое отсутствие, – поморщился Даэрдир. – Ничего, когда-нибудь я сманю ему из Линдона толкового заместителя.

Глорфиндель понимающе рассмеялся. Даэрдир не был бы собой, не скажи он так.

– Спасибо, что отправился со мной, – вдруг произнес лаиквендо. – Я был неприлично самонадеян, вообразив, что преодолею весь путь в одиночку.

– Зачем благодарить? – Глорфиндель пожал плечами. – Разве ты на моем месте поступил бы иначе?

Даэрдир покачал головой.

На террасу вышла леди Милвиэль с парой пледов в руках. Один она предложила гостю, а во второй укутала мужа, уютно устроившись у него на коленях и закрыв глаза. Даэрдир крепко обнял ее и проговорил куда-то в звездную высь:

– Сейчас где-то у костра травят байки о везучем нандо, который водил Саурона за нос целую эпоху и еще неделю сверх того. И беззастенчиво приукрашивают события. И почти каждый хочет быть таким же ловким, и войти в легенду. А всё мое великое счастье в женщине, которая спит у меня на коленях, и в друзьях, которые сделают для меня всё то же, что я для них.

– А Дори бы сказал, – улыбнулся Глорфиндель, – что свое третье счастье ты самым бессовестным образом сбрил.

Даэрдир в который раз медленно провел ладонью по гладкому подбородку и заключил:

– Несомненно.

Этимология имен главного героя

Дàэрдир

Основа: Максим

Этимология основы: латинские корни, происхождение связывают с римским Maximus (величественный, большой, величайший)

Составные слова на синдарине: daer (великий), dir (мужчина)

Запись латиницей: Daerdir

Ѝльбелег

Основа: Максим

Этимология основы: латинские корни, происхождение связывают с римским Maximus (величественный, большой, величайший)

Составные слова на синдарине: il (всё), beleg (могучий)

Запись латиницей: Ilbeleg (в записи кириллицей взять мягкий вариант звука «л» по принципу «соседней мягкости»: ближайшая следующая гласная является мягкой)

Эдрàис

Основа: Исаев

Этимология основы: есть несколько версий происхождения этой фамилии: от имени пророка Исайя (древнееврейский – спасение Господне), от именования пророка Иисуса в Коране (Иса)

Составные слова на синдарине: edraith (сбережение, сохранение)

Запись латиницей: Edraith (запись звука «th» кириллицей возможна через «з» или «с». Выбран вариант «с»)

Òрсориль

Основа: Всеволод

Этимология основы: языческое славянское имя, означает «владеющий», «богатый»

Составные слова на синдарине: orthor (владеть), il (всё)

Запись латиницей: Orthoril (запись звука «th» кириллицей возможна через «з» или «с». Выбран вариант «с»)

Тагрàнт

Основа: Штирлиц

Этимология основы: вымышленная фамилия литературного персонажа Юлиана Семенова, в реальности не встречается

Состоит из stier (немецкий – бык, вол, телец) и суффикса -litz. Предположительно может вкладываться значение «выносливый», «двужильный»

Составные слова на синдарине: tad (два), rant (жила)

Запись латиницей: Tadrant (в окончательном варианте буква «д» была заменена буквой «г» для благозвучия)

Альтáно

Перевод на квенья имени «Даэрдир»

Составные слова на квенья: alta (великий), hanu (мужчина)

Запись латиницей: Altanu («h» для благозвучия опущена, «u» заменена на «о» в записи кириллицей по той же причине)