Дяденька-паучок Карнисс

Глава 1

Темнота была абсолютной.

Не та темнота, к которой привыкают глаза дроу в подземельях Подземья, где камень дышит холодом и где-то капает вода, отмеряя время. Нет. Это была другая темнота — пустая, как выеденная раковина, как пространство между двумя мыслями, когда вторая так и не пришла.

Он не знал, сколько времени минуло — час, день или целый год. Понятие времени нуждалось в хоть какой‑то точке отсчёта: в голосе, приказе, движении. Но ничего этого не было. Лишь тьма и он сам — распластанный на холодном камне всеми восемью лапами, словно краб, выброшенный на берег.

Вновь предательство… Изгнание… Теперь всё безвозвратно лишалось смысла.

Почему? Ведь он был верен. Он служил, вслушиваясь в каждый приказ — в треске пылающего дерева, в стоне раненого, в шелесте собственной паутины.

Шёпот… Всегда шёпот — ласковый и неотвратимый, словно петля, что затягивается медленно и нежно.

Матерь. Её Величество…

Она вела его, указывала путь, придавала смысл каждому движению восьми лап, каждому слову, слетавшему с растрескавшихся губ.

Теперь — ничего.

Карнисс не задавался вопросом, жив ли он. Размышлять об этом требовало усилий, а усилия нуждались в причине — но причины не было. Он просто лежал, и лишь изредка грудь его поднималась и опускалась — по старой, бессмысленной привычке.

«Дважды».

Слово возникло в темноте само по себе, без приглашения. Дважды отвергнутый.

Сначала — Ллос. Безжалостная, прекрасная, равнодушная, словно паук, которому наскучила муха в сети. Она не убила его. Зачем убивать, если можно сломать, вывернуть наизнанку, переплавить в нечто столь отвратительное, что даже зеркало отворачивается? Тогда он воспринимал это как Её последнюю милость — благословенную пытку.

Потом наступила долгая тьма. Он научился не смотреть вниз — туда, где заканчивался он и начиналось нечто восьминогое.

А затем появился новый смысл. Её Величество.

В ней он нашёл то, что умел искать: стены, в которые можно упереться; свод, о который не ударишься головой; приказ, который можно выполнять. Служение. Всё остальное было роскошью — для тех, у кого есть что терять.

Теперь и это ушло. Всё кончилось.

Разум ненадолго вернулся и Карнисс медленно провёл языком по губам. Во рту было сухо и горько, как в старом кострище. Где-то в глубине грудной клетки что-то слабо дёрнулось — не боль, нет, просто напоминание о том, что сердце до сих пор считает своё существование важным делом. Глупое сердце.

Несколько атрофированных глаз на лбу, прикрытых спутанными прядями белых волос, уловили движение где-то над головой — ничтожное, едва заметное, на пределе восприятия. Карнисс не пошевелился. Зачем? Может, камень. Может, крыса. Неважно.

Но движение не закончилось. Что-то более крупное посыпалось сверху.

Пыль. Крошка. Несколько камушков, которые стукнули по панцирю с тем коротким звуком, который в других обстоятельствах мог бы быть раздражительным.

А потом — голоса.

Карнисс не сразу понял, что слышит их на самом деле. Первые несколько секунд он решил, что это очередная шутка умирающего рассудка. Рассудок шутил и раньше — показывал Её лицо в темноте, нашёптывал слова, которых не было. Но эти голоса были другими. Звонкими. Ненормально, невозможно звонкими — как колокольчики, которые кто-то уронил с лестницы.

И они приближались.

— Вот! Вот моя дырка, я давно тут копаю!

— Нельзя тут играть, мама говорила!

— Ха! Она говорит всё нельзя. Не считается.

— Считается!

— Ну и дуйся там.

Что-то в этом коротком обмене было настолько обыденным, настолько абсолютно не вписывающимся ни в какую священную тьму и слепящий шёпот, что Карнисс почти не поверил собственным ушам. Он привык к другим звукам — молитвам, приказам, предсмертным хрипам, собственному бормотанию в ночи. Не к этому.

Карнисс медленно поднял голову.

Сверху, сквозь щели между обломками, просачивался свет — настоящий, дневной, почти забытый. Он бил по глазам безжалостно и совершенно без предупреждения, как оскорбление, нанесённое при всём народе. Молочно-белые глаза сощурились. Несколько лишних глаз на лбу болезненно дёрнулись под волосами и попытались закрыться — без особого успеха, поскольку нормальных век у них не было.

Карнисс лежал, смотрел на свет, моргал и вслушивался. Голоса были совсем близко.

Где-то в самой тёмной, самой тихой части его сломанного рассудка что-то шевельнулось. Не Её голос. Не приказ. Просто старый, намертво вбитый инстинкт, древний, как первая паутина, как первое подчинение — найти кого-то. Прийти. Склонить голову. Получить направление.

Пролом расширился внезапно — с коротким треском, осыпью щебня и парой деревянных балок, которые не выдержали чужого веса. Двое крошечных существ ввалились внутрь один за другим, подняв облако пыли и негодующий визг.

Сверху немедленно загалдели. Голосов было много.

— Тинус! Тинус! Рива! Вы живы?!

— Помогите! Кто-нибудь! Я за папой! — послышалось откуда-то издалека.

— Не надо за папой! — крикнул мальчик, отплёвываясь от пыли и вскакивая на ноги. — Погодите! Нет! Нас накажут! Не надо!

— Но вы упали!

— Не упали! Спустились! Стойте там. Мама запрет нас опять в комнате! Вы понимаете?!

Голоса сверху потихоньку стихли, хотя было совершенно очевидно, что стихли они с большим внутренним несогласием. Но аргумент был явно весомый.

Мальчик — лет девяти, полуэльф с растрёпанными каштановыми волосами и ссадиной на локте, которую он уже успел заработать при спуске — огляделся, поднял фонарик повыше и деловито заявил:

— Ну вот. Я же говорил, тут есть проход.

— Ты говорил, тут клад, — с обидой ответила девочка, стряхивая пыль и камушки с волос.

Ей было лет семь, не больше. Очень похожая на него, но с двумя растрёпанными косами и круглым решительным лицом, в которое жизнь пока что не успела вписать ни одного сомнения. В руках она сжимала палку — увесистую, выбранную явно не наугад.

— Клад и есть, — не смутился мальчик. — Просто мы его ещё не нашли.

Они пока не смотрели в ту сторону подземелья, где в абсолютной темноте лежал он. Фонарик освещал только ближайшие несколько шагов — груду обломков, осыпавшуюся со стен штукатурку и арку, ведущую куда-то вглубь. Свет сверху слепил глаза, чертя ровные линии в оседающей пыли.

Дети топтались у пролома, отряхивались и переругивались с абсолютным спокойствием существ, которые ещё не успели выработать здравое чувство самосохранения.

Именно тогда фонарик качнулся в руке мальчика — и луч света скользнул по куче обломков у стены.

Что-то блеснуло.

Тинус замер на полуслове. Потом сощурился, потом сделал шаг вперёд, потом ещё один — и всё, потому что дальше он уже просто бежал, забыв про ссадину и пыль, разгребая камни руками с деловитостью маленького землекопа, у которого нет времени на осторожность, зато есть твёрдое намерение.

— Клад! — заорал он на всё подземелье. — Клад! Рива, я нашёл клад! Я говорил! Я же говорил!

Из-под обломков показался меч. Длинный, тёмный, с шиповидными выступами на гарде и навершии — зловещий даже в пыли, даже засыпанный щебнем, даже когда его торжественно осматривал мальчик девяти лет, которому он был почти по плечо.

Тинус повесил фонарик на шею и взялся за рукоять двумя руками. Потянул. Меч не шелохнулся.

Он упёрся ногами в ближайший камень. Потянул снова, с усилием и тихим кряхтением. Меч нехотя скрежетнул по полу — и остался на месте.

Тинус присел, перехватил поудобнее, зажмурился и дёрнул изо всех сил. Меч проехал ещё на несколько вершков и остановился окончательно, словно сам решил, что хватит.

— Он тяжёлый, — сообщил мальчик, констатируя и так очевидный факт, который его впрочем, ничуть не обескураживал.

— Он больше тебя, — сказала Рива.

— Неважно.

Кое-как, волоком, с грохотом и натужным пыхтением, Тинус всё-таки дотащил меч поближе к свету, поставил вертикально, упершись острием в пол, и победно обернулся к сестре. Клинок возвышался над его макушкой примерно на ладонь. Можно даже сказать — возвышался с достоинством.

— У меня теперь меч, — объявил мальчик. — А не какая-то палка.

Рива прижала свою палку к груди и поджала губы. Палка была хорошая. Рива выбирала её сама, долго, и она была увесистая и ровная, и вообще.

— Моя палка очень хорошая, — сказала она с достоинством.

— Это палка, — повторил Тинус с интонацией маленького знатока, который только что обнаружил в руинах настоящий меч и теперь может себе такое позволить. И показал язык.

Рива насупилась, отвернулась и уставилась в темноту с видом человека, которому совершенно всё равно. Настолько всё равно, что она даже не смотрит. И молчит. Потому что всё равно.

Сверху немедленно завопили:

— Тинус! Что там?! Почему грохот?!

— Всё хорошо! — крикнул мальчик, не оборачиваясь. — Тут клад! Настоящий!

— Какой клад?! А нам можно вниз?

Но Тинус не ответил. Потому что в глубине что-то шевельнулось. Что-то явно большое.

Он сделал шаг вперед, волоча меч за собой по каменному полу — с грохотом и с выражением лица первооткрывателя, которому нет ещё десяти лет, но это явно временно.

Рива помолчала ещё немного для порядка, покрепче сжала свою палку и пристроилась чуть позади.

* * *

Карнисс зажмурился.

Потом разжмурился.

Потом, после паузы, в течение которой он честно пытался понять, не является ли всё происходящее очередным фокусом умирающего разума, решил, что надо разобраться в происходящем.

Это оказалось непросто.

Верхняя часть его тела — та, что когда-то была тёмным эльфом с длинными белыми волосами и каким-то подобием достоинства — кое-как протиснулась сквозь доски и камни. Но дальше шло остальное. Восемь лап нашли опору, напряглись, и Карнисс начал медленно, с хрустом и грохотом выталкивать себя наружу сквозь завал.

Пол большого подземного зала содрогнулся. Камни ехали и сыпались, несколько обломков покрупнее он просто раздвинул в стороны — с усилием и без малейшей деликатности.

Двое детей замерли, вглядываясь в сторону источника грохота во тьме.

Фонарик на шее мальчика дрогнул.

Все восемь лап нашли опору среди обломков. Массивное паучье тело выбралось из завала целиком и замерло, слегка покачиваясь. Карнисс выпрямился — насколько это вообще применимо к драйдеру — и огляделся по сторонам с видом тёмного эльфа, который не понимает абсолютно ничего, но старается этого не показывать. Получалось плохо.

Молочно-белые глаза моргнули. Длинные спутанные волосы свисали на лицо. Меча за спиной не было — это Карнисс отметил машинально, по старой привычке, хотя зачем отметил, не знал. Потому что меч был прямо перед ним. В руках у маленького существа, которое тащило его по полу с искрами и грохотом и, судя по всему, было этим очень довольно.

Дети. Что-то давно забытое. Вроде он и сам когда-то был мальчиком — маленьким дроу с острыми ушами и твёрдым намерением стать кем-то важным. Но это было так давно, что казалось чужим воспоминанием. Может, и было чужим.

Что с ними делать — он не знал.

Мальчик замер. Фонарик остановился совсем рядом.

Свет ударил в молочно-белые глаза, в серое изможденное лицо, в спутанные волосы, в массивное тёмное тело, которое не помещалось ни в какие привычные рамки.

— Ой, дяденька… — прошептал мальчик.

И замолчал, потому что из облаков оседающей пыли постепенно показалось остальное — не то, что обычно ожидаешь увидеть у дяденьки.

Пауза была долгой. Карнисс смотрел на детей. Дети смотрели на Карнисса. Где-то сверху, через пролом, тревожно перешёптывались оставшиеся снаружи — они не могли разглядеть ничего сквозь темноту, лишь слушали тишину и не решались подойти ближе, чтобы не упасть следом.

Мальчик сглотнул. Потом расправил плечи. Меч в его руках был по-прежнему зажат крепко — обеими руками, хотя остриё продолжало упираться в пол.

— Дяденька, — произнёс он голосом маленького героя, который твёрдо решил не паниковать, потому что паниковать — это для трусов, — вы это… откуда взялись?

Карнисс посмотрел на него. На меч в его руках. Потом на девочку — она стояла чуть позади, крепко сжимая свою палку и глядя на него круглыми глазами, в которых страх и любопытство боролись примерно с равным счётом. Потом Карнисс посмотрел куда-то в сторону, туда, где темнота была погуще и где не было детских взглядов, от которых почему-то неловко.

— Мы… не зззнаем… — сказал он честно.

Голос вышел хриплым, отвыкшим. Карнисс не помнил, когда говорил в последний раз. Кажется, тогда он что-то шептал Ей. Или кричал. Это смешивалось.

Девочка опустила палку. Ненамного — на несколько сантиметров, но всё же. В её глазах страх потеснился и освободил место чему-то другому. Чему-то неуместному и совершенно неудержимому.

— Ух ты, — выдохнула она. — Дяденька-паучок!

— Мы не… — начал Карнисс и осёкся.

Что именно он хотел возразить, он не вполне понимал сам. Технически она была права. Это было обидно по причинам, которые он затруднился бы сформулировать.

Мальчик тем временем не терял времени даром. Меч он приспособил в качестве опоры — упёр острие в пол, обхватил рукоять обеими руками и навалился на неё с видом героя, который абсолютно контролирует ситуацию. Фонарик болтался у него на шее на верёвочке, покачивался и чертил по стенам причудливые тени. Голова мальчика была задрана вверх — он изучал существо перед собой с методичностью, которой мог бы позавидовать иной исследователь.

Взгляд двигался снизу вверх: восемь длинных лап — раз, два, он явно считал, — массивное тёмное тело паука, покрытое волосками, потом выше, туда, где это тело без всякого перехода, без шва и без какого-либо объяснения становилось торсом тёмного эльфа с длинными спутанными волосами и молочно-белыми глазами. Мальчик чуть прищурился, как будто хотел найти место соединения и не мог.

— Настоящий! — объявил он, обернувшись к сестре. — Я же говорил, что тут интересно!

— Ты говорил, что тут клад, — уточнила девочка.

— Ну, это тоже клад. Меч, и ещё живой и говорящий клад!

Карнисс медленно потёр висок. Голова болела — тупо, настойчиво, как будто внутри кто-то методично укладывал камни. Он попытался ещё раз — осторожно, как лезут в старый погреб, не зная, что там внутри, — заглянуть в собственную память.

Господин, который обманул. Жестокий господин забрал фонарь. Её голос — она должна была защитить. Предательство. Тьма. Голос в голове оборвался на полуслове, как нитка, за которую дёрнули слишком резко.

До этого — тёмный Рейтвин. Улицы, пропитанные страхом. Фонарь. Её дар. Её шёпот, который был везде и всегда, как второй пульс.

А до этого…

До этого было много всего, и большая часть этого всего болела хуже головы.

— Это ваш дом? Простите, что сломали, — извинился мальчик, стараясь казаться искренним. Получалось не очень — главным образом потому, что он при этом по-прежнему разглядывал Карнисса с нескрываемым любопытством, только теперь ещё и слегка наклонив голову набок. Фонарик на верёвочке качнулся следом.

Он буквально пялился снизу вверх, задрав голову — Карнисс возвышался над ним весьма значительно даже в полусогнутом состоянии. Мальчика это, судя по всему, нисколько не смущало.

Карнисс посмотрел на него сверху вниз.

— Не зззнаю, — сказал он после паузы. — Мы думаем… не нашш дом.

Он помолчал, потом посмотрел на меч в руках мальчика — на родной тёмный клинок с шиповидными выступами на гарде, на навершие с острыми гранями, которые, судя по всему, не порезали ребенка только по счастливой случайности.

— Но это… — Карнисс чуть качнулся вперёд, молочно-белые глаза сфокусировались. — Это нашш меч. Жало. Жало Жессстокосссти. Он… он часть нас, часть того, чем мы были… чем мы есть. Он пил тьму вместе с нами, он слышал Её ш-шшёпот, он…

— Мы его отдаём, — объявила Рива за них обоих.

Карнисс замолчал на полуслове.

Мальчик открыл было рот, чтобы возразить, потом закрыл его, посмотрел на меч, потом на Карнисса, потом снова на меч. Потом с деловым видом, словно сам до этого додумался, и просто ещё не успел сказать, расправил плечи.

— Да, — подтвердил он твёрдо. — Отдаём. Потому что… — он чуть помедлил, и в этой паузе было отчётливо слышно, как рождается достойное объяснение, — потому что он слишком неудобный… для моей руки. Да. Неудобно будет сражаться.

Это была очевидная неправда, и все трое в той или иной мере это понимали. Меч был неудобным, тяжёлым и волочился по полу, но Тинус ни за что на свете не отпустил бы его просто потому, что тот тяжёлый.

— Но, — добавил мальчик и выпрямился ещё больше, насколько позволял рост, — только если вы пообещаете. Что будете использовать его только в добрых целях. И защищать нас. Потому что мы вас нашли, а значит, это честно.

Логика была железной в той же мере, в какой бывает железной детская логика — то есть совершенно неопровержимой внутри себя.

Карнисс смотрел на него.

Что-то произошло — не снаружи, а где-то внутри, в том месте, где раньше был шёпот и второй пульс, который знал ответы на все вопросы. Это место было пустым уже очень долго. Карнисс привык к этой пустоте, как привыкают к старой ране — она болит, но уже не удивляет. Сейчас что-то туда упало. Маленькое. Непонятное. Карнисс не знал, как это называется, и решил пока не называть.

Он медленно протянул руку.

Тинус с явным облегчением отпустил рукоять — с видом героя, который торжественно совершает ритуал, а не просто избавляется от предмета, который поцарапал ему ладони.

Меч лёг в руку.

Просто лёг — сам по себе, естественно, как будто никуда и не уходил. Карнисс несколько секунд стоял неподвижно, потом запястье чуть довернулось, плечо качнулось — и клинок пошёл. Широкий дуговой замах, короткий разворот, стремительный косой срез поверху, потом уход вниз, и снова дуга — плавная, точная, без единого лишнего движения. Тьма в подземелье на секунду как будто расступилась. Тёмный металл рассекал воздух с тихим свистом, и шиповидные выступы на гарде мелькали в свете фонаря.

У Тинуса отвисла челюсть.

— Вот это да, — выдохнул он с нескрываемым восторгом. — Вот это вот… это как вообще?

Карнисс остановился. Опустил меч.

Оба они смотрели на него — мальчик с открытым ртом и горящими глазами, девочка с широко раскрытыми глазами, прижимая к груди свою палку. Ни страха, ни отвращения. Просто — смотрели.

Никто ещё так на него не смотрел. Карнисс попытался вспомнить — когда-нибудь, хоть раз. Не нашёл. Взгляды, которые он помнил, были другими. Ужас. Ненависть. Раболепие, которое хуже ненависти. Страх.

Это было что-то другое.

Что именно — он тоже не стал называть.

— Дяденька, а как вас зовут?

Девочка смотрела на него снизу вверх с искренним восхищением. Палку она опустила — держала теперь как посох, опираясь на неё с видом бывалого путешественника.

Карнисс опустил взгляд. Меч одним отточенным движением закрепил на спине. Словно невидимые за волосами ножны были её частью.

Имя. Имя — это просто. Имя должно быть где-то рядом, это не то, что теряют вместе со всем остальным.

— Кар… — он запнулся. Слово всплыло откуда-то само, как пробка из воды — нехотя, но неизбежно. — Карнисс.

— Кар-нисс, — повторила она по слогам, словно пробуя на вкус. Лицо у неё при этом было такое, будто вкус оказался неожиданным, но не противным. — Странное имя.

— Да, — согласился он.

Соглашаться было легче, чем объяснять. Он и сам уже не помнил, кто дал ему это имя и при каких обстоятельствах. Возможно, обстоятельства были торжественными. Возможно — нет. В памяти осталось только само слово, сухое и короткое, как сломанная ветка.

— А вы по стенам бегаете или по потолку? — немедленно встрял мальчик, зайдя уже сбоку и задирая фонарик, чтобы осветить лапы получше. — Пауки бегают по потолку. Я знаю, я видел.

Карнисс открыл рот. Закрыл. Честно попытался вспомнить, бегал ли он когда-нибудь по потолку. Память в этом месте была странно размытой, словно кто-то прошёлся по ней мокрой тряпкой.

— Мы… Воззможжно, — сказал он наконец осторожно, словно не желая давать обещаний, которые не сможет выполнить.

— А почему вы говорите «мы»? — встряла девочка с неожиданной проницательностью, стараясь рассмотреть темноту вокруг. — Вас тут много что ли?

Карнисс открыл рот. Закрыл. Нахмурился, что при его лице выглядело весьма выразительно.

— Нет, — сказал он наконец. — Мы… привычка. Просссто привычка.

Плохая привычка, надо сказать. Но это уже был разговор с самим собой, и Карнисс решил его не начинать.

— А паутину делаете? — вновь встрял мальчик.

— Паутину… — Карнисс на секунду замер, и что-то в его взгляде стало далёким. — Да. Мы плетём. Плели. Паутина — это… это священно. Шшшёпот застывает в нитях, понимаешь, она говорила с нами через…

Он осёкся.

Дети смотрели на него.

— Через что? — спросила девочка.

— Просстрансство, — сказал Карнисс, и голос у него стал тише. — Это было давно. Очень давно.

Карнисс не мог подстроиться к этому странному диалогу. Только он заканчивал объяснять что-то одно, как получал следующий вопрос, причем совершенно не связанный с предыдущим. От этого его голова готова была взорваться. Буквально.

— Ух ты. Дяденька Карнисс, а у вас восемь глаз да? — объявила девочка, привстав на цыпочки и без малейшего стеснения разглядывая его вместе с братом. — Они все настоящие или только два? Два, да? Два нормальных. А остальные странные. Страшные. Вон там, под волосами, они шевелятся!

Карнисс выпрямился — с достоинством, которое было бы весьма внушительным, не сопровождай его лёгкое смущение. Атрофированные глаза на лбу, которые он давно перестал замечать сам, неожиданно стали предметом пристального изучения двух пар детских глаз, и это было странно. Без намека на издевку.

— Нормальные? Страшшшные? — начал он, и в голосе его появилось что-то острое, как заноза. — Это благосссловенная… это ссссвященная…

— А вам не больно вот так, наполовину? — тут же перебил мальчик.

В голосе его снова не было ничего жестокого — только то прямое, ничем не прикрытое сочувствие, на которое способны только очень маленькие дети и очень честные люди. Те, которые ещё не научились делать вид, что не замечают очевидного.

Карнисс закрыл рот.

Вопрос попал куда-то не туда. Или куда надо — это смотря с какой стороны смотреть.

— А почему вы шипите? — немедленно добавила девочка, отступив на полшага — чисто инстинктивно, судя по виду. — Вы не кусаетесь?

— А яд есть?

— А меч зачем, вы же паук?

— Вы говорите с маленькими пауками?

— А вы спали или просто отдыхали?

— А вам не холодно было?

Вопросы сыпались один за другим, без пауз и без малейшего намерения дождаться ответа хотя бы на один из предыдущих. Дети кружили вокруг него — мальчик с фонариком, девочка с палкой — как два маленьких спутника вокруг планеты чрезвычайно озадаченного вида. Фонарик мотался на верёвочке, рисуя по стенам сумасшедшие круги, и где-то в этом мельтешении света и теней Карнисс поймал себя на том, что восемь его лап переступают сами по себе — без его ведома, находя и теряя опору среди камней, будто тело пытается сбежать, пока голова занята чем-то другим.

Он стоял посреди руин, держась обеими руками за голову — жест, который у существа с десятью конечностями выглядел особенно беспомощно, — и молочно-белые глаза его смотрели в никуда с выражением полного и окончательного непонимания происходящего.

Он пережил трансформацию, которая сломала бы любого. Он служил богине, которая выбросила его, как использованный инструмент. Он нашёл новый голос, новую цель, новую Матерь — и потерял и её тоже. Он пролежал неизвестно сколько времени в абсолютной темноте, не двигаясь и не зная, зачем двигаться.

И сейчас его спрашивали, кусается ли он.

— Тинус! Рива! — донеслось сверху, сквозь пролом. Голос был встревоженным и одновременно возмущённым — сочетание, которое обычно означает старшего ребёнка, которому поручили следить за младшими и который уже жалеет об этом поручении. — А что вы там вообще делаете?! С кем разговариваете?!

Мальчик и девочка одновременно задрали головы. Потом переглянулись.

— Мы нашли кое-что! — крикнул Тинус.

— Что?!

Тинус посмотрел на Карнисса. Карнисс посмотрел на Тинуса. Пауза была короткой, но насыщенной.

— Дяденьку-паучка! — жизнерадостно доложила Рива раньше, чем брат успел подобрать формулировку поудобнее.

Сверху воцарилась тишина.

Потом кто-то неуверенно произнёс: «Чего?»

Тинус помолчал, глядя на гору обломков — косую, ненадёжную, сложенную из битого камня, кирпича, досок и каких-то предметов, назначение которых уже невозможно было определить. Потом медленно повернулся к Карниссу и посмотрел на него снизу вверх с видом человека, у которого только что родился план.

— Дяденька Карнисс, — сказал он, — а вы по стенам точно умеете? Нам тут надо кое-куда залезть.

Карнисс медленно опустил руки.

— Мы… — начал он, и осёкся.

Где-то в глубине памяти, под слоями тьмы и шёпота и боли, что-то шевельнулось. Не голос. Просто — движение. Как будто что-то, лежавшее очень долго неподвижно, вдруг вспомнило, что умеет двигаться.

— Ну пожалуйста помогите, — немедленно добавила Рива, на всякий случай, и сложила руки перед собой так трогательно, что это было явно отработанным приёмом.

Карнисс посмотрел на них.

Это был странный момент. Не приказ — приказы он знал, они давили сверху, как камень, и не спрашивали, удобно ли тебе сейчас. Не служение сильному — сильные не говорили «пожалуйста» и не складывали руки лодочкой. Это было что-то третье, для чего у него не было готового слова, и оно сидело где-то в груди неловко и непривычно, как заноза, которая не болит, но о которой постоянно помнишь.

Он смотрел на двух маленьких созданий, которые смотрели на него снизу вверх с совершенно одинаковым выражением ожидания.

— Мы… — Карнисс выпрямился, и в движении этом было что-то почти торжественное. Правая рука потянулась за спину и вытащила Меч Жестокости с тихим, нехорошим шелестом. — Мы проведём вассс. Сссквозь тьму. Мы уже делали это. Мы знаем дорогу. Мы уничтожжжим вссссех нашшших врагов и…

— Не надо! — Тинус вскинул руки и попятился назад, пытаясь скрыть испуг за решительным видом. — Они друзья! Там наверху друзья!

Карнисс замер с мечом в руке.

— Друзззья, — повторил он медленно, словно слово было на незнакомом языке. Или на знакомом, но давно забытом. — У вассс… есть Матерь? Ссмыссл? Кому вы служжжите?

— Конечно у нас есть мама! И нету никакого смысла! — возмутилась Рива с искренним негодованием человека, которому только что приписали что-то лишнее. — Не служим, а в одну школу ходим. Все вместе.

Карнисс смотрел на неё.

— Шшшкола, — произнёс он.

Это прозвучало примерно так, как если бы ему сообщили, что луна сделана из сыра — не агрессивно, не испуганно, просто с полным и окончательным непониманием происходящего.

— Ага, — подтвердила Рива с невозмутимостью демонстрируя, что взрослые иногда задают странные вопросы. — Хотите, выйдем наружу, я вам всё покажу. Сами увидите.

— Ну дядя Карнисс, — подхватил Тинус и кивнул на обломки, потом с нескрываемым намёком — на восемь лап, словно это был неопровержимый аргумент, не требующий дополнительных пояснений. — Вы же паук. Эта горка вам вообще ничто.

Карнисс посмотрел на горку. Горка была крутой, нестабильной и явно ждала только повода, чтобы рассыпаться окончательно. Несколько камней на самом верху держались друг за друга с видом заговорщиков, у которых план вот-вот пойдёт не так.

Потом посмотрел на лапы.

Потом убрал меч обратно за спину — медленно, с достоинством, как будто именно так всё и было задумано с самого начала.

— Хххорошшшо, — сказал он.

Пауза.

— Как вы это… — он оглядел детей, оглядел себя, и в молочно-белых глазах мелькнула та редкая разновидность растерянности, которую не скрывает даже величественный вид. Карнисс честно пытался понять, каким образом следует транспортировать двух маленьких существ наверх, и не находил в памяти ничего подходящего. В памяти были совсем другие вещи.

Тинус не стал дожидаться, пока дяденька додумается. Он обошёл Карнисса сбоку, деловито осмотрел конструкцию, нашёл удобное место там, где торс переходил в паучье тело — широкое, с выступающими сочленениями лап, вполне пригодными для опоры, — подтянулся, поёрзал, поёрзал ещё немного, упёрся коленом и в итоге пристроился верхом, обхватив Карнисса за талию обеими руками с таким видом, словно занял лучшее место на представлении.

— Рива, сюда, тут удобно! — скомандовал он.

Рива передала брату палку, долго и обстоятельно взбиралась следом, пыхтя и переставляя руки, бормоча себе под нос что-то о том, что братик мог бы и помочь, и в итоге обхватила Тинуса сзади так крепко, что тот слегка крякнул.

— Это… это… ссстранно, — обернулся Карнисс, и в голосе его была такая смесь растерянности и осторожного достоинства, что было совершенно непонятно, что именно он имеет в виду — странно, что дети залезли, или странно, что ему это не неприятно.

— Не странно, очень удобно, — оборвал его мысли Тинус с интонацией решившего всё за всех. — Поехали.

— Только не быстро, — добавила Рива.

Карнисс промолчал. Просто двинулся к обломкам.

Лапы нашли первые точки опоры сами — цепко, уверенно, с той привычной точностью, которую не забывают, сколько бы времени ни пролежал в темноте. Тело вспомнило раньше, чем голова успела что-то решить. Первый ярус обломков скрипнул, но выдержал. Второй немного съехал вправо, несколько камней с грохотом покатились вниз, и Тинус тихо сказал что-то невнятное, зажмурившись. Рива просто зажмурилась — без слов, крепче обхватив брата.

— Свет, — произнёс Карнисс негромко, когда они поднялись выше и пролом стал ближе, и дневной свет ударил его по глазам уже в полную силу. Он не остановился, но голос у него изменился — в нём появилось что-то похожее на удивление. — Он… жалит. Везде. Он не шшшепчет… он просто есть.

Несколько лап переставились, нашли новую точку. Камни под ними угрожающе загудели.

— Он тёплый, — сказал Карнисс, скорее себе, чем детям. — Мы забыли, что он тёплый.

Пролом был близко, но недостаточно близко — слишком узок для того, что шло снизу. Карнисс оценил его секунду, потом просто уцепился за края двумя передними лапами и раздвинул в стороны.

Земля решила высказаться по этому поводу немедленно.

Короткий, злой толчок прокатился по руинам. Посыпались камни, поднялось облако пыли, где-то внутри что-то обвалилось с глухим уханьем. Тинус и Рива, всё ещё с закрытыми глазами, синхронно вцепились крепче.

— Всё хорошшшо, — сказал Карнисс. — Мы расшшшширили дверь.

И вышел наружу.

Утро встретило его всем сразу и без предупреждения — светом, запахом, звуком. Где-то вдали скрипнула ставня. С той стороны, где угадывался Рейтвин, тянуло хлебом и чем-то живым, обычным, утренним — запахом, который бывает только тогда, когда город просто просыпается и ещё не думает ни о чём плохом. Солнце поднималось выше, всё увереннее.

Карнисс остановился.

Тинус разжал руки и сполз вниз, придерживаясь за лапу. Рива последовала следом, и брат поймал её внизу. Оба встали рядом, потирая ладони, и одновременно посмотрели вверх.

Карнисс стоял лицом к солнцу, прикрыв глаза ладонью — жест беспомощный и одновременно очень человеческий, странно не вязавшийся со всем остальным. Молочно-белые глаза щурились. Несколько лишних глаз под волосами болезненно дёргались, как будто тоже пытались привыкнуть, но не очень справлялись. Восемь лап стояли на земле, на настоящей земле, и под ними была не холодная темнота, а утренняя трава — жёсткая, молодая, пробившаяся сквозь старую кладку.

Рейтвин был вокруг. Не тот Рейтвин, который Карнисс помнил — пропитанный тьмой, пропитанный страхом, где тени двигались сами по себе и фонарь был единственным аргументом против темноты. Этот был другим. Полуразрушенным, ещё неловким в своём восстановлении, с лесами и свежей кладкой там, где раньше зияли проломы, — но живым. Просто живым, без всяких оговорок.

Карнисс пытался понять хоть что-нибудь. Пока получалось плохо.

Из-за угла ближайшей полуразрушенной стены осторожно выглянула рыжая голова. Замерла. Исчезла. Потом выглянула снова — и рядом с ней появилась другая, темнее. Обе уставились на Карнисса с одинаковым выражением, в котором ужас и восхищение боролись с переменным успехом.

Потом обе исчезли за углом, и оттуда донеслось интенсивное совещание шёпотом, из которого с уверенностью можно было разобрать только интонации — срочная, возбуждённая, с элементами спора.

Через мгновение из-за угла вышли уже двое. Мальчик лет семи с веснушками, рассыпанными по носу так густо, что они почти сливались в единый загар, — гном, коренастый и круглолицый, с волосами такого интенсивного медного оттенка, что казалось, будто голова у него слегка тлеет. Рядом с ним шла девочка постарше — человек, лет десяти, с тёмными вьющимися волосами, собранными в два хвоста, которые торчали в разные стороны с видом полной независимости друг от друга. Она была старшей из всех, это читалось сразу — в прямой спине, в том, как она смотрела на происходящее, и в том, как остальные время от времени косились на неё, не отдавая себе в этом отчёта.

Из-за полуобвалившейся стены, откуда-то сбоку, с тихим шорохом появился ещё один. Совсем маленький, лет пяти, не больше — тифлинг с короткими тупыми рожками, едва пробившимися из-под шапки, сидевшей набекрень. Во рту у него была травинка. Этот, судя по всему, прятался там с самого начала и просто выжидал, чем кончится дело. Судя по невозмутимому выражению лица — дело кончилось именно так, как он и ожидал, и этот факт его вполне устраивал.

Итого стало пятеро.

Карнисс медленно перевёл взгляд с одного лица на другое. Пятеро детей смотрели на него — кто с восторгом, кто с осторожностью, кто с видом того, у которого травинка во рту и которому пока всё равно. Солнце продолжало светить. Трава была под лапами. Хлебом всё ещё пахло с той стороны, где угадывался город.

Тинус немедленно принял позу собственника. Он встал чуть впереди, расправил плечи и сунул руки в карманы с таким видом, словно только что совершил нечто выдающееся и готов это отстаивать перед любым трибуналом.

— Это наш, — объявил он тоном, не предполагающим возражений.

— Чего — ваш? — спросила старшая, прищурившись.

— Паук. Наш, Сара. Мы его нашли. — Он кивнул на Риву рядом с собой, обозначая союзника. — Мы там были, мы его и нашли. А вы разбежались и попрятались. Так что он наш.

Рыжий гном открыл рот.

— Я не прятался, — сказал он с достоинством. — Я занял выгодную позицию.

— Пит, ты залез за бочку, — обиженно надулась Рива.

— Это и есть выгодная позиция.

— Для кого выгодная?

— Для меня, — сказал Пит без малейшего смущения.

Маленький тифлинг с травинкой молчал. Он просто смотрел на Карнисса снизу вверх — медленно, основательно, начав с паучьих лап и неторопливо добравшись до белых спутанных волос. Процесс занял некоторое время. Когда он завершился, травинка в зубах дрогнула, и мальчик негромко сообщил:

— Большой.

Это было его единственным вкладом в дискуссию, но прозвучало весомо — как окончательный вердикт.

Карнисс посмотрел на него сверху вниз. Тифлинг посмотрел на Карнисса снизу вверх. Ни тот ни другой не нашли в этом ничего требующего дополнительных комментариев.

Сара тем временем сделала ещё шаг вперёд — не резко, без спешки, уверенно.

— Его нельзя найти, — сказала она Тинусу с интонацией человека, излагающего очевидное. — Он разумный. Сам по себе. — Она перевела взгляд на Карнисса, и во взгляде этом не было страха — только ровный, спокойный интерес. — Вы сами по себе да?

Карнисс, который до этого момента наблюдал за происходящим с видом существа, присутствующего на событии, смысл которого категорически от него ускользает, моргнул.

«Сам по себе?»

Он попробовал это на вкус. Вкус был странным. Новая концепция ему нравилась.

— По всссей видимоссссти, — сказал он наконец осторожно.

— Вот, — Сара обернулась к Тинусу с видом старшего, закрывающего вопрос. — Сам по себе. Ничей.

— Мы его всё равно первые нашли.

— Он сам вас нашёл.

— Но мы были рядом.

— Значит, и мы были рядом! — немедленно встрял Пит и ткнул большим пальцем себе за спину, в сторону злополучной бочки. — Я вон за тем углом стоял, это почти рядом, это вообще ближе, чем кажется, если считать правильно!

Тинус смерил его взглядом — долгим, тяжёлым, каким смотрят на человека, утомившего своей логикой.

— Не считается.

— Почему?!

— Потому что ты за бочкой сидел.

— Я занимал выгодную…

— Большой, — повторил маленький тифлинг, не отрывая взгляда от Карнисса, просто чтобы уточнить на случай, если кто-то успел забыть.

Карнисс потёр висок. Голова болела ровно, настойчиво, без пауз — как далёкий колокол, который звонит по неизвестному поводу и останавливаться не собирается. Он попытался было снова потянуться к памяти — к тому тёмному провалу, где должно было быть что-то важное, — но дети не давали сосредоточиться совершенно. Они галдели, переступали с ноги на ногу, косились то друг на друга, то на него — с любопытством, с недоверием, с тем особенным детским бесстрашием, которое происходит не от храбрости, а просто от ещё не выработанного умения как следует бояться.

Несколько лап переступили сами по себе, нашли новую опору среди камней. Меч за спиной был на месте. Солнце поднималось выше и светило прямо в молочно-белые глаза без какого-либо сочувствия. И это было меньшей из его проблем. Большей было то, что он совершенно не знал, что делать дальше.

Дважды отвергнутый. «Сам по себе?»

Сара между тем уже обошла его сбоку и теперь с задумчивым видом изучала место, где торс дроу переходил в паучье тело. Она не таращилась и не отшатывалась — просто смотрела, как смотрят на что-то, требующее понимания.

— А вам удобно? — спросила она деловито.

— В сссмысссле? — осторожно переспросил Карнисс.

— Ну, вот здесь. Где вы пополам.

— Я не… — он замялся. Несколько лап переступили сами по себе, почти обиженно. — Я не пополам. Я целый.

Девочка продолжала смотреть, но спорить не стала. Вид у неё был такой, словно она пока просто отложила этот вопрос до лучших времён.

— А паутину делаете? — снова подал голос Пит, решив, по всей видимости, что коль скоро право собственности оспорено, можно хотя бы задавать интересующие вопросы.

— Паутину, — повторил Карнисс.

— Ну да. Пауки же делают. Вы же паук. Наполовину. Даже больше чем наполовину, если считать по размеру!

— Эй! Не честно! Это я первый спросил! — у Тинуса был такой вид, словно он готовился напасть на гнома с кулаками.

Карнисс тем временем медленно посмотрел на свои руки. Потом куда-то в сторону. Где-то в глубине головы что-то шевельнулось — не воспоминание, скорее ощущение, смутное и ускользающее, как сон, который помнишь только пока не встал с постели.

— Наверное, — сказал он наконец.

— Покажите! Покажите! Покажите!

Это грянуло со всех сторон разом. Споры про право первенства и собственности были мгновенно и единогласно забыты, как бывает забыто всё несущественное перед лицом по-настоящему важного. Рива перестала дуться, подняла голову и посмотрела на Карнисса с выражением, в котором читалось: я тоже хочу посмотреть, ну пожалуйста. Маленький тифлинг просто молча сделал шаг вперёд.

Пятеро детей смотрели на Карнисса. Карнисс смотрел на пятерых детей. Утреннее солнце светило ему прямо в лицо, и молочно-белые глаза его щурились от непривычки.

Он до конца не помнил, кто он. Не помнил, с кем говорил в своей голове. Но зато теперь он точно знал, что он большой, и что от него ждут паутины. Не приказ. Просто ждут.

— Ну так покажете? — повторил Тинус, напоминая, кто здесь собственник.

Карнисс открыл рот, намереваясь сказать что-то разумное, — и в этот момент тело сделало всё само.

Это произошло без всякого участия головы. Задние лапы вдруг пришли в движение — уверенно, зная, что делают, в отличие от хозяина. Две пары конечностей заработали в чёткой очерёдности: одна потянула нить, другая придержала, третья направила — всё слаженно, почти красиво, как что-то очень хорошо запомненное телом за долгие годы, пока голова была занята совершенно другими делами.

Из паутинных желёз потянулась нить — тонкая, серебристая, на утреннем солнце почти светящаяся.

Карнисс обернулся. Уставился на происходящее с таким выражением, словно обнаружил, что его ноги самостоятельно начали вязать шарф. Хотя, если разобраться, так оно и было.

— Я… — сказал он.

Нить тем временем легла на камень, потом ещё одна, потом задние лапы описали в воздухе несколько точных, хорошо отработанных движений, и между двумя торчащими из руин камнями появилось аккуратное начало правильной восьмиугольной сети.

Лапы остановились, явно довольные собой.

Карнисс медленно перевёл взгляд с паутины на свои задние конечности. Потом обратно. Потом снова на конечности — на тот случай, если они собираются продолжить действовать самостоятельно и его мнения по этому поводу не спросят.

Лапы стояли смирно.

Дети молчали. Это была, пожалуй, первая настоящая тишина с момента, как они появились на свет, — изумлённая, круглая тишина, в которой поместилось утреннее солнце, серебристая нить между камнями и совершенно ошарашенный драйдер, не понимающий, как к этому относиться.

— Вот это да, — выдохнул наконец Пит.

Его голос стал сигналом.

Дети бросились к паутине все разом — потрогать, подёргать, посмотреть на просвет. Пит немедленно попытался намотать нить на палец и обнаружил, что она куда прочнее, чем выглядит. Лу просто ткнул в середину кулаком и остался доволен упругостью. Сара наклонилась близко-близко и рассматривала точки крепления с абсолютной уверенностью человека, который намерен разобраться, как это устроено, даже если на это уйдёт весь день.

А потом Рива присела на корточки рядом с ближайшей лапой и охнула.

— Лу, гляди! Они в волосках! — воскликнула она. — Смотрите, они все мохнатые! А в темноте и не заметила совсем!

Это стало вторым сигналом.

Четверо из пяти немедленно потянулись щупать. Лу погладил лапу снизу вверх с видом человека, гладящего кота, и остался, судя по всему, полностью удовлетворён результатом. Пит провёл пальцем по сгибу и наморщил лоб, пытаясь понять механику. Сара потрогала осторожно, один раз, и тут же потрогала ещё раз, уже увереннее.

Карнисс стоял и смотрел на всё это сверху вниз.

Его трогали. Просто так. Без умысла, без страха, без того особого выражения, с которым обычно смотрят на драйдера, — того выражения, которое он давно научился узнавать и которое всегда означало одно и то же.

— Не надо… то есссть… подожжждите… — говорил он, но без особой убедительности, потому что сам не вполне понимал, надо ли на самом деле возражать.

Тинус тем временем протиснулся между детьми и Карниссом и раскинул руки в стороны с видом человека, берущего ситуацию под контроль.

— Всё, хватит! — объявил он. — Не трогайте его.

— Почему это? — немедленно спросил Пит, не убирая руки.

— Потому что он наш. Мой и Ривы. — Тинус кивнул на сестру. — Мы его нашли. Первые.

— Ты уже это говорил, — сказала Сара с видом человека, выслушивающего один и тот же аргумент в третий раз. — И мы уже выяснили, что он сам по себе.

— Мы не выясняли, это ты сказала.

— Это было разумное замечание.

— Он наш! — поддержала Рива с убеждённостью, не предполагающей возражений, и тут же добавила деловито: — И вообще, только у нас есть конюшня. Её почти починили. Он туда поместится. — Она оглядела Карнисса с хозяйственным прищуром. — Наверное.

— Он не лошадь, — возразил Пит.

— Ну и что.

— Конюшня для лошадей.

— У нас там и нет лошадей, — вмешался Тинус. — Зато есть место. И он лучше лошади.

— Чем это лучше?

Рива посмотрела на рыжего гнома с лёгким снисхождением и указала в сторону лап Карнисса.

— Вы только посмотрите, сколько ног.

Пауза.

Пит посмотрел на лапы. Потом на Риву. Потом снова на лапы — с видом гнома, который не хочет соглашаться, но вынужден признать, что аргумент имеет место быть.

— На лошади хоть кататься можно, — не сдавался он.

Рива медленно повернулась к Карниссу. В глазах у неё было то самое выражение, с которым люди предъявляют неопровержимые доказательства.

— А на нём нельзя что ли? Как мы по-твоему выбрались!

Карнисс открыл рот.

Закрыл.

Все пятеро смотрели на него. Лу жевал травинку. Солнце светило. Где-то вдали Рейтвин продолжал просыпаться, не подозревая ни о чём.

Карнисс крутил головой от одного говорящего к другому всё это время — медленно, как флюгер в переменный ветер. Теперь он остановился. Поднял обе руки ладонями вперёд — медленно, с чувством, жестом полной и безоговорочной капитуляции существа, которое пережило наказание богини Ллос, Абсолют и тёмное проклятие, но не было готово к пятерым детям с конюшней.

— Довольно! — прошипел Карнисс.

Стало неожиданно тихо. Даже Пит замолчал.

Карнисс обвёл их взглядом — медленно, с трудом восстанавливая то, что осталось от привычки к порядку. Что-то в этой тишине разбудило в нём нечто, о существовании чего он уже почти забыл. Не приказ. Не голос. Просто — желание разобраться. Понять. Заполнить белый шум в голове хоть чем-нибудь, кроме эха.

— Довольно, — повторил он тише, пользуясь тишиной, пока она не закончилась. — Прошшшу вассс. Не вссссе сразу.

Он помолчал секунду, потом — медленно, как листают страницы книги, которую читали давно, — произнёс:

— Тинус. Рива. Сссара. Пит. Лу.

Пятеро детей переглянулись. Пит открыл рот и закрыл. Рива моргнула. Лу убрал травинку изо рта и посмотрел на Карнисса с новым интересом — не детским изумлением, а чем-то более основательным.

Карнисс не стал объяснять, что для него это было совсем не просто. Что голова до сих пор гудела, что имена давались с трудом — их приходилось собирать по одному, как бусины с рассыпавшейся нити. Что последние существа, чьи имена он помнил, обманули его и отправили во тьму на верную смерть без спасительного фонаря. Он не стал ничего объяснять. Просто запомнил — и назвал.

Этого оказалось достаточно. Что-то неуловимое в отношении пятерых детей изменилось — не сильно, не сразу, но Карнисс почувствовал это так же верно, как чувствуют натяжение нити.

— Расскажжжите мне про город, — сказал он. — Как тут уссстроено. Кто главный. Чем зззанимаются.

Дети переглянулись.

Потом заговорили.

Не все разом — видимо, что-то в интонации Карнисса подсказало им, что на этот раз лучше по очереди.

Рейтвин, объяснила Сара ровным голосом старшего, привыкшего излагать суть дела, раньше был нехорошим местом. Темно, страшно, никакого нормального народа — только тени и чудища всякие. Но это кончилось, уже с полгода как кончилось, и люди начали возвращаться. Сначала несколько семей, потом ещё, теперь уже целый город. Расчищают, строят, чинят.

Её отец был плотником. С первого дня здесь, один из тех, кто приехал раньше остальных. Мать помогала в лавке.

Пит немедленно встрял, что его дедушка — кузнец, и что именно дедушкина кузня была первым нормальным зданием в городе, потому что без кузницы вообще ничего не отстроишь, и это факт, который никто не оспаривал, хотя некоторые могли бы и поблагодарить.

Тинус и Рива переглянулись чуть иначе, чем остальные. Тинус сказал просто: мама у них держала постоялый двор, вернее, пока только восстанавливала его, но почти уже готово. Отца не было. Больше он ничего добавлять не стал, и Рива тоже, только чуть крепче сжала свою палку.

Лу сообщил, что его родители держали маленький огород и двух коз. Подумал немного и добавил, что одну козу зовут Репа, а вторую — просто Коза, потому что она ну коза.

Три недели назад открылась школа. Учительница — госпожа Мерра. Строгая, но справедливая. Задаёт много, но объясняет хорошо, и за окно не выгоняет, а только смотрит так, что лучше бы выгнала. Руины, в которых нашли Карнисса, пока никто не расчищал — стояли себе на краю, и дети были первыми, кто туда полез.

— Мы разведчики, — добавил Тинус.

— Это ты так придумал, — уточнила Рива.

— Но остальные не возражали.

— Остальные ещё не знали.

Карнисс слушал. Не перебивал. Просто слушал — и пока они говорили, понял кое-что, что понимать было неприятно.

В голове было пусто. Не просто тихо — именно пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель. Там, где раньше был голос — ласковый, неотступный, знавший ответы на все вопросы, — теперь не было ничего. Только ровный белый шум. Куда идти — он не знал. Чего хотеть — тоже. Привычное направление исчезло вместе с голосом, и привычный ужас от этой мысли почему-то не приходил. Осталась просто пустота, и непонятно было, хуже это или лучше.

Он постарался сохранить деловой вид.

Получалось средне.

— Значит, просто жжживёте, — сказал он, глядя поверх их голов туда, где Рейтвин учился быть живым. — Понятно.

— А вы помните, откуда вы? — спросила Сара.

— Лучше не помнить, — ответил он коротко.

— Почему?

— Так прощще.

— Проще, — повторил Лу с интонацией человека, которому это слово знакомо гораздо ближе, чем можно ожидать от пятилетнего ребёнка. И снова замолчал.

Тинус немедленно почуял момент.

— Значит, вам нужно где-то жить, — объявил он с видом собеседника, логически подводящего оппонента к заранее известному выводу. — А у нас есть конюшня.

— Он не лошадь, — сказал Пит, но уже без прежней убеждённости — скорее по инерции.

— Лучше лошади, — отрезала Рива. — Мы уже это выяснили.

— На лошади катаются.

— А вы просто не просили, — спокойно ответила Рива и посмотрела на Карнисса.

Все посмотрели на Карнисса.

— Если хотите, — сказала Сара с подчёркнутой нейтральностью человека, который предлагает, а не просит, — мы можем показать вам город. Мы тут всё знаем. Каждую улицу.

Она чуть помолчала.

— Ну, почти каждую. Некоторые ещё расчищают.

— А взамен, — подхватил Тинус, — вы нас прокатите. Просто чтобы доказать.

— Доказззать что? — спросил Карнисс.

— Что вы лучше лошади, — сказала Рива с полной серьёзностью, как будто это было совершенно очевидно и она лишь напоминала общеизвестный факт.

Карнисс посмотрел на пятерых детей. Потом на пустые улицы незнакомого города, который только-только учился не бояться собственных стен. Потом снова на детей.

В голове было пусто. В памяти было обещание — использовать меч в добрых целях, защищать. Он не помнил, давал ли подобные обещания раньше. Кажется, давал другие — и другим. Но эти пять пар глаз смотрели на него с таким ожиданием, что возражать было как-то неловко. Логика происходящего была совершенно безупречной внутри самой себя, и Карнисс это чувствовал — как чувствуют хорошо сплетённую паутину даже в темноте.

— Хорошшшо, — сказал он.

То, что последовало дальше, организованным процессом можно было назвать лишь с очень большой натяжкой.

Тинус забрался первым — деловито, без лишних слов, с разбегу ухватился за край паучьего тела и устроился позади спины с видом первооткрывателя, занявшего законное место. Рива последовала за братом и немедленно заявила, что она сядет впереди. Пит сделал три попытки, последнюю — с разгона и при поддержке руки Тинуса, — и всё-таки примостился сбоку, торжествуя. Сара поднялась молча и с достоинством, не попросив помощи и не споткнувшись. Лу стоял внизу, смотрел на всё это спокойно, дождался, пока суета утихнет, после чего Тинус сгрёб его за шиворот и водрузил рядом с собой так бережно, как водружают важный предмет на отведённое место.

Карнисс стоял, не двигался и смотрел прямо перед собой на старую разрушенную и поросшую свежей зеленью стену.

Пятеро детей сидели у него на спине.

Утреннее солнце светило в молочно-белые глаза. Где-то вдали звякнуло железо — наверное, та самая кузня, первое нормальное здание в городе, которое никто не удосужился поблагодарить. Из-за угла тянуло свежим хлебом.

— Готовы? — спросил Карнисс.

— Да! — ответили четверо хором.

— Большой, — сказал Лу, что в его исполнении, судя по интонации, означало согласие.

Карнисс двинулся.

Лапы пошли сами — плавно, в правильном порядке, с той же уверенностью, с какой чуть раньше плели паутину без ведома хозяина. Качки почти не было. Движение вышло ровным, мягким, чуть покачивающим — как лодка на тихой воде, только с восемью вёслами и гораздо более ошарашенным рулевым.

— Ого, — сказал Пит где-то сзади.

— Мягче лошади, — немедленно объявила Рива.

— Я не говорил, что лошадь лучше, — возразил Пит.

— Ты именно это и говорил.

— Я говорил, что на лошади катаются. Это не одно и то же.

— Ну и как?

Пауза.

— Мягче, — признал Пит.

— И волоски мягкие, — добавила Сара задумчиво, проведя ладонью по поверхности паучьего тела с видом исследователя. — Очень мягкие. Интересно, из чего они.

— Иззз меня, — сказал Карнисс.

— И точно. И удобно, — заключила Сара. — Тепло. Одежды не надо.

Карнисс решил не продолжать этот разговор.

Они вышли на улицу.

Рейтвин просыпался — неторопливо, с той осторожной радостью, с какой просыпаются после долгой болезни, когда уже не веришь до конца, что болезнь кончилась. Из домов выходили первые жители: кто с кружкой в руках, кто с метлой, кто просто так — подышать утром, которое наконец-то перестало быть опасным. Над крышами вился дым из печных труб. Где-то хлопнула ставня.

Люди останавливались.

Смотрели.

По улице Рейтвина двигался драйдер — неторопливо, плавно, с белыми волосами и странным набором глаз — и на нём, как на диковинном корабле, сидели пятеро детей, которые наперебой объясняли ему устройство города.

— Вон там пекарня! Открылась две недели назад, там булочки с корицей, но по утрам очередь, так что лучше пораньше!

— А вон Сарин дом, видите? С непонятной грязной крышей!

— Она серая! — возмутилась Сара.

— Она гоязно-синяя.

— Серая.

— Синяя с серым, — предложил Пит дипломатично.

— Она просто старая, — подвела итог Сара с невозмутимостью человека, привыкшего не выигрывать этот спор.

Карнисс смотрел прямо перед собой и старательно не замечал взглядов с тротуаров. Это давалось с трудом — взглядов было много, и все они говорили примерно одно и то же на разных языках удивления. Женщина с пустым ведром замерла у колодца и забыла опустить его обратно. Двое мужчин в рабочих фартуках прекратили разговор на полуслове. Старик на лавке у ворот долго смотрел вслед, потом покачал головой и снова уставился в своё утро — с видом человека, который решил, что видел достаточно странного за свою жизнь и одним больше, одним меньше.

Дети этого, судя по всему, не замечали вовсе. Или замечали и считали совершенно естественным.

— А вот здесь, — громко и с удовольствием сообщил Тинус, указывая куда-то вправо, — тут дядя Гарт однажды упал с лестницы прямо в бочку с водой. Мы сами видели!

— Он сам и виноват, — заметила Рива.

— Почему?

— Лестница была кривая, он знал.

Карнисс покосился в ту сторону, где за частоколом виднелась бочка. Потом перевёл взгляд на дорогу и благоразумно промолчал.

Сару они отвезли первой. Дом с крышей спорного цвета стоял на тихой улочке недалеко от центра — основательный, с новыми ставнями и свежеоструганным крыльцом. Сара спустилась сама, без посторонней помощи, отряхнула платье и обернулась.

— Спасибо, — сказала она Карниссу — прямо, без лишних слов, глядя снизу вверх так же спокойно, как смотрела всё утро.

Карнисс не сразу нашёлся с ответом. Ему не часто говорили спасибо. Он попытался вспомнить, как на это принято отвечать, и с некоторым запозданием произнёс:

— Мы… пожжалуйста.

Сара кивнула — коротко, как ставят точку — и ушла в дом.

Пита высаживали у кузни. Дедушкино детище встретило их хорошо слышным с улицы уханьем молота и запахом горячего железа. Пит соскочил с ловкостью, явно рождённой из опыта многократных падений, победно поднял кулак и крикнул, уже на бегу:

— Я первым катался!

— Мы с Ривой первые! — крикнул вслед Тинус.

— Неважно!

Пит уже исчез за воротами кузни, откуда немедленно донеслось что-то неразборчивое — судя по интонации дедушки, мнение о том, где именно должен быть внук в столь ранний час, было вполне определённым.

Лу жил на краю города, там, где улицы растворялись в огородах и козьих тропах. Пока добирались, он не проронил ни слова — сидел, смотрел по сторонам, жевал очередную травинку, добытую из бездонного кармана. В какой-то момент он перебрался с паучьего тела вверх — тихо, методично, без спроса, — и устроился на самом плече Карнисса, найдя наилучшую точку обзора.

Карнисс почувствовал это, покосился, но ничего не сказал.

Лу тоже ничего не сказал.

Они ехали молча, и молчание это было, как ни странно, совершенно не тягостным.

Когда впереди показался маленький домик с огородом и калиткой, из-за которой немедленно послышалось требовательное козье мнение по какому-то важному вопросу, Лу начал слезать — спокойно, не торопясь. Ухватился, переставил руки, нащупал опору, спустился. Встал на землю, поправил набекрень сидящую шапку.

Потом поднял голову.

— Лучше лошади, — сказал он.

И пошёл к калитке.

Карнисс проводил его взглядом. Постоял секунду. Потом двинулся обратно к городу, где на его спине оставались только двое — Тинус и Рива, притихшие после утреннего приключения, но ещё не до конца.

Улица была почти пустой — этот край города просыпался позже остального. Лапы шли ровно, солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы перестать просто слепить и начать по-настоящему греть.

— А вашша матерь, — произнёс Карнисс после паузы, — какова она?

Тинус и Рива переглянулись у него за спиной — он не видел этого, но почувствовал по тому, как сместился вес.

— Мама? — переспросила Рива.

— Да.

— Она… — Рива задумалась на секунду, с той серьёзностью, с которой маленькие дети думают о самом важном. — Она хорошая. Только устаёт. Очень много работает.

— Она не ругается, когда мы приходим поздно, — добавил Тинус. — Ну, почти не ругается. Смотрит так, и всё понятно.

— И обнимает потом всё равно, — сказала Рива.

Тинус помолчал.

— Она была очень напугана, — сказал он чуть тише. — Думала дома больше нет. Что ничего не получится. Но мы всё равно поехали. Потому что она решила.

— Мы так решили, — поправила Рива.

Молчание.

— Мама говорит, — продолжила Рива задумчиво, — что если долго ждать, пока станет безопасно, то никогда не начнёшь.

Карнисс шёл и молчал.

Где-то в пустоте его головы что-то негромко отозвалось на эти слова. Не эхом чужого голоса, не шёпотом, которого больше не было. Просто — отозвалось. Как отзывается струна, когда её тихонько тронут.

— Где нашшша конюшшшня? — спросил он.

— Вон за тем поворотом, — сказал Тинус. — Увидите.

* * *