Двадцативосьмилетние

В двадцать восемь лет Гиноза Нобучика был инспектором

Работа инспектора Бюро Общественной Безопасности отличается от той, которую представляют себе обычные граждане. Хотя, если уж говорить начистоту, граждане, которых Бюро защищает и граждане, которых Бюро выслеживает и карает за изменившийся оттенок, до определённого момента даже не задумываются о том, что они — инспектора и исполнители — вообще существуют.

За двадцать восемь лет своей жизни Гиноза обучился многим вещам, но как впоследствии выяснится, многое из этого будет бессмысленным умением.

В двадцать восемь лет он может до бесконечности спорить о том, что «правильно», а что «неправильно», не удосуживаясь выслушать чужое мнение, ведь оно не совпадает с его собственным. Он может до хрипоты тыкать отцу в совершенные им ошибки и клясться, стуча кулаком по столу, что он, инспектор Гиноза Нобучика, никогда их не совершит.

Потому что он, Гиноза, не сын своего отца.

Не сын детектива, затемнившего свой оттенок.

Смотря на своего двадцативосьмилетнего сына Масаока лишь улыбается. Он ищет в сердитом лице собственные черты и радуется тому, что не находит их. Масаока хочет верить, что Нобучика не станет таким как он, но будучи отцом, понимает — рано или поздно сын обязательно оступится. Придет день и это произойдет, потому что Нобучика в мать пошел лишь внешностью, а характер унаследовал от него.

В двадцать восемь лет Гиноза еще этого не понимает и Масаоке остается лишь молить о том, чтобы день, когда сын последует за ним, наступил как можно позже. Он позволяет ему ненавидеть себя, ведь пока ненависть к нему, как к исполнителю и как к отцу живет в его сердце, Нобучика не оступится.

И если это будет означать его безопасность, то Масаока постарается взращивать, удобрять и заботиться об этой ненависти столько, сколько сможет, будто она — самый драгоценный во всем мире цветок.

В двадцать восемь лет Гиноза верит в свое право указывать другим их место. Он верит, что двадцатилетняя Цунемори Аканэ в Бюро долго не продержится. Потому что такие, как она, не могут жить той жизнью, какой живут инспектора и исполнители. Гиноза считает, что такие, как Цунемори Аканэ и не должны жить такой жизнью.

Она им не подходит.

Но проходят дни, и робкая девушка все чаще открыто выступает против него на собраниях и во время заданий. Все чаще и чаще она осмотрит на него и хмурит у переносицы тонкие брови. Все реже Гиноза получает поддержку своих подчиненных и в какой-то момент он начинает осознавать, что для них Цунемори Аканэ становится тем самым инспектором, за которым они, исполнители, пойдут, не задавая лишних вопросов.

И как только это осознание окончательно поселяется в мыслях, его оттенок начинает мутнеть.

В двадцать восемь лет Гиноза считает двадцативосьмилетнего Когами Шинью человеком, которого ему меньше всего хочется видеть приходя на работу. Изо дня в день смотреть на друга, совершившего роковую ошибку и потерявшего свое место в их обществе, он ненавидит даже сильнее, чем собственного отца, не сумевшего подстроиться под изменившийся мир, охраняемой системой Сивилла.

Гиноза раз за разом убеждает себя в том, что ненавидит Когами именно по этой причине и всеми силами пытается заглушить в себе мысли о том, что ненавидит Когами из-за его влияния на Цунемори.

Двадцативосьмилетний Когами Шинья и двадцатилетняя Цунемори Аканэ — латентный преступник и праведница Сивиллы, исполнитель и инспектор. По всем канонам нового мира они должны стоять на разных ступенях человеческой иерархии и никогда не забывать о том кто есть кто. Но чем чаще эти двое работают в паре, тем очевиднее становится тот факт, что граница между инспектором и исполнителем стирается, уступая место чему-то другому.

Чему-то, для чего Гиноза не сразу находит правильное слово.

Кто-то в Бюро перешептывается о любви между Когами и Цунемори. Но Гиноза от этих слухов лишь отмахивается. Потому что для любви в отношениях этих двоих нет места.

Во всяком случае Шион уверяет его, решив поделиться с Гинозой о том, о чем ее делиться не просили, что пока что Когами и Цунемори — напарники, но никак не любовники, коими их представляют в большинстве своем исполнители других отделов.

Это «пока что» вселяет в Гинозу надежду на то, что Когами образумится.

Когами. Не Цунемори.

Потому что Цунемори всего лишь двадцать лет. А Когами знает о гнили их мира, охраняемого системой Сивилла гораздо больше, чем новоиспеченный инспектор, которая как губка впитывает в себя повадки и мировоззрение того, к кому должна испытывать в лучшем случае профессиональное пренебрежение, в худшем — всё-таки отвращение.

Гинозе хочется верить и он верит и видит, что Когами в полной мере осознает свое влияние на Цунемори. И к своему раздражению, а может, все-таки сожалению, Гиноза видит, что Когами, закрывшийся ото всех после происшествия с исполнителем Сасаямой, открывается перед малознакомой им всем Цунемори куда активнее, чем перед ним.

И чем чаще Гиноза проводит между собой и Цунемори своеобразные границы-линии, связывавшие его с подчиненными, тем чаще он начинает замечать, что его линии становятся все бледнее, в то время как связь Цунемори с остальной командой крепнет день ото дня.

И от этого осознания оттенок Гинозы становится еще мутнее.

В двадцать восемь лет Гиноза был инспектором.

В тридцать лет он был исполнителем.

В тридцать шесть — работает на МИД.

— Я подожду тебя здесь, — говорит Гиноза, отстав от Когами на несколько шагов.

Он не переступает проведенную собственным взглядом черту, в который раз замирая на месте, когда Когами решительными шагами идет туда, куда хочет. Потому что Когами, будь ему двадцать восемь или тридцать шесть, всегда делает то, что ему хочется. А он, что двадцативосьмилетний, что тридцатишестилетний, взвешивает все «за» и «против» и как и прежде, чаша «против» перевешивает чашу «за».

Когами оборачивается к нему лишь на пару секунд, смотрит на Гинозу долгим взглядом, а после пожимает плечами и, разворачиваясь, идет дальше.

— Как хочешь, — бросает он, и Гиноза слышит в голосе друга нотки пренебрежения.

Гиноза ухмыляется, но не может заставить себя сделать шаг вперед.

Потому что увидев двадцативосьмилетнюю Цунемори Аканэ в камере, он вспомнит о двадцатилетней девушке, трясущейся от страха при виде доминатора и исполнителей. Хмурящуюся и спорившую с ним по поводу и без. Возглавившую первый отдел после его провала. Увидит инспектора, ставшую заключенной и не сможет простить себя за то, что не уберег еще одного друга от участи латентного преступника.

— Черт, — выругивается Гиноза, сжимая пальцы на своем протезе.

Масаока был прав, когда говорил, что жизнь — это цикл, а они не более чем шестеренки в механизме Сивиллы, заменить которые не составит никакого труда. Никто и не заметит замены, а система продолжит отлажено работать.

Жаль, что слова отца достигли его так поздно.

В двадцать восемь лет Когами Шинья был исполнителем

«Статус исполнителя вместе с лишениями даёт тебе преимущество», — так однажды сказал Масаока вечером, когда все они — исполнители первого подразделения — собрались вместе в подвале Бюро Общественной Безопасности для традиционной пятничной попойки. Время на часах показывало часа два ночи, Сивилла спала, инспектора отдыхали, а их охотничьи псы были предоставлены сами себе.

«Сейчас ты этого не понимаешь, но однажды…» — задумчиво протянул Масаока, так и не закончив мысль.

В двадцать восемь лет Шинья лишь усмехнулся этому нравоучению и с наслаждением затянулся любимой сигаретой, откидываясь на спинку дивана. Кагари квасил неподалёку, Яёй и Шион о чём-то перешёптывались, попивая какой-то дамский напиток, и казалось, что Масаока произнёс эту фразу специально для него.

Но в тот момент Шинья не предал этому никакого значения.

В двадцать восемь лет он может выкуривать сигарету за сигаретой, не задумываясь о своём будущем, которого, по сути, уже нет. Так сломать собственную жизнь мог только конченый придурок вроде него. Об этом с завидной регулярностью бубнит себе под нос Гино, думая, что Когами его не слышит.

По сути, в его словах есть смысл и от этого в пальцах крутится очередная сигарета.

Дни в Бюро то тянутся тугой резиной, то пролетают по щелчку пальцев. Тренировочные роботы ломаются, доминаторы перегорают, камеры в изоляторе никогда не пустуют. И так изо дня в день, из месяца в месяц, а дальше из года в год. Когда подобные мысли посещают его голову, Шинья пытается отыскать взглядом Масаоку и убеждает себя в том, что быть исполнителем не так уж и плохо. Во всяком случае теперь не приходится думать о коммунальных платежах. И об ответственности за подстреленных кретинов, считающих, что в заброшенных кварталах они могут вершить собственное правосудие, тоже.

Как не странно — хотя Шинья всегда считал это странным — в мире, охраняемом Сивиллой, преступность никуда не делась. Да, покорно склонила голову, притаившись в тёмных подворотнях, но не вымерла. Словно ожидая того часа, когда можно будет вернуться. Разве не странно? Знать, что преступления не утаить и всё равно его совершить.

Будучи «инспектором Когами» Шинья считал это странным и нелогичным.

Став исполнителем без имени, лишь с позывным, он стал считать это странным и нелогичным вдвойне.

Вечер, когда двадцатилетняя Цунемори Аканэ присоединилась к первому подразделению, Когами помнит настолько чётко, что искренне считает — разряд парализатора вбил в его голову эти воспоминания и теперь от них ни за что не избавиться. Увидев эту промокшую до нитки девушку, трясущуюся от холода и тяжело дышавшую из-за бега, он думал лишь одно: «Кто тебя такую в Бюро зачислил?».

Сивилла, должно быть, с ума сошла.

Но раз за разом Цунемори доказывает всем: и собственным подчинённым, и начальству и насмешникам из других подразделений, что Сивилла с выбором не ошиблась. Она там, где и должна быть.

Цунемори доказывает это при работе с бумажками, при вылазках в город. Доказывает даже тогда, когда этого, кажется, никому уже не нужно. Все и так знают инспектора Цунемори Аканэ — трудоголика до мозга костей с невинным личиком. Такие разговоры иногда доносятся до ушей исполнителей первого подразделения, и никто из псов Гинозы и Цунемори не собирается вставать на защиту девушки от злых языков.

Потому что это никому не нужно. В особенности самой Цунемори.

Иногда Шинье кажется, что она и вовсе не слышит этих сплетен. И от этого уважение к их барышне, как именует её Масаока, появляется даже у вечно недовольного всем и вся Гинозы.

Под её руководством Когами вновь начинает любить службу в Бюро. Под её чутким, излишне справедливым…даже дотошным руководством границы между инспекторами и исполнителями стираются.

«Как в старые добрые времена без Сивиллы», — глядя на препирания Цунемори с Гинозой, произносит Масаока, и Когами изо всех сил пытается представить: какого это жить так, как самому хочется?

Что значит думать, не боясь затемнить мыслями психопаспорт? Какого это действовать не по указке Сивиллы, а по своей собственной воле? Работать там, где хочется. Жениться, на тех, на ком хочется. Увольняться хоть каждый месяц, разводиться и не бояться, что из-за пережитого стресса попадёшь в изолятор.

Жизнь без Сивиллы.

Шинья часто пробует эти слова словно на вкус, со сладостью и с горечью. Повторяет их и вслух и про себя, с разной интонацией. И ему нравится эта мысль: «Жизнь без Сивиллы». Жизнь без надзора, без невидимых глазу оков кажется ему недостижимой до тех пор, пока он не пересекает границу Японии и остального мира.

Того, о котором вслух не принято говорить. Иначе психопаспорт потемнеет. И кто бы ему тогда сказал, что жизнь под наблюдением Сивиллы не так уж и плоха? Если бы кто и сказал, он бы только усмехнулся и затянулся очередной сигаретой.

Потому что жизнь в золотой клетке не может быть хорошей. Так он считал ровно до того момента, пока в его руках не оказался настоящий автомат, а рядом, подрываясь на минах, не умирали люди.

В двадцать восемь лет Когами был исполнителем.

В тридцать лет он стал партизаном на чужой войне.

В тридцать шесть — работает на МИД.

Как и всегда Гиноза остаётся позади. Когами догадывается о причине, по которой он не хочет идти дальше, и от этого в душе зарождается лёгкое пренебрежение другом. Это уже случилось и винить себя в том, что недоглядел за ней — глупо. Но Гино упорно не хочет этого слышать. Говорит, что это не оправдание.

«Да, не оправдание», — повторяет Когами и для себя.

Исполнители — псы на коротких поводках инспекторов. Они обязаны защищать своих хозяев, брать на себя самую грязную работу, всегда быть рядом и заботиться о душевном состоянии — о чистоте психопаспортов — своих начальников. Аканэ совершила ошибку, ослабив хватку на поводке и спустив своих псов. Итогом этого решения был побег Кагари, смерть Масаоки и…его собственный побег. Аканэ дала им свободу, понадеявшись на их благоразумие, и это стало одной из тех ошибок, из-за которых он время от времени вместе с Гино приезжает в исправительный центр Торидзавы.

— Вы пришли, — слышит он голос Цунемори, не доходя до двери её изолятора нескольких шагов.

Слышит и её шаги — тихие, невесомые. А после в небольшой прорези на двери он видит её лицо. В карих глазах сверкает радушие, но на мгновение её взгляд перемещается за его спину и тут же тухнет. Наверное, она думает, что он этого не замечает, но Шинья замечает этот взгляд каждый раз.

И каждый раз раздражение по отношению к оставшемуся позади Гинозе вспыхивает вновь. Когами ни разу не говорил ей, что они приезжают вместе, но Цунемори как-то догадывается. Или хочет верить, что он приезжает не один. В любом случае печаль с её лица быстро исчезает, а губы растягиваются в улыбке.

— О чём поговорим сегодня? — спрашивает Аканэ с такой бодростью, будто они встретились в кафе.

Что в двадцать лет, что в двадцать восемь Цунемори Аканэ продолжает оставаться самой собой и это вызывает у Шиньи уже не уважение, а какое-то идолоподобное восхищение. Кажется, в мире нет ничего, что способно сломать внутренний стержень этой девушки.

И всё же что-то в чертах её лица меняется с каждым проведённым в стенах изолятора днём.

«Статус исполнителя даёт тебе преимущество», — вспоминает он сказанные когда-то Масаокой слова и наконец-то начинает понимать их смысл.

Пусть с ошейником на шее, пусть на коротком поводке, да даже в наморднике, но лучше быть псом с хозяином на привязи, чем гнить в изоляторе, не видя солнечного света. Не дыша свежим воздухом, не ощущая смены дня и ночи. В своё время он провёл в изоляторе месяц, и ему хотелось не только лезть на стены от безысходности, но и сделать такое, от чего его психопаспорт продолжал мутнеть. Стены изолятора давили на него, воздуха постоянно не хватало, от искусственного освещения белели глаза. Шинья без раздумий согласился стать исполнителем, лишь бы иметь возможность выбраться обратно в мир.

Да, статус «исполнитель» дал ему многое, те самые преимущества, которых нет у других забракованных граждан и о которых ему говорил Масаока давным-давно. Жаль только, что смысл этих слов дошёл до него так поздно. И на чужом примере.

В двадцать восемь лет Цунемори Аканэ была заключённой

«Сивилла рекомендует…» — эти слова преследуют её на протяжении последних восьми лет. Аканэ, словно мазохист, прокручивает их в голове снова и снова, гадая о том, а не ошиблась ли Сивилла, дав ей такие рекомендации?

«Каждый наш поступок ведёт нас по определённому маршруту нашей жизни, — так однажды философски подметил Масаока, когда Аканэ чуть задержалась на работе, дописывая для шефа Касей рапорт о проделанной за день работе. — И, к сожалению, как от наших поступков меняется жизнь окружающих, так и от их действий меняется наша жизнь».

В двадцать лет Аканэ — ещё совсем юная, чтобы понять весь потаённый смысл сказанных Масаокой слов — лишь кивает на замечание старшего исполнителя, полностью погрузившись в описательную часть процесса по захвату гражданина с помутневшим оттенком.

В двадцать лет Аканэ может думать только об одном — она больше не Аканэ. Не Аканэ-сан для приятелей, не Аканэ-чан для соседей. Не Цунемори и даже не Цунемори-сан. Со дня зачисления в Бюро общественной безопасности она стала инспектором Цунемори. И от одного только «инспектор» грудь распирает от самодовольства.

«Сивилла рекомендует…» — лишь два слова, а подруги уже завидуют местам из списка по трудоустройству. И Аканэ, пусть вида и не подаёт, гордится собой.

Решение присоединиться к Бюро не спонтанно, Аканэ проводит за размышлениями всю ночь. А после ещё день, но в итоге её палец щёлкает по надписи «Министерство здравоохранения и социального обеспечения. Департамент Уголовного Розыска, Бюро Общественной Безопасности» и экран планшета озаряется прекрасным голубым светом. Сивилла поздравляет её, а Аканэ верит — это её выбор, а значит, он не может быть неправильным.

Но уже в первый рабочий день она начинает сомневаться в собственном выборе.

Холодный дождь насквозь пропитывает одежду, а ведь она так старалась произвести на будущих сослуживцев благоприятное впечатление. Строгий инспектор Гиноза, исполнители, чьи имена с трудом запоминаются из-за нервов, тяжесть настоящего доминатора в руках — это навсегда остаётся в памяти.

«Сивилла рекомендует…» — слова звучат в голове чужим голосом, и Аканэ знает, что Сивилла только рекомендует. Спускать курок или нет — её выбор. И она нажимает на него, нисколько не сомневаясь в правильности своего решения. Потому что обязанность защищать граждан — первостепенная задача инспектора.

И когда свет от доминатора, переведённого в режим «парализатор» озаряет её лицо, она жмурится, лишь бы не видеть того, что сделала с доверенным ей исполнителем.

В двадцать лет Аканэ ещё слишком наивна для того, чтобы в полной мере осознать цену, которую ей придётся заплатить, возгордившись тем, что Сивилла рекомендовала эту должность ей и только ей, а не кому бы то ни было другому.

В последующие месяцы Аканэ впитывает знания так же быстро, как губка впитывает воду. Но в отличие от кухонной утвари, из неё ничего не вытекает. Повадки, манера речи, даже походка — всё это достаётся ей от коллег. К одним из них она прислушивается, других учится игнорировать, третьих слушает, но в итоге всё делает по-своему. Дежурства, выезды на места, патрулирование на улицах и в парках — работа, которая Аканэ в радость. Ведь своими действиями она помогает людям.

А потом Юки погибает от рук Макишимы и идеальный мир, выстроенный законами Сивиллы, начинает трещать по швам.

Двадцатилетняя Аканэ прокручивает в своей голове смерть подруги снова и снова, погружаясь в бессонные ночи, наполненные размышлениями и самобичеванием. Почему она не смогла выстрелить из ружья? Неужели оно было настолько тяжёлым, что ей не удалось навести на Макишиму дуло? Или же она была слишком напугана осознанием того, что Сивилла не смогла порекомендовать ей её дальнейший шаг? Или же, возможно, в тот день она впервые задумалась над тем, что Сивилла не столь всемогуща, как было принято считать в их обществе?

«Если бы я не стала инспектором Бюро, она бы осталась жива», — говорит Аканэ на похоронах Юки, надеясь, что Каори её разубедит. Мол, это не её вина, просто так случилось. Но Каори молчит, а после никогда не поднимает эту тему. И впервые Аканэ задумывается над тем, что было бы, если бы она проигнорировала рекомендацию Сивиллы и трудоустроилась бы в другое место.

Этим вопросом она постоянно задаётся на протяжении последующих лет: «Что было бы, не стань я инспектором?»

Не стань она инспектором — Юки осталась бы жива.

Ведь тогда бы у Макишимы не было бы причин её убивать. Не стань она инспектором — Кагари бы не сбежал.

Ведь тогда бы на её месте был другой инспектор, который смог бы приструнить столь вспыльчивого парня. Не стань она инспектором — Масаока бы не умер.

Ведь тогда бы она не помешала Когами убить Макишиму, и его дело бы было закрыто намного раньше. А если бы Масаока остался жив, то Гиноза не стал бы исполнителем.

Если бы в тот день, как часто говорит сама себе Аканэ, она не присоединилась к Бюро, жизни многих людей сложились бы по-другому.

В двадцать лет Аканэ была новичком на службе.

В двадцать четыре года возглавила отдел.

В двадцать восемь — стала заключённой.

Заключённая в стенах исправительного центра Торидзавы двадцативосьмилетняя Аканэ наслаждается тишиной. И день за днём прокручивает в своей голове последние восемь лет своей жизни. Она уже давно не оправдывает себя мыслям «Если бы я не стала инспектором», потому что по прошествии столь долгого времени она наконец-то смирилась с тем, что иного выбора в тот день она бы не сделала.

Она бы не выбрала работу в другом Министерстве.

Аканэ смотрит на себя в зеркало и пытается найти в отражении черты себя двадцатилетней. Вроде бы та же причёска, всё то же юное лицо, а вот глаза изменились, из них исчезла наивность. Ей об этом впервые сказал профессор Сайга. Впрочем, наивность исчезла из её глаз уже после нескольких месяцев работы в Бюро.

Убийство Сугавара Шоуко — Буки-Злюки, одноклассницы, которую она даже не вспомнила при встрече.

Убийство Юки. Побег Кагари. Смерть Масаоки. Уход Когами. Понижение Гинозы до исполнителя.

Кирито Камуи. Тоганэ Сакуя. Новая команда, новые преступники, новые жертвы. Поездка в ЮВАС. И многое другое, о чём вспоминать, если честно, Аканэ не хочется, но не думать об этом она не может.

— Сивилла не рекомендует общение с Когами Шиньей, — раздаётся голос Касей позади неё, но Аканэ никак не реагирует на слова голограммы.

Потому что Когами — член Министерства Иностранных Дел, и Сивилла только и может, что рекомендовать ей с ним не общаться. Но запретить Когами вход на территорию исправительного центра — не в её прерогативе.

Они подолгу разговаривают на темы, о которых за пределами этих стен говорить недопустимо. Знают, что их подслушивают, но не показывают вида. Понимают друг друга с полуслова, хотя знакомы были, по сути, не так уж долго — несколько месяцев в начале её службы, а потом лишь мимолётные встречи.

— Я ещё приду, — каждый раз на прощание говорит Когами, словно давая ей обещание того, что не оставит одну в изоляторе.

И Аканэ никогда не отговаривает его, ссылаясь на то, что у него могут быть дела поважнее. Но эта встреча заканчивается не так, как обычно.

— Навещать меня больше нет необходимости, Когами-сан, — говорит Аканэ, встречаясь с Когами взглядом. — Сивилла дала рекомендации…

На мгновение в глазах Когами мелькает испуг, но после, будто чувствуя её спокойствие, он успокаивается и сам.

— Я возвращаюсь в Бюро.

Когами кивает и спешно покидает исправительный центр.

А Аканэ, смотря в его спину, ловит себя на мысли о том, как же всё-таки странно сложилась её жизнь.

Прав был Масаока, думает она, когда говорил ей, что от каждого её поступка чья-то жизнь может измениться. В лучшую или худшую сторону. Но в то же время Аканэ считает, что не только она своими действиями изменила чью-то жизнь. Все, кто окружал или до сих пор окружают её, меняли своими поступками двадцатилетнюю Цунемори Аканэ, чтобы к двадцати восьми годам, даже будучи заключённой, она сохранила свой психопаспорт на уровне нежнейшего бирюзового оттенка. И тот факт, что она покидает стены исправительного центра Торидзава и возвращается в Бюро Общественной Безопасности, для неё уже говорит о многом.

Мир, выстроенный Сивиллой, начинает трещать по швам и лишь вопрос времени, когда граждане Японии смогут навсегда отказаться от надзора своей всевидящей богини.