Душе не давая сгибаться

Часть 0

Гермиона росла обычной девочкой лет до пяти, а потом началась школа. В школе поначалу все было хорошо, но вот потом родители начали чаще ругать ее и меньше хвалить, заставляя учиться только отлично. Почему-то, девочка уже не помнила, почему, принести домой оценку ниже «А» было очень страшно. Так страшно, что ребенок унижался перед учителями, вымаливая право пересдать. Некоторые пользовались тем, что она готова вообще на все, что угодно, некоторые пытались поговорить с родителями ребенка о том, что такое поведение ненормально. Что было после этого, Гермиона не помнила.

Когда ей исполнилось девять, память сохранила какой-то образ — рыжего мужчины с палкой, но вот почему от этого было страшно, девочка не помнила. Зато отлично запомнила, какими стали родители — жестокими, злыми, не стесняясь ее даже… даже делать то, что нельзя было делать с девочками. Самым страшным днем в жизни оказалось 4 марта… Гермиона принесла домой «С» по контрольной. Эту оценку не дали пересдать, даже позвонили родителям и….

Девочка, сидевшая на стуле в маленькой комнате, понимала, что из ее памяти выпала целая неделя, спустя которую она оказалась здесь — в интернате. Теперь она могла увидеть родителей только на каникулах, а все остальное время должна была жить и учиться в здании с серыми стенами и очень древними традициями. Почему с ней так поступили, практически выбросив, Гермиона не понимала. За что?

«Мама и папа меня больше не любят», — поняла девочка, и это понимание разрушило ее мир, осыпав его осколками. Все вокруг стало серым, Гермиона теперь механически делала все, что от нее требовалось в этом месте. Считая, что на нее так действует разлука с родителями, воспитатели пытались «выбить» из девочки, как они считали, «дурость», но с каждым днем Гермиона, которой теперь незачем было жить, уходила все глубже в себя.

— Вы волшебница, мисс Грейнджер, — сказала высокая старуха, явно заколдовав воспитателя. И в душе девочки появилась надежда расколдовать родителей, ведь они наверняка были заколдованы!

Потом начались каникулы. Чрезвычайно холодные мама и папа, разговоры с ноткой брезгливости, учебники новой школы с попыткой найти, как расколдовывают, и… Девочка рыдала, так и не найдя ничего похожего. Но на вокзале, куда родители не пришли, отправив ее саму, что-то случилось. Что-то такое странное — Гермиона теперь сама была заколдована, ведя себя так, как ей самой было страшно. Познакомившись с мальчиками, девочка уже хотела бы убежать, но что-то не давало ей это сделать. Что-то заставляло вести себя высокомерно, командовать, показывать себя такой, какой она не могла быть. Но выбора у девочки не было. Почему-то Шляпа не заметила чар подчинения, почему-то все случилось именно так, как случилось, до того злосчастного туалета.

Гермиона хотела выскочить, убежать, но послушно сидела на унитазе и лила слезы, пока не прибежал этот мальчик, Гарри, с глазами, полными паники. И тогда девочка поняла — они умрут сейчас. Закрывший визжащую ее от дубины своим телом мальчик пытался сделать хоть что-нибудь, когда все погасло, чтобы в следующий момент смениться очень громкими страшными звуками.

***

Гарри был… Сколько мальчик себя помнил, он был «нахлебником», «ненормальным», «уродом», и еще много кем. По имени его дома не называли, похоже, принципиально, поэтому в школе в первое время были проблемы. Но в школу мальчика все-таки отдали, даже купив что-то вроде одежды. Видя, как относятся к другим детям, Гарри понимал, что с ним что-то не так. Если бы в школе или на улице нашелся бы кто-нибудь, кто отнесся к мальчику по-людски, то Гарри, возможно, возненавидел Дурслей, но…

Работа по дому была для Гарри не всегда утомительной. В конце концов, он привык к ней с детства, да и отношение к нему считал нормой. Вот с доверием у него было грустно, но кого это интересовало? Выбивание… этого самого после каждого выброса или, когда дяде казалось, что выброс был. Гарри просто привык, что если в доме что-то бьется, не важно что, то виноват в этом всегда он. Другой жизни мальчик не видел и не знал. Зная о том, что в Британии принято «доносить информацию», но при этом видя брезгливые лица по отношению к себе, Гарри просто хотел умереть и уйти к маме. Пусть она была наркоманкой, но это была его мама. Хоть кто-то, кому он был нужен.

Почему-то в снах мальчик видел лишь неясные тени, но другой жизни Гарри не знал, а самостоятельно закончить жизнь не решался. Священник, увидев депрессию мальчика, единственный из всех не отнесся к нему с брезгливостью, но сумел убедить в том, что самоубийство — это совсем-совсем нельзя. Поэтому Гарри жил… Жил, завидуя другим детям, у которых были родители. Они не были уродами или всеми теми словами, которыми был Гарри для тети и дяди. Почему-то в приют его не сдавали…

Явление Хагрида мальчика испугало, а письмопад он не запомнил. Когда начали приходить письма, в этом виноватым опять оказался Гарри, поэтому он и не запомнил той недели. Детская психика пыталась защититься хотя бы так. Хагрид… Его слова отдавали фальшью, демонстративная «защита» мальчика не убедила. Гарри был уверен в том, что он… ну…. Вот и не поверил полувеликану, хотя и пошел с ним, конечно. Мальчик просто понадеялся на то, что Хагрид его съест, но тот не съел, а вот после грязного кабака с Гарри случилось что-то необычное. Он не контролировал себя, поступая как-то необычно, говоря странные вещи… Гарри пытался сопротивляться этому состоянию, но ничего не добился.

Дурсли даже не пытались «отомстить» мальчику, что того испугало еще больше, но он продолжал себя вести… необычно. Даже, можно сказать, ненормально. Гарри не мог изменить своего поведения, он был как Дадлин вертолетик на радиоуправлении, и это напугало мальчика еще сильнее. В этом страхе он провел всю дорогу в поезде, потом и в Большом зале… Шляпа говорила будто бы с самой собой, отправив мальчика затем на Гриффиндор.

Гарри не мог отступиться от какой-то программы вплоть до самого Хэллоуина, когда это «что-то» повело его в женский туалет. А вот новый «друг» Рон идти за Гермионой отказался, что было вполне логично, ведь именно рыжий оскорбил девочку. И вот когда тролль заслонил выход, то, что управляло мальчиком, вдруг исчезло, будто не было его. Возможно, кто-то хотел как следует напугать детей, чтобы потом спасти, но так или иначе, они остались вдвоем против огромной махины, понимая, что шансов даже убежать нет.

Гарри пытался протолкнуть Гермиону между ног тролля, чтобы спасти девочку, но та застыла в ступоре, а потом стало поздно. Громадная дубина летела точно в них. Мальчик еще хотел оттолкнуть девочку, но сил у него было немного — сказывалось скудное питание у Дурслей, поэтому ничего он сделать не смог. В последний миг перед глазами Гарри встала странная картина: кто-то в черном направлявший палочку на него, рядом вполне узнаваемый директор и кричавшая «Только не Гарри!» рыжая женщина. В следующее же мгновение стало очень больно, а потом вокруг взлетели комья земли со страшными громкими звуками и завизжала Гермиона.

***

Когда профессора добрались до туалета, было уже поздно. И Минерва, и Северус это поняли. Дети исчезли: и предназначенная в жертву «грязнокровка», и Герой. Девочка должна была погибнуть на глазах не сумевшего ее спасти Поттера, это было необходимо по мнению Альбуса Дамблдора, но судьба распорядилась иначе…

— Тролля выбросом вбило в потолок, — заметил профессор Снейп, задумчиво рассматривая кровавый барельеф. — А вот куда делся Поттер…

— Здесь его, очевидно, нет, — ответила ему профессор МакГонагалл, отослав Патронуса.

— Значит, либо стихийная аппарация, либо, судя по обилию крови… — проговорил зельевар.

— Быстро ко мне! — потребовала появившаяся сверкающая птица, на что профессора переглянулись и, пожав плечами, двинулись к директору.

Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор менять планы не любил, но еще больше он ненавидел, когда отлично срежиссированные планы проваливались. Получив сообщение от Минервы, Дамблдор разозлился, но, в первую очередь, отправился не на место действия, а к сейфу, где находилась емкость с кровью мальчишки. Предстояло проделать то, что в магической Британии было запрещено — поиск по крови. Для этого ему нужен был зельевар, а Минерву это удивить уже не могло.

Когда профессора добрались до кабинета директора, тот уже вчерне все подготовил: и котел для зелья, и кровь, и образ карты. Северус, войдя в кабинет, сразу же все понял, все-таки он был мастером, хоть и рабом. Осознавать себя рабом оказалось очень неприятно, но лазейка все же имелась, ибо все его клятвы строились на благополучии сына Лили, именно поэтому Снейп искренне надеялся на то, что мальчишка сдох.

— Северус, приготовь зелье поиска! — приказал Дамблдор, на что зельевар только кивнул, выбора у него не было, как и никаких прав. Альбус осознавал простой факт: если Поттер погиб, то Северус с крючка сорвется в тот же миг, когда это станет известно. Поэтому он подал знак Минерве, чего Снейп, сосредоточившийся на зелье, не заметил.

Спустя час зелье было готово, но поиск не дал ничего — зелье почернело, что означало — Поттера нет среди живых. Если бы Альбус внимательнее читал старые учебники по Магии Крови, то знал бы, что черный цвет означает вовсе не смерть, а отсутствие на Островах, ибо они были обрамлены соленой водой, являвшейся препятствием для подобных чар. Но Дамблдор считал себя многомудрым, поэтому не вспомнил об этом, зато убедившийся в том, что Поттер погиб, Снейп начал победно улыбаться.

— Авада Кедавра, — отпускать Северуса в планы Дамблдора не входило: слишком уж много знал зельевар. Тело преданного своим же хозяином раба упало на камни пола. — Табес Кадаверис! Эльф Хогвартса, убрать мусор!

— И что теперь? — равнодушно поинтересовалась профессор МакГонагалл. Он вела себя так, как будто убийство и быстрое истлевание трупа коллег происходило в этом кабинете каждый день.

— Теперь придется воспитывать запасного Героя, — вздохнул Альбус, пытаясь продумать следующий план. План продумывался плохо, поэтому Великий Светлый потянулся за бутылкой медовухи, не предложив оную Минерве. — Августу надо… Нейтрализовать.

— Я займусь, — кивнула ему МакГонагалл, разворачиваясь в сторону двери. Никаких эмоций по поводу гибели Поттера женщина не испытывала, а о Грейнджер даже и не вспомнила. Грязнокровка же, кто их считает…

***

Где-то, когда-то…

— Я налажала, — призналась молодая девушка, привычно прикрывая рукой вместилище интуиции. — Хотела их сразу на второй круг, а они как-то выскользнули, и…

— И куда? — устало поинтересовался выглядевший пожилым мужчина.

— А вот… — один из миров повторял историю Изначального Мира. — Как были, так и попали.

— Да… Хорошего мало, — покивал собеседник девушки. — Но засунула ты их в такое место, что не выживут, так что ничего страшного. Как умрут, так души на второй круг и пустишь.

Глава 1

Земля взлетала вокруг, разбрасывая камни, казалось, они с Гермионой находятся в эпицентре вулкана. Или Гарри что-то вспомнил, или же какой-то инстинкт проснулся у мальчика, но ухватив визжавшую Гермиону за руку, Гарри пополз в сторону то ли оврага, то ли просто ямы. Гермиона не сопротивлялась, ибо переход от дубины тролля к такому вот… Свист, громкие взрывы, будто подбрасывавшие их вверх.

— Гермиона! Гермиона! Ползи за мной! — крикнул мальчик, пытаясь утащить ее, тут вдруг рвануло совсем близко, и наступила ночь.

Взрывом легко контуженных детей сбросило в воронку, поэтому их не заметили солдаты, поэтому не задело при следующем обстреле. Враг был уже очень близко, уже замкнув кольцо. Контузия оказалась легкой, но наложившись на уже испытанное, просто отключила сознание двоих детей. В следующий раз Гарри открыл глаза, когда вокруг было тихо. Нет, не совершенно — вдали что-то глухо бухало, слышны были и взрывы, треск чего-то… Подняв голову, мальчик увидел, что девочка не подает признаков жизни, отчего попытался ее «разбудить», до ужаса боясь того, что она умерла.

— Не тряси меня, — попросила пришедшая в себя Гермиона. — Я живая… Наверное.

— Я так испугался за тебя, — признался Гарри, облегченно выдохнув. — Вставай, нам надо к людям, наверное…

— Я боюсь, — ответила ему девочка. — Люди расскажут родителям… и будет очень плохо. Просто очень!

— Значит, мы не скажем, кто мы, — решил мальчик. — Если поймают, скажем, что немые!

Эта фраза Гермиону рассмешила. Она сначала захихикала, потом рассмеялась, а потом неожиданно для Гарри расплакалась. Мальчик сначала замер, а потом кинулся к ней, думая, что девочка поранилась.

— Что с тобой? Болит что? Поранилась? — начал спрашивать Гарри, но Гермиона была уже просто в истерике. Тогда мальчик сделал то, что делали родители других детей в школе — неловко обнял девочку, от этого вроде бы начавшую успокаиваться.

— Нас чуть не убили… родители… никто не любит… как будто не я… — прорывающиеся сквозь рыдания слова Гарри не очень понимал, но продолжал обнимать Гермиону, которая постепенно успокаивалась. Только сейчас Гарри почувствовал, что вокруг холодно, просто жутко как холодно.

— Вставай, надо двигаться, чтобы не замерзнуть! — прикрикнул он на девочку, от такого широко раскрывшую глаза. — Если замерзнем, то заболеем!

— Да кому я нужна! — воскликнула Гермиона, уставшая от всего, что произошло, но мальчик просто тащил ее за собой, заставляя вылезать из ямы, а потом куда-то идти.

Рассмотревший на горизонте дым, Гарри тащил девочку за собой, и вскоре они прошли мимо разрушенных домов. Мальчик сам не понимал, куда они идут, но не останавливался. Ему казалось, что если остановиться, то дальше идти будет невозможно. Город был Гарри незнаком. Редкие прохожие даже пытались расспросить двоих детей в странных плащах, но мальчик не понимал языка.

Внезапно сверху и вокруг что-то завыло, люди куда-то побежали. Гарри решил бежать за ними: возможно, прохожие знают лучше? На улице все выло, заунывно, страшно… Послышался громкий голос, спокойно проговаривавший какую-то фразу, но мальчик его не понял, зато, увидев, куда бегут люди, пристроился за ними, пробежав с Гермионой на прицепе мимо большой белой надписи.

Больше всего помещение, заполненное мужчинами и женщинами, напоминало подвал. По сравнению с улицей здесь было тепло, поэтому Гарри забрался с девочкой в самый темный уголок. «Раз я не понимаю языка, значит, это не Англия», — понял мальчик. А раз не Англия, то к иностранцам могли относиться также, как в Хогвартсе к рожденным не магами, то есть они были в опасности.

— Гермиона, — шепотом на ухо девочке проговорил мальчик. — Это, наверное, не Англия. Нужно молчать, что бы ни случилось, потому что здесь могут плохо к нам отнестись, а перед взрослыми мы беззащитны.

— Ты прав, — согласилась девочка, также не понявшая ни слова из громкой речи на улице. Как относятся даже во Франции к англичанам, девочка помнила, хотя была там всего два раза. Но язык, на котором говорили, был точно не французским. С другой стороны, Гермиона осознавала, что она девочка, а что могут сделать с девочкой, им в школе рассказывали, после чего она была согласна на что угодно, лишь бы не ходить одной. — Будем молчать, только надо или тихо говорить, или как-то показывать…

— Тогда давай договоримся о сигналах, — произнес Гарри, предложив сразу же свои, подсмотренные в школе у мальчишек. Наверху что-то громко бухало, с потолка сыпалась пыль, двое детей никому интересны не были. Одежда их уже была пропыленной и грязной, потому что в процессе и Гермиона, и Гарри пару раз падали в грязь, на что школьная форма рассчитана не была.

— Согласна, — кивнула девочка, повторив сигналы, чтобы убедиться, что запомнила их. — Темпус!

— Нет у нас магии… — грустно произнес мальчик, это уже проверивший. — Ни магии, ни языка, ни одежды, ни еды… Хотя нет! — он сунул руку в карман, достав оттуда два зачерствевших куска хлеба, которые тут же отдал оценившей этот жест Гермионе.

— Не сейчас, — произнесла девочка, понимая, что это их единственная еда. — Когда совсем невмоготу станет, хорошо?

— Хорошо, — улыбнулся Гарри, погладив ее. — Ты отдохни, я посторожу.

Как мог удобно расположив мантии, он помог Гермионе улечься, и через минуту утомленная девочка уже сладко спала. Когда люди начали расходиться, они не заметили детей, потому никто девочку не побеспокоил, ее разбудил холод. Открыв глаза, Гермиона некоторое время смотрела на Гарри, тихо всхлипнув, а он помог ей одеться и пошел из этого подвала.

— Надо найти место, где мы сможем ночевать, — объяснил мальчик, не давая девочке останавливаться. — Где будет хоть немного теплее, чем на улице, понимаешь?

— Х-хорошо, — согласилась совершенно растерявшаяся девочка, следуя за лидером. И там, где Гарри не задумывался, Гермиона чувствовала подступающую истерику, потому что не представляла, что делать дальше, но, кажется, понимал мальчик.

Этот дом чем-то привлек внимание Гарри, потому что шли они уже больше часа. Почему-то прохожие не обращали внимания на детей, а мальчик, увидев приоткрытую дверь, юркнул туда, поднявшись на второй или третий даже этаж. Одна из дверей в квартиры была приоткрыта, туда и завел Гарри Гермиону, чтобы уложить на диван. Сил уже не было никаких, а из еды — только два кусочка хлеба, один из которых дети разделили на двоих, и увидев много одеял, просто залезли под них.

— Гарри, иди сюда, вдвоем теплее! — Гермиона знала это по интернату. Заведение отапливалось так себе, и девочки зачастую жались друг к другу, чтобы согреться.

— Хорошо, Гермиона, — кивнул мальчик, залезая к ней. О том, что нужно смущаться, Гарри просто не знал, поэтому обнял девочку, пытаясь согреть ее. Они уснули, и до утра их никто не побеспокоил, что позволило хотя бы отдохнуть. Почему-то хозяева в квартиру так и не вернулись, но об этом уставшие дети узнали только утром.

***

Утро было студеным, но проснувшийся первым Гарри нашел в шкафу какую-то одежду. Она оказалась вполне детской, и раз хозяева не пришли, он мог… Ведь им с Гермионой одежда была очень нужна. Тогда Гарри не знал, что вся семья погибла, пытаясь эвакуироваться из города. Тщательно обыскав квартиру, мальчик нашел две картофелины и немного муки, из чего решил сварить суп. Благодаря тете он умел многое, а тот факт, что в холод надо кушать теплое, мальчик запомнил еще из школы, мысленно поблагодарив учительницу, рассказавшую об этом.

С большим трудом Гарри сумел разжечь плиту, вода в кране была, поэтому он занялся готовкой. В прошедшие часы у мальчика появилась цель в жизни, причина, зачем ему жить — чтобы помочь Гермионе. Одним своим существованием девочка дала Гарри смысл и цель в жизни, что было очень важно. В квартире оказалось много книг и даже словари, что могло помочь им двоим выучить местный язык хотя бы до уровня понимания.

Гермиона проснулась от поглаживания по лицу. Ощущение было непривычным, давно не испытанным, потому глаза девочки сразу же раскрылись. Увидев Гарри в каком-то явно толстом свитере, Гермиона удивилась. Еще больше девочка удивилась, услышав то, что ей говорил этот точно необыкновенный мальчик.

— Я тебе согрел воды, чтобы ты могла умыться, — сообщил Гарри, осторожно разбудив Гермиону. — И еще у нас есть завтрак, правда только на один раз… Но он есть!

— Чудо просто, — улыбнулась девочка, вылезая из-под одеял и разглядывая то, что ей протянул мальчик. — Спасибо… — смутилась она. Забота была непривычной, даже очень, поэтому она убежала в сторону удобств, каким-то шестым чувством их найдя. Все вокруг было каким-то несовременным, что удивляло.

— Я нашел словари, — проговорил за теплым завтраком мальчик. — А еще лепешку сделал, ее можно будет растянуть на подольше.

— Словари… Значит, мы сможем понимать местных? — заинтересовалась Гермиона.

— Да… — Гарри помолчал, не зная, как сказать о том, что он обнаружил. В почтовом ящике лежала газета. С помощью словаря мальчик смог перевести дату, с трудом уложив эту информацию в голове.

— Ты что-то скрываешь? — спросила девочка, все поняв по выражению лица Гарри.

— Только не плачь, ладно? — попросил мальчик, все еще чувствуя себя не очень хорошо от таких новостей. Он налил кипятка в чашки, потому что нужно было греться. По крайней мере сам Гарри так считал. — Мы очень далеко от дома, а сейчас ноябрь сорок первого года.

— Ты шутишь! — воскликнула Гермиона, а мальчик в ответ на это просто протянул ей обнаруженную газету.

Потом они, утеплившись, читали со словарем написанное, понимая, что оказались в неизвестной обоим стране, на полвека назад по времени, да еще и во время войны, похоже. Несколько раз увлеченные чтением дети игнорировали воющую сирену. К вечеру кушать хотелось уже очень, но Гарри решил потерпеть, скормив треть лепешки Гермионе. Ему-то ложиться голодным было не в новинку.

Следующим утром Гарри понял, что нужно найти хоть чего-нибудь поесть, а то будет плохо. Съев маленький кусочек хлеба и отдав остаток Гермионе, он объяснил девочке создавшееся положение так, как понимал его сам.

— Нам нужно найти еды, а то от голода умрем, — Гарри совсем не хотел пугать Гермиону, но и обманывать ему было неприятно.

— Пошли искать? — спросила девочка, одеваясь. Чужие вещи Гермиона восприняла безропотно, ничего не сказав по этому поводу. Гарри нашел завалившийся за комод лист с какими-то клеточками и решил его на всякий случай взять с собой. Цифры, буквы, год… Возможно, этот листок серой бумаги был важным.

Выйдя из подъезда и запомнив его расположение по ориентирам, Гарри повлек девочку дальше по улице, осматриваясь. По улицам ходили люди, не обращая на него с Гермионой внимания, внезапно опять что-то завыло, и люди побежали. Мальчик уже понимал, что нужно бежать с ними, потому что люди знают лучше. Так они добежали до очередного подвала, в котором было слышно, как грохочет наверху. О чем-то переговаривались люди, прижалась, блестя глазами, к нему Гермиона. Уже привычно обнял девочку мальчик.

Когда люди начали выходить, вышли на улицу и они вдвоем, двинувшись дальше, пока не увидели большую очередь, сразу же встав за последним человеком. Их о чем-то спросили, но Гарри только жестами показал, что не может говорить. Люди о чем-то переговорили друг с другом и пустили их вперед, а там был прилавок, какая-то женщина, протянувшая руку. С той стороны лежали такие же серые листки, поэтому мальчик протянул найденное, крепко держа смотревшую вокруг круглыми глазами Гермиону. Женщина что-то вырезала из бумажки, вернув остаток, и тщательно взвесила небольшой кусочек черного необычного хлеба, протянув его Гарри. Мальчик старался не показать, как сильно он удивился. Но цепко держа в одной руке хлеб, а во второй Гермиону, Гарри отправился в обратный путь.

Дома, подарившего им кров, больше не было. На его месте оказались дымящиеся руины. Что теперь делать, мальчик не знал, в первый момент растерявшись. Стоило однако Гермионе всхлипнуть, и Гарри взял себя в руки. Повернув девочку к себе, он взглянул ей в глаза, твердо произнеся:

— Все будет хорошо!

Глава 2

Таких квартир, как первая, Гермионе и Гарри больше не попадалось, но следующее место обитания они нашли довольно быстро. Брошенных квартир, зачастую «как есть», было достаточно. Гермиона первое время находилась в перманентной истерике, но потом, конечно, начала привыкать. Человек ко всему привыкает… Слушая разговоры на улицах, слыша крики, что-то еще, Гарри начал понемногу что-то понимать.

— Хотите конфетку, детки? — этот мужчина напугал обоих чуть ли не до мокрых штанов. Он был действительно страшным, и теперь то, о чем говорили в школе, просто встало перед глазами мальчика, с силой оттолкнувшего этого человека. Утащив за собой доверчиво потянувшуюся Гермиону, Гарри еще несколько часов не мог прийти в себя, пытаясь отдышаться.

— Гарри! Гарри! Зачем мы убежали, это же была конфета! — возмутилась Гермиона. Она как будто потеряла часть своих знаний, оказавшись в настолько незнакомой обстановке. Да и голод… Привычный к недокормленности Гарри отдавал большую часть добытого хлеба девочке, но и этого не хватало — голод все чаще хватал живот, отдаваясь в нем тянущей болью.

— Это плохой человек. Может быть, конфета была с ядом, или же он хотел нас съесть… Или… — мальчик прошептал на ухо бледной Гермионе то, о чем говорили в школе, заставив этим девочку заплакать. — Сама подумай, вокруг нет даже хлеба, а у него конфеты!

— Ты прав… Мы умрем? — как-то очень безнадежно спросила девочка. — Не хочу…

— Мы будем жить, — как мог уверенно ответил Гарри. Он привык за это время обнимать Гермиону, которой оказались очень нужны эти объятья, это тепло. На улице выпал снег, и надо было ходить очень осторожно. Если бы не найденные в той квартире детские вещи, пусть не по размеру, но они были, то Гермиона и Гарри погибли бы уже, мальчик это очень хорошо понимал.

Человек ко всему привыкает, привыкли и они. Дозировать хлеб, держаться, чтобы не съесть его полностью — всю дневную норму за один раз. В новой квартире нашелся примус и немного, как Гарри в первый раз подумал, керосина. Быстро разобравшись с устройством, он варил кипяток. На помывку воды уже не было. Она-то была, но согреть ее было нечем. Чувство голода стало постоянным. Гермиона иногда вела себя, как пятилетняя — хныкала, просила хлебушка, но не смела притронуться к нему без разрешения Гарри, а вот мальчик… Откуда у него появились силы сдерживаться, укрывая девочку заботой, не мог понять и он сам.

Гермиона вспоминала свою прежнюю жизнь, понимая теперь, что нелюбовь родителей, холод и наказания в интернате — это все было счастливой жизнью, ведь в ней не было этого тянущего чувства голода. Боясь остаться одной, девочка всегда ходила с Гарри — и за хлебом, и за водой. Оскальзываясь, она помогала мальчику, взявшему на себя заботу о ней, спасающему ее каждый день и каждую ночь.

Однажды Гарри услышал крики и визги. Он, используя то, чему его научила жизнь, скользнул в какую-то толпу. Оказалось, что бомба попала в столовую, и теперь люди дрались друг с другом, пытаясь добраться до продуктов. Гарри каким-то чудом увидел этот белый комочек, вытащив его и умудрившись убежать. Комочек оказался кусочком сыра, который мальчик отдал Гермионе, даже не попробовав.

Но несмотря ни на что, голод подступал все ближе… Он хватал за горло, бил по животу, заставлял дрожать при виде хлеба и стискивать зубы, не давая сдаваться. Когда хлеба начали выдавать меньше, Гарри понял, что они обречены, но не сказал Гермионе об этом. Мальчик жил для нее, для того чтобы девочка дышала и не сдавалась. А вот Гермиона очень хотела бы опустить руки, но Гарри не давал.

— Будешь плакать — по попе дам, — твердо пообещал похудевший мальчик, хотя куда там было-то… Девочка поверила — даст. По попе не хотелось, поэтому Гермиона не стала плакать.

— Не буду, — попробовала улыбнуться девочка, но почему-то не смогла.

На улицах встречалось все больше тел. Взрослые дяди и тети падали, чтобы больше не подняться. Такова была бы и их судьба, если бы не Надежда. Эта девушка спасла их обоих. Хотя ей было вряд ли намного больше лет, чем Гермионе, и девочка, и мальчик понимали — без Надежды они бы погибли в это «смертное время». Случилось это так… Гермиона была слишком уставшей, а у Гарри уже почти не было сил, поэтому дети присели на ступеньку в подъезде. Казалось, оба только моргнули, а за окнами наступила уже ночь и появилась она — волшебная фея по имени Надя. Девушка что-то сказала, на что ей ответила Гермиона по-французски, что незнакомку испугало. Почему она заговорила по-французски, девочка не смогла бы объяснить и под страхом лишения хлеба, но ее фраза напугала незнакомку, которая затем увлекла детей в квартиру. Так в их жизни появилась волшебная фея, без которой они бы прожили очень недолго.

***

Надежда Самойлова росла обыкновенной советской девушкой. На первый взгляд, конечно, потому что никто не должен был знать о ее происхождении. О знании этикета, умении танцевать не только вальс, способности говорить по-французски и немного по-английски… Так девочку воспитывали с ранних лет, и она привыкла прятать очень многое, но это семью не спасло — в тридцать седьмом папу репрессировали, они с мамой едва успели отречься от него, так и не попав в НКВД. Маму, правда, это не спасло, поэтому к началу войны девушка осталась одна, работая на заводе, так как из-за произошедшего из института ее отчислили. Впрочем, именно то, что она была рабочей, Надю спасло сначала от НКВД, а потом и от смерти — она получила рабочую карточку и еще на заводе кое-что перепадало. Так и прошли первые месяцы. Одной было временами страшно, конечно, но постепенно чувства отмирали. Оставалось только одно — чувство голода.

Этих детей Надя увидела на ступеньках. Было в них что-то странное, что девушка сформулировать не могла, и вроде бы даже лица знакомые. Попросив подвинуться, Надя услышала в ответ французскую речь. Это ее испугало, показалось, что она имеет дело с провокацией, но тем не менее, пригласив девочку и мальчика в дом, девушка решила расспросить их. Дети по-русски не говорили, совсем. Зато отлично говорили по-английски, а девочка еще и по-французски. Понимая, что вряд ли иностранцев просто так бросили в городе, из которого нет выхода, Надя решилась.

— Как вы прожили все это время? — поинтересовалась девушка, помогая детям снять верхнюю одежду, чтобы устроиться у «буржуйки».

— Мы нашли вот это, — Гарри показал серую бумагу. — Нам за это дают хлеб, только мало… Но мы пока справляемся.

— Но вы же не говорите по-русски, как тогда? — Надя понимала, что дети очень везучие. У них не украли карточки, их не похитили, чтобы… О том, что бывает, находят трупы детей в страшном состоянии, знали все, поэтому одинокие дети встречались редко. Эти двое смогли прожить почти целый месяц, ну а то, что про свою предыдущую жизнь рассказывали сказки, так девушка понимала: остались одни, судя по всему, еще и контужены были под бомбами, вот и придумали себе сказку, поверив в нее.

— Мы изобразили, что немые, и как-то пронесло, — пожала плечами Гермиона, прижавшись к Гарри. Она с некоторым страхом смотрела на очень уставшую после работы девушку, которой отчего-то захотелось им помочь.

— По-английски и французски говорить нельзя, — пояснила девочке Надя. — Здесь есть… — и девушка рассказала о том, что даже детей могут принять за шпионов, а что с ними при этом сделают, было понятно и так. — Будем учить русский!

— Будем, — кивнул Гарри, за прошедшее время став спокойным. Куда-то исчезла порывистость, желание куда-то бежать, что-то делать… Он весь был теперь нацелен на выживание Гермионы, а Надя просто поражалась и упорству, и везению, подумав, что, может быть, это везение можно распространить и на нее.

— Тебя теперь зовут Гриша, — сообщила девушка мальчику. — А тебя… ну, пусть будет, Маша, Мария, хорошо? — обернулась она к кивнувшей девочке.

На следующее утро, пользуясь тем, что смена начиналась после обеда, Надя как-то необычайно легко смогла записать Гермиону и Гарри своими племянниками, родители которых погибли, и оформила опеку, при этом указав возраст четырнадцать лет. Дети, частично понявшие, о чем идет речь, промолчали, считая, что девушке виднее. А Надя привела обоих затем в заводоуправление и опять же, каким-то непонятным способом, обоих приняли на завод. Это граничило почти с фантастикой, но и Гришу, и Машу как-то очень быстро приняли, объяснив это тем, что в цеху, где работала Надя, умерло пять рабочих, а норму выполнять надо. Но сам факт приема на работу двоих необученных детей, которым было четырнадцать только по документам… Это граничило с волшебством.

Надя привела Гермиону и Гарри в цех, показав и рассказав все, а потом начала учить работать со станком, повторяя все по нескольку раз. Дети быстро утомились, и если Гермиона устало присела на стул, то Гарри повторял все движения, через час сумев выточить первую деталь. Надя решила разделить обязанности — теперь Гермиона подвозила заготовки, а Гарри точил детали. Через некоторое время и Гермиона встала к станку, но первую неделю все работало и так, почему-то не вызывая никаких нареканий. В заводской столовой было немного еды для рабочих, что помогало троим Самойловым, ставшим семьей, настоящей семьей…

На фоне трупов на улицах, исчезновения эмоций, постоянной усталости и голода, они становились все ближе друг к другу. Надя любила слушать сказки про «будущее», в чем-то страшные, в чем-то невозможные. Гарри знал, что должен сделать все для того, чтобы Гермиона и Надя жили, поэтому втихомолку отдавал часть своего хлеба девочке, отлично понимавшей, откуда берется этот хлеб, но… Гермиона не могла найти в себе силы отказаться от дополнительного кусочка, чувствуя Гарри почти родным, ведь он ее спасал. Надя тоже видела это, но ничего сделать не могла — мальчик был упрямым.

***

Когда не было смен, Гриша и Маша дежурили в числе других, защищая свой дом. С крыши ребята постарше и взрослые сбрасывали зажигательные бомбы, а Самойловы засыпали их песком. Правда, в декабре стало хуже — скользко, трамваи уже не ходили, поэтому путь к заводу занимал час. Но ребята втянулись, не чураясь тяжелой работы, потому что за нее им давали какой-то суп или студень в столовой, ну и хлеба было больше, чем на иждивенческой карточке. Гермионе было очень поначалу тяжело, но она не отступала.

— Надежда, ведь им не четырнадцать, — мастер цеха все понимал. — Не стыдно обманывать?

— Не стыдно, Пал Кузьмич, — спокойно ответила девушка. — Так у них есть шанс выжить.

— Ладно, пусть работают, — вздохнул пожилой мужчина. Почему-то у них на заводе собрались понимающие, не зачерствевшие люди, что удивляло Надю, видевшую, что творится в городе.

Девушка, безусловно, знала, что творится в городе, слыша разные слухи, прислушиваясь к новостям. Весть о контрнаступлении под Москвой наполнила сердца ленинградцев надеждой, но до прорыва Блокады было еще далеко. Декабрь выдался очень холодным, температура опускалась до тридцати пяти градусов, что было особенно заметно ночами. К середине месяца Самойловы домой уже не уходили, ночуя в углу цеха. Впрочем, так делали очень и очень многие.

Страшный декабрь и не менее страшный январь протянулись в сменах, когда Маша падала в обморок, пугая Гришу, отдававшего теперь ей почти все. Надежда поражалась: как жил мальчик? За счет чего? Но он жил, жил, согревая девочку и давая какую-то уверенность и ей самой.

— Я тебя люблю, Гарри, — прошептала принявшая себя Машей Гермиона. Эти слова, сказанные совсем без эмоций, оказались чем-то очень важным для Гриши.

— Я тебя люблю, — ответил ей мальчик. — Ты важнее всего.

За прошедшие месяцы Гарри и Гермиона стали очень близкими душевно. Физически-то они с первых дней спали вместе, так было просто теплее. Но вот душевно, несмотря на голод, для Гарри вся жизнь, ее смысл — была Гермиона. Так некоторые родители относились к своим детям, как мальчик относился к девочке и, разумеется, это не могло оставить ее безучастной.

— Говорить надо короткими фразами, — поучала Надя. — Чтобы не был слышен акцент, понятно?

— Понял, — кивнул Гриша, изучение языка шло успешно, по мнению девушки, что позволяло надеяться на то, что дети не пропадут, если с ней что-то случится.

— Надя, расскажи нам про Ленинград? — попросила Гермиона… Маша по-русски, надо было даже в мыслях себя называть Машей, чтобы не пришел страшный НКВД.

— Ну, слушайте, — одутловатые лица, полное отсутствие эмоций, желание есть… И спать. Потому что сил ни на что не было. Детей уже коснулась дистрофия, пока незаметная у девочки и вполне так — у мальчика.

Глава 3

Где Гермиона, которая была теперь Машей, простыла, Га… Гриша не понял, но, понадеявшись поначалу, что пройдет, мальчик тем не менее старался отогреть девочку. Простуда все утяжелялась, появился жар, но так как они все втроем ночевали на заводе, то девочка была увезена в больницу, что давало какой-то шанс. Гриша дрожал за Машу так, что не мог ни о чем больше думать — только о ней. Ему было безумно страшно от мысли, что девочка не выживет. Потому после смены он доходил до больницы, чтобы помочь хоть чем-нибудь.

Сначала Маше было очень плохо, она балансировала на грани сознания, но в редкие минуты, когда приходила в сознание, девочка видела мальчика или слышала о нем от медсестер, не прислушивавшихся к тому, о чем просила в бреду больная. Чего они только не слышали. Прогноз у истощенной Маши был сильно так себе, но Гриша где-то нашел травы, выкопав их из-под снега. Редкие в это время травы помогли, девочка медленно пошла на поправку.

— Не умирай, пожалуйста, — попросил Машу мальчик. — Без тебя не будет смысла жить.

— Я… не… умру… — ответила ему девочка, пораженная его словами. — Я… буду… всегда… И… ты… будешь… — говорить ей было очень тяжело, но Маша справлялась. Уже почти забыв, что была Гермионой, девочка приняла себя новую, завод и Блокаду.

Начав хорошо понимать язык, дети вслушивались в стихи, доносившиеся из репродуктора. Яростные, иногда злые, они требовали… Требовали жить и бороться! Эти стихи, читаемые уставшим женским голосом поэтессы, действительно помогали. И Гермиона боролась, а Гарри просто надеялся. Мальчик каждый день надеялся на то, что его девочка выздоровеет. И случилось чудо. По мнению врачей — почти невозможное. Не прошло и месяца — очень слабая после болезни Маша встала на дрожащие ноги. Это был, пожалуй, праздник.

По какому-то стечению обстоятельств, в этот день стало теплее — наступала весна. Они выжили, пережив самое страшное время. Надя радовалась вместе с ребятами, став очень тоненькой, хрупкой, но — жила. Как жили и мальчик со своей девочкой. Как жил не сдавшийся город.

— Весной будет проще, — люди на это надеялись, мечтали об этом и очень ждали лета. Всем хотелось тепла, даже больше, чем хлеба.

— Маша, ты после болезни, потому полнормы, хорошо? — мастер все еще, несмотря на эту страшную зиму, оставался человеком.

— Спасибо, — почти прошептала девочка.

Ей казалось, что прошли годы. Куда-то из памяти исчезла Британия, не любившие ее родители, интернат и Хогвартс. Маше теперь казалось, что война и Блокада были всегда. Всю жизнь были только они с Гар… Гришей и Надей. И всю жизнь был рядом мальчик, спасавший ее. Девочка старалась дарить свое тепло мальчику, а Надя, видя, как относятся друг к другу дети, только надеялась на то, что они выживут.

Сама же девушка поняла, что ее трогает только то, что будет со «своими», к которым теперь относились только эти двое. А трупы, умирающие дети, голодные глаза Надю уже не трогали. Она на многое насмотрелась за эту зиму, которую даже описать вряд ли когда-нибудь будет возможно. Иногда Надя думала, почему этих детей взяли на завод, хотя ни одно предприятие не принимало детей младше шестнадцати лет, и не могла найти ответ. Также ей было непонятно, как они могли работать со станком, ведь труд был очень тяжел… намного тяжелее, чем было возможно по возрасту, но… Ответа у девушки не было, просто совсем не было, пока она не увидела в заводоуправлении, что дети записаны в ведомостях, как шестнадцатилетние. Этот факт Надю очень удивил, но объяснял отсутствие вопросов.

Только потом Маша подумала о том, что магия у них все-таки осталась, помогая пережить зиму и выстоять смену у станка, потому что других объяснений у девочки не было. Впрочем, она и не задумывалась, проживая день за днем и не задумываясь о том, что будет дальше. Для Маши никакого «дальше» не существовало.

— Закончится Блокада, — сказала Надя как-то вечером. — Будет много хлеба с маслом…

— Не верится, — прошептала в ответ Маша. — Кажется, что так будет всегда, до самой…

— Не смей так думать! — прикрикнула девушка. — У тебя есть Гриша и я, а у меня есть вы, поэтому все будет хорошо.

— Все будет хорошо, — твердо произнес мальчик. — Иначе быть не может!

***

Несмотря на весну, становилось только тяжелее. Люди по прежнему падали на улицах, их вывозили… Но уже не было скользко, стало теплее, хотя ни Гриша, ни Маша теплых вещей не снимали — холод, казалось, поселился где-то внутри. Но они продолжали работать, даже падая без сил у станка, потому что за это им давали хлеб, кормили в столовой, стараясь поддержать, хоть немного помочь.

Гриша иногда чувствовал внутреннюю усталость, желание опустить руки, но не позволял себе это сделать. Мальчик тормошил свою девочку, и Маша оживала. Под бомбами они зачастую выходили за пределы города, чтобы поискать травы, хоть что-нибудь, что могло помочь витаминами, разнообразить отсутствующее меню. Казалось, что весной стало страшнее, чем было зимой, но это, конечно же, только казалось.

— Не могу больше, — вздохнула Надежда. — Просто сил нет…

— Ты должна, — Маша тянула девушку. — Гриша, помоги! — вдвоем они поставили Надю, принявшись тормошить, отчего та вскоре прогнала свое настроение. Хотя апатия никуда не делась, она будто бы затаилась…

— Гриша, пойдем за водой? — дети были очень истощены, поэтому Маша не могла сама, да и не ходила она никуда одна.

— Пойдем, родная, — мальчик и сам не заметил, как у него выскочило это слово. Но девочка просто коротко прижалась к Грише. Если бы могла, она бы улыбнулась сейчас, только вот улыбки куда-то делись, как и почти все эмоции. Осталось только чувство голода и Гарри, который необыкновенно быстро стал Гришей.

Весна тянулась чуть ли не медленнее, чем зима, но спешить детям было некуда. Надежда уже очень хорошо понимала, что не пережила бы зимы, если бы у нее не было этих двоих, поэтому девушка перестала хандрить, проживая день за днем. Всеми тремя Самойловыми овладело какое-то отупение, но тем не менее они продолжали жить и работать. Жить, как требовало Ленинградское Радио. И они жили…

— Школы открылись, — мастер задумчиво посмотрел на Надежду. — Надо бы твоих туда…

— Кинотеатры тоже открылись, да сил почти нет, — вздохнула девушка. — Они же работают…

— Ладно, потеряем направление, — согласился сильно сдавший мужчина. — Может, и выживут…

— Спасибо! — Надя не могла улыбнуться, пережитое зимой все еще давило на нее, а уж болезнь девочки…

Вечером девушка рассказала о том, что видела в документах, заставив и Машу, и Гришу удивиться, но оба приняли реальность, как факт, не стараясь что-то изменить. Ведь, если бы их отправили в школу, то отменились бы рабочие карточки… А столовая очень много сделала для того, чтобы все трое Самойловых смогли выжить.

— Всем говорите, что вам шестнадцать, — предупредила Надя.

— Хорошо, Надя, — растянула губы в попытке улыбнуться Маша. Почему-то улыбка совсем не получалась, а получалось что-то похожее на оскал. Им, конечно, очень везло, но сил оставалось не так много.

— Хорошо, — кивнул Гриша, погладив девочку, которой очень нравился этот жест.

— Ну вот и молодцы, — девушка вздохнула, задумавшись. — Не представляю, как вы в свои двенадцать стоите эти смены и выгоняете норму за нормой…

— Не надо об этом думать, — произнес мальчик. — А то будет, как с сороконожкой…

— Это когда у нее спросили, как она умудряется передвигать ноги? — тихо спросила Маша.

— Ну да… — кивнул Гриша. — Работаем и работаем, какая разница, как это получается?

— Тоже верно, — кивнула Надежда. — Завтра мы идем в кино, нам билеты выдали в заводоуправлении.

— Кино так кино, — согласилась Маша. — Я не против.

Надя заметила, что жизнь будто бы проходила мимо, они втроем замкнулись на простом цикле: работа-сон-столовая. И все… Это, безусловно, заметили и старшие товарищи, практически принудительно послав всех троих в кинотеатр. Хорошей новостью стали трамваи. До сих пор, практически живя на заводе, Самойловы даже не заметили, что теперь домой можно доехать. В этот день их ждало кино…

— Хорошо, что мы уже говорим, — хмыкнула Машка, устраивая голову на плече Гриши.

На экране бежали кадры всего того, что прошло мимо, задевая лишь краем — зачем показали фильм «Ленинград в борьбе» тем, кто все это пережил совсем недавно, было не вполне понятно. Но Гриша и Маша смотрели, чувствуя, что внутри разгорается какая-то теплая надежда на то, что все будет хорошо. После фильма все трое шли домой пешком, глядя на людей вокруг. Было странно видеть пусть слабые, но улыбки на лицах. Этот сеанс сделал многое — дал надежду.

***

Наверное, везение не могло продолжаться бесконечно, как не могла и магия бесконечно поддерживать организмы детей. Гриша, привычно не думая о себе, ничего никому о недомогании не сказал. Также привычно работал, поддерживая Машу, также пытался шутить и отдавать девочке свой хлеб, которого неожиданно стало больше. Неожиданно в столовой начали чуть-чуть лучше кормить, что сразу же заметила Надя.

Заболевшим себя мальчик не чувствовал, лишь появилась апатия, неожиданно усилившись по сравнению с тем, что было. Но он считал это неважным. Важна была только Машенька, только для нее жил мальчик и только ради нее… Дистрофия набирала обороты, стало все тяжелее подниматься и идти куда-либо, но Гриша держал себя в тисках воли день за днем.

Однажды ночью ему приснилась зеленоглазая женщина, протянувшая руку. Чем-то эта женщина была знакома мальчику, она звала Гришку, но мальчик лишь покачал головой. Время, когда он хотел умереть, кануло в Лету, теперь ему было ради кого жить.

— Нет, — сказал Гришка. — Машка без меня не выдержит, я должен жить.

— Хорошо, — кивнула рыжеволосая незнакомка. — Иди.

Казалось, что это был просто сон, но с той ночи состояние мальчика резко ухудшилось, и он это сам чувствовал, пока однажды ночью мерный стук метронома не заменился стуком колес. Как-то так резко, без перехода звук изменился, наполняя Гришкино сердце болью. Он понял, что случилось…

Не добудившись утром мальчика, Маша запаниковала, позвав Надю. Девушка сразу же поняла, что случилось. Она осознавала, что будет, стоит только девочке услышать это страшное слово, но со смертью ничего сделать не могла. Гриша ушел легко, не мучаясь, во сне, и вот теперь именно ей выпало сказать об этом.

— Маша… Наш Гриша умер… — упали в тишину слова, которые и значили конец… Конец всего для девочки.

— Нет… Нет… Нет… — замотала головой Маша. — Он не может умереть! Только не он! Почему не я?! Ну почему?! — слезы катились по ничего не выражающему лицу, на котором жили только глаза. И эти глаза сейчас выражали неверие, панику и такую боль… Просто невозможную…

— Пойдем, надо его отвезти… — взяв у дворника тележку, Надя с девочкой погрузили в нее замотанного в старую простыню мальчика. Очень трудно было оторвать Машу от тела. Не желавшую расставаться с Гришей… Со своим Гарри Гермиону.

— Нет… нет… нет… — девочка не воспринимала реальность, она просто не могла себе представить, что его больше нет.

Они медленно шли туда, где мальчик будет лежать… Среди десятков, а, может, и сотен тысяч… Медленно, очень медленно. Маша все мотала головой и дрожала, казалось, вся. В груди будто разлился пожар, не давая вздохнуть. Увидев грузовик, заполненный телами, девочка судорожно всхлипнула и упала рядом со своим мальчиком. Надя кинулась к Маше, но… Девочка была мертва.

Надя осталась одна, совсем одна на долгие недели. Но эти две смерти сломали что-то в ней самой, и однажды, присев отдохнуть в раздевалке завода, девушка так и осталась там.

Глава 4

Стук колес был чем-то невероятным, невозможным, нереальным. Гриша открыл глаза, осматривая смутно знакомое купе и себя самого. Старая одежда, мантия, давно уже оставленная в разбомбленном доме… Потянувшись за палочкой, мальчик внезапно обнаружил ее, в неверии раскрыв глаза пошире. Заклинание точного времени будто выпрыгнуло на язык само:

— Темпус! — из глаз будто сами по себе полились слезы. Первое сентября девяносто первого года. Будто бы не было ни Блокады, ни трупов, ни голода.

Голод, кстати, ощущался, но не привычный, с болью и мечтами сгрызть хоть что-нибудь. Зубы, Гриша это проверил сразу же, не шатались, значит, цинги не было. Поезд перед первым курсом… Рыжий мальчишка, влетевший в купе, замер, придавленный взглядом того, кого он считал Героем. Смотреть в глаза Гарри Поттеру было почему-то очень страшно, а видеть слезы на ничего не выражающем лице — почему-то вдвойне.

Гриша поднялся со своего места, шагнув в проем, выходя при этом из купе. За окном тянулись поля, леса, небо было чистым — в нем не было ни дыма, ни самолетов, что казалось совсем невозможным. И еще — вокруг были сытые дети, это казалось жутким. Почему-то говорящие на почти забытом языке дети, смеющиеся и сердящиеся, без этого самого голода в глазах, казались мальчику, вспомнившему, что сейчас его зовут Гарри, страшными. «Машка!» — мысль, как молния прошила голову, вызвав даже небольшую боль. Значит, если он тут, то там… А как же девочка? И Гарри сделал шаг в сторону других купе, чтобы найти ее, убедиться в том, что Гермиона жива.

Сильная боль в груди сменилась стуком колес и покачиванием. Удивившись, девочка открыла глаза. Купе было пустым. Маша сразу поняла, что находится именно в купе, за окном что-то мелькало… Девочка осмотрела себя, сразу же увидев и школьную форму, и мантию, давным-давно исчезнувшую. Самое главное — не было голода. Не было этого привычного болезненного чувства в животе, не дрожали руки, да и выглядела она упитанной. Хмыкнув, девочка подумала о том, что когда-то очень давно считала себя худой…

— Здравствуй, можно присесть? — поинтересовался полный мальчик, вызвавший сейчас отвращение. Подумав, девочка кивнула, поняв природу своего чувства. Мальчик был полным! — Меня зовут Невилл Лонгботтом.

— Гермиона Грейнджер, — кивнула Маша, с трудом вспомнив свое прежнее имя. Слова почти забытого языка выходили непросто, но она справилась.

Заметно было — мальчик чувствует себя не в своей тарелке, но девочке нужно было узнать… Достав палочку, она махнула ею.

— Темпус! — и по лицу ее потекли слезы. Первое сентября девяносто первого года, два месяца до «первой» смерти. Блокада изменила Гермиону, теперь к смерти, даже своей, она относилась спокойнее. «Гарри!» — вдруг поняла девочка и резко поднялась с места.

Невилл отчего-то боялся эту Гермиону. У девочки что-то выражали только глаза, а на лице не было совсем никакого выражения, как будто оно застыло и не шевелится. Гермиона вдруг резко поднялась и, не говоря ни слова, шагнула прочь из купе. Мальчик просто промолчал, потому что ему вдруг стало страшно. Как будто стужей просквозило, когда девочка сделала шаг наружу.

Они встретились посреди вагона. Замерев друг напротив друга, неотрывно глядя в глаза. В этот миг, казалось, все замерли, даже сам мир — двое детей смотрели в глаза друг другу. Долго, наверное, целую минуту или даже две, а потом, одновременно шагнув друг к другу, молча обнялись. И по лицу девочки, и по лицу мальчика текли слезы. Замерев в такой позе, Гермиона и Гарри чувствовали друг друга, осознавая тот факт, что они живы и вернулись туда, откуда все начиналось.

Эта сцена была такой взрослой, необычной, что подойти, что-то сказать, было невозможно. Другие школьники просто молчали, не смея нарушить момент. Наконец Гарри отпустил Гермиону, жестом предложив пройти в купе. Вздохнувшая девочка повела его за собой, будто боясь, что мальчик исчезнет.

Усевшись в купе, совершенно игнорируя присутствие Невилла, Гермиона прижалась к Гарри, а потом заговорила. И вот слышавший, что говорит девочка, Невилл чувствовал, как его волосы встают дыбом. Спокойный голос, но, Мерлин, сколько в нем было боли…

— Ты почему без меня умер? Ты же обещал! — девочка себя совершенно не контролировала, а Гарри и не знал, что ответить.

— Я больше не буду, — совсем по-детски ответил он. — А… ты?

— И я… Мы… — Гермиона всхлипнула. — Мы тебя везли… хоронить… И… Сердце, наверное, ведь я не могу без тебя…

— И я не могу без тебя, — прижал ее к себе посильнее мальчик. — И не надо нам больше…

Невилл решил никому не рассказывать о том, что услышал. Во-первых, ему никто не поверит, а, во-вторых, слишком услышанное было интимно и… страшно. Слишком страшно.

— Я никому не скажу, клянусь, — от души произнес мальчик, и магия зафиксировала его желание. Гарри просто посмотрел на Невилла долгим взглядом и вздохнул.

— Спасибо, друг, — спокойно произнес герой магического мира. — Ты не обижайся, мы просто не умеем улыбаться. Разучились.

— Я понимаю, — кивнул полный мальчик, вздохнув. — Как вы сидите и смотрите друг на друга… Я такого никогда не видел. Вы помолвлены?

— Наверное, нет, — задумчиво ответил Гарри. — А что это такое?

— Ну… это когда двое хотят быть навсегда вместе, но еще маленькие для свадьбы, — объяснил Невилл так, как понимал этот процесс сам. — Нужно только друг другу поклясться и обратиться к магии своими словами. Если чувства сильные, то магия засвидетельствует, а если нет, то тогда нужен ритуал.

— А как поклясться? — поинтересовалась Гермиона, желавшая никогда не расставаться с мальчиком. Ведь они столько пережили вместе… девочка себя просто не представляла без Гарри.

Выслушав Невилла, который совсем точно не знал, только слышал что-то от бабушки, Гарри решил обратиться к Магии так, как это описал полный мальчик. Внимательно посмотрев на Гермиону, зеленоглазый мальчик спросил:

— Ты согласна быть вместе навсегда?

***

Резкое изменение в поведении дочери миссис Тонкс заметила утром. Нимфадора спокойно отреагировала на свое имя, она вообще говорила спокойным, ничего не выражающим голосом. Но вот завтрак… Завтрак шокировал Андромеду — такого она не видела никогда. Женщина просто не могла себе представить, что хлеб, обычный хлеб можно гладить, как будто это что-то очень дорогое. В этот момент Андромеда увидела, что и лицо дочери изменилось…

Надя, еще не осознавшая себя совсем другим человеком, тем не менее оделась, благо вся одежда была приготовлена. Память самой Нимфадоры была какой-то обезличенной, видимо, с девушкой что-то случилось. Завтрак… Большой кусок белого хлеба. Казалось, перед девушкой лежит суточная норма… Масло в масленке… сосиски… яйца… Все это было каким-то невозможным, как… галлюцинация? Со слезами на глазах Нимфадора гладила мягкий, свежий кусок белого хлеба, дрожащими руками взяв его, девушка втянула воздух, ощущая какой-то душистый, довоенный запах.

— Что случилось, Дора? — поинтересовалась миссис Тонкс, а вот мистер Тонкс нахмурился, он что-то о таком читал.

— Все хорошо, мама, — ничего не выражающим голосом ответила Нимфадора, что совершенно не вязалось с текущими по лицу слезами. — Я радуюсь…

— Дора, тебе что-то приснилось? Какой-то сон? — поинтересовался Тед, как целитель он интересовался и маггловской литературой, поэтому начал расспрашивать дочь. В ответ девушка подняла взгляд на отца этого тела. На бесстрастном лице, казалось, жили только глаза и было в этих глазах…

— Да, папа, — поняв, что ведет себя ненормально, Надя решила выдать свое состояние за сон. — Во сне я жила в городе, который голодал. Жила, работала, заботилась о двоих… детях, — запнулась она, и взрослых людей ожгла боль в глазах дочери.

— Когда это было? — спросил вспомнивший, где читал об этом, мужчина. Если он прав, то дочь прожила в своем сне целую жизнь…

— В сорок первом году, — ответила девушка и продолжила, будто рассказывая самой себе: — Мы все умерли. Сначала умер мальчик, а девочка просто не смогла жить без него. А я… я прожила еще немного, но просто было уже незачем…

Взглянув на родителей и отложив столовые приборы, Нимфадора Тонкс начала рассказывать. Ее спокойный голос был просто страшен. Девушка говорила о падавших на город бомбах, как о чем-то обыденном, привычном, о голоде, о норме на хлеб, о трупах, лежавших на улицах. Спокойно, никуда не торопясь, мисс Тонкс рассказывала… О Грише и Маше… О том, как двое детей держались друг за друга и… за нее. О том, как прошло «смертное время» и как наступила весна. Тед слушал, понимая — это не придумаешь, это нужно прожить…

— Поэтому ты изменилась… — поняла расплакавшаяся Андромеда. — Такой ты была… там?

— Да, мама, — кивнула девушка и пояснила. — Там меня звали Надеждой… — она произнесла это слово по-русски и перевела его значение.

— Ты была надеждой… — миссис Тонкс видела в своей жизни немало, фактически отказавшись от семьи, она тем не менее была счастлива. В истории семьи Блэк, впрочем, такие случаи были известны, поэтому кем-то ненормальным Дора не воспринималась.

— И теперь у тебя нет эмоций, ты разучилась улыбаться, а самая большая драгоценность для тебя хлеб… — именно так и было написано в маггловской книжке, Тед это помнил. — Дорогая, она действительно видела это.

— Да я уже поняла, — вздохнула доверявшая дочери женщина. — И что теперь?

— Теперь ее надо отогреть, — произнес мистер Тонкс. — Она там потеряла двоих самых близких людей, ты просто представь это. И девочка, что не смогла жить без своего мальчика… такая любовь… Сколько им там было?

— Двенадцать, папа, — с тоской в голосе проговорила Нимфадора. — Всего двенадцать…

Чуть позже Андромеда объяснила мужу, что такие случаи в семье известны, именно поэтому она и не сомневалась. Испытания были часто очень тяжелыми, иногда после них члены семьи не выживали, но это означало только то, чем было — Доре надо помочь. Женщина была, по своему мнению, хорошей матерью, поэтому решила помочь, прежде всего с Хогвартсом, хотя видеть, как дочь с тревогой смотрит на небо, было невыносимо.

Тед, понимая, что жена просто не понимает, о чем идет речь, отвел ту в обычную библиотеку, дав возможность почитать переведенную книгу русского врача. Очень страшную, просто жуткую книгу. Вскоре доченьке предстоял последний год Хогвартса, а их девочка уже стала совсем другой. Исчезла порывистость в движениях, неуклюжесть, агрессивность в суждениях. Разделенный на маленькие кусочки хлеб… Убедить девушку в том, что война позади и голода нет, удалось далеко не сразу.

Почему ей сразу же поверили, Надя не знала, но она чувствовала, что именно верят. Теперь, вспоминая сказки девочки и мальчика о Магии, она почему-то начала надеяться когда-нибудь встретить их в этом мире. А пока ей нужно было подучить все, что недоучила предыдущая владелица тела, чем девушка и занялась, с тем же упорством, с которым работала и выживала все это время.

— Да, Тед, даже и не верится, — вздохнула Андромеда. — Такое испытание у нас получал не каждый. С чем это связано, я даже и не знаю.

— На все воля магии, так ты говорила? — улыбнулся муж. — Ничего, все к лучшему. Ну а то, что пока не улыбается, так это пройдет со временем.

— К еде стала относиться очень бережно, — заметила миссис Тонкс. — А давай ей купим «русского» хлеба?

— Как бы хуже не сделать, — задумчиво проговорил мужчина, но согласился.

И только увидев, как их дочь прижала к груди буханку черного «русского» хлеба, родители девочки немного даже испугались за нее. Дора относилась к этой буханке так бережно, как не относятся к безумно дорогому стеклу. Андромеда не раз потом вспоминала, как ее дочь прижимала к груди хлеб… Обычный хлеб, оказавшийся дороже золота.

Глава 5

Вспышка магического подтверждения была настолько яркой, что Невилл в первый момент испугался за глаза. А Гермиона и Гарри все также сидели в объятиях друг друга, глядя в глаза, как и минуту назад, а потом девочка ойкнула, принявшись рассматривать колечко, появившееся на руке.

— Поздравляю вас, — ошарашенно произнес полный мальчик, никогда раньше такого не видевший.

— Знаешь, что странно… — Гермиона вспомнила прошлое. — Нет такого ощущения, как будто что-то принуждает действовать против моей воли.

— Да и у меня этого ощущения нет, — задумчиво подтвердил Гарри, поглаживая девочку по волосам, как ей нравилось. — Интересно, что же изменилось?

— На вас накладывали Империо?! — Невилл был абсолютно шокирован. — Но зачем?

— Видимо, чтобы подставить троллю на Хэллоуин, — спокойно ответила девочка, чем поразила полного мальчика еще раз. — Холодно, — пожаловалась она.

— Посмотри в чемодане, — посоветовал Гарри, отпуская девочку. — Вдруг там есть что-то теплое.

— Пророк… — прошептал Невилл, округлив глаза. О тролле на Хэллоуин бабушке написать как раз стоило.

— Ой… — девочка достала из чемодана настоящее богатство — четыре бутерброда с колбасой. — Откуда они тут?

— Может, родители положили? — предположил Невилл, на что Гермиона только покачала головой. Темы родителей девочка касаться не хотела. И вот когда она разделила еду между ними, полный мальчик был шокирован еще раз. Гарри, разломив свой бутерброд пополам, отдал половину хлеба и всю колбасу девочке.

— Ну Гарри! — возмутилась Гермиона, пытаясь вернуть. — Ну это же… Тебе тоже нужно есть, чтобы жить.

— Кушай, родная, — произнес зеленоглазый мальчик. В его голосе угадывались нотки нежности, отчего девочка обняла своего Гарри, прижавшись к нему. — Ну что ты… Ты девочка, тебе надо.

Гермиона молча помотала головой, возвращая хлеб и колбасу, что у нее не получилось, а с половинкой Гарри происходило что-то для Невилла странное. Герой отщипывал по маленькому кусочку, явно сдерживая себя, девочка ела точно также, убедившись в том, что вернуть ни хлеб, ни колбасу не получится. Хотя такого голода, как в Ленинграде, не было, но Гермиона понимала, что Гарри ее опять спасает, как спасал там… Отрывая от себя, отдавая последнее, лишь бы она жила. Осознание этого факта опять вызвало слезы. И девочка медленно ела, глотая слезы, а вот Невилл просто замер, не понимая, что происходит.

— Я могу клятву принести, что никому не расскажу, — наконец произнес мальчик. — Только объясните, что происходит!

— Эх, друг… — вздохнул Гарри, а Гермиона вдруг заговорила.

Она рассказывала о падающих с неба бомбах, о том, как трясется земля от взрывов, о том, как от дома остаются лишь руины. Девочка говорила о норме хлеба, озверевших от голода людях, о том, как едят даже то, что, вроде бы, для еды не предназначено. О холоде, невозможности помыться, ледяной стуже, о том, как люди падают на улице, обессилев, как засыпают и не просыпаются, а Гарри прижимал ее к себе и гладил.

Невилл слушал о том, как дети работают, чтобы получить немного больше хлеба, и о том, какой драгоценностью может стать этот самый хлеб. Дороже всего золота на свете! А потом о том, что бывает, когда умирает самый близкий на свете человек, и вот тогда полный мальчик заплакал. Просто от безнадежности картины. Теперь он понимал, почему его новые друзья такие, ведь они абсолютно точно это пережили…

— Я никому не расскажу! Никогда не выдам вашу тайну! Клянусь! — с жаром выкрикнул Невилл.

— Мы верим, — вздохнул Гарри. — Хорошо, что нет этого вашего «Империо». Теперь, может, и выживем.

— Ага, — прошептала доевшая Гермиона, а вот Невилл заметил, что герой магического мира спрятал кусочек хлеба в карман. Наверное, он собирался съесть это попозже.

— Но как так вышло, что вы все это видели? — удивился полный мальчик, о пророках слышавший от бабушки.

— Не знаю, — пожал плечами Гарри, для него все произошедшее было фактом, и задумываться о нем мальчик не хотел. — Ну как, согрелась немного? — поинтересовался он у девочки, надевшей свитер и завернувшейся в зимнюю мантию. — Может, поспишь немного?

— Да… спасибо, Гарри, — Гермиона прикрыла глаза, пытаясь устроиться поудобнее, и тогда мальчик уложил ее головой себе на колени, давая возможность вытянуть ноги. Они знали друг друга так хорошо, что в дополнительных словах нужды просто не было.

— Нужно поспать, чтобы сберечь силы, кто знает, что нас ждет впереди, — объяснил Гарри Невиллу, весь день изображавшему сову в жаркий полдень.

— А ты чего не ложишься тогда? — удивился полный мальчик.

— Ну, во-первых, посторожить надо, а во-вторых, если тревога, то кто-то из нас двоих должен соображать, — объяснил зеленоглазый, на что Невиллу оставалось только покивать.

Казалось, эти двое, уже связанные помолвкой, пришли из каких-то очень дальних стран, или времен? Но тогда… Невилл почувствовал пробежавший по спине холодок… Тогда голод и бомбы — это будущее. В том числе и их будущее! Мальчику стало очень нехорошо, а Гарри сторожил свою Гермиону, прикрыв глаза. Впереди были испытания… Только вот то, что в этот раз никто не заставлял их с Гермионой поступать… против своей воли — это обнадеживало.

***

Знакомые Нимфадору ожидаемо не узнали. Менять внешность обратно она не хотела, ибо эта внешность и была ее памятью о той жизни. А так как к Доре, судя по памяти и так относились… сложно, то разницы никакой не было. На платформе девушку провожали родители. Хлеб Дора, уже спокойно относившаяся к своему полному имени, держала так, чтобы его не могли украсть, что вызывало у Андромеды, конечно, тревогу, но Тед ее успокоил, а девушка думала о том, что если здесь будут Маша с Гришей, то она сможет их покормить этим богатством. Только нужно понемногу… Прочитав за каникулы книги, Дора уже знала, как правильно кормить… А еще она верила в то, что можно будет предотвратить то, из-за чего дети оказались в той страшной зиме. Если, конечно, Маша и Гриша здесь были…

Поезд дал гудок, двинувшись в сторону Хогсмида, а Доре вдруг стало холодно. Возможно, в этом был виноват сам поезд, полный сытых детей. Девушка не увидела зениток, отчего ей просто стало страшно, ведь, если налетят, то они совершенно беззащитны. Достав из чемодана зимнюю мантию, Дора завернулась в нее, стараясь согреться, но холод был где-то внутри. Казалось, сейчас заунывно и протяжно завоет сирена, или побежит, застрекочет метроном, но было тихо… По коридору ходили дети и подростки, но молчал метроном, вызывая этим самым молчанием тревогу. И будто наяву девушка услышала то усталый, а то злой голос Ольги Берггольц, что поддерживала их рупором Ленинградского радио… «Но мы в конце тернистого пути и знаем — близок день освобожденья…»<footnote>Ольга Берггольц. «Февральский дневник»</footnote>

— Тонкс, это ты? — Летиция, подруга Доры, с удивлением на лице вошла в купе, чтобы замереть. На лице подруги не было ни одной эмоции, вообще ничего.

— Здравствуй, — ровным голосом произнесла Нимфадора. — Очень рада тебя видеть. Как прошли каникулы?

— Что с тобой случилось, Тонкс? — будто не слыша вопроса подруги, поинтересовалась вошедшая. — Скажи мне!

— Я потеряла эмоции, но это пройдет, так целитель сказал, — ответила мисс Тонкс. Ну а то, что целитель — ее собственный отец, это были уже детали. — Рассказывай, как у тебя дела.

— Мерлин, Дора! — Летиция уселась рядом, заметив и зимнюю мантию, и то, как подруга сидела. Староста факультета обняла Нимфадору, будто желая согреть, отмечая при этом, как расслабилась подруга. — У меня все в порядке, последний год у нас, да? Ты после Хогвартса все также в аврорат?

— Знаешь, пожалуй, нет, — ответила девушка, которой стала Надя. — Это была глупость, лучше что-то полезное делать буду, например, в колдомедицину пойду.

— Что-то странное с тобой, подруга, — покачала головой Летиция. — Ну да захочешь — расскажешь…

— Я расскажу, — коротко пообещала Нимфадора. — Только постепенно и… чуть попозже, хорошо?

Казалось, подругу совсем не заботила малая эмоциональность Доры, она с удовольствием трещала всю дорогу до самого вечера, а Надя понимала, что будет сложно, очень сложно. Не видевшие ни бомб, ни войны, ни Блокады люди — о чем с ними говорить? О платьях и побрякушках, когда наивысшая ценность — хлеб? Девушка не была уверена, что сможет, поэтому год обещал быть очень непростым. Она даже не знала, что в нескольких вагонах от нее спит Маша, а Гриша думает ровно о том же — как прожить год… Мальчик ни на минуту о тролле не забывал, решив выяснить в библиотеке, как можно это существо… побороть.

Дора слушала трещание подруги, явно желавшей ее расшевелить, время от времени вставляя какие-то фразы, а думала совсем о другом. Поезд все шел, от сытости почему-то клонило в сон, но засыпать Доре было нельзя — у нее был хлеб, который легко бы украли, стоило бы ей уснуть. Блокада въелась уже, казалось, в подсознание… И хотя здесь ее не было, тем не менее она жила где-то, жила и ждала, когда Надя расслабится, чтобы ударить по самому дорогому, как уже ударила, отняв сначала Гришу, а потом и Машу…

Вспоминая сильного, не унывавшего зеленоглазого пацана, Дора понимала, что откуда-то знает его, только не могла понять, откуда, а Машенька была точно незнакома… Но девушка знала, если они здесь — она найдет тех, кто стал ее семьей… там.

Поезд прибыл, когда уже было темно. Летиция прервалась на середине фразы, встала, взглянув в лицо Доры серьезным взглядом, как будто и не веселилась минуту назад, а Наде было просто страшно — там улица, и… Но она взяла себя в руки, и подхватив сверток с самым ценным для себя, двинулась на выход. Примечательно, что подруга и не спросила о содержимом свертка, видимо, заметив, как бережно Дора взяла его в руки. Кареты, запряженные странными истощенными конями, особого внимания не привлекли. А вот в Большом зале было много народа, что привлекало, конечно, внимание, но не более того.

Когда привели будущих первачков, взгляд Доры прикипел к двоим державшимся за руки детям. Мальчик и девочка с абсолютно спокойными, бесстрастными лицами. Не крутившие головой, как будто видели уже Большой зал, они просто спокойно стояли, не обращая внимания ни на кого, а девушка просто прикипела к ним взглядом. Перед ней были Гриша и Машка.

***

Когда поезд начал притормаживать, Гарри разбудил Гермиону осторожными касаниями. Девочка вскинулась, но оглядевшись, успокоено улеглась обратно. Немножко полежав, она все-таки поднялась, но теплую мантию снимать не стала. Гарри вздохнул, припоминая то, что было так давно, но долго думать ему Гермиона не дала, просто что-то показав жестом и взяв за руку.

— Ну не на смену, и хорошо, — хмыкнул мальчик, двинувшись на выход. Он безотчетно прикрывал собою девочку, не обращая особо внимания ни на кого, как казалось, но на самом деле, Гарри, конечно, оценивал опасность каждого приближавшегося к нему близко человека.

— Привет, Гарри, — поздоровался Хагрид, собирая первачков. Полувеликан, конечно, видел многое, поэтому сразу же заметил, что Поттер отличается от того, каким мальчик был всего месяц назад.

— Привет, Хагрид, — махнул свободной рукой мальчик, привлекая внимание именно отсутствием какой-либо интонации.

Дальше все ничем не отличалось от того, что помнил Гарри, кроме, разве что, отсутствия Рона. Но этому мальчик был, скорее, рад, твердо решив, что с рыжим ему не по пути. Все вокруг выглядело какой-то детской игрой — и лодочки эти, и Хагрид, и даже демаскирующийся замок. Сейчас Гарри не видел красоты замка — он видел свет, по которому удобно наводиться врагам. Хотелось убежать из этой ловушки, поэтому пришлось брать себя и Гермиону в руки, напоминая себе, что войны больше, кажется, нет. Призраки… Большой зал. Как давно они стояли здесь… Не принадлежа себе, в глубине души надеясь на освобождение… И вот теперь они были свободны.

— Гермиона Грейнджер, — выкрикнула профессор МакГонагалл, тетка злая, насколько Гарри понял. Девочка вздрогнула, неохотно освободила руку мальчика и пошла к табурету. За полгода или дальше больше, Гермиона привыкла к тому, что Гарри всегда рядом, поэтому ей было боязно.

— Великая Магия… — проговорил артефакт, просматривая память девочки, очень боявшейся остаться без своего мальчика. Такого Шляпа еще не видела — страшную войну, полную бомбард, замерзшие трупы на улицах, холод и голод в памяти пережившего это ребенка. Ее нужно было просто отогреть, потому выбор был очевиден. — Хаффлпафф!

Гермиона двинулась к столу барсуков, когда увидела ее. Из-за стола медленно поднималась… Надя. Девочка кинулась к такой знакомой девушке, утыкаясь лицом в мантию. А Дора ничего не говорила, только гладила Машу, абсолютно точно пришедшую оттуда, значит, и Гриша тоже… Это было настолько невозможно, что девушка просто проигнорировала окрик Маккошки.

— Гарри Поттер! — торжественно объявила декан Гриффиндора.

— Хаффлпафф! — тут даже искать было нечего, жениха и невесту традиционно распределяли на один факультет. Зал ошарашенно замер.

Сделав всего два шага, Гарри увидел. Перед ним стояла Надя, обнимавшая Гермиону. Спустя мгновение они обнимались уже втроем. Не слыша никого, будто вернувшиеся друг к другу из далеких краев. Трое выживших людей обнимались, не желая расцепляться в Большом зале магической школы, а вокруг них вставал магический щит, установленный все понявшей старостой барсуков.

Глава 6

Странно, но распределение продолжилось, как ни в чем не бывало, только переглянулись МакГонагалл с мадам Спраут. Надя усадила Гермиону и Гарри с собой за стол, а барсуки с интересом разглядывали троих своих товарищей с одинаково-бесстрастными лицами. Только слезы девочки смущали факультет Хаффлпафф, но об этом можно было поговорить и потом. Гарри немного расслабился, а девушка, увидев кольца, только хмыкнула.

— Когда успели? — тихо поинтересовалась она.

— В поезде, — сразу поняв, о чем речь, ответил ей мальчик, да тихонько вздохнула Гермиона.

— Вот и молодцы, — похвалила их Надя, — кушать нужно осторожно, особенно Гри… Гарри. Легкие блюда, не спешите, потому что мозги у нас еще не перестроились.

— Хорошо, Надя, — ответила девочка, а потом вопросительно посмотрела на Дору.

— Здесь меня зовут Нимфадора, можете называть Дорой или по фамилии — Тонкс, — поняла суть этого взгляда девушка. — Обо всем поговорим потом. Хорошо, что вы живы, ребята…

Эту последнюю фразу услышала и староста, и кое-кто еще… «Хорошо, что вы живы» — сказанное спокойным тоном, ничего не объясняло, но отдавало каким-то потусторонним холодом, отчего Летиция поежилась, понимая, что они все — оттуда. Учитывая, как смотрел на Гарри и Гермиону новенький — Лонгботтом, девушка понимала, что легко не будет им всем. Невилл вслед за Грейнджер, разумеется, попал на Хаффлпафф, ибо еще в поезде решил идти на один факультет с новыми друзьями.

— Да начнется пир! — директор выглядел обескураженным, но при этом ничего не сказал о смертельной опасности на третьем этаже. Его речь была очень короткой, поприветствовав всех, Дамблдор только рассказал о школе и квиддиче, но на это Гарри не обратил внимания, он просто наслаждался тем, что и Надя, и Гермиона здесь и живы.

— На… Дора, помоги, пожалуйста, — жалобно попросила девочка, разглядывая изобилие, на которое хотелось просто наброситься и даже не есть, а жрать, как свинья, но титаническим усилием Гермиона себя остановила, вцепившись в своего мальчика.

— Хорошо, — вздохнула Нимфадора, выбирая для обоих легкоусвояемые блюда, под удивленными взглядами всех барсуков. — Медленно кушайте, не торопитесь. Здесь у вас не было голода, но…

— Голова об этом не знает, — кивнул все понявший Гарри. — Поэтому может быть плохо.

— Да, Гарри, — кивнула ему девушка, через это прошедшая еще в первый же день. Если бы не папа, все было бы наверняка плохо. Но Тед откуда-то знал, как правильно, что очень Нимфадоре помогло. Теперь настал момент, когда она должна была помочь младшим.

Кушали медленно, тщательно пережевывая пищу, не разговаривая при этом. Уткнувшие в тарелки глаза, Гермиона и Гарри сдерживали себя изо всех сил, что было очень непросто, а Дора только гладила их, все понимая.

— Вы когда очнулись? — поинтересовалась девушка, когда дети насытились.

— В поезде, — призналась девочка, прижавшись к мальчику. Дора заметила, что Гермиона постоянно прикасается к Гарри, будто боясь перестать его чувствовать. — Так страшно было…

— Когда ты… — девушка решила объяснить для Гарри. — Когда ты не проснулся, мы тебя повезли на…

— Я помню, — кивнул действительно помнивший мальчик. Все знали, куда надо свозить трупы, чтобы их забрали, похоронив потом все вместе. — Прости… — шепнул он девочке.

— Гермиона прямо возле грузовика… — говорить было тяжело, даже очень. Будто переживая это все еще раз, Дора едва сдержалась, чтобы не прижать к себе этих детей. — А я… не знаю, когда… Без вас как-то пусто стало…

— Мы теперь точно будем, — уверенно произнес Гарри. — Только надо разобраться, как справиться с троллем.

— Разберемся, — кивнула Тонкс, что-то уже знавшая и сама, но тут опять подала голос Гермиона.

— Дора, а что из этого нам можно? — поинтересовалась девочка, оглядывая многообразие десертов, большинство из которых даже не узнала.

— Ох… — девушка вздохнула и набрала детям фруктов. — Давайте сегодня лучше вот так… Гарри выглядит на первую степень дистрофии, так что витамины вам всяко нужны.

— Спасибо… — проговорила девочка, принимаясь за еду. — Как-то быстро устаю, это нормально?

— Это нормально, — проинструктированная отцом Дора понимала, что происходит. — Скоро пойдем в спальни. Только… хм… — она вспомнила, как дети спали, понимая, что, скорее всего, в спальнях будет проблема и очень серьезная. Припомнив тот факт, что декан придет в гостиную, девушка пока успокоилась.

***

Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор задумчиво смотрел на первокурсников. Этот вечер дал ему пищу к размышлению. То, как себя повели трое школьников, что-то напомнило волшебнику. Что-то, случившееся много лет назад, когда Геллерт захотел власти над миром. Его, конечно, сразу же остановили, но вот узники концлагерей… Что немецких, что британских, что-то в них было такое же, как и у этих детей. Гарри Поттер выглядел совсем не так, как должен выглядеть ребенок, по мнению Альбуса.

«Видимо, Петунья не захотела заботиться о племяннике», — подумал Дамблдор, отметив себе поговорить с женщиной. Выбор факультета говорил о том, что детство Поттера вряд ли было счастливым. Но вот то, что произошло после… Об этом стоило подумать, особенно о реакции на Минерву. Приглядевшись к столу барсуков, Альбус увидел, что и как кушают новенькие, почувствовав себя не очень хорошо — они ели, явно сдерживаясь, как будто действительно… Но этого не могло же быть!

Северус Снейп, глядя в бесстрастное лицо Поттера, не мог проникнуть в мысли мальчика. Зельевара будто что-то останавливало, не давая увидеть, как жил золотой мальчик. Вот сам факт отправки его на факультет дружных несколько смутил профессора Снейпа, но решив подумать об этом после, мужчина упер глаза в свой факультет, грозивший создать серьезные проблемы, ибо там оказался Уизли. Уже представляя, что ему скажет Люциус завтра, Северус тяжело вздохнул.

Минерва МакГонагалл была в Поттере разочарована, ведь он не поступил на Гриффиндор! Убедившись в «некондиционности» героя, она выкинула его из головы.

— Поппи, посмотри на Поттера и Грейнджер, пожалуйста, — попросила Помона Спраут сидевшую рядом медиведьму. — Что-то в них есть необычное.

— Не знала бы, какой у нас сейчас год, — вздохнула мадам Помфри. — Предположила бы, что дети долго голодали, но они не выглядят так, как будто голодали действительно долго. Даже мистер Поттер… Ты права, тут какая-то загадка.

— Да и мисс Тонкс совершенно изменилась за лето, — пробормотала мадам Спраут, взглянув на стол факультета, где как раз появилась еда. — Поппи…

— Да, очень похоже, — поджала губы медиведьма. — Я посмотрю, — кивнула она.

Барсуки поели, начав затем организованно покидать Большой зал, что удивило Гермиону, помнившую что-то о песнопениях. Но так как больше никто не удивился, девочка задумалась, решив попозже расспросить Дору. Кроме того, в благодарность за бутерброд стоило написать родителям.

Квиринус Квиррелл старался держаться подальше от директора, ведь тот мог учуять Господина и тогда неизвестно, что произошло бы. Поэтому профессор сидел тихо-тихо и по сторонам не смотрел, несмотря на недовольство этого самого.

***

Гостиная барсуков оказалась в подземельях, что сразу же успокоило Гермиону и Гарри, заметно расслабившихся. Привыкнув к тому, что в бомбоубежище, может, и страшно, но безопасно, они почувствовали себя свободнее, как, впрочем, и Надя, себе в этом не признававшаяся. Встав так, чтобы за спиной была стена, все трое держались друг за друга, будто опасаясь чего-то. Другие барсуки к ним подходить не спешили, за исключением старосты девочек.

— Дора, все в порядке? — поинтересовалась Летиция.

— Да, все хорошо, — кивнула девушка, прижимая к себе нерасцепляющихся детей. — Летти, у нас может быть проблема.

— Какая? — заинтересовалась староста, пока ее коллега рассказывал всем остальным о факультете.

— Гри… Гарри и Гермиона привыкли быть вместе, — объяснила Дора, думая, как рассказать подруге, что иначе они бы замерзли. — Они помолвлены магией и…

— Прямо магией? — удивилась Летиция, уже понимая, что может означать это «привыкли быть вместе». — Надо с деканом поговорить!

— Не бойтесь, — шепнула Нимфадора обоим детям. — Мы что-нибудь придумаем.

— Еще бы с тобой не расставаться… — прошептала в ответ Гермиона, привыкшая к тому, что Надя рядом.

В гостиную вошла мадам Спраут, сразу же отметив Нимфадору и двоих первачков, стоявших наособицу. Вздохнув, женщина обратилась к факультету, остановив Летицию. По виду детей она уже догадалась, что легко не будет, но после своей речи предложила разводить первачков по спальням. И вот тут это и случилось. Гермиона и Гарри застыли, обнявшись, ни на кого не реагируя. Мисс Тонкс шагнула, встав так, чтобы защитить детей, казалось бы, ото всех. Помона жестом остановила старосту мальчиков.

— Что происходит? — поинтересовалась женщина.

— Гермиона и Гарри помолвлены, — ответила Нимфадора, не сдвинувшись с места. Она выглядела сейчас матерью, защищающей своих детей, по крайней мере, именно эта ассоциация возникла в голове мадам Спраут. — Они привыкли быть вместе. Всегда.

— Пойдемте-ка со мной, — пригласила декан школьников с собой. Бесстрастные лица, и только у девочки в глазах паника — это было ненормальным. Очень ненормальным, когда паника — только в глазах.

— Пойдем… — Дора осторожно расцепила объятия детей, беря их за руки. — Все решится… Все будет хорошо.

Войдя в кабинет декана, Гермиона и Гарри сцепились сразу же, как только Нимфадора их отпустила. Девушка посмотрела на детей, тяжело вздохнула и полезла в карман мантии, где лежали завернутые в тряпицу кусочки бородинского «русского» хлеба. Под ошарашенным взглядом мадам Спраут девушка осторожно высвободила из тряпицы два маленьких черных кусочка, в которых женщина хлеб сразу и не распознала, положив перед детьми. Гарри сразу же разломил свой кусочек пополам, придвинув хлеб поближе к сразу же возмутившейся Гермионе.

— Ну, Гарри! — девочка слегка даже смутилась от этого жеста своего мальчика, а Помона просто не поняла. Женщина вздохнула, глядя на то, как дети относятся к тому, что им дала мисс Тонкс, подняла палочку и произнесла полную клятву о конфиденциальности, удивив Дору.

— Покажите мне, пожалуйста, — попросила она, доставая Омут Памяти, на что Дора хмыкнула.

— Это артефакт, в который можно положить ваши воспоминания, — объяснила девушка, а потом обратилась к декану. — Хватит и моих, или надо и детей мучить?

— Давайте посмотрим ваши, — Помона понимала, что дети воспоминания фильтровать не умеют, поэтому они могут содержать довольно интимные моменты.

Усмехнувшаяся, что на бесстрастном лице выглядело ненатурально, Дора вытянула нити воспоминаний, укладывая их в артефакт, а мадам Спраут во все глаза смотрела на то, как ест девочка. Такого женщина никогда в своей жизни не видела. Стоило девушке закончить, Помона нырнула в Омут, а Дора просто обняла детей. Девушка уже многое знала о мире, в котором они втроем оказались. Вот как эти новости воспримут Гермиона и Гарри… Это был вопрос.

Бегущие по улице люди, пронизывающий звук сирены, десятки «Бомбард», падающих, казалось, прямо с неба, рушащиеся дома. Уже это было страшно для мадам Спраут, но вот потом — зима, лед повсюду, узнаваемые Гермиона и Гарри, смотревшие на декана барсуков такими голодными глазами, что казалось, ее сердце сейчас остановится. Маленькие черные кусочки… Теперь мадам Спраут понимала — это хлеб. Трупы на улицах… Теперь она понимала, но сам факт того, что и мисс Тонкс, и сами дети выглядели старше в этих воспоминаниях — это смущало женщину. А потом она увидела, как умер мальчик, и вслед за ним — девочка.

— Как же так вышло? — смертельно-бледная женщина вынырнула из артефакта. — Как вы там оказались?

— Тролль в школе хотел убить на Хэллоуин, — пожал плечами Гарри. — Точнее, будет хотеть в этом году.

— Я могу это увидеть? — прошептала декан факультета барсуков.

— Это не тайна, — вздохнул мальчик, взглядом попросив помощи Нимфадоры.

Просмотрев эти воспоминания, моментально рассвирепевшая мадам Спраут поняла, что дети находились под подчинением, было что-то такое в глазах обоих, характерное. И вот этот факт был еще хуже, чем тролль в школе, потому что означал именно убийство. Не обратив внимания на эмблемы факультета, думая о том, что это или пророчество, или однажды уже прожитое, что в мире магии встречалось, женщина решила сделать все возможное, чтобы подобного не допустить.

***

— Мисс Тонкс, эта спальня предназначена для семейных пар, поэтому кровать здесь только одна, — объяснила мадам Спраут, показав на дверь, расположившуюся между лестницами в спальни. — Вы хотите ночевать с детьми, или же…

— Гермиона и Гарри смогут ночевать вдвоем, — вздохнула девушка, взглянув в глаза младших. — Я буду в своей спальне.

— Хотелось бы всем вместе, — вздохнула Гермиона, — но Доре нужно тоже отдыхать, а раз не холодно…

— Мы справимся, — кивнул Гарри.

Мадам Спраут кивнула, улыбнувшись, и вышла из гостиной. Ей очень нужно было поговорить, а, может, и подергать за бороду Альбуса. Тролль в школе — это было непредставимо. В спальне Гермионы и Гарри обнаружилась и ванная комната, и туалет, что сразу же заставило улыбаться. Что-то вспомнившая Дора остановилась.

— Мыться нужно обязательно, — наставительно произнесла она. — Воды сколько угодно, и она теплая! Мы договорились?

— Да, Надя, — забывшись, по-русски произнесла девочка. — Мы прямо сейчас помоемся.

— Добрых снов, — пожелала им девушка, выходя в гостиную.

— Добрых снов, — попрощались дети.

Помывшись, Гермиона, а за ней и Гарри, устроились в кровати. Глаза медленно закрылись, завершая этот день, так непохожий на все, что было до этого. Засыпали медленно, несмотря на то что были сыты и в тепле. Что-то беспокоило детей, что-то не давало уснуть… А во сне снова вставали перед глазами картины прожитого под голос Берггольц из репродуктора:

«…О, ночное воющее небо,

дрожь земли, обвал невдалеке,

бедный ленинградский ломтик хлеба —

он почти не весит на руке…»

Глава 7

Мистер Грейнджер достаточно спокойно отнесся к тому, что письмо от дочери принесла сова, даже не задумавшись об адекватности этого явления, но вот само письмо заставило мужчину призадуматься. Подойдя к супруге, мистер Грейнджер показал ей лист пергамента, на котором почерком Гермионы было написано:

«Дорогие родители, я доехала хорошо. Поезд в пути не бомбили, поэтому все прошло удачно. Распределилась на факультет Хаффлпафф. Паек в замке не нормирован, питание три раза в день, как бы фантастично это ни звучало. Уроки начнутся с понедельника, поэтому сутки мы отдыхаем. Факультет расположен в подземелье, отчего я чувствую себя защищенной. Благодарю вас за бутерброды. Они нам очень помогли в дороге. Ваша дочь, Гермиона».

Письмо было совсем не похоже на то, как девочка обычно рассказывала о происходящем, оно будто бы писалось гораздо более старшим человеком, у которого были совсем другие приоритеты. Отрывистое, лаконичное… По какой причине взрослые люди, желавшие для дочери только самого лучшего, по их мнению, не обратили внимания, что именно написал ребенок, посчитав это какой-то игрой, так и осталось неизвестным. В ответ дочери полетело не самое длинное послание, говорившее о том, что она должна учиться, а не играть в глупые игры. «Мы верим в то, что в школе кормят нормально, совершенно незачем об этом писать», — написал дочери мистер Грейнджер.

Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор аппарировал к дому на Тисовой еще до завтрака. Ему не давало покоя то, как выглядел мистер Поттер. Ведь Петунья была ближайшим родственником, что же случилось? Дом ничем не выделялся в череде таких же домов, поэтому Альбус цивилизованно постучал в дверь, придав себе иллюзию пожилого мужчины в дорогом костюме. Дверь открылась, на пороге появился очень толстый мужчина, почему-то вызвавший чувство агрессии у Дамблдора, чего не случалось с того самого дня, когда Геллерт убил Ариадну.

— Здравствуй, Петунья, — Альбус вошел в дом, попросту связав мистера Дурсля. — Скажи мне, как ты позаботилась о Гарри, — попросил волшебник, накладывая чары истины.

— Это отродье должно быть благодарно за то, что вообще живет! — выкрикнула женщина, сильно удивив Дамблдора, такое поведение он нормой не считал.

— Не понял, — признался Альбус, наставляя палочку на Петунью. — Легиллименс.

Перед глазами волшебника замелькали картины. Картины, которые ему было трудно осмыслить, потому что такое отношение к ребенку он видел только однажды — в детском лагере, которые Геллерт построил по всей Германии, желая в будущем уничтожать всех инакомыслящих. В этих лагерях бывший друг Дамблдора убивал «неполноценные», по его мнению, народы. Именно такой была жизнь Гарри — скудное питание, много работы и избиения. Как психически нормальный человек мог на такое пойти, Альбус не понимал.

Наложив чары диагностики, Дамблдор понял, что случилось. Петунья просто-напросто сошла с ума. Видимо, видеть эти зеленые глаза каждый день для женщины было невыносимо, тогда как ее муж просто получал какое-то странное удовольствие от творимого.

— Обливиэйт, — вздохнул Альбус. — У вас никогда не было племянника и фамилию Поттер вы не знаете... Гарри вы уморили…

Он аппарировал прочь, раздумывая о том, что мальчика надо передать в другую семью. Но время подумать об этом у Великого Светлого еще было. Впрочем, появившись в замке, Дамблдор сразу же попал в оборот. Мадам Спраут безо всякого уважения к директору приперла его к стене, пощелкивая ножницами. Женщина была абсолютно точно недовольна, что вызвало удивление Альбуса.

— Помона, что случилось? — проговорил Дамблдор, с опаской взглянув на ножницы.

— Скажи-ка мне, Альбус, в каком состоянии находятся щиты замка? — спокойно проговорила женщина. — А еще кто и как может притащить в школу горного тролля? Да такого, что профессор, между прочим ЗОТИ, падает при виде него в обморок.

— Погоди-ка, — посерьезнел Дамблдор. — Откуда эта информация? Где тролль? Кто пострадал?

— На Хэллоуин пострадает, — сообщила ему декан факультета барсуков, вздохнув.

— Можешь показать? — поинтересовался директор.

Эта новость была из разряда очень плохих. Во-первых, пророческим даром никто из учеников не обладал, Дамблдор знал это абсолютно точно. Во-вторых, тролль в школе просто так появиться не мог, значит, он здесь был с какой-то целью, но так как Николас камень для исследования не дал, то логичный повод был только один — убийство Поттера… например, чтобы отомстить мальчику за то что того не смог убить Том Риддл, назвавшийся Волдемортом.

— Пойдем, — вздохнула мадам Спраут. — Покажу тебе, что в школе будет происходить…

— Привести тролля в школу может или Хагрид, или тот же Квиринус… — задумчиво проговорил директор, идя за Помоной. — Или любой из деканов.

— Альбус, ты хочешь сказать, что Квиринус… — женщина замолчала на полуслове, что-то обдумывая.

***

Просыпаться на новом месте было комфортно. Достаточно мягкая кровать, руки Гарри, отсутствие постоянного чувства голода… Чувствовать это было совершенно необыкновенно, поэтому в первый момент Гермиона подумала, что она продолжает спать. Гарри же всегда принимал все окружающее, как непреложный факт, не пытаясь объяснять то, что объяснять, по его мнению, не надо было. Отсутствие боли от голода, да и самого чувства голода, как и холода для мальчика значило только то, что он сыт и находится в тепле.

— Просыпайся, Машенька, — привычно по-русски проговорил Гарри, даже не удивившись тому, что русский язык не пропал из памяти. — Скоро на смену…

— На смену нам не надо, — задумчиво ответила девочка, не открывая глаз. — Мы в Хогвартсе. Снова… Теперь два месяца не надо будет…

— Тролль не повторится, — пообещал мальчик, погладив девочку по голове. Ей это очень нравилось, что Гарри, несомненно, помнил. — Давай умываться и идти кушать.

— Такое чувство, что все отличается… — попыталась объяснить Гермиона свои ощущения. — Не было рассказано про смертельную опасность, и еще профессора немного не такие…

— Может быть, мы чего-то не помним… — задумчиво ответил мальчик. — Или же действительно мир отличается.

— Тогда… может быть… — девочка пыталась подавить надежду и не могла. — Может быть, мои родители… хорошие?

— Может быть… — Гарри рывком поднял себя из постели, ожидая привычный удар холода, которого не случилось, отчего мальчик на минуту замер. — Вставай, а то заморожу!

— Какое счастье, что ты жив, — невпопад, но от всего сердца произнесла Гермиона. — Просто невозможное… за это я согласна на что угодно.

— Я тебя тоже люблю, — прижал девочку к себе Гарри.

Дети умылись, оделись, чтобы медленно выйти в гостиную, где их уже ждала Дора. Ожидание того, что сейчас их покормят, приводило и Гермиону, и Гарри в какое-то нетерпение. Девочка начала даже привычно беспокоиться, что сразу же заметила Нимфадора, прижавшая ее к себе.

— Спокойно, спокойно, не надо нервничать… — проговорила девушка, вложив в руку Гермионе, а потом и Гарри по кусочку хлеба, а Летиция, увидев, как первачки одинаковым жестом прижали к груди хлеб, только тихо всхлипнула. Она теперь уже понимала.

— Дора, — позвала староста девочек. — Веди их в зал, не надо мучить, они и так…

— Хорошо, — кивнула Нимфадора, беря младших за руки. Это выглядело бы, возможно, смешно, но барсуки не умели смеяться над таким, им было, скорее, страшно. От самого жеста, от того, как дети прижимали что-то к груди, как самую большую драгоценность, потому никто даже не улыбнулся.

— Теперь у нас всегда будет еда, да? — тихо спросила Гермиона, чувствуя себя, как в первые дни… там.

— Всегда, — кивнула девушка, двигаясь по коридору. — После завтрака пойдем к вам в спальню, надо будет поговорить.

— Хорошо, — кивнул Гарри, успокоенный наличием хлеба. Покормят их теперь или нет, было не так важно, главное — у них был хлеб.

Завтрак был просто царский, по мнению мальчика. Тут был и белый хлеб, и масло, и яйца, и даже сосиски и, кажется, из мяса. С трудом удержавшись, чтобы не накинуться на это богатство, Гарри немного жалобно посмотрел на Дору, сразу же кивнувшую. Уговаривая себя не спешить, дрожащими от нетерпения руками Гарри намазывал масло на хлеб для Гермионы, понимая, что еду никто не заберет, но не принимая этого.

Гермионе было еще сложнее, поэтому девочка сначала спрятала руки под стол, с огромным трудом беря себя в руки, что увидела Дора. Подавив всхлип, девушка погладила младшую по голове, отчего та даже зажмурилась, и положила девочке на тарелку всего понемногу. Сидевшая за столом преподавателей школьная медиведьма смотрела на то, как кушали эти трое. Если мисс Тонкс явно держала себя в руках, заботясь о двоих младших, то у магглорожденной мисс, да и у Поттера просто тряслись руки. Смотреть на это медиведьме было… страшно. Потому что такое не сыграешь, дети даже представить себе не могут, что такое настоящий голод, но вот эти двое первачков откуда-то точно знали, как будто пережили его.

Завтрак подходил к концу, при этом Дора внимательно смотрела, чтобы Гермиона и Гарри не переели, потому что дети еще не перестроились и могли кушать через «не могу», что хорошо не закончилось бы… Появились совы, одна из которых устремилась к ним, но села на стол поодаль. Дора даже подумала, что птица испугалась взгляда девочки — жадного, голодного, несмотря на съеденный завтрак. Самого голода не было, но… Он остался в голове, в мозгах и легко от этого уйти оказалось невозможно.

Гермиона взяла в руки пергамент. С надеждой она вчитывалась в строки, внимательно наблюдавший за девочкой Гарри видел эту медленно умиравшую по мере чтения письма надежду. Руки девочки опустились, она повернулась к мальчику, обняв его. Гермиона не плакала, она просто смотрела как будто в никуда. Этот ничего не выражавший взгляд был намного страшнее слез.

Дора потянулась к письму, чтобы вчитаться в строчки, написанные ровным твердым почерком уверенного в себе человека. «Ты обязана учиться отлично, а не то…» — это были угрозы. Не тепло родного человека, а угрозы. Все письмо изобиловало именно угрозами… Дора всхлипнула, не понимая, как родные, близкие люди могут так относиться к своему ребенку, а Гермиона прощалась с надеждой на маму и папу. Отныне у нее был только Гарри. И Надя, конечно. Мальчик все понял и так, принявшись гладить девочку.

— Ты им что написала? — поинтересовалась Дора у Гермионы.

— Что хорошо доехала… И что кормят… — тихо ответила девочка, принимая тот факт, что родителей у нее нет. — Может быть, их заколдовали? — с надеждой спросила она.

— Проверим, — кивнула девушка, не веря в это. Очень уж письмо было написано… специфически. — Не надо отчаиваться, — попросила она, решив написать домой.

— Я не буду, — устало отозвалась девочка. — Только почему-то утомляюсь быстро… Почти, как там…

***

Глядя на освобожденный от тюрбана затылок обездвиженного профессора Квиррелла, Альбус чувствовал себя так, как будто чуть не совершил страшную ошибку. С затылка Квиринуса на директора со злобным выражением смотрела какая-то морда. Эту морду нужно было допросить, выяснить, почему она выдает себя за Тома Риддла. Вздохнув, Дамблдор грустно посмотрел на ошарашенную Помону, а затем двинулся к камину.

— Отдел Тайн! — Альбус шагнул в зеленое пламя. Тут нужен был чуть ли не демонолог, который скорее всего у невыразимцев был.

Мадам Спраут видела, что Альбус не понимает, в чем дело, но тем не менее занялся этой проблемой, а неадекватно ведущий себя Квиррелл неожиданно оказался одержим, что было еще более необычным, но значило только то, что дети действительно видели будущее. Возможно, теперь это будущее не наступит…

Глава 8

Усевшись в спальне на кровати, Дора обняла «своих младших», как она их называла, не зная, как начать рассказ. Гермиона заметно нервничала, Гарри гладил девочку по голове, понимая, что новости будут сильно так себе. Достаточно изучив Надю за это время, мальчик просто готовился к новым возможным испытаниям. Наконец, почувствовав себя Надеждой, девушка заговорила. Говорила она, ожидаемо, по-русски, не столь боясь подслушивания, сколь из-за самой сути новостей.

— Это действительно совсем другая планета, — вздохнула Надежда, вспоминая, как ее отпаивали бальзамами, когда девушка узнала все то, что собиралась рассказать. — Здесь нет и не было Ленинграда.

— В смысле разрушили или не построили? — казалось бы спокойно поинтересовался Гарри.

— Не построили, — Надя еще раз вздохнула. — Петра Первого не было в истории, не было Санкт-Петербурга, ставшего потом Ленинградом. И совсем не было блокады, вторая мировая война пошла иначе…

— Мы единственные такие, — поняла Гермиона, вспоминая быстрый бег метронома, взрывы и очередь у булочной. — Значит, нам никто не поверит, а попытаются «лечить»?

— Вам поверят в магическом мире, — погладила девочку Надя. — Люди же всего этого не знали, Гитлер здесь не успел сделать все то, что сделал… там. Ни Революции, ни Советского Союза не было тоже…

— Значит, не было и НКВД, — сразу же заключил Гарри. — Знаешь, плакать не буду… А вот то, что не было города… Значит, он остался только в нашей памяти. Но… Надя, я не смогу с Дурслями, я этих гадов просто передушу.

— Как и я с родителями… — почти прошептала Гермиона. — О чем с ними говорить? Самодовольные индюки!

— Мы это решим, — девушка прижала детей к себе. Они были правы… О чем можно говорить с человеком, никогда не видевшем, как люди падают на улице от голода, как стоит очередь под обстрелом, потому что люди боятся остаться без хлеба, как выглядят озверевшие люди… — Мы все обязательно решим, поверьте!

— Мы всегда тебе верим, Надя, — растянула губы в механической улыбке девочка. И так неестественно это выглядело, что мальчик просто прижал к себе Гермиону, что было сил.

— Тогда давай разберемся с усталостью, — дети как-то очень легко приняли тот факт, что здесь не было всего того, что они перенесли. Стоило, значит, ожидать взрыва в будущем. — Когда она возникает?

— Ну… когда… Не знаю, — помотала головой девочка. — Очень неожиданно и обидно даже.

— У меня часа через два, если ходить, — заметил Гарри, глядя в потолок. — Как будто заканчиваются силы и даже сухарик не помогает.

— Это может быть оттого, что всем в организме руководит привыкшая к этому голова, но вот у Маши ситуация может быть другой, — сообщила Надежда. — Дотянем до каникул, я вас в Мунго отведу. Там, может, целители разберутся.

— Здорово… — прошептала Гермиона, откидываясь на мальчика. — Хорошо, что вы есть… И Гарри… И ты… Я бы без вас двоих точно пропала…

— Эх, дети… И я бы без вас пропала, так что в расчете, — хмыкнула Надежда, призывая Акцио пергамент. — Сейчас я домой напишу и узнаем, что будем делать дальше, хорошо?

— А мы пока поспим, — утомленно отозвался Гарри, укладываясь рядом с девочкой прямо в одежде.

Через минуту дети сладко спали, а Дора строчила письмо домой, пытаясь объяснить, в какую ситуацию они попали и чем это все может закончиться для ни в чем не повинных детей. Теоретически, девушка и сама могла взять обоих под опеку, но просто не знала, как это сделать, поэтому писала родным, чтобы попросить о помощи. Да и утомляемость Гермионы, которую мог просто подхватывать Гарри, а мог и не подхватывать…

Она уже дописывала, когда в дверь постучали. Осторожно поднявшись, Дора подошла к двери и, увидев декана, просто выскользнула из спальни. Мадам Спраут оценила и жест молчания, и то, как девушка прикрыла дверь. Казалось, Дора хочет улыбнуться, даже губы немного дрогнули.

— Утомились они, — объяснила девушка. — Их бы целителю показать, устают быстро, почти как… там.

— Отведи их в Больничное крыло, — посоветовала женщина. — Поппи, если и не поймет, что с ними, так хоть целителя позовет.

— Точно! — хлопнула себя ладонью по лбу Нимфадора. — Забыла о такой возможности, представляете?

— Дора, я хотела тебя попросить, — мадам Спраут немного помялась. — Можно твои воспоминания директору показать?

— Показывайте, — пожала плечами девушка. — Мне не жалко, только…

— Что? — остановилась Помона, внимательно глядя на семикурсницу.

— Здесь этого, как мы выяснили, не было, — объяснила Дора. — Это было с нами, но, получается, не здесь.

— Я все поняла, — сосредоточено кивнула женщина. — Важно, что это было с вами.

Не очень хорошо поняв ответ декана, девушка пожала плечами и, быстро дописав, отправила письмо родителям, сразу же вернувшись в спальню. Ей совсем не нужно было, чтобы Гермиона испугалась, проснувшись. Что-то Доре все-таки не нравилось в том, как утомлялись двое младших.

***

Таких страшных воспоминаний в школе Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор еще не видел. Когда к нему вошла Помона, порекомендовав заранее приготовить виски, директор лишь улыбнулся, считая, что видел на своем веку очень многое, но вот окунувшись головой внутрь, он увидел...

<i>Люди убирали снег, иногда подрываясь на неразорвавшихся снарядах. Люди, стоящие в очереди за кипятком. Голодные глаза детей. Трупы… трупы… трупы… двое детей, каким-то неясным чудом сумевшие встать у станка. Усталый взгляд девочки, упрямый мальчика. Совсем маленький кусочек хлеба. И — крестики самолетов в небе. Дора сгрузила очень много воспоминаний, и взрослые сейчас со слезами на глазах смотрели на то, как выживали в страшное, небывалое время эти трое. Саночки с телами… </i>

Самой страшной для Помоны, уже принявшей первокурсников почти как своих детей, оказалась сцена… Не проснувшийся мальчик, которого на тележке везли они сами, и падающая у грузовика девочка. Замершее воспоминание, замершие взрослые, будто замерло само время. Вывалившаяся из артефакта Помона не просто плакала, она отчаянно рыдала, не в силах осмыслить то, через что прошли дети. Мир, в котором такое могло случиться, просто не имел права на существование, по мнению декана дружного факультета.

— Странно, город большой, а я его не узнаю… — проговорил Альбус надломленным голосом. — Это точно Россия, я узнал русскую речь, но такого города…

— Дора сказала, что здесь этого не случилось, — проговорила мадам Спраут сквозь слезы.

— Значит, они были… или видели сон про совсем другую реальность, которая могла случиться, но… — Дамблдор переживал увиденное, понимая, что пережили совсем еще дети. Гарри после такого нужно было отогревать, да и девочку эту…

— Поттер с Грейнджер помолвку заключили прямо в поезде, когда… вернулись, — произнесла успокоившаяся женщина. — Значит… Магия?

— Магия, Помона… — вдохнул пожилой мужчина. — Надо поговорить с семьей Тонкс, может быть, они возьмут детей под опеку, раз уж, ты говоришь, мисс Тонкс о них так заботится. Да и перевести на домашнее обучение хоть на год…

— Да, кто знает, как они отреагируют… Давай я напишу Андромеде? — предложила декан Хаффлпаффа.

— Напиши… Посиди со стариком, выпьем, что ли… — Дамблдор открыл бутылку с обычным маггловским виски. — Такие испытания… Хорошо, что у них есть мисс Тонкс.

Они долго сидели за столом, молча пытаясь переварить то, что узнали сегодня. Мир, в котором не было Блокады… Альбус вполне представлял себе, как именно дети могли оказаться в другой реальности. Если в этой был тролль в школе, то за мгновение до смерти могло произойти очень многое. А если учитывать, что, как установил Отдел Тайн, Том разорвал душу, чтобы однажды воскреснуть, то ситуация могла быть и еще хуже… Дамблдор был собой недоволен, ведь если бы не дети, он пропустил бы Квиринуса… А так у мистера Квиррелла еще сохранялась надежда выжить.

***

Получив эти два письма, миссис Тонкс внимательно прочитала сначала то, которое было от дочери. Это было не просто письмо, а отчаянная просьба о помощи. Ее девочка встретила тех самых детей, которых похоронила… там. Не таких же, а именно тех самых. Прошедших все то же, что прошла и Дора, но более юных и совершенно одних. Мальчик оказался Гарри Поттером, жившим, как оказалось, у ненавидевших его магглов. Девочка, с которой он обручился сразу же, как… вернулся… А возможно это было только в одном случае, и Андромеда знала, в каком. Так вот, у девочки с родителями-магглами было все настолько плохо, что дочь даже предположила принуждение. Что же, это было легко проверить.

— Тед, дочка написала, — протянула женщина письмо сразу же ставшему серьезным мужу. — Ты почитай, а я второй пергамент гляну.

— Хорошо, дорогая, — кивнул мужчина, вчитываясь в написанное изменившейся Дорой. В общем-то мужчине все было понятно — детей надо было забирать под опеку.

— А еще нам написала Помона, — задумчиво проговорила Андромеда. — Спрашивает, не могу ли я появиться… Знаешь что, я в Хогвартс, а ты проверь родителей девочки, пожалуйста, хорошо?

— Адрес-то есть? — поинтересовался мистер Тонкс, а потом еще раз прочел письмо, найдя координаты. — Вопрос снят. Договорились.

Миссис Тонкс шагнула в камин, отправившись в школу, а мужчина, перепроверив координаты, аппарировал. Как магглорожденный, он не считал магглов обезьянами, недавно спустившимися с деревьев, чем грешили некоторые аристократы, поэтому просто позвонил в дверь. Когда ему открыли, целитель сходу наложил диагностические чары, а потом, приложив Конфундусом женщину, вступил в дом.

— Гермиона не ваша дочь, — утвердительно произнес Тед, ибо женщина не рожала, чары в этом не ошибались. Никакого подчинения на ней, разумеется, не было, но…

— Мы взяли ее из приюта, она должна быть нам за это благодарной! — чары Истины были просты, и целителями использовались довольно часто, потому что пациенты любили врать, что увеличивало время диагностики.

— Зачем вы ее взяли из приюта? — этот вопрос был задан для того, чтобы определить мотивацию людей.

— Чтобы она содержала нас в старости, — послушно ответила маггла. Называть эту женщину человеком не хотелось, хотелось свернуть шею, но было просто нельзя.

— Обливиэйт, Гермиона была возвращена вами в приют, — отдавать так много испытавшего ребенка этим людям Теду не хотелось. Мужчина понимал, что такой метод не самый лучший, но мистеру Тонксу было просто противно видеть и слышать подобное отношение к девочке. Через минуту он аппарировал прочь, чтобы, оказавшись дома, вытянуть воспоминание и отослать его дочери.

Андромеда в это время выслушивала предложение взять мистера Поттера и мисс Грейнджер под опеку. Это было несколько неожиданно, ибо женщина хотела просить помощи Альбуса в этом деле. И тут вдруг Дамблдор раз — и сам предложил. Внимательно выслушав директора, взглянув в артефакт, миссис Тонкс кивнула.

— Разумеется, мы возьмем детей под опеку, — подтвердила женщина. — И домашнее обучение тоже очень хорошая мысль. Я бы и Дору забрала домой, сдаст свои экзамены на год позже, ничего плохого в этом нет.

— Согласен, — кивнул Альбус Дамблдор, и Патронус ускакал к Теду, так как бумаги надо было подписывать вдвоем.

Муж появился необычайно быстро и первое, что он сделал — продемонстрировал воспоминание в малом Омуте, который был с собой у каждого целителя, хоть и не входя в обязательный набор. Артефакт был не из дешевых, но очень помогал при работе с пациентами. Рассматривая короткое воспоминание, Альбус поддержал решение мистера Тонкса. Теперь оставалось только поставить подписи и заверить печатью Визенгамота, которую Дамблдор из-за лени таскал с собой.

Глава 9

Гермиона и Гарри спали, а Дора лежала рядом, обнимая их и бездумно смотря в потолок. Решатся ли ее родители на опеку младших, девушка не знала, но очень на это надеялась. Гермионе временами будто бы не хватало воздуха, Гарри просто вскрикивал, видимо, сны были не самыми спокойными. Внезапно девочка открыла глаза, загнанно дыша. Она была не просто бледной, а буквально белой, сливаясь по цвету с простыней, поэтому Дора резко села, потянувшись к Гермионе.

Девочка смотрела с паникой в глазах, вся дрожа, от ее движения проснулся и Гарри, начав обнимать, но Гермиона все не успокаивалась. Она внезапно заплакала так отчаянно, безысходно… Девушка поняла, что приснилось ребенку. Этот кошмарный сон нет-нет да и приходил к ним всем. Даже не мертвый Гарри на тележке, а…

— Тише, тише, войны нет, карточек больше нет… — уговаривала девочку Дора. Открывшуюся дверь она даже не заметила, у девушки была другая задача — успокоить сильно испугавшуюся девочку. Вытащив из кармана кусочек хлеба, Дора вложила его в руку Гермионы. — Это всего лишь сон, это сон, моя маленькая, сон! — они уже плакали втроем, прижимаясь друг к другу. И вдруг…

— Малыши мои… — теплые руки обняли плачущих детей. Андромеда просто не смогла стоять и смотреть, потому что от плача детей просто становилось страшно. — Не надо плакать, мама с вами, все будет хорошо. Дора! Дора! Что случилось?

— Гермионе приснилось… карточки… — почти прошептала девушка, из чего женщина поняла, что во сне случилось что-то очень страшное, правда, она не поняла, что именно. Но глядя на то, как девочка прижимает к груди кусочек хлеба… Маленький кусочек необычного для Британии черного хлеба…

— У нас еще столовая есть, — напомнил Гарри, отчего Гермиона начала приходить в себя. А вот Андромеде совсем не понравилось то, что она видела. Взяв на руки тяжеловатую девочку, женщина скомандовала:

— Все за мной! — и шагнула прочь из спальни. Девочка в ее руках не сопротивлялась, ее трясло так, что Андромеда и сама уже испугалась за ребенка.

Пока они шли к камину, Дора пыталась объяснить маме, что это за карточки и почему потерять их было невозможной трагедией. Женщина слушала о кусочках бумаги, от которых зависела жизнь. Андромеда себе даже представить не могла такого, но постепенно понимала, что именно пережила девочка в ее руках, поэтому они вчетвером оказались дома. В Мунго нести ребенка женщина просто побоялась.

— Тед, иди сюда, срочно! — скомандовала Андромеда. — Дора, займись мальчиком! Не надо плакать, моя хорошая, ты дома, все хорошо, — неожиданно очень ласково сказала она Гермионе, осторожно укладывая ребенка на диван.

— Что такое? — поинтересовался подошедший целитель. — Что случилось, Анди?

— Девочке приснился сон… Очень страшный сон, поверь, — быстро произнесла женщина, осторожно сняв с Гермионы теплую мантию. — Надо детей посмотреть.

— Мама… папа… — слезы полились по лицу Нимфадоры, понявшей, что родители не оставили, согласились взять младших.

— Дора, потом поплачешь, займись Гарри! — мамин окрик быстро привел девушку в порядок. С мальчиком тоже все было непросто, он был очень бледным, испугавшись за Гермиону.

— Сердце не выдерживает, — сообщил Тед, наложив чары диагностики. — В Мунго, насколько я понимаю, не вариант… Сейчас я принесу зелья и разберемся. Пусть пока лежит. Дора, что с мальчиком?

— Он бледный и дрожит, папа, — ответила ему девушка. — Может, их лучше вместе положить, они так привыкли?

— А у этого адреналиновый шок, — пробормотал целитель, перенося мальчика к его девочке, что было видно по тому, как Гермиона вцепилась в Гарри. — Им бы полежать… Ждите меня!

— Дора, осторожно берем и несем в синюю детскую, — скомандовала Андромеда, осторожно поднимая Гермиону. — Дочку я понесу, а Гарри ты.

— Хорошо, мамочка, — кивнула Нимфадора, думавшая, что ослышалась. «Дочку». Это значило, что у Гермионы будут мама и папа, потому что Гарри, как последнего в роду, усыновить по законам Магии было невозможно.

Подняв в детскую и уложив на расширенную чарами кровать обоих детей, Андромеда и Нимфадора почти одними и теми же движениями начали детей раздевать, чтобы переодеть в теплую пижаму. Не понимавшая, что происходит, Гермиона тем не менее не сопротивлялась, совсем не стесняясь Гарри. Мальчик же пытался помочь дрожащими руками, но девушка только нахмурилась, и тот сразу же убрал руки.

— Анди, Дора, вот это зелье прямо сейчас, — Тед в детскую заходить не стал, просто протянув фиалы. — И еще вот это, и пусть спят оба.

— Давай, маленькая, открой ротик, — обращаясь с Гермионой, как с пятилетней, Андромеда добилась прекращения слезоразлива.

Выпив зелья, переодетые дети, выглядевшие сейчас младше своих лет, заметно успокоились и уснули, не расцепляя объятий. А женщина позвала свою старшую дочь, чтобы спуститься вниз. Она хотела поделиться с Дорой новостями и порадовать дочь изменениями. Усевшись за столом, Андромеда налила чай для дочери и только вздохнула, увидев, как та обнимает чашку, будто желая согреться.

— Сначала мы с папой расскажем, — сообщила женщина, погладив Дору по руке. — А потом уже и ты, хорошо?

— Хорошо, мамочка, — кивнула девушка, совершенно уже изменившаяся по сравнению с тем, какой она была раньше. Андромеда понимала, почему дочь так изменилась, понимал это и Тед.

— Вот воспоминания о разговоре с родителями Гермионы, — показала женщина на артефакт. — Просмотрев, ты поймешь, почему девочку мы не берем под опеку. — Дора поникла. — А будем удочерять, — девушка округлила глаза, удивленно глядя на родителей. — Да, будет у тебя сестра.

— Спасибо… мамочка, папочка… А Гарри? — прошептала Нимфадора, хотя сами по себе такие вещи были в мире Магии не очень приняты.

— Гарри будет под опекой, — вздохнул Тед, обняв любимую супругу. — Он последний в роду, его усыновить не даст Магия. Ты же помнишь?

— Помню, — кивнула девушка. Ощущение укрывшей все чувства подушки куда-то ушло, но вот улыбаться ей было еще сложно. Плакать — нет, а улыбаться… — Значит, младшие будут в тепле?

— Но не просто так, Дора, — строгим голосом произнесла Андромеда, заставив дочь испугаться. — Ты тоже побудешь дома. Подготовишься к своим выпускным — хорошо, а нет, так через год сдашь.

— Я согласна… — прошептала девушка. — Я на все согласна, лишь бы они жили… Кто знает, что бы со мной было, если бы не младшие…

— Вот и хорошо, — кивнула женщина. — А теперь расскажи нам о сне Гермионы.

— Понимаешь, мама… и папа… Это трудно так просто рассказать, — Дора, ощущавшая себя Надей, вытерла глаза, а двое взрослых людей смотрели на то, как в глазах дочери появляется что-то страшное, в волшебном мире невозможное. — Там… там был голод, страшный голод и… хлеб распределялся по карточкам, — она запиналась, сглатывая комок, то и дело возникавший в горле. — Без карточек хлеб не получишь. Часто брали на всю семью и не на один день, понимаешь? Ну и карточки выдавались на месяц… Так их и носили…

— И что случилось? — Тед представил эту картину, почувствовав просто кладбищенский холод, забиравшийся, казалось, в самое сердце.

— Без карточек — смерть, — произнесла девушка, обняв себя руками. Ей опять было холодно, просто очень, и это поняла мама, поднявшись, чтобы укрыть дрожащую дочь шалью. — Гермионе приснилось, что наши карточки у нее в магазине украли.

— Малышка… — Андромеда от такой картины всхлипнула. По лицу женщины, обнятой мужем, потекли слезы. — Она же могла умереть от такого сна…

— Могла, — кивнул целитель, очень хорошо себе представив, что такое — ужасный сон для ослабленного «воспитанием» сердца девочки… дочери.

— Нам всем снятся эти сны… — почти прошептала Дора. Ее уже трясло крупной дрожью.

Тед поднялся из-за стола, достал еще одно зелье, спаивая его старшей дочери, после чего поднял чарами девушку, поднимаясь с ней наверх, чтобы уложить спать. Память очень тяжело давалась детям, которых еще нужно было отогреть. Домашнее обучение было оправданным. Младшим до слез необходимо было тепло семьи, да и Дора неизвестно на чем держалась. То, через что прошли дети, было просто непредставимо…

***

Остатками Тома занялся Отдел Тайн и специально приглашенный Дамблдором некромант. Мальчика следовало надежно упокоить, ибо ничего адекватного из него возродиться не могло. Известие о том, что Тонксы хотят удочерить девочку, Альбуса порадовало, поэтому он спокойно перевел всех троих детей на домашнее обучение в этом году. Андромеда была абсолютно права — их надо было сначала согреть.

Великий Волшебник грустно смотрел на колдофото пожертвовавших собой магов. Большая часть Ордена Феникса погибла, защищая людей. Кем бы они ни были, это были люди. Марлин МакКиннон погибла рядом с женихом, отчего Сириус сошел с ума, и ушел, не сумев осознать мир без нее. Поттер не сумел защитить жену и ребенка, хотя Джеймсу предлагали спрятаться… Магическая война была страшной, хотя по сравнению с памятью двоих… троих детей, она и казалась чем-то мелким… И тогда еще, стоя у могил отважных людей, Альбус поклялся больше такого не допустить.

— Если бы не воспоминания детей о тролле, все могло вернуться… — проговорил Дамблдор, чувствуя усталость, просто невозможную усталость. — На пенсию, что ли, уйти.

— Так тебя и отпустили… — ехидно сообщила со шкафа Шляпа. — Нет уж, это твой крест!

— Ты чего такая недобрая сегодня? — поинтересовался директор школы волшебства.

— Да детки эти… Как только выжили… — вздохнул старинный артефакт. — Хорошо, что ты одержимого поймал…

— Кто б знал, что у него тюрбан артефактный, — Дамблдор вспомнил, как тяжело было обезвредить бедного и, как оказалось, очень глупого Квиринуса. — Эх, дети… Далось ему то могущество…

— Давай, бери себя в руки, директор, — произнесла Распределяющая Шляпа. — А то меч на голову уроню!

— Страшная угроза, — улыбнулся волшебник, заверяя разрешение на удочерение девочки. — Так, надо проверить меню, детям нужны витамины, Поппи говорила.

— Во-о-от! — назидательно проговорил древний артефакт. — А то уходить он собрался!

В учительской за чашкой чая, Северус Снейп разговаривал с Помоной Спраут об ингредиентах, когда внутризамковый вестник принес декану кусок пергамента. Прочитав, декан Хаффлпаффа улыбнулась.

— Поттера и Грейнджер на домашнее разрешили, — сообщила она Снейпу. — Отдохнут дети, Анди их согреет…

— Пот-тер… — почти прошипел Северус, он эту фамилию не переносил. — С чего вдруг такие привилегии?

— Все не можешь простить Джеймсу гибель Лили? — понимающе кивнула женщина. — Эх, Северус, ты бы знал, через что они прошли…

— Да что могло случиться с этим золотым мальчишкой! — с отвращением воскликнул мужчина, и тогда мадам Спраут пригласила того идти за собой.

— Ты сейчас дашь мне клятву о том, что никому и никогда, Северус! — Помона выглядела так, что мужчина спорить не решился, а через полчаса женщина имела возможность наблюдать абсолютно невозможное, по ее мнению, зрелище… Северус Снейп даже не пытался утереть слезы. Перед его внутренним взглядом стояли голодные уставшие глаза ребенка.

Глава 10

Просыпаться было комфортно. Гермиона чувствовала себя отдохнувшей, ей ничего не снилось, да и подробности прошлого сна будто скрылись в дымке. Рядом пошевелился Гарри, глядя на девочку своими зелеными глазами. От этого выражения, что читалось во взгляде мальчика, Гермионе становилось тепло. Она даже почти смогла улыбнуться, за что была прижата к Гарри чуть ли не до хруста костей.

— Задушишь… — просипела девочка, чтобы сразу же оказаться на свободе. Дышалось, тем не менее, не очень, по телу разливалась слабость. — Как-то мне не по себе… как будто заболела.

— Сейчас я взрослых позову, — в глазах мальчика появился страх за нее. Он попытался встать и не смог, но паника не успела еще охватить Гарри, когда в комнату вошла миссис Тонкс.

— Не вставать! — строго произнесла женщина. — У вас сейчас слабость у обоих, пугаться не надо, хорошо?

— Хорошо, — кивнула девочка, не зная, как обращаться к Андромеде, что та, безусловно, поняла.

— Сейчас проснется Дора, — сообщила миссис Тонкс. — И мы все вместе поговорим, хорошо? А пока полежите… Или… Гермиона, ты хочешь в туалет?

— Да… — прошептала смутившаяся Гермиона. — Только…

— Ох, малышка… — улыбнулась ей эта невозможная женщина, поднимая чарами. — Мы же маги, поэтому полетим в туалет, а потом обратно, хорошо?

— Скажите… я… заболела? — в три приема спросила девочка, которой почему-то было страшно.

— У тебя сердечко заболело, — объяснила Андромеда, усадив ребенка и погладив. — Не надо волноваться, все починим, Тед у нас целитель.

Гарри тоже не позволили подняться, точно также отнеся в туалет и обратно. Почему-то было тепло, но мальчик очень волновался за свою Гермиону, поэтому ему было не слишком хорошо. Вскоре пришла и Дора, усевшись рядом с младшими. Девушка явно пыталась улыбнуться, но пока не получалось, однако и Гермиона, и Гарри сразу же почувствовали эту улыбку, сев поближе, чтобы обнять.

— Так, дети, — деланно-строго произнесла женщина. — Мы сейчас поговорим о вас, а потом о том, что было, хорошо?

— Хорошо, мама, — кивнула девушка, помогая папе влить зелья младшим. Новости могли сделать плохо сестренке, поэтому Дора следила за младшими очень тщательно.

— Во-первых, в теле мага, — заговорил Тед, — всеми процессами управляет магия, а ею — голова, поэтому от того, что было в прошлом, не выдержало сердце Гермионы, да и Гарри не очень весело. Это мы починим, хоть и не очень быстро, договорились?

— Договорились, — кивнул мальчик, понявший, что этим людям до них почему-то есть дело. То есть, может быть, не предадут.

— Дальше… Гермиона… — Андромеда помолчала, не зная, как сформулировать. — Мы хотим тебя удочерить, примешь нас?

— А… родители? — спросила девочка, не очень понимавшая, что происходит. — Они же…

— Твои родители взяли тебя из приюта, поэтому они к тебе так относились, понимаешь? — поинтересовалась женщина. — А мы тебя примем в семью по всем правилам, у тебя теперь будут мама и папа, которым от тебя ничего не нужно, лишь бы ты жила.

— Когда папа разрешит, я тебе воспоминания покажу, — тихо произнесла Нимфадора. — Сейчас нельзя, а то ты плакать будешь.

— Я… я согласна… — Гермиона от таких новостей все-таки заплакала, оказавшись на руках… мамы? — А Гарри?

— Гарри последний в роду, — вздохнула девушка. — Поэтому его только под опеку можно взять.

— Но мамой и папой нас называть можно, — улыбнулся детям Тед. — Добро пожаловать домой, дети.

И вот в этот момент случилась давно ожидаемая истерика. Гермиона и Гарри плакали так, что у успокаивавших их взрослых сердце обливалось кровью. Истерика была вполне понятна, у двоих детей появилась опора, то, чего в жизни еще не было… Но разговор на этом не завершился, хоть и отложился на некоторое время. Дело в том, что, сравнивая воспоминания детей, Тед увидел то, на что ни Дора, ни сами Гермиона с Гарри внимания почему-то не обратили. Именно об этом нужно было поговорить, потому что ситуация могла стать неуправляемой. Но младшие сильно утомились, задремав, а вот пока они спали, мистер Тонкс решился поговорить с Дорой.

— В воспоминаниях детей они выглядели лет на восемь, а вот в тех, что показала дочка — на четырнадцать-пятнадцать, — объяснил суть несоответствия целитель. — И этому есть только одно объяснение.

— Но магии у них там не было… — прошептала девушка. — Я бы знала.

— Даже если пространство было безмагическим... — объяснила все понявшая Андромеда. — Чего не бывает, но даже если, то в них самих магия осталась. И эта магия поддерживала жизнь — и Гарри, и Гермионы, и твою, доченька. Насколько я поняла, еще и мальчик держал вас обеих…

— Поэтому он умер… — поняла немедленно заплакавшая Нимфадора. Гарри использовал себя полностью, без остатка… Только для того, чтобы они с Гермионой жили…

— Да, — кивнула миссис Тонкс. — Они своим желанием, своей магией сделались старше, потому и принимали детей за более старших, но еды-то не было, поэтому…

— Внутренние резервы… — девушка понимала очень многое, все-таки папа у нее был целителем. Рассказанное значило, что Гермиона и Гарри умерли бы все равно, потому что не было у них таких резервов. — Но это значит, что и они метаморфы?

— Скорее Гермиона, учитывая, что она выжила, доченька, — кивнул Тед, улыбнувшись. — Им мы это рассказывать не будем, но я посчитал, что ты должна это знать.

Дора была очень благодарна родителям за эти новости. Получалось, что у Гермионы может быть точно такой же дар, как и у нее самой, а Гарри просто менялся силой своей магии, потому и не выжил. Впрочем, Блокада осталась в прошлом, теперь надо было вылечить младших и радоваться жизни. Девушка всхлипнула, посасывая корочку хлеба, ей было тоже нелегко, но в тепле маминых рук она успокаивалась.

***

Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор задумчиво смотрел на Минерву МакГонагалл, явно не понимавшую, зачем ее вызвал начальник. Женщина была исполнительной, заместителем она была отличным, но абсолютно, по мнению директора, бессердечным. Этот разговор назрел давно, только вот Дамблдор его постоянно откладывал, но теперь, когда в Больничное крыло поступила болезненная первокурсница, о чем Поппи сразу же Альбуса уведомила, ждать больше было просто нельзя.

Эта девочка поступила на факультет Гриффиндор. Бледная, выглядевшая усталой, она почему-то не вызвала сочувствия ни у старост, ни у декана, пока не стало почти поздно. Услышав о пациентке, Альбус, конечно же, устремился во владения медиведьмы, чтобы посмотреть на необычную пациентку, оказавшуюся сиротой.

— Мисс Перкс, воспитывается у магглов, — произнесла мадам Помфри, показывая на спящую девочку. — Они ее удочерили, взяв из приюта. У девочки какая-то редкая болезнь, с которой магглы ничего сделать не могут.

— А мы, Поппи? Маги могут? — поинтересовался Дамблдор, с надеждой взглянув на женщину.

— Разве что Эликсир Жизни… — вздохнула та и, помолчав, добавила. — Или некромантия, как-то очень сложно у нее все.

— Понятно… Чего же она на школу согласилась? — спросил Великий Волшебник.

— Ее не спрашивали… — Поппи поморщилась. — Минерва никого не спрашивает, Альбус… Но мама девочки на коленях просила не забирать ее. На коленях, Альбус! И это несмотря на Конфундус!

— Вот как… — Дамблдор понял, что слишком с Минервой затянул. — Дома она сможет жить?

— Магглы умеют с этим справляться, — кивнула медиведьма, погладив спящего ребенка.

— Тогда отправляй домой с эльфом, — распорядился директор. — Я ее переведу на домашнее. И с Минервой разберусь.

Отправив письмо Фламелю, Дамблдор вызвал свою заместительницу, ибо разговор давно уже назрел. Глядя на женщину, директор думал о том, как такая веселая, живая девчонка, которой он помнил Минерву, превратилась в бессердечную сухую даму? Вздохнув, Альбус начал разговор, понимая, впрочем, что тут надо, как говорят маггловские целители: «резать».

— Минерва, почему ты не отвела мисс Перкс в Больничное крыло, раз уж притащила в школу против воли родителей? — поинтересовался Альбус. Ни один мускул не дрогнул на лице профессора МакГонагалл, но в отличие от лиц настрадавшихся детей, Минерва вызывала отвращение.

— У меня нет времени возиться с грязнокровками, — надменно ответила женщина, что поставило в тупик Дамблдора. Такого он не ожидал.

— Петрификус Тоталус, Легиллименс, — против Старшей палочки у женщины аргументов не было. Копаясь в памяти Минервы, Дамблдор нашел причину такого отношения. — Значит, ты мстишь всем магглорожденным за то, что тебя в пятнадцать отвергли?! — пораженно спросил Альбус. — Ты мстишь… детям?! Фините!

— Ты не поймешь, Альбус, ты никогда не любил! — выкрикнула потерявшая надменность женщина.

— Обливиэйт, — махнул палочкой директор, стирая воспоминания об учениках и коллегах. — Ты уволена, Минерва! Эльф Хогвартса, убрать!

С громким хлопком Минерва МакГонагалл исчезла, осознав себя в следующий миг на волшебной платформе вокзала Кингс-Кросс. Все ее вещи, аккуратно упакованными покоились рядом. А Великий Светлый устало присел за стол, достав из верхнего ящика простую колдографию, с которой, нежно улыбаясь, махала рукой дама лет тридцати в одеждах сороковых годов. Альбус неотрывно смотрел на колдографию умершей от оспы женщины, не чувствуя слезы, струившиеся по щекам. Полвека прошло, а эта рана все болела. Мелани была сквибом, но это не волновало Дамблдора, ведь они любили друг друга.

Долго предаваться унынию у Альбуса не получилось. Вспыхнул камин, из которого немедленно вышел высокий мужчина лет сорока на вид. Он внимательно посмотрел на Альбуса и вздохнул.

— Сколько раз тебе говорить, ученик, — произнес вошедший. — Формулируй свои просьбы правильно! Если бы я знал, что тебе для ребенка нужно… Пойдем скорее!

— Николас, — улыбнулся Дамблдор, пряча колдографию. — Как хорошо, что ты пришел, девочка еще здесь.

— Конечно, хорошо, — ответил Фламель. — Пошли скорее.

Поппи уже хотела отправлять проснувшуюся девочку, когда в Больничное крыло вошел тот, которого здесь не могло быть. Разумеется, мадам Помфри знала, как выглядит Николас Фламель, и от визита оного просто замерла, понимая, что тот явился не просто так. А мужчина подошел к бледной девочке, явно собиравшейся с силами, чтобы встать, и присел рядом с ней.

— Здравствуй, — произнес он, улыбнувшись, и мисс Перкс улыбнулась в ответ. — Я хочу тебе помочь, позволишь?

— Да-а-а-а… — протянула девочка, увидев иллюзию волшебных фей, которые порхали вокруг. Николас умел обращаться с детьми, поэтому чар девочка не увидела, а Фламель усмехнулся — тут действительно помочь мог только он.

— Ну-ка, открой ротик, — попросил Николас, вливая терпко-сладкое зелье, от которого девочка хихикнула. — Ну вот, ты сейчас поспишь, а когда проснешься, будешь здоровой.

— Спасибо, учитель, — поклонился Дамблдор. — Поппи, но ты отправляй, пусть с мамой и папой побудет ребенок.

— И в следующий раз четче формулируй просьбы, — наставительно произнес Фламель. — Не «изучить», «беда, учитель». Понятно?

— Понятно, — выдохнул Альбус, радуясь за засыпавшую уже девочку. Зелье Жизни лечило абсолютно все. Мадам Помфри и сама понимала, что произошло, с обожанием глядя на директора.

— И чтоб привел себя в порядок, — строго произнес Николас. — Эликсир я тебе оставлю, а ты нужен этим детям, понял меня?

— Да что я… Все равно не вернуть же… — прошептал директор школы волшебства, на что ему учитель и друг высказал, что жизнь не закончилась, и Дамблдор вполне может встретить свое счастье, с чем горячо согласилась и мадам Помфри.

— Я отправлю, Альбус, — улыбнулась медиведьма. — А с Минервой…

— Минерву я уволил, — проинформировал ее Альбус. — Потому пойду, замену подыщу…

— Пойдем-ка… — шестисотлетний мужчина взял директора за локоток, куда-то уводя, а Поппи просто радовалась тому, что девочка будет жить и будет здоровой. Это и было настоящим чудом.

Отведя Дамблдора в башенку, Фламель вздохнул. Мужчина все отлично понимал, но, увидев сегодня, как друг и ученик переживает за детей, как живет этой школой, решил настоять на своем. По мнению Николаса, таких людей было очень немного, отчего нельзя было давать Альбусу замыкаться. Фламель достал из кармана небольшую бутылочку с чем-то искристо-золотым, поставив на стол.

— Альбус, мы с тобой знакомы давно, — начал шестисотлетний волшебник. — Поэтому я тебе скажу прямо: ты выпьешь эликсир и перестанешь себя гробить. Что у тебя такого случилось?

— Еще недавно я бы не согласился, — грустно улыбнулся Дамблдор, вспоминая произошедшее. — Но вот совсем недавно, трое детей вернулись, прожив очень страшную жизнь в каком-то другом мире. После этого они смогли жить… Ты себе не представляешь, Николас, как они цепляются друг за друга после всего. Цепляются и — живут. Так что я, пожалуй, сделаю то, что ты предлагаешь…

— Настолько ужасное? — поинтересовался Фламель, переживший очень многое, включая бубонную чуму.

— Посмотри там, — махнул в сторону артефакта Дамблдор. — Представь себе чуму, войну и голод одновременно… — И Николас Фламель погрузился в воспоминания троих… детей. Страшны были не картины, встававшие перед глазами, ибо во время чумы волшебник видел и не такое, страшны были именно эти выражения лиц, от озверевших взрослых до потерянных детей. И если дети с такой памятью возвратились… Николас понимал ученика. Очень даже хорошо понимал теперь…

Глава 11

— Метроном, Гриша, метроном… — шептала во сне Гермиона, мгновенно разбудив Гарри. Мальчик прижал к себе девочку, поглаживая ее по волосам, в которых что-то серебрилось.

— Тише, родная, все хорошо, все кончилось… — тихо проговорил мальчик. — Нет никакого метронома, все спокойно…

— Да, это я не подумала, — у двери в комнату стояла Дора. Она отлично поняла, о чем говорила во сне Гермиона. Не слыша привычного звука, девочка во сне пугалась, потому ее сердце работало хуже и от этого снились не самые простые сны. Надо сказать, что отсутствие этого звука тревожило и Дору, чувствовавшую себя немного неуверенно. — Сейчас мы что-то придумаем…

— Я… прости… — проснувшаяся девочка, казалось, хотела заплакать, но увидев что-то, замерла. — Надя… — по-русски позвала она. — Посмотри, что это?

— Маленькие мои… — Дора уселась на кровать, обняв Гермиону и Гарри. Она сама недавно усилием воли перекрасила свою седину в обычный цвет. В волосах младших серебрились почти незаметные нити. — Это седина, малышка, — вздохнула девушка. — Ваши тела не могут принять всю ту память, что вы принесли с собой, вот поэтому она и появляется… И у Гриши, и у тебя, Машенька…

— Значит, я теперь буду некрасивой? — спросила девочка, сделав какие-то свои парадоксальные выводы.

— Ты всегда самая красивая, — сообщил ей мальчик, прижав к себе, а потом как-то очень жалобно посмотрел на Дору. Девушка, безусловно, его поняла.

— Сейчас принесу, — произнесла она, выходя из спальни младших. С детьми было очень непросто, как и с ней самой. Несмотря на тепло, на доброту окружающих, в душах детей жил голод, страх, холод блокадных ночей, и что с этим делать, Дора не понимала.

Конечно же, Гермиона получила маленький кусочек хлеба. Гарри же сделал над собой усилие, сглотнул слюну и отказался. Надя смотрела на мальчика, видя то, что там не бросалось в глаза — его самопожертвование. Ведь, получается, он собой, своей силой поддерживал и девушку, и девочку свою в жизни, отказывая себе во всем. Настоящий маленький герой… От осознания хотелось плакать.

— Пусть лучше Гермионе на утро будет, — привычно для себя проговорил Гарри, прикрыв глаза, чтобы не было соблазна. Бороться с собой было очень сложно.

— Гарри, нет никакого голода! — Дора все-таки всхлипнула, прикрикнув на мальчика. — Нет голода! Нет нормы! Нет холода! Вспомни, Гарри!

— Забыл… — растерянно ответил Гарри. — Просто привык… Ну и вот…

— Привык спасать нас с тобой… — очень тихо проговорила девушка, прижав к груди прильнувшую к ней девочку. Дора трансфигурировала метроном из своей заколки, оставив его стучать, отчего дети сразу же синхронно зевнули, полностью успокоившись, и уснули, сжимая в руках маленькие кусочки хлеба. Девушка осталась с ними, бездумно глядя в звездное небо за окном. Отсутствие светомаскировки поначалу беспокоило Дору, но теперь она привыкла, просто глядя в небо, из которого абсолютно точно не посыплются бомбы. Так ее утром и нашла все понявшая Андромеда.

Услышав непонятный стук, женщина вошла в детскую, сразу же увидев мерно стучащий метроном. В первый момент женщина и не подумала, что этот стук может что-то значить, потянувшись, чтобы остановить явно мешающий спать прибор.

— Не надо, мама, — попросила Нимфадора, по-прежнему глядя в окно. — Младшие проснутся, а им и так непросто.

— Этот звук… — поняла женщина. — Он что-то значил… там?

— Да, мама, — кивнула девушка, погладив сладко спавших детей. Они выглядели умиротворенными во сне, что-то сжимая, правда, в кулаке. Приглядевшись, Андромеда поняла, что именно держали двое детей. — Пока стучит метроном — мы живы… Между передачами по радио он говорил нам, что мы еще живы…

— Мерлин… — прошептала женщина, пожалев еще раз, что память этим троим невозможно даже пригасить. — Тед сказал, что менталист не поможет, знаешь?

— Знаю, мамочка, — Дора уже разговаривала с папой на эту тему. К сожалению, ничего сделать было нельзя. — Младшие седеют потихоньку…

Андромеда почувствовала желание поплакать, поэтому вышла из детской, отправившись на кухню, где проснувшийся муж занимался завтраком. Все поняв по выражению лица супруги, Тед только вздохнул. Невозможность решить проблему простым путем его удручала, поэтому он просто обнимал супругу, успокаивая ее. В этот момент Андромеде вспомнились предыдущие дни.

— Тед… — проговорила она, задумавшись. — Мы выяснили, что Гермиона содержалась в приюте, но это же не значит, что она рождена не-магами. А вдруг?

— Из волшебных семей Британии метаморфизм проявился только у Доры, насколько мне известно, — ответил ей муж, ему тоже в голову приходила эта мысль. — Хочешь проверить на принадлежность, но кто?

— Нарси отпадает, у нее брак специфический, — произнесла женщина. — Может быть, Рег кого оставил, но вряд ли. Сири слишком любил Марлин. Я тоже отпадаю, по той же причине, кстати. Значит, остается только…

— Беллатрикс, — закончил за нее мужчина. — Ее когда убили?

— В восемьдесят первом, так что получается, на самом деле… — вздохнула миссис Тонкс. — Надо на Гриммо отвести, наверное… Можно и к гоблинам, но я им не очень доверяю.

— Значит, она может быть дочерью Беллы и того человека, который магом не был… Как его звали-то… — Тед прикинул по времени, все вроде бы получалось. — Знать бы, как она выглядела до попадания к Грейнджерам… Впрочем, погоди, в приюте должны были остаться фотографии!

— Тогда мы ее сначала подлечим, а там и выясним, — хмыкнула женщина, наливая себе кофе из кофейника. — Это могло быть причиной того, зачем ее хотели убить в той жизни, где был тролль.

— Могло… Я на работу, а вечером заскочу в тот самый приют, — объявил мистер Тонкс, движением руки подзывая к себе саквояж и форменную мантию, сразу же комфортно улегшуюся на плечах. — Так и узнаем.

— Хорошо, — приняла план женщина, разглядывая ряд зелий, предназначенных младшим, да и старшей тоже, потому что Доре было не очень просто, но вкладывая себя в заботу о детях, дочка совершенно не думала о себе, значит, подумать должны были родители. Шансы на выздоровление были, нужно было как-то отвлечь «младших» от прошлого, чтобы они захотели стать здоровыми, потому что магия — это желание.

***

Не было никакого ритуала или еще чего-то такого, о чем, возможно, подумал Гарри, просто проснувшись утром, он почувствовал атмосферу праздника. Гермиона открыла глаза, несколько мгновений вслушиваясь в щелчки метронома, и рефлекторным движением засунула в рот кусочек хлеба, оказавшийся в кулаке, после чего закрыла глаза, наслаждаясь. Мальчик осторожно вложил ей в руку свой, заставив девочку вскинуться. Желание накормить Гермиону, отдать ей хоть все, стало в последние дни у Гарри чуть ли не абсолютным. В следующее мгновение девочка обняла его, беззвучно заплакав.

— Что случилось, доченька? — ласковый голос Андромеды заставил прекратить плакать. Гермиону поразили эти интонации и произнесенное женщиной слово: «доченька».

— Гарри опять отдал свой хлеб! — пожаловалась девочка… маме. — Он постоянно отдает… Но ему же тоже нужно!

— Любит, значит, тебя, — немного грустно улыбнулась женщина, присаживаясь, чтобы обнять своих детей. Ей было сейчас абсолютно все равно, какие у них статусы, мальчик и девочка были ее детьми. Точка. — И мы тебя любим. И Гарри нашего тоже…

— Меня? — удивился мальчик, все свое детство мечтавший услышать эти слова. Он старался удержать себя в руках, но у него просто не получалось, слезы поднимались откуда-то из глубин сознания, как из тесного темного чулана, в котором прошли детские годы Гарри. — А… я же… за что?

— За то, что ты есть, малыш, — очень нежно произнесла Андромеда, отчего мальчик просто не сдержался. Подушка, укрывавшая все чувства, в мгновение ока была смыта слезами. Будто моментально утратив весь свой опыт, силу воли, Гарри расплакался, как маленький, буквально выревывая боль никому не нужного ребенка.

— Какие же звери тебя растили, — вздохнула женщина, прижимая мальчика к себе. — Все плохое закончилось. Гермиона у нас теперь Тонкс, так что привыкай, доченька.

— Я… вы меня… Тонкс? — слова у девочки закончились, она только неверяще смотрела своими большими глазами на… маму. — Но я же… как же?

— Гермиона Тонкс, — погладила ее свободной рукой Андромеда. — И Гарри Поттер, который все равно наш сын, несмотря на фамилию.

— Мама… — прошептал закончивший плакать мальчик. Теперь пришла очередь женщины держать себя в руках, ибо от той нежности, ласки, тоски, которые Гарри вложил в одно-единственное слово, хотелось просто рыдать. Это было невозможно выдержать, просто невозможно…

Помогая не стесняющимся друг друга детям переодеваться, Андромеда наблюдала за тем, как они себя вели. Казалось, Гермиона и Гарри доверяют друг другу абсолютно, просто безоговорочно, начав точно так же доверять и ей, отчего становилось немного страшно. Предать подобное доверие моментально принявших ее мамой детей, было просто жутко.

За завтраком Гермионе был вручен пергамент, в котором значилось, что она отныне Тонкс, дочь Андромеды и Теда, сестра Доры. Разглядывая этот документ с печатями Министерства и Гринготтса, девочка только всхлипывала. Этот пергамент был гарантией того, что не предадут, да и не принято было в магическом мире предавать детей. Даже сквибы оставались с родителями до совершеннолетия, ибо так было заведено еще чуть ли не Мерлином.

— А сейчас мы будем праздновать, — сообщила Андромеда, махнув рукой, отчего на столе появились торт, пирожные и чай. Дора как-то очень жалобно посмотрела на маму, отчего у той екнуло сердце. — Что, доченька? — поинтересовалась женщина.

— А можно мне… Младшие-то этого не видели, но… Можно? — совершенно непонятно спросила девушка. Андромеда почему-то почувствовала подступившие слезы, просто кивнув дочери.

Надежда перенесла на стол разрезанный на порции хлеб. Его было много — чуть ли не за всю неделю или даже больше, появилась масленка и белый песок сахара. Гермиона смотрела во все глаза на то, что делала Надя, потому что Дора сейчас была именно Надей, младшие это чувствовали сердцем. Гарри тоже замер, не понимая, что происходит.

— В больнице один раз… маленький кусочек… — прошептала девочка, глядя на то, как чуть ли не вся дневная норма покрывается толстым слоем масла.

— Ты для меня тогда оставила, помнишь? — Гарри прижал к себе Гермиону, а их мама смотрела на детей, широко открыв глаза. Андромеда чувствовала, что чтобы понять детей — надо это прожить. Прочувствовать, потому что даже представить невозможно.

— Это… мама… — Надя всхлипнула, с трудом держа себя в руках. — Это…

— Это ваш торт, пирожное и самый лучший на свете десерт, потому что он для вас больше, чем просто хлеб, — понимающе улыбнулась вставшая со своего места женщина. Она обнимала младших и свою старшую, глядя на то, с каким благоговением дети обращаются с хлебом. Это было по-настоящему страшно.

— Гермиона тогда заболела… — как будто самой себе рассказывала Надя. — Гарри чуть с ума не сошел от страха за нее.

— Ослабленные голодом, — поняла женщина, прижимая к себе детей. — Сынок боялся за свою девочку?

— Да, — кивнул мальчик. — Мы же и так… Работали, чтобы жить. Страшно было очень. А тут я прихожу, а она мне кусочек хлеба протягивает и улыбалась еще так… Нежно так, как только моя Машенька умеет…

— Мерлин мой, дети… — не плакать было очень тяжело, почти невозможно.

Глядя на то, как Дора ест приготовленное ею, как осторожно, будто щупая губами, берет хлеб с маслом и сахаром Гермиона, как Гарри хочет отдать своей девочке, но его останавливает старшая ее дочь, Андромеда подумала о том, что это воспоминание должны бы увидеть все те, кто любит рассуждать о каком угодно благе. Дети, хлеб, масло, сахар…

Глава 12

Ощутив себя любимой дочерью, Гермиона задумалась о мире вокруг. В первую очередь, девочка думала о Гарри. О том, каким он был там… Память подбрасывала картины прошлого. Мальчик, всегда с улыбкой встречавший ее в гостиной, несмотря ни на что. Не задумываясь закрывший ее собой от дубины тролля, пусть это было и бессмысленно, но… А потом… Гарри спасал ее, кажется, сотни раз, отдавая всего себя. «Любит», — вспомнила девочка слова мамы. Андромеда была настоящей мамой — где-то строгой, но больше нежной, очень ласковой, как в мечтах Гермионы когда-то очень давно. А Тед — папой… Просто волшебным папой!

— Я люблю тебя, Гарри, — тихо проговорила девочка, глядя в зеленые волшебные глаза мальчика. Им здесь и сейчас было всего одиннадцать, но прожитое сделало обоих чуть ли не стариками, и вот теперь Гермиона понимала — нет ближе человека, чем Гарри. Гарри, Дора, мама и папа…

— Я люблю тебя, Гермиона, — ответил ей мальчик, только теперь познававший тепло семьи, ласку маминых рук, надежность папы… Но для него с того момента, когда он увидел занесшего дубину тролля, не было и быть не могло человека ближе Гермионы.

— Вот и молодцы, — мягкая мамина рука погладила детей. — Сейчас мы с вами еще разок покушаем, выпьем зелья и погуляем, хорошо?

— А нам разве можно? — удивилась Гермиона, уже настроившаяся на долгое лежание, вспоминая больницу.

— А вот зелья сделают так, что можно будет, — улыбнулась ей Андромеда. — Они, конечно, противные на вкус, но Северус постарался для вас, так что точно помогут, ведь целый Мастер варил.

— Северус… Снейп? — поразился помнивший злобного зельевара Гарри. В то, что тот может постараться что-то сделать именно для него, если это не яд, мальчик не верил. — Но он же…

— Не сердись на него, Гарри, — женщина, разумеется, знала, почему Снейп не любил Поттера, попытавшись объяснить это мальчику. — Лили, мама твоя, и Северус очень дружили в детстве, вот он и не может простить твоему папе то, что тот вас двоих не защитил, хотя предлагали ему убежище…

— А почему тогда не убежал? — не понял Гарри. Для него это было само собой разумеющимся — защитить Гермиону. Любой ценой, просто любой.

— В героя играл, — вздохнула Нимфадора, заходя в спальню. — Помнишь, как…

— Помню, — кивнул мальчик, потом подумал и припечатал. — Ну и дурак. Нет ничего важнее любимой.

От этих слов Гермиона покраснела. Девочка постепенно обретала свои эмоции, как будто Блокада, пусть цепляясь когтями, но покидала юную душу. Дрогнули губы, еще раз, а потом Гарри, замерев, наблюдал самою прекрасную на свете картину — робкую улыбку Гермионы. Затая дыхание, не шевелясь, мальчик смотрел на улыбку девочки так, что видевшая это Дора только тихо всхлипнула, а Андромеда убедилась — все будет хорошо. Дети сумеют победить просто силой своей любви.

Перенеся Гермиону и Гарри в столовую, Андромеда сегодня дала им то, что приготовила Дора. Эта новая способность девушки удивила маму так, что та даже не сопротивлялась. Манка, какао и тягучее конденсированное молоко, очень сладкое, купленное папой Тедом в ответ на очень жалобные глаза старшей дочери. Каша получилась необыкновенной, ее жаждали попробовать и взрослые, а уж младших эта еда обязательно порадовала бы.

Гермиона была удивлена — такой еды она еще не видела, поразился и Гарри, осторожно понюхав кашу, а потом вопросительно посмотрев на Дору, отчего девушка не сдержалась, перейдя на русский язык:

— Это гурьевская каша, дети, как до войны… Кушайте, Маша, Гриша, кушайте… — она, не сдержавшись, всхлипнула, объяснив затем родителям: — Они и не видели такое, ведь появились в ноябре, когда уже было плохо.

— А что это за блюдо? — поинтересовался Тед, пробуя сладкую кашу.

— Это так называемая «гурьевская» каша, — ответила Нимфадора. — Ее дети очень любили… до войны.

— Ну что ты, моя хорошая, — все понимающая Андромеда обняла готовую заплакать старшую дочь, прижав ее к себе. — Все закончилось, не будет больше войны, не будет…

— Сладкая какая… — Гермиона опять улыбнулась, радостно так, светло, отчего мальчик опять замер, любуясь.

— Ты улыбаешься, доченька, — пораженно произнесла женщина, — ты улыбаешься…

— У меня сегодня получилось, мамочка, — ответила девочка, — когда Гарри…

— Какая у тебя волшебная улыбка… — проговорил Гарри, будто находившийся в этот момент совсем не здесь, отчего Гермиона опять покраснела, смутившись. Слова и реакции мальчика были ей приятны просто до визга.

Каша понравилась всем, а зелья оказались немного терпкими, но вполне приятными на вкус, особенно на вкус детей. После зелий Гермионе вдруг захотелось встать, что она и проделала после папиного кивка. Рядом с ней легко встал и Гарри, сразу же обняв свое сокровище. «Ты мой хлеб», — шепнул мальчик, отчего девочка просто молча прижалась. Она, помнившая, какой волшебной драгоценностью был хлеб, поняла, что хотел ей сказать Гарри. Что именно выразил в одном только слове.

***

Внезапно для Гарри и Гермионы, но не для Доры, оказалось, что Мир Магии не ограничивается Хогвартсом и Косой Аллеей. Родители воспользовались каким-то «порт-ключом», ощущения от которого были мягче, чем то, что помнили дети — никакого протаскивания через узкую трубочку, а просто на миг закружилась голова и, в следующее мгновение перед удивленными мальчиком и девочкой раскинулся какой-то очень волшебный парк, в котором гуляло множество людей, в том числе и с детьми.

— Что это? — удивилась Гермиона, разглядывая улыбающихся людей вокруг. Бегали дети, о чем-то негромко разговаривали взрослые, обстановка была какой-то очень теплой.

— Это Парк Сказок! — торжественно произнесла Андромеда и совсем по-девчоночьи хихикнула. — Это место, где могут сбыться мечты, и встречаются самые разные сказки. Пойдем?

— Пойдем, — кивнула прижавшаяся к Гарри девочка, взглянув тем не менее на небо. Голубое, украшенное облаками небо было нехарактерно для сентябрьской британской погоды, что, конечно, удивляло.

— Ну мы же волшебники, — поняла удивление мальчика Дора. — В наших силах сделать так, чтобы было комфортно.

— Вот как… — задумчиво проговорил Гарри, двинувшись вперед. Что-то не давало ему полностью расслабиться, может быть, открытое небо или же обилие улыбающихся людей. За полгода… там… мальчик совершенно отвык от таких улыбающихся лиц. Они пошли по дорожке, куда-то в глубь парка, не замечая, как синхронно вздохнули переглянувшиеся взрослые.

Вокруг вставали деревья, а толпы людей куда-то делись, будто исчезнув. Стрекотали и пели какие-то птицы, ветерок едва качал ветки деревьев, а в остальном было тихо. Дора знала легенды о Парке, понимая, что их куда-то ведет сама душа этого места, поэтому она слегка улыбалась, стараясь не вспоминать, но взгляд девушки нет-нет да и пробегал по небу, будто в поисках того, чего здесь в принципе не могло быть. Спустя несколько минут семья вышла на небольшую полянку, в центре которой стоял огромный дуб. Листья его чуть светились, шевелясь будто сами собой, и казались золотыми. Гермиона и Гарри подошли к дереву, при этом и Дора почувствовала желание подойти и прикоснуться к стволу дуба, напоминавшего сказочные Мэллорны.

Картинка вокруг мигнула и все трое оказались среди большого зала, в котором сидели абсолютно сказочные существа, больше всего похожие на Фейри, как их описывали люди. Немного испугавшиеся дети прижались спиной к обнявшей их девушке, после чего Гарри сделал шаг вперед, будто желая защитить Гермиону и Нимфадору. Со скамьи поднялось одно из сказочных существ, как-то очень быстро приблизившись.

— Вы прошли очень суровое испытание, — сообщил Фейри, вглядевшись в глаза мальчика. — Так не должно было быть.

— Но оно уже случилось, — смело проговорил Гарри, надеясь на то, что сможет защитить своих. — Значит, правильно случилось.

— Ты обрел любовь и цель в жизни, — кивнуло сказочное существо. — Что же, вы заслужили небольшой подарок. А взамен ты сделаешь то, что почувствуешь правильным, когда придет время.

— Он все равно сделает, — прокомментировала Гермиона, страх которой внезапно исчез. — Если будет считать это правильным.

— Очень хорошо, — произнес голос совсем рядом с девочкой, внезапно обнаружившей рядом с собой второе такое же существо, но не испугавшейся. — К тебе больше не будут приходить эти сны, дитя, — пообещал Фейри.

— Вы Фейри? — тихо спросила Дора, будто не веря в то, что видит.

— Это неважно, дитя, — улыбнулось создание магии. — Важно лишь то, что вы будете жить в этом мире, полном волшебства и сказки. Раньше или позже уйдет страх, хотя полностью убрать мы его не сможем, все зависит от вас. Ваше испытание было тяжелым, но вы не переставали быть людьми, а это очень важно.

И будто все сидевшие в этом зале повторили слова волшебного существа, а потом картинка опять изменилась, и все трое почувствовали, что стоят перед дубом. У каждого из них в руке обнаружился золотой желудь, который был сразу же спрятан в карман. Гермиона чувствовала, что ей совсем не хочется смотреть на небо, а Гарри просто расслабился, немного кривовато улыбнувшись. Дора уселась прямо в траву, счастливо улыбаясь.

— Вас позвали духи леса, — поняла Андромеда, видя освобожденные улыбки детей. — Значит, все будет хорошо.

— Все будет хорошо, мамочка, — ответила ей Нимфадора. — Теперь точно все будет хорошо.

— Ну, раз так, — Тед улыбнулся, подавая руку дочери. — Тогда айда на аттракционы!

— А что это такое? — удивился мальчик, разворачиваясь к взрослым.

— А вот увидишь, — Дора схватила за руки своих младших, увлекая куда-то по дорожке.

И они увидели… карусели, какие-то странные приспособления, качели — все это дарило радость, заставляя весело смеяться, отчего Гарри чуть не упал с качелей, потому что звук смеха Гермионы мальчика заворожил, а увидевшая это Андромеда просто улыбалась, радуясь за детей. Дора вела себя как маленькая, но ей никто ничего не сказал. Девушка отпускала прошлое…

***

Не сразу, но спустя несколько дней, Гермиона упросила показать ей воспоминания о разговоре с Грейнджерами. Девочка уже успокоилась, полностью приняв факт смены родителей, ушли в прошлое и блокадные сны. Теперь детям даже метроном был не нужен, они вполне справлялись и без него, отлично высыпаясь. Правда, память у них все также оставалась… Но тем не менее, убедившись в том, что сердце выдержит, папа со вздохом протянул девочке артефакт, куда Гермиона потянула за собой и Гарри.

— Странно… — после артефакта девочка чувствовала себя нормально, поняв, что эти люди для нее никто. — А почему я на них так похожа?

— Тут сложнее, доченька, — улыбнулась Андромеда, призывая тонкую папку с каминной полки, раскрыв которую, женщина положила перед Гермионой фотографию. — Вот эта фотография сделана в приюте, когда тебе было два года.

— Но… а это точно я? — поразилась девочка. — И глаза другие, и все…

— Это ты, ребенок, — хмыкнул папа, погладив девочку по волосам, что ей очень нравилось. — Твоя биологическая мама была сестрой Андромеды, а ты у нас как Дора — метаморф.

— Ого… — прошептала девочка, задумавшись. — А как звали маму?

— Беллатрикс Блэк, — ответила ей мама. — Моя сестра полюбила обычного человека, что вообще-то редкость, но они любили друг друга. Видимо, от этой любви на свет появилась ты, а вот как ты оказалась в приюте, мы пока не выяснили.

— Значит, я правильно Тонкс, — сделала Гермиона интересный вывод. — Здорово!

А для Гарри это было неважным. Мальчику важной была только его семья. И это было очень правильным, особенно с его точки зрения. Страх ушел, а вот желание делать Гермиону счастливой — нет, что Гарри очень радовало, потому что — это же она.

Глава 13

Дети немного успокоились, хотя Тед не расслаблялся. Сердце Гермионы легко поддалось зельям, а проблема Гарри была в тревоге за свою девочку, что позволило обоим расслабиться. Нагружал, правда, целитель их обоих осторожно, опасаясь в основном за Гермиону. Несмотря на то, что в той жизни с сердцем девочки явно не все было в порядке, в этой дело свелось к неправильно работающему от длительного стресса сердцу, а с такими состояниями колдомедицина справляться умела, даже у детей, и тому были серьезные причины.

— Доченька, — обратилась Андромеда к Гермионе. Женщина разговаривала всегда ласково, будто опасаясь ранить ребенка, но на своем настоять могла, конечно же, впрочем, давить на детей повода не было — все просьбы родителей исполнялись с радостью. — В твоих документах записан твой День Рождения — девятнадцатое сентября. Как мы выяснили, этот день был указан в приютских документах, потому что в этот день ты там и появилась. Твой действительный день рождения мы выяснить можем, но у меня к тебе вопрос: когда ты его хочешь справлять — как записано или…

— Знаешь, мамочка… — вздохнула глядевшая в стол девочка, прижимаясь теснее к Гарри. Без мальчика Гермиона себя чувствовала очень неуверенно, поэтому предпочитала с ним не расставаться. — Этот день особо и не праздновался… Родители… Грейнджеры мне еще в пять лет сказали, что в моем рождении никакой радости нет… Поэтому пусть будет настоящий? — она подняла на маму какой-то очень жалобный взгляд.

— Хорошо, малышка, — улыбнулась Андромеда, погладив девочку по голове. — Я попрошу папу выяснить твой настоящий день, тогда и будем праздновать.

— Мама… — Гарри по-прежнему вкладывал в это слово очень много эмоций, не давая взрослым привыкнуть к этому. — А почему… маги оказались такими добрыми, волшебными просто, а магглы… ну, не маги, они к нам очень жестокие и какие-то равнодушные? И если так, то почему я оказался у тети?

— Ну пойдем на диван, поговорим, — женщина помнила о том, что говорил муж, поэтому решила детей уложить. Волшебный мир явно отличался от того, что знали Гермиона и Гарри, заставляя Андромеду осторожничать.

— Настолько неприятные новости? — очень по-взрослому поинтересовалась Гермиона, жалея, что рядом нет Доры, но девушка еще с утра усвистала по делам — забирать заявление из Аврорской Академии и выяснять о целительстве.

— Скорее, непривычные, — вздохнула женщина, расположив обоих детей. — Ну, слушайте… Когда-то очень давно была война между волшебниками и не-магами. Волшебников, особенно детей, сжигали на кострах, мучили, взамен они насылали нечисть и болезни на людей. Обмениваясь проклятьями, и те, и другие сами не заметили, как начали ненавидеть друг друга на подсознательном уровне, а магия — это желание…

— У не-магов аллергия на волшебников, — заключила начитанная девочка. — То есть мы им просто неприятны… А откуда тогда магглорожденные?

— Это доподлинно неизвестно, — вздохнула Андромеда. — Так же, как маги и не-маги умудряются любить друг друга… Но каждый второй рожденный людьми нуждается в помощи, поэтому и существует Книга Душ. Гермиону Белла скрыла от Книги до ее одиннадцати лет, видимо, защищая дочь, а с Гарри… Прости, малыш.

— Это не ваша вина, — твердо произнес Гарри. — Просто мне интересно, кто так решил?

— Твоя мама, Гарри, — ответила Андромеда. — Она составила магически подтвержденное завещание, отдавая тебя своей сестре, потому что…

— Не хотела изучать историю и не верила в то, что это правда, — закончил мальчик. Он уже все понял, и поверил, конечно же. Пусть его отец не защитил семью, но вот почему мама просто не убежала — Гарри не понял и не принял.

— Да, — кивнула Андромеда. — Пока живы были ее родители, они не позволяли плохо относиться к Лили, на корню давя любое проявление нелюбви, и твоя мама приняла именно такой вариант нормы, не подозревая даже, сколько усилий это стоило Эвансам.

— Значит, все правильно… — проговорил мальчик. — А маги добрые… Почему?

— Дети — это самая большая ценность нашего мира, — улыбнулась женщина. — Ну что, ответила я на ваши вопросы?

— Да-а-а-а! — хором ответили Гермиона и Гарри. — А что мы сейчас делать будем? — поинтересовалась девочка.

— А сейчас мы будем учиться, — хмыкнула Андромеда, призывая книги для малышей, предназначенные для развития магии у детей до пяти лет. — Играть и учиться.

В книгах рассказывалось о мире вокруг, давались начальные знания, включая чары, и все это в игровой форме. Вспоминая маленькую Дору, женщина с удовольствием занималась с детьми, ставшими будто младше. Андромеда видела, что Гермиона, да и Гарри наслаждались возможностью побыть просто детьми, постепенно отпуская себя… Впереди был День Памяти, а потом вскоре — и Рождественские праздники.

***

— Хм… значит, я тебя младше, — заключила девочка, узнавшая, что родилась девятнадцатого августа восьмидесятого года. — А в приюте я появилась… Но зачем надо было меня записывать двухлетней?

— Это мы, пожалуй, не узнаем, — вздохнул Тед. — Возможно, что-то было в документах, чтобы вывести тебя из-под удара… Оделась?

— Оделась, папочка, — кивнула одетая в черное девочка, рядом в мантии той же цветовой гаммы обнаружился и Гарри. — Мы готовы…

— Мы готовы… — почти прошептал мальчик.

Сегодня на их лицах не было улыбок, потому что День Памяти. В этот день поминали всех магов, погибших в Магической Войне. Далеко не все волшебники были добрыми. Назвавший себя Волдемортом хотел уничтожить магглов и рожденных ими. Почему умный, харизматичный волшебник сошел с ума, никто и не понял. Подчинив себе множество семей посредством темного ритуала, он убивал, убивал и убивал, пока не погиб в попытке уничтожить Гарри, хотя на месте мальчика мог быть любой ребенок, просто так получилось.

Кладбище и мемориал… могильные плиты… Гермиона в страхе оглянулась — девочке показалось, что сейчас, вот в эту минуту появятся самолеты, или поскачет метроном, или… Сжав в кармане кусочек черного хлеба, обнятая Гарри, Гермиона медленно успокаивалась. Тонксы шли вдоль могил… Тихим, надтреснутым голосом, явно сдерживая слезы, Андромеда рассказывала… Маккинноны… Сириус… Регулус… Они все лежали здесь. Наконец семья дошла до плиты, на которой значились две фамилии — Блэк и Уинсон.

— Здесь лежит твоя мама, доченька, — всхлипнула Андромеда, опускаясь на скамеечку, вкопанную рядом — ее не держали ноги. — Я знаю, она тебя очень любила, сделав все, чтобы тебя не нашли.

— Здравствуй, мамочка… — Гермиона заговорила с могильной плитой. Девочка рассказывала о том, что жива, вокруг нет войны, никто не налетит и никто не умрет от голода. Казалось, Гермиона не видит и не слышит ничего вокруг, рассказывая маме о себе. Маме, которую никогда не видела…

— Спасибо вам за то, что на свете есть Гермиона, — рядом с девочкой встал и Гарри. От этой сцены Андромеда просто разрыдалась. Она была не одинока — по всему кладбищу слышался плач, люди разговаривали со своими погибшими.

— Пойдем, — Тед с трудом увел девочку от могилы погибшей мамы, оставившую на камне самую большую свою ценность, самую… Просто невозможную для Гермионы драгоценность — кусочек хлеба. Всхлипывавшая Дора достала бутылку с прозрачной жидкостью, трансфигурировав стакан, налила, но пить не стала. Под удивленным взглядом папы девушка поставила распространявший резкий запах алкоголя стакан на могильную плиту, осторожно накрыв его драгоценностью Гермионы, после чего размашисто щепотью перекрестила плиту. Девочка от этого плакала уже так, что почти не могла дышать, вынуждая папу-целителя вливать ей зелье.

Могила родителей Гарри лежала рядом с Маккиннонами и похороненным рядом со своей любимой Сириусом. Гарри все понял и сам, читая надписи. Он пытался представить, какими были его родители, и — не мог, ведь мальчик никогда не видел ни маму, ни папу, поэтому просто говорил. Он гладил плиту и рассказывал о том, как бывает страшно, голодно, холодно… Гарри упрекал Джеймса, рассказывая папе, какое чудо — любимая и почему нет и не может быть ничего важнее ее, снова доведя Гермиону до слез. На кладбище дежурили целители Мунго, они приветливо здоровались с мистером Тонксом, сочувственно глядя на детей. На могиле Поттеров тоже остался стакан с прозрачной жидкостью и самая большая драгоценность Гарри.

— Это русский воинский обычай, папа, — пояснила Дора, когда они вернулись домой. — Ведь они все погибли на войне, как и мы… А Гермиона и Гарри оставили родителям самое ценное, потому что нет ничего ценнее этого кусочка хлеба.

— Я понял, дочь… — вздохнул Тед. — Давайте посидим за столом все вместе… Все прошло, но старая память все равно будет тревожить нас. Поэтому давайте посидим всей семьей.

— Пусть это никогда не повторится… — попросил Гарри, прижимая к себе опять заплакавшую девочку. Сегодня Гермиона как-то очень много плакала, поэтому уже трижды была напоена зельем, чтобы не заболело сердце. Непростой это был день, очень непростой, но он прошел, унося за собой все печали и горести.

***

Пожалуй, что именно этот день, как это ни странно, примирил юных Гермиону и Гарри с тем, что все прошло. Несмотря на то что расставаться дети по-прежнему были не согласны, но и девочка, и мальчик внутренне успокоились, прилежно изучая мир вокруг себя. Прошла дождливая осень, принеся за собой зиму, снежную зиму… Думая о том, как здорово будет покатать младших на санках, Дора вышла на улицу, замерев. Снег лежал на улице магического городка, сверкал в лучах солнца, но перед глазами девушки внезапно встала совсем другая картина: засыпанные снегом мостовые, обледенелые троллейбусы, бредущие люди. И была эта картина такой реальной, что Надя всхлипнула, хватаясь за грудь.

Падающую старшую дочь Андромеда увидела из окна, сразу же наложив чары. Выскочив из дома, женщина подхватила Дору, внося ту сразу в гостиную. Девушка была в обмороке. Обеспокоенные дети, занимавшиеся магией, сразу же подскочили к старшей сестре, помогая привести ее в сознание. Стоило Нимфадоре открыть глаза и… Она заплакала от пережитого ужаса. Девушка вся дрожала, поэтому все сразу понявший Гарри принялся ее укутывать во все, что было под рукой.

— Мама, а когда сестренка упала? — деловито спросила разогревавшая чайник чарами Гермиона.

— Когда на улицу вышла, — ответила Андромеда, пытаясь успокоить старшую дочку. Что произошло, она не понимала. — Не понимаю, что произошло…

— Сейчас узнаем, — проговорила налившая чаю Доре девочка. Она прошла к входной двери, распахнув ее, но, лишь выглянув, сразу же захлопнула, прижавшись спиной. — Гарри… — прошептала Гермиона, почувствовав, как темнеет перед глазами. Белый снег был очень страшен, напоминая ей все то же, что и старшей сестре девочки.

— Что ты, милая? — буквально втащив Гермиону в гостиную, Гарри сразу же вложил той в руку кусочек хлеба, обняв ее крепко-крепко. — Что случилось?

— Там… снег… — тихо произнесла почувствовавшая холод девочка. — Помнишь… Снег… И холодно…

— Надо их горячим напоить, — сообщил Гарри Андромеде. — На улице снег, а у нас о нем воспоминания не очень, вот и привиделась девочкам та зима.

— Мерлин… — прошептала женщина, сразу же вспомнив увиденное — падающие люди, трупы на снегу. Для ее детей зима означала отнюдь не радость. Понимать это было очень нелегко.

Согревшаяся Дора виновато смотрела на обнимавших ее родителей. Вызванный из больницы Тед был спокоен, споив девочкам зелья, он удивленно покосился на Гарри, которому это не понадобилось, но ничего не сказал. Наступал новый период в жизни детей, новая задача — привыкнуть к тому, что зима — это не страшно. Снег — не враг. Холод — живет только снаружи. Это было очень нелегко, но Гермионе и Доре помогали взрослые, а Гарри справлялся сам.

— Что же ему пришлось пережить, раз у пацана такая сила воли? — прокомментировал Тед, наблюдая за тем, как Гарри ухаживает за девочками. — В каком же страшном месте его детство прошло…

Глава 14

Незадолго до Рождества желание Андромеды исполнилось. Воспоминания детей, прошедших очень страшное время, увидели именно те, кто принимал решения. Маги всего мира, собравшиеся на международную конференцию, смотрели воспоминания, из которых были удалены лица самих героев. Но даже без этого все понимали, что воспоминания подлинные — не жуткая фантазия чьего-то разгоряченного мозга. Детские воспоминания имели все необходимые отметки, поэтому маги просто смотрели и ужасались.

— Такое могло быть… — Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор немного усталым взглядом пронизывал, казалось, каждого. — Если бы Гриндевальд не был остановлен. Я знаю, многие из вас посчитали, что я предал друга, возможно, это так. Но взамен, мир не испытал того, что мы нашли в Германии. И не увидел, как от голода массово умирают люди. Посмотрите эти воспоминания и скажите мне, правы ли мы были с русскими друзьями?

— Чего тут обсуждать… — глава французской делегации, увидевший показанные картины, легко представил улицы Парижа на месте неизвестного города. — Все правильно было сделано…

— А что дети, принесшие это? — поинтересовался немец, отец которого был малолетним узником лагеря. — Они… живы?

— Они живы, — твердо ответил Дамблдор. — У них есть семья, мама, папа, сестра и они сами. И так будет, потому что они заслужили.

— Это точно… — член русской делегации держался за сердце. — Мы можем для них что-то сделать?

— Разве что никогда такого не допустить… — произнес Альбус.

Маги смотрели воспоминания, навсегда запоминая уставший голодный взгляд ребенка, когда величайшей драгоценностью являлся кусочек черного хлеба, совсем не похожего на тот, что был сейчас. Люди понимали, что не допустить подобное в их силах, поэтому отделы Тайн разных государств получили указания — сделать так, чтобы подобное было абсолютно невозможным. Люди начали работать…

— Альбус, — позвал волшебника, выглядевшего сейчас лет на сорок, его коллега. — Я вижу, Николас своего добился?

— Да вот, убедил меня, почти силой, — улыбнулся Дамблдор. — Я могу тебе чем-то помочь?

— Да уж скорее я тебе, — улыбнулся собеседник Великого Волшебника. — У нас разработали… ну, точнее, вспомнили, портальные переходы. Они удобнее каминов, поэтому можно поставить их и у вас, как считаешь?

— Я бы в школе поставил, — задумчиво ответил Альбус, подумав о детях. — Тогда жить в школе не надо будет…

— Есть в тебе что-то волшебное, Альбус, — хмыкнул мужчина. — Первые мысли о детях…

— Ну так дети же… — улыбнулся Дамблдор.

Выйдя из здания Ассамблеи, Альбус решил прогуляться вдоль женевского озера. По воде плыли лебеди, кое-где образуя пары. Этой зимой в Швейцарии выпало совсем мало снега, что позволяло гулять просто в пальто, даже не накладывая специфические чары. Дамблдор думал о том, что сделал для будущего все, что мог. Его мысли перескочили на порталы — это действительно позволяло детям бывать дома чаще, что не могло не сказаться на их настроении и состоянии. «Да, пожалуй, стоит поставить в школе», — решил волшебник. Внезапно ему стало грустно — по воде как раз проплывала пара лебедей. Вспоминая, как девочка Гермиона смотрела на своего Гарри, Альбус думал о той женщине, которую следовало бы давно отпустить, но не хватало сил.

— Мужчина, помогите даме встать, — раздался голос совсем рядом. Дамблдор удивленно повернулся, чтобы увидеть женщину лет тридцати на вид, протянувшую ему руку. Ее глаза, смотревшие с легкой хитринкой, что-то волшебнику напомнили.

— Пожалуйста… — позволив незнакомке опереться, Альбус почувствовал что-то необычное, давненько не испытываемое. — Меня зовут Альбус Дамблдор.

— Магдалена Лерой, — представилась женщина, исполнив легкий книксен.

— Не желаете ли прогуляться? — неожиданно предложил мужчина.

Из тени листвы на эту пару с улыбкой смотрели глаза шестисотлетнего мага. Николас Фламель удовлетворенно кивнул: ученик обрел свой шанс, теперь все зависело только от него. Через мгновение скамейка опустела, но ни Дамблдор, ни Лерой этого не заметили. Им внезапно оказалось очень интересной поднятая в разговоре тема, да так, что двое волшебников забыли обо всем.

***

Запах хвои заставлял улыбаться. Прямо с утра Гермиона и Гарри сбежали в гостиную, чтобы замереть, глядя на елку. Нимфадора уже испугалась того, что опять придут воспоминания, но двое детей просто стояли и смотрели во все глаза на дерево, вдыхая этот запах. Память просыпалась далеко не всегда, а сейчас, казалось, Гарри и Гермиона просто видели какое-то чудо. Мальчик узнавал запах, пробиравшийся к нему в чулан, а у Гермионы, как позже оказалось, ассоциаций вообще не было.

— А зачем? — спросила девочка. Один только вопрос открыл Андромеде весь ужас детства маленькой волшебницы, проведенного среди не любивших ее людей.

— Скоро Рождество, маленькая, — очень мягко произнесла женщина. — Сегодня мы украсим елочку, а послезавтра под ней будем искать, что нам принес Санта Клаус.

— Это как Новый Год, — пришла на помощь маме Дора. — Дед Мороз принесет подарки, для хороших детей, конечно, — она немного грустно улыбнулась.

— А я хорошая? — жалобно посмотрела девочка на маму.

— Ты самая лучшая, — ответила ей Андромеда. — И Гарри, и Дора, вы все у меня самые-самые лучшие.

— Ура! — запрыгала Гермиона, искренне этому радуясь. Ее психика отвоевывала свое, позволяя девочке быть просто ребенком. Гарри, в свою очередь, пробовал новое детство осторожно, постепенно оттаивая, вот и теперь он сразу же заулыбался, отчего его волшебные глаза сделались будто ярче.

После завтрака вся семья украшала елку. И обычные игрушки, и волшебные, очень хорошо повисали на лапах Рождественского дерева. Андромеда трансфигурировала игрушку в виде кусочка хлеба, доверив повесить ее детям, и прослезилась, увидев, как бережно они это сделали. В доме с этого момента поселилась атмосфера праздника, настоящего, волшебного. Казалось, ничто уже не может всколыхнуть память, но…

Андромеда нашла Дору, сидевшую в своей комнате. Младшие дети изучали книги, а обнаружившая отсутствие девушки накануне праздничного ужина женщина поднялась к ней в комнату, чтобы увидеть дочь… Дора сидела на полу, плача, а перед ней лежали конфеты. Пять совершенно обычных конфет, таких же, как висели на ветках елки внизу. Не понимая, что происходит, Андромеда подошла поближе, чтобы услышать, что говорит девушка, прикасаясь к конфетам. Она называла имена, и от этого становилось почему-то очень грустно.

— Это был утренник… Детям раздавали соевые конфеты, по одной на каждого, — тихо произнесла увидевшая маму Дора. — Гри… Гарри и Ма… Гермионе тоже досталось… Они так радовались, хотя Гарри отдал свою нам… мне и… и ей… — девушка всхлипывала. — Всего осталось пять… потому что пятеро малышей не дожили…

— Маленькая ты моя, — Андромеда прижала разрыдавшуюся Нимфадору к себе. — Поплачь, поплачь, отпусти это прошлое… Оно ушло и больше не вернется, отпусти.

Страшно было осознавать сказанное. Пусть этого не было для них всех, но память могла проснуться от чего угодно, хотя с каждым днем становилось полегче. Медленно осваивалась со своим даром Гермиона, уже убравшая седину, стерли это свидетельство прошлого и у Гарри, ведь они были магами и многое могли. Погладив доченьку, с трудом успокоив ее, женщина помогла той умыться и дойти до праздничного стола, подарившего им всем радость в этот волшебный вечер. К счастью, память Гермионы и Гарри никак не отреагировала ни на конфеты, ни на изобилие за столом. Дети потихоньку привыкали. По предложению русских целителей, назавтра среди других их ожидали и очень особые подарки.

— Все-таки страшно, Тед, — призналась Андромеда. — Ведь что угодно может напомнить…

— Хорошо, что сердце уже держит, — вздохнул целитель, обнимавший жену. — Плачут, но хоть не боятся так…

— Надеюсь, что все пройдет рано или поздно, — женщина откинулась на руку мужа. — Я вот думаю, может, нам еще детей завести? Глядишь, всем попроще будет…

— Коварно, — хмыкнул мужчина, обнимая любимую жену. — У меня тут и зелье есть… — задумчиво проговорил он, заставив Андромеду улыбаться.

Наступала рождественская ночь, ночь, полная чудес. Улыбалась во сне Нимфадора, к которой пришли родители Надежды, благословившие ее на жизнь, а потом она смотрела тот же сон, что и младшие. Улыбались Гермиона и Гарри, увидевшие, как была прорвана Блокада, как радовались люди, салютовали орудия, и ликующий голос Ольги Берггольц поздравлял всех с этим. Им снились булочные, полные хлеба, счастливые лица и салютующий Ленинград. Надежда, обнимавшая Машу и Гришу, стояла на площади, полной людей, счастливых людей, радуясь вместе с ними. Город радовался отсутствию Блокады, унесшей множество людей, имена которых оставались в памяти потомков, записанные на огромной стене… Проснулись дети с мокрыми глазами, но… Блокады больше не было, они видели это сами, своими глазами видели искры салюта в небе…

И слышали чей-то усталый голос, проговаривавший непростые, но правдивые слова:

«…Мы знали отчаяние и смелость

В блокадных ночах без огня

А главное страшно хотелось

Дожить до победного дня.

Нам с этим вовек не расстаться…»

(Герман Орлов «Ленинградцы»)

***

Утро началось с дружного рева. Иначе это не называлось. Испуганная за детей Андромеда вбежала в детскую, чтобы увидеть, как плачут младшие и Дора. Дети обнимались и плакали с улыбками на лице. Тут только женщина поняла, что плачут они от радости. Что-то приснилось ее детям, отчего они не могли и не хотели держать в себе чувства и эмоции.

— Мама! Мама! — воскликнула Дора, повернув залитое слезами улыбающееся лицо к маме. — Блокады нет! Нет Блокады! Мы видели!

— Дети… — плачущих от радости людей стало больше. Сама магия или кто-то другой показал Доре, Гарри и Гермионе, как пала Блокада, как ожил их город, и Андромеда очень хорошо поняла это. Именно это и нужно было, наверное, ее детям, чтобы почувствовать, что все прошло, все позади.

А потом все пошли вниз к елочке, чтобы найти там с любовью приготовленные подарки. И вот тогда… Гермиона с неверием разглядывавшая сверток со своим именем, будто спрашивая: «это мне?». Гарри, просто шокированный этим событием. Многое понявшая Дора. Детство у младших было действительно страшное, просто жуткое, по мнению взрослых людей.

— Что это? — удивилась Нимфадора, распаковывая сверток с надписью по-русски «Особый подарок».

— Посмотри, доченька, — улыбнулся Тед, подтаскивая сумку с зельями поближе.

— Но… Как это? — поразилась девушка, обнаружив буханку хлеба и короткое письмо: «Спасибо вам, дети Блокадного Ленинграда». — Это как, мама? Папа?

— Это вам передали русские целители, — ответила едва сдерживавшая слезы Андромеда. Пусть этого города и не было в России, но в памяти детей-то он был…

Это был Подарок — целая буханка хлеба! Настоящего, пахнущего, казалось, дымом и еще чем-то, таким близким, почти родным… Целая буханка! И глядя в глаза понявших, что все позади, детей, целитель осознавал — все сделано правильно. А Гермиона и Гарри, прижимавшие к груди непредставимое богатство, отпускали прошлое. Конечно, бережное отношение к еде и хлебу — это навсегда, но страх покинул души детей, своими глазами увидевших победный салют и хлеб, которого было просто очень много. Казалось бы — в любой булочной можно было сейчас купить сколько угодно хлеба, а вот для троих — это был символ. Все закончилось. Закончилось…

Глава 15

После Дня Памяти у целителей было традиционно много работы. Срывались и взрослые, и дети, с которыми было сложнее всего, потому что истерика у потерявших родителей мальчиков и девочек проявлялась очень по-разному. Сложнее всего было почему-то именно с девочками: они плакали, отказывались от еды, иногда — просто смотрели в стену. К каждому и каждой нужен был свой подход, в чем целителю Тонксу очень помог опыт с младшими детьми.

Сьюзан Боунс нормально перенесла День Памяти, всего-то получив зелье от предусмотрительной тети, а вот на Рождество девочку, что называется, «сорвало». Истерика была такой, что Амелия доставила племянницу в Мунго, не в состоянии справиться сама. Сьюзан ничего не говорила — только плакала, практически постоянно плакала. Ее не могли ни накормить, ни успокоить — зелья просто не действовали. Тогда Тед послал Патронуса домой, подумав о том, что дети… там… могли с такой ситуацией сталкиваться. Патронус папы Дору удивил, но это была явная просьба о помощи, поэтому она пришла к прилежно занимавшимся младшим.

— Гермиона, Гарри, собирайтесь, нас папа попросил в больницу прийти, — произнесла зашедшая в гостиную девушка.

— Что-то случилось? — испугалась Гермиона. — Что-то… с папой? — Гарри сразу же обнял девочку, успокаивая.

— С папой все хорошо, — успокоила Нимфадора свою младшую сестру. — У него случай какой-то, наверное, похожий на наш…

— Тогда нужно быстро идти, — заторопилась Гермиона. — Гарри, брось тетрадки, потом дорешаем!

Шагнув через камин в приемный покой Мунго, трое хорошо известных персоналу подростков сразу же увидели Теда, подскочив к нему и засыпая вопросами. Мужчина, увидев искреннее беспокойство в глазах детей, только вздохнул.

— Сьюзан потеряла родителей в ту войну, — объяснил он. — На Рождество что-то случилось, она не говорит, только плачет. Кормить приходится принудительно — зельями и чарами. Менталист разводит руками — просто не может пробиться.

— Гриша, помнишь Витю? — тихо по-русски спросила Гермиона, становясь в этот момент Машей. Они часто переходили на неродной им русский язык, когда дело касалось того, что было… там. Гарри кивнул, пятилетнего мальчика, на глазах которого умерли все в семье, он помнил. Надя и Маша нашли ребенка, забившегося в какую-то щель у самой проходной, доставив потом в детский дом, но вот реагировал малыш…

Дора вздохнула, входя в палату. Сколько таких детей она видела… И даже в заводском детском саду были такие — потерянные, не верившие уже ни во что, даже кушать уже не желавшие. Девушка присела на кровать Сьюзан, с другой стороны села и Гермиона, в следующий миг просто молча обняв лежавшую девочку. Гарри же встал так, чтобы защитить, казалось, от чего угодно. Дора обнимала светловолосую девочку, а Гермиона рассказывала той на ушко… Что бомбы больше не падают и голода нет, кудрявая девочка говорила о том, что город живет, а павшие навсегда остаются в сердце. Рассказывая о том, что нужно жить в память о тех, кто не дошел, став серой плитой, она сумела достучаться до Сьюзан, расплакавшейся уже по-настоящему. И мисс Боунс рассказывала о маме и папе, а Дора гладила ее по голове, да улыбалась Гермиона. А вот Гарри… Тед совсем не ожидал такого от сына.

— Мадам Боунс, вы — единственное, что осталось у Сью, почему вы не мама? — жестко спросил мальчик, твердо глядя в глаза женщины, которой становилось не по себе от этого взгляда.

— У нее была мама, так будет некрасиво, — попыталась возразить женщина. — Она должна…

— Она — ребенок. А ребенку нужна мама, иногда — больше хлеба! — воскликнул Гарри, смаргивая непрошенные слезы. — Ей нужно, чтобы погладили, обняли, прижали к себе! Как же вы не понимаете!

— Но… — почему-то Амелия не могла прикрикнуть на этого мальчугана, и вовсе не потому, что он был «героем». Она смотрела в глаза Гарри, понимая — мальчик знает, о чем говорит. И вот тогда женщина задумалась.

Подойдя к кровати, Амелия произнесла то, о чем мечтала в рождественскую ночь ее племянница. О чем плакала под одеялом, думая, что никогда не услышит этих слов. Отчего и не выдержала…

— Ну что ты, доченька? — ласково произнесла мадам Боунс. — Все будет хорошо, маленькая, вот увидишь…

***

Мама погибла на ее глазах, когда девочке едва исполнилось девять лет, в тот самый день. Луна принесла маме чай в лабораторию, потому что женщине надо было закончить какой-то очень важный эксперимент, а вечером планировалось празднование. И вот когда девочка с подносом застыла у двери, все и случилось, навек отпечатавшись в памяти ребенка.

Ее, конечно, отпаивали зельями, но папа как будто умер в тот день. Спустя некоторое время Луна начала считать, что виновата в смерти мамы, потому что отвлекла ее своим «дурацким чаем». Ксенофилиус будто не замечал этого, погружаясь все глубже в себя. А девочке становилось все хуже — она уже почти не воспринимала происходящее, кушала очень мало, всеми силами желая уйти туда, где мама, чтобы попросить у нее прощения.

Вчера девочке исполнилось десять, что значило — скоро в школу, но… У нее не было желания что-либо делать. Постоянная усталость, очень скудное питание и боль где-то в сердце стали ее вечными спутниками. Луна механически ложилась, вставала, иногда мылась, но очень редко… Куда девался домовик, девочка не знала, а сама готовить не умела. Она бы научилась, если бы это кому-нибудь было нужно. Однажды утром папа не вышел к завтраку, он вообще не вышел из спальни. Ближе к обеду Луна пошла за ним…

Женщина стояла, грустно улыбаясь, а к ней всеми силами стремился мужчина. Наконец, ему удалось коснуться ее, шагнуть. Обнять. В этот момент Ксено совершенно не беспокоил тот факт, что такого быть не может, ведь его Панди погибла. Обнимая женщину, он ни на минуту не задумался о Луне, будто забыв о дочери в тот миг, когда не стало Пандоры. Ксено просто не умел жить без любимой, и стремление к ней оказалось сильнее любви к дочери. Мистер Лавгуд этой ночью навсегда остался со своей женой.

Увидев, что папа не двигается, Луна сначала потрогала его, потом потрясла за плечо, а потом начала кричать и трясти отца, понимая уже, что он не встанет. Вслед за мамой девочка лишилась и папы. В гости к ним никто не ходил, поэтому Луна просто сидела рядом с папиным телом, день и ночь, и снова день… Вода была совсем рядом, а ходила девочка просто под себя. Экстренный порт-ключ сработал спустя неделю, когда Луна похудела так, что и смотреть было страшно.

Истощенная, ни на что не реагировавшая, не желавшая ни есть, ни пить девочка переполошила Мунго, когда Тед снова вызвал детей. Что-то было в мисс Лавгуд, что напомнило ему младших — бесстрастное лицо, глаза, смотревшие в никуда… Она выглядела иначе, чем мисс Боунс и мисс Броклхерст, отличаясь от других сирот не только истощенностью, но и этим взглядом.

— Папа нас зовет на помощь, — улыбнулась вошедшая в спальню Дора. — Пойдем?

— Конечно, пойдем, это же папа! — сразу подпрыгнула на кровати Гермиона. — Сейчас, только умоемся.

— Умыться — это хорошая мысль, — согласился Гарри, спокойно одеваясь. Если папа позвал, значит, дело важное.

— Тогда умываемся, одеваемся и идем, — озвучила Нимфадора план. — А я с собой бутербродов сделаю, раз не поели.

— Ты святая, ты знаешь? — поинтересовалась ее младшая сестра, на что девушка только улыбнулась.

Стоило им увидеть Луну, как улыбки слетели с лиц. Истощенная девочка с одутловатой шелушащейся кожей, вздутым животом и ничего не выражающим лицом лежала перед ними, напомнив Гермионе виденное в больнице. Надя прижала руку к губам, не пытаясь сдержать набегающих слез, а девочка уже бросилась к кровати, на которой лежала девочка, чьи белые, давно немытые волосы были тронуты сединой.

— Папа… — почти прошептала Дора. — Но как же так? Мы же видели! Блокады нет! Но как же так? Как это могло случиться? Как?! — выкрикнула она.

— Тише, доченька, тише, — обнял ее Тед, прижимая к себе дрожащее тело дочери. — У Луны умерла мама, а теперь, видимо, и Ксено…

— Совсем одна… — понял Гарри, недоумевая, как девочка, названная Луной, смогла выжить. — Надо ее согреть и покормить еще…

— Я помню, в больнице говорили, что понемногу и часто, и еще… — Гермиона жалобно посмотрела в глаза папе. — Можно, мы ее домой заберем? Ей нужно тепло… Она же совсем одна.

— Можно, — кивнул принявший решение целитель, беря тем самым малышку под свою опеку. — Настолько все плохо?

— Очень, папочка, — вздохнула младшая дочь, пытаясь достучаться до Луны. — Заберем домой, отпоим, откормим, и будет наша Лунушка улыбаться…

Возражений у мистера Тонкса не было. Шансов даже в Мунго у девочки не было, ибо дочь была права — ребенка надо отогреть, а какой бы ни была волшебной больница, она, в первую очередь, больница, поэтому он кивнул, точно зная, что жена поддержит. Да и дети явно знали, в отличие от целителей, как обходиться с таким состоянием у детей. «Эх, Ксено…» — подумал целитель, призывая больничного эльфа.

***

Забрать девочку оказалось неожиданно легко. Живых родственников у Лавгудов не было, похоронами озаботились сослуживцы Ксено, так что ребенку угрожал магический, но все-таки, приют, поэтому опеку утвердили моментально, а решивший, что детям виднее, Тед отправил всех четверых уже домой. В этом мире понятие «алиментарная дистрофия», пусть даже не полностью натуральная, то есть частично индуцированная магией ребенка, была все-таки большой редкостью.

Сама Луна не чувствовала, что с ней происходило. Она воспринимала все происходящее отстраненно, не применяя этого к себе, поэтому не смутилась, оставшись голой, никак не отреагировала на купание, а потом и на подгузник. Кормить ее пришлось принудительно и очень легкими, легкоусвояемыми блюдами, Гермиона с трудом вспомнила это слово, а Дора помнила и так. Сосредоточившись на беловолосой девочке, младшие дети забывали свои страхи и горести. Андромеда детям не мешала, принимая посильное участие.

Кормили Луну, вкладывая еду в рот, поили зельями, много обнимали, гладили, будто желая утопить в тепле, что приносило свои плоды — к вечеру ребенок, воспринимавшийся малышкой даже младшими, начал подавать какие-то признаки жизни.

— А что у нее за следы на ногах? — поинтересовалась Андромеда. — Неужели Ксено бил дочь?

— Это она сама себя, мама, — тяжело вздохнула Нимфадора, о таком знавшая. — Хотела наказать за смерть мамы. Наверное папа или как-то дал понять, или прямо сказал, что винит ее в смерти мамы, вот она и…

— Ох… — вздохнула женщина, сразу же взяв Луну на руки. — Сейчас Дора тебя покормит, а мама подержит на руках, да? — Андромеде показалось, что выражение глаз девочки изменилось, отчего она решила действовать в том же направлении.

— Все-таки волшебная у нас мама, — прокомментировал эту сцену Гарри, помогая своей Гермионе. — Просто сказочная.

— Как и ты… — прошептала девочка, не представлявшая себе жизни без мальчика, старшей сестры и мамы с папой. Андромеде иногда становилось не по себе от доверия младших детей — абсолютного, совершенно невозможного.

Первый день прошел очень напряженно для женщины и вполне спокойно для ее детей. Гермиона видела таких детей в больнице, запомнив, что с ними делали, Надежда слышала, да и видела тоже довольно много, а Гарри принимал происходящее фактом, считая Луну еще одной сестренкой. Он просто иначе не умел, даже пройдя все то, что было в его прошлом. «Герой», — ласково подумала Андромеда, гладя младших своих детей, ну и Дору, конечно, несмотря на то что девушка была вполне взрослой. Дора принимала мамино тепло, узнав, как оно, когда совсем одна…

Глава 16

Очнулась Луна внезапно. Она почувствовала себя лежащей на мягкой кровати, ей было тепло и совсем не голодно. А еще… ее обнимали. Слева и справа лежали мальчик и девочка, согревая ее. Почему-то Луна не помнила ничего с момента, когда папа… мисс Лавгуд всхлипнула, отчего лежавший рядом мальчик мгновенно открыл глаза.

— Что ты, маленькая? Что случилось? — как-то очень мягко произнес он, отчего слезы полились будто сами.

— Что случилось? — моментально проснувшаяся Гермиона сразу же подгребла Луну к себе, обнимая крепче. — Очнулась, да? — спросила она Гарри, на что тот кивнул.

— Все хорошо, все в порядке, ты дома, — принялся говорить мальчик, отчего Луна успокаивалась, прислушиваясь к его голосу.

— Не помнишь ничего, да? — поинтересовалась кудрявая девочка с мягкой улыбкой, на что беловолосая ее соседка попыталась помотать головой. — Мой папа — целитель, мы Тонкс… — Гермиона помолчала. — А ты — наша сестричка.

— Ты не одна, — добавил Гарри, отчего слезы полились снова.

— Ну как вы тут? — спросила вошедшая в спальню Дора, глядя на обнимающихся младших, в число которых уже вошла и Луна. Девушка своих родителей знала достаточно хорошо.

— Мы тут слезы льем, — доложил мальчик, гладивший обеих девочек попеременно. — Вот как слезы выльются, так и умываться пойдем, да?

— Да… — прошептала почти задохнувшаяся от ласки мальчика Луна. Почему-то девочке было очень тепло, как будто ничего и не было, а смерть мамы и папы ей только приснилась. Думать ни о чем не хотелось, хотелось, чтобы тепло было всегда.

Переодев не думавшую хоть как-то смущаться девочку, Дора повела ее умываться. Умывались трое младших наперегонки, вызвав робкую улыбку беловолосой девочки. Усевшись за завтрак, каждый из младших получил по маленькому кусочку черного хлеба, Гермиона и Гарри — потому что хотелось, а Луна просто за компанию. Посмотрев на то, как другие дети бережно относятся к этому кусочку, мисс Лавгуд уткнула вопросительный взгляд в Дору.

— Это хлеб, сестренка, — вздохнула девушка. — Когда-то очень давно, в другой жизни, он был самой большой драгоценностью…

— Для них, — показала Луна на Гермиону и Гарри, — он и остался? Значит… Им было нечего кушать?

— Всему городу было нечего кушать, — мягко объяснила Нимфадора, отчего беловолосая девочка только тихо всхлипнула. Ей было положено кушать часто, но немного, да и много она не могла, наедаясь очень быстро.

— Сейчас мы покушаем, потом позанимаемся, а там и погуляем, — озвучила Гермиона планы на сегодня, и от этого ее «мы»... Луне опять хотелось плакать.

Девочка медленно обживалась. Зелья справлялись с дистрофией, вот только психологически… Иногда Луна вела себя, как трехлетняя, иногда — как умудренная жизнью. Бывало, девочка на себя сердилась, но бить себя ей, конечно же, не давали, рассказывая о том, какая она на самом деле хорошая. И Луна верила. Потому что, как можно было не верить сестрам и Гарри? Она была последней Лавгуд, отчего ее также как и мальчика нельзя было удочерить, но девочка все равно называла Андромеду мамой, а Теда — папой, ну а Гермиона и Дора называли Луну сестрой.

Пролетела зима, сменившись весной, которую целитель, честно говоря, опасался, но ничего не произошло, что позволило взрослым выдохнуть и планировать будущее, ведь приближался Хогвартс. Школа все больше беспокоила и Дору, и младших, опасавшихся остаться без родителей, но вскоре оказалось, что директор все предусмотрел.

Впрочем, до этого еще было очень далеко, а пока…

***

Заседание Визенгамота проходило довольно спокойно. Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор рассказывал о новых портальных технологиях, позволявших, после установки, детям чаще видеть родителей, что было поддержано частью слушателей. Дамблдор говорил о том, как важно младшим курсам семейное тепло и почему Хогвартс этого дать просто физически не может.

— Вы нас убедили, — кивнула скучавшая по внуку Августа Лонгботтом. — Давайте голосовать.

— Да, меньше слов, больше дела, — отозвался кто-то из аристократов.

Финансирование было выделено, и на следующий же день в Британию приехали специалисты пространственных перемещений, для установки общественных порталов, а также обеспечения портальной комнаты в Хогвартсе. Проблема заключалась еще в щитах защищенной школы, не дававших нормально работать новому средству передвижения, но ученые из Международной Конфедерации работали, решая эту проблему. Проект Хогвартса был пилотным, за ним последовали бы и Шармбатон, и Колдовстворец, а вот в Дурмстранге подобное было невозможно, так как школа готовила боевых магов и предполагала казарменное проживание. Впрочем, северная школа была, скорее, военным училищем, поэтому и такие правила.

Вскоре порталы заработали, позволив Министерству Магии объявить Хогвартс школой полного дня с возможностью выбора. Узнав об этом, Тонксы возликовали. Это было просто великолепной новостью, примиряющей младших с Хогвартсом. Страшно уже не было, потому что жить в школе было совсем не нужно. Рожденные людьми дети просто ликовали, имея возможность каждый день возвращаться домой. Ну и Альбус радовался, ведь теперь он мог встречаться с милой его сердцу дамой ежедневно.

— Значит, дочь просто будет возвращаться на вокзал ежедневно, как из обычной школы? — поинтересовалась миссис Корбин, мама магглорожденной ученицы.

— Да, безусловно, — улыбнулась мадам Вектор, после увольнения Минервы разносившая приглашения.

— Это очень хорошая новость, — кивнула ее собеседница. — Мы согласны.

***

Андромеда с Тедом решили, что детей надо вывезти на море, благо в Магической Британии оно имелось. Поэтому взрослые поделились этой идеей со старшей дочерью, горячо поддержавшей это начинание. Дора помнила крымский берег, где она однажды отдыхала с родителями… В детстве. В том самом, когда в их жизни еще не было черного воронка и неприветливых мужчин в кожаных плащах. Вздохнув от воспоминаний, девушка обратилась к маме:

— Младшим нужны купальники и плавки для Гарри, — ибо этих вещей у Гермионы и Луны точно не было.

— Значит, закажем совой, — улыбнулась женщина в ответ. — Размеры-то известны.

— Луна, скорее всего, плавать не умеет, — задумчиво произнесла девушка. — Ну да научим.

— Вот и молодцы, — похвалила ее мама. — Давайте, собирайтесь.

Луна была рада, хотя никогда в жизни моря не видела. Девочка очень много чего не видела в своей короткой жизни, впрочем, как и мальчик. Гермиона что-то помнила о море, но оно отдавалось в памяти разве что только запахом. Терпко-соленым с горчинкой запахом. Собираясь на море, девочки делали это весело, с огоньком, отчего Гарри отошел в сторону, чтобы не мешать, а вот вечером…

— Я вижу, как вы относитесь к хлебу, — проговорила беловолосая девочка, седину которой уже убрали зельем. — И мама говорила… Можно мне… увидеть?

— Мама! — позвала Андромеду Гермиона. — Луна хочет увидеть, как было… там. Можно?

— Доченька, — обратилась женщина к Луне. — Это очень страшно, ты уверена?

— Ну пожалуйста, мне нужно знать, — с абсолютной уверенностью в голосе произнесла беловолосая девочка. — Очень нужно!

— Только зелье прими, — вздохнула Андромеда, призывая Омут, но Гермиона остановила Луну.

— Пусть… пусть мои будут, — тихо проговорила решившая ничего не скрывать кудрявая сестричка, а затем, всхлипывая, начала наполнять артефакт воспоминаниями, заплакав в конце. Гарри прижал ее к себе, шепча на ухо что-то очень ласковое.

Выпившая зелье Луна опустила голову в артефакт, чтобы оказаться среди взрывов. Ее сестричка отдала ей буквально кусочек своей души, что мисс Лавгуд сразу же оценила. И взрывы вокруг, и заботу мальчика, и страх девочки. Изучение незнакомого языка… сирены и бегущие люди. Хлеб. Маленький, черный кусочек… И мальчик, жертвовавший ради нее всем. Луна теперь понимала — это была просто непредставимая любовь, запредельная, не зря же Магия подтвердила помолвку. А потом она видела и страшные картины — умерших и озверевших людей… И самый большой кошмар ее кудрявой сестренки. Луна буквально вывалилась из Омута, сразу же потянувшись к Гермионе, чтобы обнять ее… и ее Гарри. Ведь такая любовь, такая… Теперь девочка понимала, что это такое.

Они спали втроем, обнявшись, а Дора лишь немного грустно улыбалась, зная, что теперь ее беловолосая сестренка поправится гораздо быстрее, ведь она видела, что такое настоящий ужас. Девушка в задумчивости трансфигурировала лист с карточками, положив сверху на него кусочек хлеба. Несколько минут Дора смотрела на получившееся, а потом горько расплакалась. Буквально влетевшая в ее комнату Андромеда, почувствовавшая неладное, с трудом успокоила свою старшую дочь, чтобы затем увидеть то, что было и в воспоминаниях.

Даже представить, что от такого листка бумаги зависели жизни, было страшно, а ведь дети жили там, где это все было реальностью. Жуткой, кошмарной, невозможной реальностью.

— Такого не будет никогда, доченька, — твердо сказала Андромеда. Она знала: пока жива она, Дамблдор, да все маги — такого не будет. Никогда.

Глава 17

Была зима, Гарри очень хорошо чувствовал, казалось, позабытый холод, забиравшийся под телогрейку. Рядом стоявшая с ним Гермиона со слезами на глазах оглядывалась, ведь вокруг было кладбище. Чуть поодаль обнаружилась быстро подошедшая к своим младшим Надя. Это была именно Надя, что дети хорошо почувствовали. Они были одеты так, как в феврале сорок второго. Казалось — все вернулось, а девяносто первый год был только сном, отчего Машенька всхлипнула.

Гермиона ощущала себя именно Машей, будто вернувшись назад — туда, где они с Гришей жили и где умерли. Было тихо, только неподалеку слышались голоса. Кладбище оказалось необычным, такого они еще не видели — высокая женщина с чем-то на руках, стоявшая вдалеке, удивляла своей монументальностью, а еще виднелось странное, будто разорванное полукольцо. Но не это привлекло внимание Маши, а — ряды плит.

— Неужели все вернулось? — тихо спросила девочка, не ощущая, впрочем, привычного по той жизни голода.

— Мы сытые, — ответил ей Гриша. — Значит, здесь что-то другое.

— Пойдемте-ка, — тихо проговорила Надежда, будто что-то поняв. Какие-то здания не привлекали внимания, только что-то царапало взгляд. Они шли по асфальтовой расчищенной дорожке, и взгляд будто перескакивал с одного на другое. У Гриши возникло ощущение, что им просто показывают разные части этого огромного… кладбища?

— Вот здесь они и лежат, папа говорил, — пожилой человек что-то показывал детям, стоявшим рядом. — Он очень просил не забывать Самойловых, не знаю почему.

— А это правда, что они умели выглядеть по-разному? — спросил юноша лет пятнадцати на вид. Почему-то мужчина и двое детей рядом с ним не видели ни Гришу, ни Машу, ни Надю.

— Папа рассказывал, что Гриша с Машей сначала выглядели совсем маленькими, а потом уже на четырнадцать-шестнадцать, — припомнил пожилой мужчина. — Но, наверное, это сказки… Гриша у них умер первым, а Маша просто упала рядом. Не верьте тем, кто говорит, что в Блокаду не было любви! Вот она — настоящая любовь… Девочка не смогла жить без мальчика.

Группа людей отправилась куда-то дальше, при этом мужчина рассказывал о Блокаде, о том, как жили и умирали люди, о том, как она была прорвана и полностью снята, а Маша плакала. Полностью повиснув на Гарри, девочка просто рыдала, понимая, где они находятся. На серых плитах не было имен, только даты. Почему так, Самойловы не знали, но просто шли, озирая огромное пространство. «Здесь лежат ленинградцы…»

А потом картинка как-то резко сменилась, перед Надей, Машей и Гришей оказался памятник — цветок из камня с надписями на лепестках: «Пусть всегда будет солнце». Девочка и мальчик непонимающе переглянулись, а девушка показана на каменную плиту: «…юным героям Ленинграда…»

— Нас не забыли, — грустно произнесла Надежда, обнимая Машу и Гришу.

— Никого не забыли, — раздался женский голос сзади. — Даже тех, кого не знали по именам — не забыли. И боль, и подвиг…

— Кто вы? — удивилась девочка, увидев женщину, даже, скорее, девушку в сверкающих одеждах.

— Гермиона и Гарри пережили это по моей вине, — призналась незнакомка. — Я ошиблась, пуская вас на второй круг, и вы оказались здесь. Но потом исправилась.

— А Надя? — тихо спросила Машенька, ощущая рядом самых близких людей.

— А Надя к вам притянулась, — девушка в сверкающих одеждах грустно улыбнулась. — Вы стали одной семьей в голодающем замерзшем городе, и, видимо, неразделимой. А сейчас я хочу вам показать…

И снова встали перед ними ликующие толпы под взрывы салютов, но теперь все трое увидели еще и падение врага, который обрек их на случившееся. Диорамы, фотографии, на одной из которых Маша, охнув, узнала Гришу за станком. Его сосредоточенное, чуть упрямое лицо нельзя было перепутать ни с чем. И парад Победы — падающие в пыль знамена… А потом — строящиеся дома и радостные, счастливые дети на улицах.

— Пусть это будет моими извинениями, — незнакомка по-прежнему грустно улыбалась. — Вы не должны были узнать этого времени, ибо это совсем другая сказка, но просто так получилось.

— Сказка… — вздохнула Машенька. — Пусть такого больше не будет? — жалобно попросила она, на что девушка в сияющих одеждах просто исчезла, а сон продолжался, позволяя гулять по улицам города. Улицам, по которым ездили необычного вида троллейбусы, бегали дети, и уже не брели ленинградцы с саночками… Саночки были, но веселый карапуз не мог напомнить завернутое в ткань тело.

Последнее, что видели те, кто стал одной семьей в голодную зиму — была стена с надписью: «Здесь лежат ленинградцы. Здесь горожане — мужчины, женщины, дети. Рядом с ними солдаты-красноармейцы. Всею жизнью своею Они защищали тебя, Ленинград, Колыбель революции. Их имен благородных мы здесь перечислить не сможем, Так их много под вечной охраной гранита. Но знай, внимающий этим камням: Никто не забыт и ничто не забыто». (Ольга Берггольц)

***

Открывшая глаза Гермиона несколько минут бездумно смотрела в потолок, чтобы потом прижаться к Гарри. Сон был сложным, напомнив о… пройденном. Почему-то тот факт, что их не забыли, казался девочке очень важным, как и то, что не забыли никого их погибших. Даже отдельный памятник детям установили… Но разве в памятниках дело?

— Это был сон, — хриплым голосом произнес Гарри. — Всего лишь сон, — он будто убеждал себя. — Нет ни холода, ни Ленинграда…

— Они помнят… — прошептала в ответ девочка, стараясь не разбудить Луну. — И мы будем помнить!

— Будем, — кивнул мальчик. Луну он разбудить не боялся, поняв по изменившемуся дыханию беловолосой сестренки, что та не спит. А та лежала тихо-тихо, прислушиваясь к тому, о чем говорили Гермиона и Гарри. — Всё будем помнить… Но еще и жить, да?

— Да… — сладко потянулась кудрявая девочка, а потом поинтересовалась: — Ну что, встаем?

— Встаем, — согласился мальчик, пощекотав немедленно захихикавшую Луну.

За завтраком Дора села рядом с младшими, с тревогой глядя на них, но ни Гарри, ни Гермиона не грустили. Они знали, что все уже позади даже… там. Выжившие помнят тех, кто лег в стылую землю, никто не забыт. И этот факт успокоил юных волшебников. Покушав, Гарри что-то вспомнил, решив спросить взрослых.

— Нам приснился сон, — объяснил он. — О том, что никто не забыт… Но дело не в этом, там старик говорил то ли детям, то ли внукам о нас. И прозвучала информация о том, что мы выглядели старше, да и на той фотографии мне точно не двенадцать… А как так?

— Понимаешь, Гарри… — Андромеда не ожидала, что придется говорить об этом так скоро. — Магия — это желание. Ты хотел стать старше, чтобы защитить… девочек. И твоя магия выполнила это желание. Поэтому ты стал старше и внешне, и внутренне. С Гермионой все сложнее, она метаморф, поэтому стала старше только внешне, понимаешь?

— Вот почему любимая вела себя иногда как ребенок, — понял мальчик, поцеловав жующую девочку в висок. — А я, значит, был и внешне, и внутренне… Но это же прорва магии, значит… Мы были обречены?

— Это прошло, это закончилось и никогда не повторится, — переменила тему Дора, что Гарри воспринял положительным ответом. — Сейчас надо жить, поэтому мы что?

— Отправляемся на море! — Тед благодарно взглянул на дочь, обсуждать тему смерти в это солнечное утро мужчине совсем не хотелось.

— Дожевываем, переодеваемся и идем плюхаться, — совсем по-девичьи хихикнула Андромеда, радостная оттого, что тему развивать не стали.

Через час Гермиона уже трогала рукой набегающие волны. Знакомый запах будоражил ноздри, хотелось чего-то странного, что девочка сформулировать не могла. Луна удивленно смотрела на пляж, а Гарри решил схулиганить, толкнув свою любимую в воду. Через некоторое время все младшие резвились в соленых волнах, гоняясь друг за другом.

— Гарри! Гарри! Догоняй, — закричала кудрявая девочка, куда-то уплывая.

— Пойма-а-аю! — ответил ей мальчик, устремляясь вослед.

Теплое море вымывало остатки холода, а чистое высокое небо, в котором не было ни облачка, показывало: мир… Хотя детям уже дважды показывали, что Блокады нет и все кончилось, но принимать они этот факт начинали только сейчас. Впрочем, привычка прятать про запас хлеб… осталась с Гарри еще очень надолго. Сейчас же все мысли потерялись — они просто были детьми.

Возвращаясь вечером домой, наутро опять отправлялись навстречу волнам, теплому песку, в котором любила играть Луна, и детской радости. Счастливые недели пролетели совершенно незаметно, а потом наступил праздник. Он не сразу наступил, конечно, но девочки очень долго к нему готовились, под понимающими взглядами взрослых. День рождения Гарри был для Гермионы и Доры действительно праздником, поэтому к нему надо было хорошенько подготовиться.

***

Гарри не помнил о своем дне… о дате своего рождения. С детства этот день не праздновался совсем, а потом у мальчика были совсем другие заботы. Взрослые замечали, что Гарри стремится подстраховать и защитить Гермиону да и Дору, казалось, от всего. Испытания что-то изменили в нем самом, психика стала старше, при этом проявилось буквально трепетное отношение к «своим». С чем это было связано, Тед даже представить себе не мог, а Гермиона… Однажды потеряв своего Гарри, девочка жила с этим страхом где-то глубоко в подсознании и расцепляться с ним не хотела. Мальчик же готовился ко дню рождения Гермионы, ну и Доры, конечно, как же иначе?

— С днем рождения, любимый, — услышал он, стоило лишь открыть глаза. Гермиона смотрела на него с такой нежностью, что мальчик просто прижал девочку к себе.

— Спасибо, родная, — поблагодарил Гарри, удивленный самим фактом, ибо не мог вспомнить подобного прецедента о себе.

— Стоп… — Гермиона, увидев недоумение в глазах мальчика, поразилась. — Ты что? Ты не знал?

— Ну, знал, наверное, — неуверенно ответил Гарри. — Да нет, точно знал… что он есть.

Пораженная девочка поделилась с Дорой и Луной, поэтому Гарри был бы обречен на праздник, но Гермиона очень хорошо его уже знала. Поэтому хлопнувший порт-ключ унес всю семью в очень далекую страну. Именно международный «дальний», да еще и групповой порт-ключ был основной проблемой подготовки. На месте Ленинграда их памяти были леса и болота, но точка была рассчитана очень хорошо, поэтому семья оказалась посреди лесной полянки. Через некоторое время прямо посреди поляны горел костер, да сидели на бревнах у импровизированного стола взрослые и дети.

— Да, доченька, ты была права, — вздохнула Андромеда, глядя в счастливое лицо мальчика. — Вам действительно нужен покой…

— Мы отогреемся, мама, — грустно улыбнулась обнимавшая Гермиону и Гарри Дора. — Просто это не быстро.

— Ничего быстро не бывает, — улыбнулся Тед. — Ну что, посидели? А теперь — развлекаться!

— Что значит, «развлекаться»? — удивленно спросил Гарри, но хлопнул порт-ключ и убравшие остатки застолья люди внезапно оказались посреди толпы.

— Аттракционы! — взвизгнула вмиг забывшая, что она взрослая, Нимфадора. — Побежали скорее!

Этот день подарил много радости, счастья и тепла. Но самое главное — он показал мальчику, что его любят, что он важен. Не только Гермионе и Доре, но и маме с папой и Луной. И это, пожалуй, было самой большой победой.

Глава 18

Расспросив Гермиону о том, чего бы ей хотелось, девятнадцатого августа отправились в Москву. Просто погулять по улицам, послушать русскую речь, увидеть детей. Девочке почему-то очень нужно было увидеть именно русских детей, чтобы убедить себя, что всего кошмара здесь не было. И дети не знают, что такое падающие с неба бомбы. Луна чуть отстала, давая возможность Гермионе, Гарри и Наде просто идти по теплым мостовым города, слыша русскую речь…

— Ва-а-аня! — раздался крик откуда-то сбоку, да такой, что девочка вздрогнула. — А ну слазь с дерева! Иди борщ есть, пока не остыл!

— Ну ма-а-ам! — какой-то мальчик сидел на ветке дерева. — Ну я не хочу, давай позже?

— Мила! Мила! Кушать! — родители сзывали детей с площадки, а Гермиона просто застыла, слушая это, и по лицу ее текли слезы.

— Тише, тише, родная… — Гарри, разумеется, понял свою девочку. — Видишь, они счастливы… Мы же тоже будем, да?

— Да, милый, — тихо ответила ему ощущавшая себя Машей девочка. — Мы будем!

— Родные мои… — обняла их Надя, глядя на играющих детей, а в это время к ним подошла женщина в возрасте с планками боевых наград. — Улыбнитесь, ведь все хорошо…

— Будь ты, дочка, лет на тридцать постарше, подумала бы, что… — раздался голос совсем рядом, и Гарри резко развернулся, рефлекторно пытаясь укрыть девочек от гипотетической опасности. — М-да… вы же маги? — поинтересовалась не выглядевшая старушкой женщина.

— Да, бабушка, — по-русски тихо ответила девочка. Она смотрела в глаза незнакомки и видела там… войну.

Женщина, оказавшаяся Марьей Федоровной, пригласила всех к себе на чай. И вот там… Она как будто знала, поставив на стол не торты с конфетами, а простой черный хлеб, масло и сахар. Пожилой человек испытующе посмотрел в глаза детей, грустно улыбнувшись. Несмотря на то что в этой истории Россия не потеряла столько человек, враги не дошли до Москвы, но было нелегко, оттого и здесь этот десерт стал символом, понятным уже немногим.

— Вы — те самые, — сделала вывод женщина, потянувшись за какой-то на вид кожаной папкой. Она открыла ее, показав вырезку из газеты: «Что быть могло…»

— Мы — те самые, — согласилась Надя, прочитав статью. — И что теперь?

— Трудно вам? — тихо спросила Марья Федоровна.

— Поначалу было очень, а теперь тепло, — ответил ей Гарри.

Старший внук этой самой женщины, по имени Виталий, отчего-то запомнился Наде. Что-то было в нем такое, настоящее, что девушка описать не могла, но в тот момент она даже и не думала о будущем. Попрощавшись с женщиной, вся семья отправилась к аттракционам, радоваться и развлекаться. Еще один маленький камешек покинул душу девочки. Их было много, очень много, но они будто растворялись в мире и покое.

— Вот этот артефакт, Машенька, — Надя выдала обоим причудливые кулончики, — не позволит никому наложить на тебя подчиняющее. Больше никогда.

— Ура! — счастливая девочка принялась радостно прыгать. Артефакты, конечно, стоили немало, но действительно оказались самыми лучшими подарками, ведь скоро обоих детей ожидала школа.

Оставшиеся десять дней просто провели в тишине и покое. Гарри чувствовал себя так, как будто впереди его ждет что-то страшное, отчего особо не хотелось расцепляться с Гермионой. Готовый защитить ее от чего угодно, за новшествами в Мире Магии мальчик не следил, он просто хотел как можно дольше провести в безопасности со своей девочкой и, глядя на них, Андромеда понимала, что форму обучения они с Тедом выбрали правильно.

— Гарри, Гермиона, — наконец не выдержала женщина. Смотреть на то, как двое детей сидят в обнимку каждую свободную минуту, при этом в лица им смотреть просто страшно, было совершенно невозможно.

— Да, мамочка? — взгляд Гермионы был, словно просьба о помощи. Ее глаза умоляли защитить, девочка будто откатывалась по возрасту… или по времени…

— В школе не надо жить, — вздохнула Андромеда, обнимая детей. — Вы будете приходить туда утром и уходить после уроков. Директор позаботился об этом.

— Честно-честно? — таких больших глаз мама семейства еще не видела. Гермиона и Гарри будто боялись поверить.

— Честно-честно, — рассмеялась женщина и чуть не оглохла от ликующего вопля младших детей.

***

Оказалось, что поезда тоже не будет, а будет большое красивое кольцо, сияющее светом. В первый миг Гермиона, вспомнив сон с разорванным кольцом, сделала шаг назад, но Гарри обнял ее, улыбнулся и в следующее мгновение дети оказались в Хогвартсе. Не надо было целый день ехать, только шаг — и все. Это было по-настоящему волшебно. Стол их факультета манил, но дети сначала обняли Луну, пожелав удачи на распределении, и только тогда пошли туда, где их уже ждала улыбающаяся старшая сестра.

Пропевшая свою песню Шляпа, начавшееся распределение и бегущая со всех ног к своей семье девочка. Разве могло быть иначе? Счастливая Луна прижалась к Доре, барсуки улыбались, а Гермиона подмигнула сестре. Хогвартс казался совсем другим — чистым, светлым, теплым.

— Сегодня у нас короткий день, — объявил Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор. — Первый курс знакомится с замком, второй и далее — занимаются по расписанию, а на обеде мы снова встретимся.

— Дора, проведешь своих? — поинтересовалась староста, решившая остаться в Хогвартсе.

— Конечно, Летти, — кивнула мисс Тонкс, — не беспокойся.

— А куда ты нас поведешь? — спросила Луна, не отрывавшая глаз от какого-то мальчика.

— Будем изучать замок… — задумчиво ответила девушка, отследив взгляд сестры. — И знакомить отдельных маленьких девочек с маленькими и не очень мальчиками.

Поняв, что ее интерес заметили, беловолосая девочка густо покраснела, опустив голову. Долго, правда, ей смущаться не дали, утянув за собой в мешанину коридоров, движущихся по строгому расписанию лестниц и говорящих портретов. Хорошо освещенные коридоры были так не похожи на то, что испытали дети в первой жизни…

— Такое чувство, что все, виденное нами до тролля — было дурным сном… — поделилась с Гарри Гермиона. — А теперь здесь чисто, светло и волшебно…

— Теперь так будет всегда, — улыбающаяся Дора что-то рассказывала Луне.

— Это правильно, — кивнул Гарри. — Вот тут направо и вниз…

— И будет кухня, — поняла Нимфадора. — Правильно, Гарри.

Они шли по коридорам, перешучиваясь, отчего на душе было легко-легко, как и все последнее время. Экскурсия закончилась спустя два часа трапезой, а потом снова выступил директор:

— Здесь вы будете учиться, — сказал он, чуть улыбаясь. — Часть из вас будут проживать в школе, часть — приходить утром и уходить после уроков. Так решили ваши родители, так что все претензии к ним. Я бы хотел, чтобы вы не ссорились…

Так закончился первый школьный день.

***

Полученное письмо Нимфадору сильно удивило. Оно было написано на белой бумаге, и просто появилось из воздуха. Отметки магической почты России на конверте навели, конечно, на определенные мысли, но именно того, что в нем было написано, Дора и не ожидала. Ей писал Виталий, старший внук женщины, с которой они все познакомились в Москве. Юноша исписал незнакомыми стихами две страницы, что девушку поразило…

— От Виталия… — прошептала она, прижав необыкновенно теплое и какое-то волнующее письмо к груди. В какой-то момент Доре показалось… такое ощущение было — теплого, родного.

— И что написал? — поинтересовался Тед, с интересом разглядывая смутившуюся дочь.

— Комплименты… — девушка была очень смущена, таких писем она не получала никогда. — И о встрече просит.

— А ты к этому как относишься? — Андромеда подошла к мужу, глядя при этом на Дору.

— Так бы птицей и полетела бы, — призналась девушка, которой краснеть было уже некуда.

— Значит, так и будет, — Тед поднялся, подойдя к дочери. — Напиши ему, что мы готовы принять в любой момент.

Прошло два совершенно измотавших девушку дня. Она беспокоилась оттого, что не смогла ответить стихами, потому мучилась от ощущения того, что он может рассердиться, затем… Дора сама придумывала причины, по которым молодой человек может не явиться, и потом от них же плакала. Гермиона, Гарри и Луна были при ней безотлучно, пропуская Хогвартс. Правда, мадам Спраут поняла детей, устроив им внеплановые каникулы. Семья действительно важнее.

И вот хлопнуло, посреди гостиной появился молодой человек с букетом прекрасных цветов в руке. Дора в первый момент кинулась к нему, но вспомнила о приличиях, поэтому поприветствовала волнующегося юношу по всем правилам этикета. Расшаркивания могли продолжаться еще долго, но тут Гарри, тяжело вздохнув, встал перед юношей.

— Ты как к нашей Наде относишься? — поинтересовался мальчик по-русски.

— А как ты относишься к своей девочке, сможешь рассказать? — в ответ спросил его юноша, заставив Гермиону покраснеть, а Гарри задуматься. — Но вот примерно также.

— Тогда хватит плясать, пока она опять плакать не начала, — строго произнесла девочка, от мальчика не отходившая. — Давайте: обниматься, целоваться и не мучать друг друга.

— Гермиона! — возмущенно воскликнула Надежда, но, поймав взгляд юноши, смутилась.

Вечером, сидя за одним столом, Андромеда мягко расспрашивала Виталия, понимая, что говорит с будущим зятем, а отчаянно краснеющая Нимфадора просто сидела рядом с ним, ощущая руку юноши на своей. Ей было так хорошо на душе, как никогда раньше.

— А за тобой Гарри так же ухаживал? — поинтересовалась у сестренки Луна, на что Гермиона только улыбнулась.

— Лучше, — кудрявая девочка прижалась к своему мальчику. — Он мне отдавал свой хлеб. Если бы не Гарри, я бы, наверное, не выжила…

— Ну чего ты, — увидев слезы, моментально среагировал тот, о ком шла речь. — Все же хорошо.

— Хорошо, что ты есть… — прошептала Гермиона, прижимаясь к спасавшему ее даже от самой себя мальчику. — Просто чудо… Ты знаешь?

— Ты мое чудо, — ответил ей Гарри. — Только мое…

— Молодежь, мы вам не мешаем? — Андромеда попыталась напомнить о правилах приличия, но ее младшие дети уже не реагировали на внешние раздражители.

Виталий боролся с желанием обнять Наденьку так, как Гарри обнимал свою Гермиону, потому юноше приходилось ежечасно напоминать себе о правилах приличия, из-за чего младшим он в этот момент завидовал. Надя… Наденька… Его Надежда. Виталий не принадлежал себе с момента, когда ее увидел в первый раз. Девушка поразила юношу в самое сердце, будто навек украв его, и теперь занимала все мысли, снилась и чудилась почти везде. Полюбивший с первого взгляда, первого звука ее голоса, Виталий пытался облечь свои чувства в слова, когда презревшая всяческие приличия Наденька просто потянулась к нему губами, озадачив маму. И будто бы весь мир исчез в миг их поцелуя.

Эпилог

Первая свадьба была, конечно, Нади и Виталия. Девушка была такой счастливой, что, казалось, заливала своим счастьем все вокруг. Искренне радовались за нее и те, кого называли в семье младшими. Гостей собралось великое множество — и русских, и факультет, и, конечно, мадам Спраут. Даже вечно занятый Дамблдор пришел поздравить молодых. Прошлое осталось в прошлом, но самый дорогой подарок Наде сделали Гермиона и Гарри. На блюде, укрытая стазисом, лежала разделенная на порции буханка хлеба.

— Когда будет совсем-совсем плохо и грустно, съешь кусочек, — тихо сказал ставший юношей мальчик. — И все наладится, вот увидишь.

— Спасибо, братик, — немногие могли оценить этот подарок, но вот Виталий понял и низко, до земли, поклонился смутившимся Гермионе и Гарри.

— Будьте счастливы, живите долго-долго, — ответила молодоженам кудрявая девушка.

— Будем! — пообещала, будто поклялась, Надя. Она вернула свое имя из той жизни, насчет чего Андромеда и Тед совсем не возражали, потому что Нимфадора оставила данное при рождении имя, поставив его вторым. Но сама суть девушки была в этом — она была Надеждой.

Спустя несколько лет праздновали свадьбу Гермионы с Гарри, они получили такой же подарок уже от старшей сестрички. Этот подарок на свадьбу стал в семье традиционным, потому что хотя Блокады в этом мире не было, но воспоминания показывали всем по достижению совершеннолетия. И каждый из семей Тонкс, Поттер, Лавгуд, каждый помнил, через что такое прошли люди, клянясь при этом сделать все, чтобы не допустить. Пусть этого здесь не случилось, но…

Понеслись года, наполненные радостью, детским счастьем, постепенно забывались детские годы… Благодаря порталам, к Наде в гости можно было просто шагнуть, как и к Поттерам. А когда вышла замуж Луна, то и к ней. Беловолосая девушка выбрала когда-то нескладного паренька с другого факультета, который любил ее так, словно кроме Луны и не было больше никого на Земле.

Андромеда с удовольствием возилась с малышами, да и подрастающими детьми, потому что нарожали их ее дети великое множество, будто желая раствориться в своих детях. Заканчивались магические университеты, вот уже стал мастером-артефактором Гарри, да и Гермиона, привыкнув быть всегда рядом. Надя руководила целой фабрикой, производившей магические инструменты. Они были счастливы.

Когда умерла мама, а за ней и папа, это была трагедия для всех их семей, хотя они и понимали, что никто вечно не живет. Похоронив Андромеду и Теда, Гермиона, Гарри, Надя и Луна с мужьями собрались за поминальным столом. Посидев некоторое время молча, Гарри решительно поднялся и подошел к укрытой стазисом тарелке, на которой лежал хлеб. Он взял по маленькому кусочку для каждого, раздав…

— Мама и папа были для нас всем, как и мы являемся всем для своих детей, — проговорил мальчик. — Они ушли туда, откуда не возвращаются, но я знаю, что они гордились нами.

— Они любили нас, как родных детей, — всхлипнула Луна, еще совсем недавно рассказывавшая маме о новом своем открытии. Узнав о смерти Андромеды, женщина чуть не устроила выкидыш, но муж сумел успокоить ее.

— Мы всегда будем помнить их! — уверенно добавила Гермиона. — Всегда!

— Мы всегда будем помнить… — эхом откликнулся и старший Поттер.

Маленький кусочек хлеба за щекой. Чуть кисловатый, пахнущий совершенно необыкновенно. Он утешал, в этом горе утешал ставших взрослыми, но не переставших быть детьми где-то там, внутри. Никто не живет вечно… Но в них самих жили и Андромеда с Тедом. Люди, сумевшие согреть маленькие сердца, отогреть пережившие страшное время души. Навсегда оставшиеся в памяти, как самые святые, самые понимающие, самые-самые. Приходившие в снах, когда было грустно…

***

— Ой, а что это? — поинтересовался четырнадцатилетний мальчик, указывая на тарелку под стазисом, на которой лежало что-то черное.

— Это нельзя трогать, — ответила ему зеленоглазая кудрявая девочка. — Это волшебный хлеб. Его можно кушать только когда очень-очень плохо, так бабушка говорит.

— И что случится? — высокий черноволосый «почти юноша» заинтересовался.

— Тогда станет легче и все наладится, — проговорила девочка, привычным жестом погладив колдографию улыбающейся женщины с, казалось, все понимающим взглядом. — Это прабабушка Андромеда, меня в честь нее назвали. Она давно умерла, но она была святой. А хлеб — это наша традиция… вот!

— Анди, я тебя люблю, — почему-то признался мальчик. — Просто ни о чем не могу думать, когда ты рядом.

— Я тебя тоже люблю… — прошептала девочка.

Гермиона, ставшая уже бабушкой, улыбаясь показала самому любимому на свете мужу на внучку и отсчитала пальцами: «5… 4… 3… 2… 1» — яркая вспышка озарила комнату. Еще одна помолвка, подтвержденная Магией, начала новую историю. Гарри тихо хихикнул, мягко шлепнув ладонью по подставленной ладони жены.

— Лили будет в шоке, — сообщила Гермиона, солнечно улыбаясь, становясь в этот момент молодой, несмотря на возраст. По крайней мере, таково было мнение ее мужа, а он точно в этом разбирался.

— Мы тогда ее помолвку напомним, — Гарри, конечно же, все помнил, потому обнял женщину, направляясь к внукам, чтобы поздравить безмерно счастливую пару.

— Деда? Ой… бабушка! — Анди сделала попытку спрятаться за мальчика.

— Ну хоть представь своего избранника, — старательно сдерживала улыбку Гермиона, что расслабившаяся Андромеда-младшая, несомненно, увидела. На данный момент девочка была самой младшей из Андромед. Она гордилась своим именем также, как и юная Нимфадора своим.

— Это Гриша… — прошептала девочка. — Он… Ну… он мой любимый!

— Кощеевич я, — признался улыбающийся юноша. — И очень люблю вашу внучку.

— Это мы уже поняли, — хмыкнул мужчина. — Ну, пойдем, будем родителей шокировать.

Семьи жили. Жили, помнили, любили и производили на свет потомство, потому что так было, есть и будет правильно. Просто правильно, как «голубое мирное небо», как «вдосталь хлеба», как «счастливая улыбка ребенка». Прошли года, стирая прошлое, но не трогая память.

***

Когда-то давно жил-был город. В нем рождались, женились, рожали детей и умирали люди. Не былинные рыцари, не герои, обычные люди, каких много на улицах. Но затем пришла беда. Стало нечего есть, было очень холодно и почти беспросветно. Принесшие беду думали, что человек не сможет такого выдержать, но вот те самые люди вынесли, выдержали, хоть многие и погибли. Голодные, едва держащиеся на ногах, они работали на заводах, они выживали, они растили детей.

Страшные и поныне кадры хроники видели многие, немногие могли бы выжить там. Это, конечно же, сказка. Сказка о том, как двое детей, униженных и забитых в родной реальности, попали совсем в другую. Они оказались там по ошибке какой-то высшей сущности, выживая и став семьей с потерявшейся в мире девушкой. Обретя совершенно ненужный детям опыт, эти дети оказались в «раю». В сказке мы такое можем сделать, сказка же.

В реальности же все было иначе. Но мы живем в этой нашей реальности и просто обязаны помнить о том, что маленький кусочек хлеба может стать самой большой драгоценностью. И даже те, кто говорит, что в дни Блокады умерла любовь — не знает, о чем говорит. Любовь была, помогая людям жить, спасая, как спасал звучавший из репродукторов голос Ольги Берггольц. Сейчас уже трудно себе представить, как оно было на самом деле… Трудно.

Автор, конечно, постарался смягчить и немного изменить реальность, сделав ее альтернативной. Но то, что случилось, нужно помнить, чтобы такое никогда не повторилось. И мерный стук метронома, навсегда оставшийся в душе Нади, Маши, Гриши; и сирена воздушной тревоги; и величайшая драгоценность — кусочек хлеба…

Пусть улыбаются дети… А вас, погибшие и выжившие в Блокаде, мы помним. И будем помнить, пока бьется наше сердце.

«…Дарья Власьевна, еще немного,

день придет — над нашей головой

пролетит последняя тревога

и последний прозвучит отбой.

И какой далекой, давней-давней

нам с тобой покажется война

в миг, когда толкнем рукою ставни,

сдернем шторы черные с окна…

…

А тебе — да ведь тебе ж поставят

памятник на площади большой.

Нержавеющей, бессмертной сталью

облик твой запечатлят простой…»

Ольга Берггольц, «Разговор с соседкой», 1941 г.