Друзья ли?

Предисловие.

Эта история начинается не с первой встречи, не с громкого признания и не с внезапной любви. Она начинается гораздо раньше — в Буэнос-Айресе, городе, где мечты звучат громче сирен, где богатство не спасает от одиночества, а сцена иногда становится единственным местом, на котором человек наконец может быть собой.

Когда-то они были просто учениками Elite Way School — слишком разными, слишком гордыми, слишком упрямыми, чтобы сразу стать друзьями. Дети влиятельных семей, наследники громких фамилий, ребята с большими амбициями и ещё большими внутренними ранами. Их собирали вместе обстоятельства, ссоры, музыка, подростковый бунт и то странное чувство, что за пределами правил, навязанных взрослыми, существует другая жизнь. Своя. Настоящая.

Марисса Пиа Спиритто Андраде Колуччи никогда не умела быть удобной. Рыжеволосая, вспыльчивая, честная до жестокости, она привыкла идти против системы, даже если эта система носила фамилию её собственной семьи. Дочь покойной актрисы и модели Сони Рей, наследница состояния Мартина Андраде и приёмная дочь Франко Колуччи, Марисса с юности знала цену красивым фасадам. В её жизни было слишком много роскоши, слишком много ожиданий и слишком мало права на слабость. Её называли бунтаркой, скандалисткой, девочкой, которая сначала действует, а потом думает. Но те, кто знал Андраде по-настоящему, понимали: за резкими словами и дерзкой улыбкой скрывается человек, который слишком сильно любит и потому слишком болезненно теряет.

Мия Колуччи была другой. На первый взгляд — идеальная наследница модной империи, самая красивая девушка страны, модель, лицо обложек, со-владелица дома «Colucci», женщина, которая с детства умела держать спину прямо и улыбаться так, будто всё находится под контролем. Но за безупречной внешностью Мии жила не только избалованная принцесса из богатого дома. В ней всегда было больше глубины, чем окружающие хотели замечать. Она росла среди роскоши, контрактов, показов и светских приёмов, но тоже искала своё место — не как дочь Франко Колуччи, не как звезда модной индустрии, не как идеальная картинка для журналов, а как человек, которому хочется быть любимой не за фамилию, красоту или успех.

Пабло Бустаманте с юности жил под тяжестью отцовских амбиций. Голубоглазый блондин, сын влиятельного политика, наследник будущего, которое за него давно расписали другие, должен был стать продолжением фамилии Бустаманте: уверенным, правильным, послушным, удобным для публичной жизни. Но Пабло всегда тянулся не к политическим речам, а к музыке. В песнях он мог говорить то, что не позволял себе произносить дома. В группе он впервые почувствовал не обязанность, а свободу. За внешней самоуверенностью Бустаманте скрывался человек, который слишком долго пытался доказать, что имеет право выбирать сам — кого любить, во что верить и какой дорогой идти.

Мануэль Агиррэ приехал в Аргентину из Мексики с мечтой стать музыкантом и с прошлым, которое не отпускало его до конца. Кареглазый, упрямый, страстный, он всегда жил так, будто каждая победа достаётся только через борьбу. Для него Elite Way School был чужим миром — миром богатых фамилий, дорогих машин, красивых обещаний и людей, которые часто не понимали настоящей цены потерь. Но именно там мексиканец нашёл не только сцену, но и тех, кто со временем стал его семьёй. Мануэль умел любить сильно, ошибаться болезненно и уходить в себя тогда, когда больше всего нуждался в помощи. Его путь никогда не был простым, и даже успех не смог полностью стереть в нём тоску по дому, по прошлому и по тому, что однажды было потеряно.

Гвидо Лассен всегда казался самым лёгким из них. Шутник, балагур, человек, который мог разрядить любую ссору одной нелепой фразой и превратить провал в приключение. Но за его вечной улыбкой тоже скрывалось куда больше, чем видели окружающие. Гвидо часто делал вид, что жизнь — это игра, потому что так было проще не признаваться, как сильно ему хочется быть нужным. Он был другом, который появлялся в нужный момент, даже если сам притворялся, что оказался рядом случайно. И когда в его жизни появилась Лаура, Лассену впервые пришлось задуматься: можно ли перестать прятаться за смехом и позволить кому-то увидеть себя настоящего.

Франциско Бланко не был похож на тех, кто стремится к центру внимания. В отличие от шумного Гвидо, вспыльчивой Мариссы или привыкших к публичности Мии и Пабло, он чаще наблюдал, чем говорил. Спокойный, внимательный, сдержанный, Франциско умел замечать то, что другие пропускали: усталость в голосе, боль за резкой фразой, страх за показной уверенностью. Его связь с Мариссой не возникла внезапно и не была похожа на сказку. Скорее это было столкновение двух людей, которые слишком хорошо знали, каково прятаться от собственного прошлого. Рядом с Бланко рыжеволосая бунтарка могла злиться, спорить, убегать — и всё равно возвращаться к тому, кто не пытался её переделать.

Когда-то четверо главных героев — Мия, Марисса, Пабло и Мануэль — не могли спокойно находиться в одной комнате. Их разделяли характеры, происхождение, старые обиды, семейные тайны и собственная гордость. Но именно из этих столкновений родилась группа Erreway. Сначала музыка была для них способом сбежать от правил колледжа, доказать взрослым свою самостоятельность и просто быть услышанными. Потом она стала чем-то большим: общим языком, спасением, домом и единственной правдой, которую невозможно было купить.

С годами всё изменилось. Подростковые конфликты остались позади, но взрослые проблемы оказались куда тяжелее школьных интриг. Erreway добилась того, о чём когда-то мечтала: национальный конкурс был выигран, песни звучали по всей стране, поклонники ждали каждого выступления, а имена участников группы больше не нуждались в объяснениях. Казалось, мечта сбылась. Они стали теми, кем хотели стать. Добились успеха вместе. Выстояли вчетвером. Но слава не лечит старые раны. Она лишь делает их заметнее.

После колледжа жизнь не подарила им спокойствия. Семьи Мии и Мариссы однажды соединились: Соня Рей и Франко Колуччи поженились, и две девушки, которые когда-то были соперницами, стали сёстрами не только по обстоятельствам, но и по боли. Их союз был непростым, как и всё в семье Колуччи. Слишком много гордости, слишком много недосказанности, слишком много прошлого, которое никто не хотел трогать. И всё же со временем между Мариссой и Мией появилась настоящая связь — не идеальная, не мягкая, не лишённая ссор, но крепкая. Та, что рождается не из крови, а из пережитого.

Трагедия пришла внезапно. Гибель Сони Рей и Франко Колуччи в кораблекрушении разрушила иллюзию, будто взрослый мир можно контролировать. Вместе с ними погибла и Лухан — девушка, которая была частью их юности, частью их общей истории, частью того хрупкого времени, когда казалось, что впереди ещё достаточно лет, чтобы всё исправить. Эта потеря стала для Мии и Мариссы ударом, после которого жизнь разделилась на «до» и «после». Одна потеряла отца и женщину, ставшую частью семьи. Другая — мать и человека, который когда-то дал ей дом. Обе лишились прошлого, которое, несмотря на боль, всё равно оставалось их опорой.

Именно после этой трагедии Мия и Марисса стали по-настоящему неразлучны. Не потому, что внезапно перестали ссориться. Не потому, что стали похожи. А потому, что поняли: иногда рядом остаётся только тот, кто помнит тебя прежней и всё равно не уходит. Колуччи прятала горе за работой, модой, контрактами и внешним спокойствием. Андраде — за злостью, прямотой и опасной привычкой смеяться там, где хотелось плакать. Но обе знали: если рухнет одна, вторая подхватит. Даже если перед этим назовёт дурой.

На фоне личных потерь успех Erreway выглядел почти жестокой иронией. В тот момент, когда публика видела в них счастливых победителей, за кулисами каждый нёс собственную боль. Мия пыталась сохранить семейное дело и не потерять себя в мире, где её красота давно стала товаром. Пабло всё ещё боролся с тенью отца и с будущим, которое ему продолжали навязывать. Мануэль искал равновесие между мечтой, любовью и чувством, что настоящее счастье всё время ускользает. Марисса делала вид, что ей всё равно, хотя на самом деле чувствовала слишком остро, слишком глубоко, слишком разрушительно.

Любовь в этой истории не будет простой.

Мия и Пабло слишком долго прятались за гордостью, взаимными уколами и страхом признать очевидное. Их чувства всегда рождались на границе ссоры и нежности, раздражения и притяжения. Они умели ранить друг друга точнее всех, потому что знали слабые места. Но именно поэтому их связь оказалась такой сильной: за масками, фамилиями и привычкой спорить они видели друг в друге не образ, а живого человека. Их путь — это не сказка о принцессе и наследнике политика. Это история о двух людях, которым придётся научиться выбирать любовь не тогда, когда легко, а тогда, когда страшно.

Марисса и Франциско — совсем другая история. В их отношениях нет показного блеска, зато есть то, чего Андраде всегда не хватало: спокойствие без равнодушия. Бланко не пытается усмирить её характер, не требует стать мягче, удобнее, тише. Он видит её ярость, боль, преданность, страх быть брошенной — и остаётся. Для Мариссы это почти невыносимо. Она привыкла бороться, защищаться, нападать первой. Но рядом с Франциско ей придётся понять, что любовь не всегда похожа на пожар. Иногда она похожа на человека, который молча стоит рядом, пока ты собираешь себя по частям.

Мануэль и Селена встретятся уже не как дети из колледжа, а как взрослые люди, у которых за плечами достаточно ошибок. Селена не станет для Агиррэ простой заменой прошлому или удобным спасением от одиночества. Она войдёт в его жизнь как вызов — женщина, способная увидеть его усталость, гордость и страхи без привычного поклонения музыканту Erreway. Рядом с ней мексиканцу придётся решить, готов ли он перестать жить воспоминаниями и позволить себе настоящее. Их линия — о втором шансе, зрелости и честности, которая иногда больнее любой лжи.

Гвидо и Лаура — это история о том, как смешной человек учится быть серьёзным там, где действительно важно. Лассен привык прятаться за шутками, но любовь не позволяет бесконечно играть роль. Лаура станет для него не просто романтическим интересом, а зеркалом, в котором он впервые увидит собственную неуверенность. Их отношения будут легче, теплее, местами комичнее, но не менее важными. Потому что иногда именно самый весёлый человек в компании сильнее всех боится, что без смеха его никто не выберет.

Эта история — не о безупречных героях. Здесь не будет людей, которые всегда поступают правильно, говорят вовремя и любят без ошибок. Мия, Пабло, Марисса, Франциско, Мануэль, Селена, Гвидо и Лаура будут ошибаться, ревновать, спорить, уходить, возвращаться, делать больно и пытаться исправить то, что казалось уже разрушенным. Они будут взрослеть не по возрасту, а через потери. Будут учиться говорить правду не только со сцены, но и тем, кто стоит рядом. Будут понимать, что дружба — это не вечное согласие, а способность остаться, когда проще хлопнуть дверью.

В прошлом у них остались Elite Way School, первые песни, подростковые войны, запретные чувства, семейные интриги и мечта, которая когда-то казалась слишком дерзкой. В настоящем — слава, деньги, ответственность, незакрытые раны и любовь, требующая куда большей смелости, чем выход на сцену перед тысячами людей.

Они уже победили на конкурсе. Уже доказали стране, что Erreway — не случайная школьная группа, а голос целого поколения. Уже стали теми, кем когда-то боялись мечтать стать.

Но главные испытания начинаются не тогда, когда мечта недостижима.

Они начинаются тогда, когда мечта сбылась — а ты всё равно не знаешь, счастлив ли ты.

Это история о дружбе, которая пережила ненависть, зависть, славу и смерть. О любви, которая не приходит вовремя, но всё равно меняет всё. О семьях, где роскошь не отменяет боли. О музыке, ставшей спасением. О людях, которые слишком рано узнали цену потерь, но всё ещё пытаются жить так, будто впереди есть шанс всё исправить.

И если Буэнос-Айрес действительно никогда не спит, значит, он ещё услышит их песни, их ссоры, их признания и их молчание.

Потому что некоторые истории не заканчиваются на победе. Иногда именно с неё всё только начинается.

Глава 1. Рейс без обратного билета.

Комната Мии Колуччи всегда выглядела так, будто в ней невозможно случиться беде.

Светлые стены, идеально подобранные шторы, аккуратно разложенные журналы мод, флаконы духов на туалетном столике, фотографии в серебряных рамках, мягкий плед на кресле у окна — всё здесь говорило о вкусе, достатке и привычке держать жизнь под контролем. В этом пространстве не было места хаосу. Даже цветы в вазе стояли так безупречно, будто кто-то заранее объяснил им правила поведения в доме Колуччи.

…

Но в тот вечер порядок казался издевательством. Мия сидела у окна, поджав под себя ноги, и смотрела на Буэнос-Айрес так, будто видела его в последний раз. Город жил своей обычной жизнью: машины тянулись огненными цепочками по проспектам, где-то далеко звучала музыка, в соседних домах загорались окна, а небо над крышами постепенно темнело, становясь густо-синим. Всё было таким привычным, почти родным, что от этого делалось только больнее. Внутри у неё не осталось ничего привычного.

…

Последние недели превратились в бесконечную пытку из недосказанных фраз, случайных взглядов и притворных улыбок. Днём она смеялась, репетировала, отвечала на вопросы журналистов, обсуждала новые выступления, спорила с Мариссой из-за костюмов, делала вид, что всё идёт своим чередом. А ночью лежала без сна и снова вспоминала его голос, его руки на гитаре, голубые глаза, которые слишком часто задерживались на ней чуть дольше, чем следовало.

Пабло Бустаманте был частью её жизни так давно, что Мия не сразу поняла, когда именно дружба перестала быть безопасной.

Сначала он был мальчиком из детства. Потом — самоуверенным подростком, с которым она спорила до хрипоты. Потом — участником группы, союзником, человеком, с которым можно было ругаться из-за каждой строчки песни и всё равно понимать с полуслова. Потом — другом. Лучшим другом, хотя сама Колуччи долго отказывалась произносить это вслух. А теперь… Теперь всё стало слишком опасным.

Пабло больше не был просто частью её прошлого. Он стал той мыслью, от которой невозможно избавиться. Тем именем, которое отзывалось болью под рёбрами. Тем человеком, рядом с которым она забывала, как правильно дышать. И всё было бы проще, если бы не Марисса.

Мия закрыла глаза, крепче сжимая пальцами край пледа. Перед ней тут же возникло лицо сестры — рыжие волосы, упрямый подбородок, дерзкая улыбка, глаза, в которых огонь вспыхивал быстрее, чем здравый смысл успевал вмешаться. Андраде умела злиться так, что хотелось спрятаться, и любить так, что страшно было потерять. После смерти Сони и Франко именно Марисса стала для Мии не просто сестрой. Опорой. Домом. Единственным человеком, перед которым можно было быть неидеальной. А теперь этот дом мог разрушиться из-за одного чувства.

Колуччи знала: Марисса любит Пабло. Может быть, сама рыжеволосая бунтарка ещё не до конца понимала, как глубоко это зашло, но Мия видела. Она видела, как Андраде оживляется, когда Бустаманте входит в комнату. Как злится на него сильнее, чем на остальных. Как смеётся над его шутками, даже если делает вид, что они глупые. Как задерживает взгляд на его лице, когда думает, что никто не смотрит.

Мия слишком хорошо знала эти признаки. Потому что сама делала то же самое.

— Нет, — тихо сказала она в пустоту комнаты. — Нет, нет, нет…

Слово не помогло. Оно только разбилось о тишину.

Она поднялась с кресла, прошла к туалетному столику и машинально поправила флакон духов, стоявший не совсем ровно. Глупый жест. Привычный. Колуччи всегда пыталась исправить хотя бы мелочи, когда не могла справиться с главным. Если на столе порядок, если платье сидит идеально, если улыбка безупречна — значит, всё ещё можно выдержать. Но на этот раз выдерживать было нечем.

Взгляд упал на нижний ящик. Там лежал дневник — не красивый аксессуар для девичьих секретов, а единственное место, где Мия позволяла себе говорить правду без страха, что кто-то услышит. Она не писала в нём каждый день. Иногда неделями не открывала. Но когда внутри становилось слишком тесно от мыслей, рука сама тянулась к знакомой обложке.

Мия достала дневник, села за стол и долго смотрела на чистую страницу. Карандаш дрожал в пальцах. Она могла бы позвонить Мариссе. Сказать всё. Прямо, честно, как взрослая женщина, а не испуганная девочка. Могла бы признаться: «Я не знаю, что со мной происходит. Я люблю его. Прости». И, может быть, сестра накричала бы на неё. Может быть, хлопнула бы дверью. Может быть, они несколько дней не разговаривали бы. Но потом… Нет.

Колуччи резко зажмурилась. Она слишком хорошо знала Мариссу. Та могла простить многое: грубость, ошибку, истерику, даже предательство, если понимала, что человек раскаялся. Но любовь к тому, кого сама считала своим? Нет. Это было бы не просто больно. Это было бы грязно. И Мия не могла стать причиной новой потери в жизни сестры. После всего, что они пережили, после похорон, после пустого дома, после ночей, когда Андраде делала вид, что не плачет, а сама сидела на полу в ванной и кусала костяшки пальцев, чтобы никто не услышал. Нет. Только не Марисса. Мия наклонилась над страницей и начала писать.

…

Из дневника Мии Колуччи:

«Дорогой дневник, я не знаю, с чего начать. В голове слишком много мыслей, и каждая хуже предыдущей. Мне стыдно даже писать это, потому что на бумаге всё становится настоящим. Пока я молчу, можно притворяться, что это просто усталость, страх, одиночество после всего, что случилось. Но это не усталость. И не одиночество.

Я влюбилась в Пабло.

Господи, как ужасно это выглядит. Даже здесь, где никто меня не видит, мне хочется вырвать страницу и сделать вид, что ничего не было. Он мой друг. Он часть нашей группы. Человек, которого я знаю почти всю жизнь. Человек, с которым я ссорилась, смеялась, пела, ругалась, мирилась. Человек, который должен был остаться в безопасном месте моего сердца. Там, где живут воспоминания, детство, музыка, дружба. Но он перешёл эту границу, а я даже не заметила когда.

Хуже всего не это.

Его любит Марисса. Моя сестра. Моя единственная настоящая семья. Девочка, которая кричит громче всех, но ломается тише всех. Та, кто осталась рядом, когда мир рухнул. Та, кто знает меня не по обложкам журналов, не по интервью и не по фамилии Колуччи. Она знает меня настоящую. Испуганную. Злую. Некрасивую от слёз. И я не имею права причинить ей такую боль.

Я всё время спрашиваю себя: как я могла? Как могла позволить этому случиться? У меня была любовь с Мануэлем. Настоящая, сильная, красивая. Мне казалось, она будет вечной. Может быть, я просто не умею хранить то, что мне дают? Может быть, со мной правда что-то не так?

Пабло улыбается — и я забываю, что должна быть разумной. Он смотрит на меня — и мне кажется, что всё вокруг исчезает. А потом я вижу Мариссу рядом с ним и вспоминаю, кто я. Сестра. Не соперница. Не предательница. Не женщина, которая крадёт счастье у той, кого любит больше себя.

Я не могу остаться.

Если останусь, однажды кто-нибудь всё поймёт. Марисса увидит. Пабло почувствует. Мануэль догадается. И тогда всё разрушится. Группа, семья, дружба — всё, что у нас осталось после стольких потерь. Я не позволю своей любви стать причиной новой катастрофы.

Значит, уйти должна я.

Тихо. Без сцен. Без объяснений, которые сделают только больнее. Я уеду, исчезну на время, растворюсь где-нибудь далеко от Буэнос-Айреса, от студии, от их голосов, от его глаз. Может быть, расстояние вылечит меня. Может быть, я снова стану нормальной. Может быть, когда-нибудь вернусь и смогу смотреть на Пабло так, как раньше.

Марисса должна быть счастлива. Если её счастье рядом с ним — я не встану между ними.

Потому что сестру я люблю сильнее, чем голубоглазого ангела, который так не вовремя вошёл в моё сердце».

Карандаш остановился. Мия перечитала написанное, и на последней строке буквы расплылись. Слёзы упали на страницу, оставив маленькие тёмные пятна. Она быстро провела ладонью по щеке, будто кто-то мог войти и застать её слабой. Хотя в комнате никого не было. И всё равно ей было стыдно.

Колуччи всегда учили держаться. Не устраивать сцен, не терять лицо, не показывать лишнего. Но сейчас она сидела в своей идеальной комнате, над страницей, полной боли, и чувствовала себя не наследницей модного дома, не певицей Erreway, не женщиной, которую вся страна называла иконой стиля. Она снова была девочкой, которая боится, что если скажет правду, её перестанут любить.

Телефон на столе внезапно завибрировал. На экране высветилось имя: Пабло. Мия замерла. Сердце ударило так сильно, что стало больно. Она смотрела на экран, не решаясь ни ответить, ни сбросить. Имя мигало перед глазами, будто само требовало выбора.

Один звонок.

Второй.

Третий.

Она протянула руку, но в последнюю секунду отдёрнула пальцы.

— Прости, — прошептала Колуччи, хотя он не мог её услышать.

Звонок оборвался. Через несколько секунд пришло сообщение.

«Ми, ты где? Мы с Мануэлем ждём тебя в студии. Марисса сказала, что ты задержишься, но ты не отвечаешь. Всё нормально?»

Мия прижала телефон к губам, зажмурилась и почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. Он волновался. Просто по-дружески, конечно. Как всегда. И именно это добивало окончательно. Она напечатала ответ, стёрла, снова напечатала.

«Всё хорошо. Просто устала. Не ждите меня».

Палец завис над кнопкой отправки. Слишком холодно. Слишком подозрительно. Слишком похоже на прощание.

Мия стёрла сообщение и положила телефон экраном вниз. Нет. Чем меньше слов, тем меньше следов.

Она поднялась, подошла к шкафу и достала небольшой чемодан. Не тот большой, с которым ездят на гастроли и светские мероприятия. Маленький. Почти незаметный. Достаточно вместительный, чтобы увезти пару платьев, документы, деньги, дневник и то, что нельзя оставить.

…

Каждая вещь ложилась внутрь с почти неприличной аккуратностью. Белая блузка. Джинсы. Тёплый кардиган. Косметичка. Очки. Несколько фотографий, которые она сначала взяла, потом положила обратно, потом снова взяла. На одной они были вчетвером: Марисса, Пабло, Мануэль и сама Мия. Смеялись после репетиции, уставшие, взлохмаченные, счастливые. На другой — они с Мариссой на балконе дома Колуччи, обе в чёрном после похорон, но держатся за руки так крепко, будто иначе просто упадут.

Эту фотографию Мия забрала. Потом достала чистый лист бумаги. Записку сестре написать оказалось намного труднее, чем дневник. Там можно было сказать правду. Здесь — нельзя.

Она долго сидела над листом, прежде чем вывела ровным, почти спокойным почерком:

«Марисса, не злись, пожалуйста. Мне нужно уехать на несколько дней и побыть одной. Со мной всё в порядке. Я просто должна разобраться в себе, иначе окончательно сойду с ума. Не ищи меня сразу. Я вернусь, когда смогу. Ты знаешь, что я люблю тебя больше всех, даже когда веду себя как полная идиотка.

Мия».

Колуччи перечитала записку и горько усмехнулась.

— Не ищи меня сразу, — повторила она шёпотом. — Конечно, она именно так и сделает.

Марисса не умела не искать. Не умела спокойно ждать. Если кто-то, кого она любила, исчезал, Андраде переворачивала город, страну и чужие жизни, пока не находила ответ. Возможно, именно поэтому Мия оставила записку слишком мягкой. Не для того, чтобы сестра поверила. А чтобы хотя бы несколько часов не думала о самом страшном.

Она положила лист на подушку — туда, где Марисса точно увидит, если зайдёт в комнату. Потом подошла к зеркалу.

Оттуда на неё смотрела бледная девушка с покрасневшими глазами и губами, сжатыми в тонкую линию. Ни следа от безупречной Мии Колуччи. Ни следа от модели, певицы, наследницы. Только испуганная женщина, которая решила сбежать, потому что не нашла другого способа никого не разрушить.

— Ты делаешь правильно, — сказала она своему отражению.

Отражение не поверило.

…

Перед выходом Мия остановилась у двери и оглянулась. Комната выглядела почти так же, как всегда. Только открытый ящик, слегка сдвинутая шкатулка и пустое место на столе, где обычно лежал дневник, выдавали: что-то изменилось. Она выключила свет и вышла.

…

В коридоре было тихо. Дом Колуччи в такие часы казался слишком большим, слишком пустым. После гибели Франко и Сони в нём осталась особая тишина — не мирная, а выжженная. В ней слышались шаги тех, кого больше не было, голоса, обрывавшиеся на полуслове, смех из прошлого. Мия ненавидела эту тишину, но сейчас она помогала. Никто не остановит. Никто не спросит. Никто не увидит, как она уходит.

У лестницы Колуччи вдруг остановилась. На стене висела старая фотография: Франко, Соня, Мия и Марисса. Снимок был сделан до трагедии, в один из редких дней, когда все выглядели почти счастливыми. Соня смеялась, прижавшись к Франко, Марисса строила недовольную гримасу, а Мия пыталась сохранить приличное выражение лица, но тоже улыбалась. Тогда им казалось, что впереди ещё много времени. Для разговоров, прощения, ошибок, примирений.

Времени оказалось мало.

— Простите, — едва слышно сказала Мия. — Я правда не знаю, как иначе.

Она спустилась вниз, вышла через боковую дверь и почти сразу увидела машину, которую заказала заранее. Водитель забрал чемодан, не задавая вопросов. Люди, работающие с богатыми клиентами, быстро учатся не удивляться чужим побегам.

— В аэропорт? — уточнил он.

Мия кивнула.

— Да. Международный терминал.

Когда машина тронулась, она не оглянулась. Не потому, что не хотела. Потому что знала: если увидит дом ещё раз, не сможет уехать.

…

Буэнос-Айрес плыл за окном — шумный, яркий, равнодушный. На перекрёстках смеялись компании подростков, возле кафе спорили мужчины, девушка в красном платье ловила такси, уличный музыкант играл знакомую мелодию. Город жил, не замечая, что для Мии Колуччи в эту ночь всё ломается.

Она закрыла глаза, и память, будто специально, вернула её туда, где всё было проще. Тогда они были детьми.

Весенний день в центре Буэнос-Айреса был тёплым, шумным и совершенно обычным. Маленькая Мия шла рядом с Франко, крепко держа отца за руку и обиженно надув губы, потому что тот отказался купить ей вторую порцию мороженого. На ней было светлое платье, слишком нарядное для простой прогулки, и белые туфли, которые она берегла больше, чем собственное настроение.

— Папа, это несправедливо, — заявила девочка с достоинством, которым уже тогда могла бы командовать взрослым залом. — Я не виновата, что первое мороженое было маленьким.

— Оно было обычным, принцесса.

— Для обычных людей. А я расту.

Франко рассмеялся и хотел что-то ответить, но в эту секунду из толпы вылетел мальчик примерно её возраста. Светловолосый, голубоглазый, растрёпанный, с мячом в руках и абсолютным отсутствием страха перед последствиями. Он не успел затормозить. Мия тоже не успела отойти.

Столкновение вышло громким, нелепым и унизительным.

Она села прямо на тротуар. Мальчик упал рядом. Мяч откатился к ногам Франко.

Несколько секунд оба молчали, ошарашенно глядя друг на друга.

Потом Мия посмотрела на свои белые туфли, на пыльное пятно на платье и уже открыла рот, чтобы возмутиться так, как умела только маленькая Колуччи. Но мальчик вдруг начал смеяться. Так искренне, так заразительно, что она сама не выдержала.

— Ты меня сбил! — сказала девочка, но в голосе уже не было злости.

— Я не специально, — он поднялся первым и протянул руку. — Просто мяч убегал.

— Мячи не убегают. Их плохо ловят.

— Ты всегда такая умная?

— Да.

— А я Пабло.

Он сказал это так просто, будто имя было пропуском в дружбу.

Мия посмотрела на протянутую руку. Потом на отца, который стоял рядом с выражением человека, уже понявшего: спорить бесполезно.

— Мия, — представилась она и позволила помочь себе подняться. — Но если ты ещё раз испачкаешь мне платье, я больше не буду с тобой разговаривать.

— А если куплю тебе мороженое?

Девочка задумалась.

— Тогда, возможно, буду.

Пабло широко улыбнулся.

— Будем друзьями?

Мия внимательно посмотрела на него. Ей почему-то понравилось, что он не испугался ни её тона, ни испорченного платья, ни строгого взгляда Франко. В этом мальчике было что-то раздражающе свободное. Он будто не знал, что в мире существуют правила, которым нужно подчиняться.

— Будем, — решила она наконец. — Но ты должен слушать, что я говорю.

— Иногда.

— Всегда.

— Ладно, иногда всегда.

Мия фыркнула, но руку не отпустила.

— Мы всегда будем друзьями, правда?

Пабло ответил сразу, без сомнений, как отвечают только дети, ещё не знающие, что жизнь любит ломать самые уверенные обещания.

— Правда.

И в тот момент им обоим казалось, что иначе быть не может.

…

Самолёт оторвался от земли глубокой ночью. Мия сидела у иллюминатора, пристёгнутая ремнём, с пальцами, судорожно сжатыми на подлокотнике. Буэнос-Айрес внизу становился всё меньше: сначала городом, потом россыпью огней, потом просто золотистой паутиной на тёмной земле. Она смотрела, пока глаза не начали болеть.

Ей хотелось запомнить всё. Проспекты, по которым они с Мариссой ездили после репетиций. Студию, где Пабло мог часами спорить из-за одной ноты. Дом, где Мануэль однажды пел под гитару так тихо, что казалось, песня предназначалась только для тех, кто умел слушать. Балкон, на котором они с сестрой молчали после похорон, потому что слова тогда казались бессмысленными.

Каждый метр высоты отрезал её от прежней жизни. И всё же сердце не становилось легче. Наоборот — чем дальше самолёт уходил от земли, тем яснее Мия понимала: она не сбежала от любви. Она просто увезла её с собой. Стюардесса остановилась рядом.

— Сеньорита, вам принести воды?

Колуччи быстро отвернулась от окна и попыталась улыбнуться.

— Да, пожалуйста.

Голос прозвучал ровно. Почти спокойно. Она умела это делать. Улыбаться, когда внутри всё разваливается. Благодарить, когда хочется кричать. Выглядеть красивой даже в момент, когда чувствуешь себя жалкой.

Когда стюардесса ушла, Мия достала из сумки телефон. Связи уже почти не было. На экране висели пропущенные звонки: Пабло, Мануэль, снова Пабло. Марисса пока не звонила — значит, записку ещё не нашла. Это было вопросом времени.

Колуччи открыла переписку с сестрой. Последнее сообщение от Мариссы было отправлено днём: «Если ты опять опоздаешь на встречу с журналистами из-за своих платьев, я скажу всем, что ты в детстве ела блеск для губ».

Мия тихо рассмеялась сквозь слёзы. Звук вышел некрасивым, сорванным. Она набрала: «Прости меня». Посмотрела на эти два слова. И удалила. Потом выключила телефон.

В темноте иллюминатора отразилось её лицо. Бледное, уставшее, чужое. Мия коснулась пальцами стекла, за которым исчезала Аргентина, и впервые позволила себе заплакать по-настоящему. Без красивых жестов. Без попыток остановиться. Слёзы текли по щекам, падали на шарф, впитывались в ткань, а она сидела неподвижно и думала только об одном: Марисса должна быть счастлива. Пабло должен быть счастлив. Erreway должна выстоять. Даже если для этого ей придётся исчезнуть.

***

Марисса нашла записку утром. Сначала она просто разозлилась. Это было легче, чем испугаться. Злость всегда приходила первой, как верный пёс, бросающийся вперёд, чтобы хозяину не пришлось видеть опасность. Андраде ворвалась в комнату Мии без стука — как делала всю жизнь, потому что считала сестринские границы условностью, придуманной скучными людьми. Она уже открыла рот, чтобы высказать всё по поводу пропущенной встречи, отключённого телефона и общего идиотизма, но слова застряли. Комната была слишком тихой. Не просто пустой — покинутой.

Марисса заметила это сразу. Чемодана в углу не было. На туалетном столике отсутствовали несколько привычных мелочей. Шкаф был закрыт, но не так идеально, как обычно. На подушке лежал лист бумаги.

Рыжеволосая девушка медленно подошла к кровати и взяла записку. С каждой строчкой лицо менялось. Сначала раздражение. Потом непонимание. Потом то самое выражение, которое редко кто видел на лице Андраде: настоящий страх.

— Нет, — сказала она тихо. — Нет, Мия, только не это.

Она перечитала записку ещё раз. Потом ещё. Слова не становились понятнее. «Мне нужно уехать». «Побыть одной». «Не ищи меня сразу». Да кто вообще пишет такое Мариссе Пиа Спиритто Андраде Колуччи и надеется, что её не начнут искать немедленно?

— Дура, — выдохнула она, сжимая лист так сильно, что бумага смялась. — Какая же ты дура…

Голос дрогнул на последнем слове. Паника пришла резко, без предупреждения. Сердце ударило куда-то в горло, ладони похолодели, воздух в комнате стал густым. За последние годы Марисса слишком хорошо выучила, что люди иногда исчезают навсегда. Уходят из дома, садятся на корабль, улыбаются на прощание, а потом остаются только новости, похороны и вещи, которые никто не решается трогать. Она не могла снова. Не Мия.

Андраде выхватила телефон и набрала номер сестры. Гудки. Потом сухой механический голос:

— Абонент временно недоступен. Перезвоните позже или оставьте сообщение после сигнала.

— Мия, — Марисса попыталась говорить спокойно, но получилось резко и зло. — Если ты сейчас слушаешь это сообщение и думаешь, что я спокойно сяду ждать, пока ты «разберёшься в себе», то ты окончательно потеряла мозги. Где ты? Ответь мне немедленно. Я серьёзно. Я найду тебя везде, хоть на краю света, поняла? Ты не можешь просто оставить записку и исчезнуть!

Она сбросила вызов, тут же набрала снова. Тот же результат.

— Чёрт!

Телефон едва не полетел в стену, но Марисса в последнюю секунду удержалась. Он был нужен. Кричать на технику бесполезно. Нужно действовать.

Первым она позвонила Пабло. Бустаманте ответил не сразу. На заднем фоне слышался шум студии, чьи-то голоса, несколько аккордов гитары.

— Марисса? Ты где? Мы вас с Мией ждём уже…

— Она у тебя? — перебила Андраде.

Пауза была слишком короткой, чтобы успокоить, и слишком длинной, чтобы не испугать.

— У меня? Нет. А должна быть?

— Не играй со мной, Бустаманте. Ты видел её вчера? Говорил с ней? Она тебе что-нибудь сказала?

— Вчера вечером я ей звонил, она не ответила. Написал — тоже молчит. Я думал, она устала или опять злится из-за интервью. Что случилось?

Марисса закрыла глаза. Злость снова попыталась выскочить первой.

— Она уехала.

— Что значит «уехала»?

— То и значит! Оставила записку и исчезла. Телефон выключен, вещей нет, сама пропала. И не смей сейчас спрашивать меня, куда, потому что если бы я знала, я бы не звонила тебе!

На другом конце стало тихо. Пабло больше не шутил.

— Я сейчас приеду.

— Не надо приезжать, надо думать! — выпалила рыжеволосая бунтарка, хотя сама понимала: думать у неё получается плохо. — Ты знаешь, куда она могла поехать?

— Нет. Марисса, послушай…

— Нет, это ты послушай. Если ты что-то знаешь и молчишь…

— Я ничего не знаю, — голос Бустаманте стал жёстче. — Но я тоже волнуюсь. И я приеду.

Он сбросил вызов раньше, чем она успела возразить.

Марисса стиснула зубы. Прекрасно. Один упрямец уже в пути. Осталось найти остальных.

Следующим был Мануэль. Агиррэ ответил после нескольких гудков. Его голос звучал сонно и настороженно одновременно.

— Марисса? Что-то случилось?

— Случилась моя безмозглая сестрица, — выпалила она, начиная ходить по комнате из стороны в сторону. — Мия исчезла.

— Как исчезла?

— Мануэль, если ещё один человек задаст мне этот вопрос, я начну кусаться. Она оставила записку, уехала, телефон выключила. Ты с ней говорил?

Сонливость в голосе мексиканца исчезла мгновенно.

— Нет. Мы должны были встретиться в студии. Я думал, она с тобой.

— А она, видимо, решила, что всем будет веселее без неё.

— Не говори так.

— А как мне говорить? «О, моя сестра просто решила устроить маленькую прогулку без телефона, вещей и объяснений»? Ты сам слышишь, как это звучит?

Мануэль выдохнул. Тяжело, сдержанно. В отличие от Мариссы, он умел не кричать, когда внутри становилось страшно. Иногда это раздражало ещё сильнее.

— Что было в записке?

Андраде прочитала вслух. К концу голос всё же сорвался.

Мануэль молчал несколько секунд.

— Это не похоже на обычную усталость.

— Да ты что? — ядовито бросила Марисса. — А я-то думала, она просто решила устроить себе отпуск и довести меня до инфаркта.

— Марисса.

— Что?

— Я вернусь первым рейсом. Ты пока узнай у охраны, когда она вышла из дома, на какой машине уехала, кто её видел. Позвони в аэропорт, если сможешь. И не трогай её комнату.

— Не трогать комнату? Ты серьёзно?

— Да. Если мы не поймём, куда она поехала, любая мелочь может быть важной.

Рыжеволосая девушка остановилась посреди комнаты. Разумные слова раздражали, но помогали держаться за реальность.

— Хорошо, — сказала она уже тише. — Только быстрее, Мануэль.

— Я обещаю. Мы её найдём.

— Ты не можешь этого обещать.

— Могу, — твёрдо ответил Агиррэ. — Потому что иначе ты разнесёшь весь Буэнос-Айрес, а нам потом придётся извиняться перед мэрией.

Марисса невольно фыркнула. Нервно, зло, почти сквозь слёзы.

— Очень смешно.

— Я не шучу. Держись. И позвони Гвидо. Он может знать кого-нибудь в аэропорту или хотя бы устроить достаточно шума, чтобы нам начали отвечать.

— Гвидо и шум — это его единственные таланты.

— Вот и используй их.

…

Когда разговор закончился, Андраде несколько секунд стояла неподвижно, сжимая телефон. Паника никуда не исчезла, но теперь у неё был план. Плохой, нервный, собранный на ходу — но план. А план означал действие. Действие означало, что она не просто сидит и ждёт, пока жизнь снова отнимет у неё кого-то важного.

Она вышла в коридор и громко позвала:

— Кто-нибудь! Мне нужна охрана. Сейчас же!

…

Дом, ещё минуту назад мёртвенно тихий, ожил. Появились шаги, голоса, испуганная служанка у лестницы, один из охранников у входа. Марисса говорила быстро, резко, требовательно. Когда Мия покинула дом? С кем? На какой машине? Был ли водитель из постоянных? Куда направились? Почему никто не сообщил?

Ответы приходили обрывками. Около полуночи. Боковой выход. Заказанная машина. Международный терминал.

Международный. Это слово ударило сильнее остальных. Марисса побледнела.

— Она улетела, — прошептала служанка.

Андраде резко повернулась к ней.

— Я сама это поняла.

Но злость уже не спасала. Внутри стало пусто и холодно. Если Мия покинула страну, найти её будет куда труднее. Особенно если она не хочет, чтобы её нашли.

…

В этот момент снизу хлопнула входная дверь. Через несколько секунд в коридоре появился Пабло. Без привычной улыбки, без самоуверенной легкости, с растрёпанными волосами и лицом человека, который ехал слишком быстро и думал о слишком плохом.

— Что известно? — спросил он.

Марисса посмотрела на него и вдруг почувствовала острый, почти несправедливый укол боли.

Вот он. Причина всего? Или просто человек, которого они обе любили по-разному и слишком сильно?

Она не знала. Но сейчас было не время.

— Международный терминал, — коротко ответила Андраде. — Выехала ночью. Телефон выключен. Куда улетела — пока неизвестно.

Пабло побледнел.

— Почему она ничего не сказала?

Марисса сжала записку в руке.

— Вот это я и собираюсь выяснить.

Бустаманте протянул ладонь.

— Дай посмотреть.

— Нет.

— Марисса…

— Я сказала нет.

Он задержал на ней взгляд. Обычно они начали бы спорить. Громко, зло, с взаимными обвинениями и обязательной фразой о том, кто из них невыносимее. Но сейчас Пабло только кивнул. Слишком многое было написано у Андраде на лице. Не гнев. Страх.

— Хорошо. Тогда говори, что делать.

Эта готовность ударила неожиданно. Марисса привыкла, что Бустаманте спорит. Доказывает. Вмешивается. Делает всё по-своему. А теперь он стоял перед ней и ждал указаний, потому что Мия исчезла, и это было важнее их гордости.

— Гвидо, — сказала она, быстро набирая номер. — Нам нужен Гвидо.

— Почему именно он?

— Потому что если где-то есть закрытая дверь, Гвидо либо знает, кто её откроет, либо уже однажды случайно её сломал.

Пабло впервые за всё утро попытался улыбнуться, но улыбка не получилась. Лассен ответил бодро, как человек, для которого утро ещё не стало проблемой.

— Если это не приглашение на завтрак, я официально обижен.

— Гвидо, Мия исчезла.

На том конце мгновенно стало тихо.

— Что?

— Она уехала ночью. Возможно, из страны. Нам нужно узнать, куда.

— Я сейчас буду.

— И, Гвидо?

— Да?

— Без глупых шуток.

— Марисса, — голос Лассена стал непривычно серьёзным, — я понял.

Она сбросила вызов и на секунду закрыла глаза.

…

Пабло стоял рядом. Молчал. Смотрел не на неё — на дверь комнаты Мии. Будто ожидал, что та сейчас откроется, появится Колуччи в своём идеальном халате, закатит глаза и скажет, что они все драматизируют. Что ей просто нужно было прогуляться. Что Марисса опять ведёт себя как истеричка, Пабло — как герой дешёвого сериала, а Гвидо наверняка уже успел устроить катастрофу. Но дверь не открывалась.

— Она вернётся, — тихо сказал Бустаманте.

Марисса посмотрела на него.

— Не говори того, чего не знаешь.

— Я знаю Мию.

— Мы все думали, что знаем.

Он хотел возразить, но не нашёл слов.

…

Андраде развернулась к окну. За стеклом Буэнос-Айрес светился утренним солнцем, слишком ярким для такой тревоги. Где-то там начинался обычный день: люди ехали на работу, пили кофе, опаздывали, ругались, смеялись, строили планы. А Мия была уже далеко. Возможно, в другой стране. Возможно, одна. Возможно, плакала так же, как сама Марисса сейчас из последних сил запрещала себе плакать.

— Я найду тебя, сестрёнка, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Можешь хоть на Луну улететь. Всё равно найду.

Пабло услышал. Ничего не сказал, только опустил взгляд. И впервые за долгое время Марисса испугалась не только за Мию. Она испугалась того, что причина побега может оказаться ближе, чем все они думают.

***

В самолёте Мия проснулась от лёгкой тряски. За окном уже светало. Небо над облаками было почти белым, тонким, холодным. Пассажиры вокруг спали, кто-то листал журнал, ребёнок через проход сонно капризничал у матери на руках. Всё выглядело мирно. Слишком мирно для человека, который только что разрезал собственную жизнь пополам.

Колуччи не сразу поняла, где находится. Потом вспомнила всё: дневник, записку, машину, аэропорт, выключенный телефон, Пабло, Марисса. Особенно Марисса. Грудь сжало.

Она представила, как сестра входит в комнату. Как видит записку. Как сначала злится, потом пугается. Как звонит ей снова и снова, ругается в голосовую почту, угрожает найти, кричит на охрану, поднимает на ноги всех. Представила слишком ярко — и на секунду почти потянулась к телефону.

Но остановилась. Если включит его сейчас, всё закончится. Марисса заставит её вернуться. Пабло будет говорить тем самым голосом, после которого невозможно держаться. Мануэль спросит слишком спокойно, что произошло, и эта спокойная забота добьёт окончательно. Гвидо попытается шутить, потому что не умеет иначе переживать страх. А потом все узнают правду. Нет. Она не могла. Пока не могла.

Мия достала дневник и открыла на последней странице. Чернила, размазанные слезами, уже подсохли. Она провела пальцами по строчке о голубоглазом ангеле и горько усмехнулась.

Как красиво звучит на бумаге то, что в жизни выглядит как трусость.

— Я вернусь, — прошептала она, сама не зная, кому обещает. — Когда смогу. Когда перестану любить его так сильно.

Но даже произнося это, Колуччи понимала: некоторые чувства не проходят от расстояния. Они просто становятся тише. Глубже. Опаснее.

Самолёт продолжал лететь вперёд, унося её от Аргентины, от семьи, от сцены, от Erreway, от сестры и от человека, которого она не имела права любить.

…

А в Буэнос-Айресе те, кого она оставила, уже начинали искать ответы. И никто из них ещё не знал, что побег Мии станет не концом одной тайны, а началом той правды, которая изменит их всех.

Глава 2. След, оставленный в записке.

Буэнос-Айрес встретил Мануэля Агиррэ так, будто ничего не случилось. В этом было что-то почти жестокое. Город шумел, гудел, спорил сам с собой на перекрёстках, пах горячим асфальтом, выхлопными газами, кофе из уличных киосков и влажным воздухом после ночного дождя. Люди спешили по своим делам, таксисты ругались через открытые окна, подростки в школьной форме смеялись у остановки, где-то из магазина доносилась знакомая мелодия Erreway. Всё вокруг продолжало жить, словно исчезновение Мии Колуччи не имело никакого значения.

Для Мануэля же значение имело только одно: найти её. Он почти не спал в самолёте. Перелёт вымотал его до состояния, когда тело двигалось на упрямстве, а разум цеплялся за одну мысль, повторяя её снова и снова, как припев слишком навязчивой песни. Мия не могла просто исчезнуть. Не так. Не без настоящей причины. Не оставив после себя только тишину, отключённый телефон и Мариссу, которая в последнем разговоре звучала так, будто была готова разнести половину столицы.

Агиррэ знал Мию слишком давно, чтобы поверить в простую усталость. Да, она умела замыкаться в себе. Умела улыбаться, когда внутри было пусто. Умела превращать боль в холодную вежливость и уверять всех, что всё в порядке, даже если глаза выдавали обратное. Но побег? Исчезновение? Международный терминал ночью? Это было уже не похоже на обычную попытку побыть одной.

И всё же первой его остановкой стала её квартира. Не дом Колуччи, где сейчас наверняка кипела паника, не студия, не офис группы, а именно квартира Мии — то личное пространство, куда она уходила, когда не хотела быть наследницей фамилии, певицей, моделью, сестрой, девушкой или чьей-то надеждой. Там она иногда становилась просто собой. Уставшей, молчаливой, настоящей. Ключ повернулся в замке слишком легко. Эта лёгкость почему-то испугала сильнее, чем если бы дверь не открылась.

— Мия? — позвал мексиканец, переступая порог.

Ответа не было.

…

В квартире стояла та особая тишина, которую невозможно спутать с покоем. Здесь не было беспорядка, не было следов борьбы, не было ничего, что могло бы сразу объяснить случившееся. Наоборот, всё выглядело почти нормально: аккуратно закрытые шторы, чашка на кухонном столе, стопка журналов у дивана, лёгкий аромат её духов в коридоре. Слишком нормально. Так бывает в местах, откуда человек ушёл не случайно, а заранее решив не возвращаться быстро.

Мануэль прошёл в гостиную, потом в спальню, заглянул в ванную, открыл дверь гардеробной. Ничего. Ни чемодана, ни записки, ни забытых вещей, которые могли бы стать подсказкой. Только отсутствие — плотное, холодное, почти физическое.

— Мия, это не смешно, — сказал он уже тише.

Он сам понял, насколько глупо прозвучали эти слова. Конечно, это было не смешно. В их жизни вообще давно ничего не было по-настоящему смешно, даже если Гвидо изо всех сил пытался доказать обратное.

Агиррэ остановился у окна. За стеклом город был таким же, как всегда, но внутри у него что-то неприятно сжалось. Он вспомнил последний разговор с ней. Ничего особенного. Несколько коротких фраз, усталый голос, обещание увидеться на репетиции. Кажется, она сказала: «Потом поговорим». Или ему теперь только казалось? Может быть, в её голосе уже тогда было прощание, а он не услышал? Эта мысль ударила больно.

Телефон в руке казался слишком тяжёлым. Мануэль набрал номер Мии ещё раз, хотя уже знал, что услышит.

— Абонент временно недоступен…

Он сбросил вызов до конца фразы.

— Чёрт.

Теперь нужно было ехать к Мариссе. Но прежде — Пабло.

…

Мексиканец несколько секунд смотрел на имя друга в списке контактов. За последние годы между ними было всякое: дружба, соперничество, обиды, ревность, музыка, примирения, молчание. Но когда происходило что-то серьёзное, Бустаманте всегда оказывался среди тех, кому звонили первым. Не потому, что он был самым спокойным. Как раз нет. Пабло мог вспыхнуть, сказать лишнее, полезть в драку с ситуацией, которую невозможно ударить кулаком. Но он не исчезал, когда становилось страшно. Мануэль нажал вызов. Пабло ответил почти сразу.

— Агиррэ? Ты уже в Буэнос-Айресе?

В его голосе не было обычной ленивой насмешки. Только напряжение. Значит, Марисса уже успела сообщить ему часть правды.

— Только приземлился. Я был у Мии.

— И?

— Её там нет.

На другом конце стало тихо.

— Квартира пустая?

— Да. Ни следов, ни объяснений. Всё выглядит так, будто она ушла спокойно. Заранее.

Пабло выдохнул. Коротко, резко.

— Я еду к Мариссе. Она с утра обзванивает всех, кто хоть раз видел Мию в радиусе десяти километров. Гвидо уже пытается достать информацию по рейсам.

— Гвидо? — Мануэль невесело усмехнулся. — Прекрасно. Значит, скоро нас либо пустят в аэропорт без документов, либо арестуют.

— Сейчас меня устроит любой вариант, если он даст ответ.

Эта фраза прозвучала слишком серьёзно. Агиррэ сел в машину, захлопнул дверь и только потом спросил:

— Ты говорил с ней перед исчезновением?

— Звонил. Она не ответила. Написал сообщение — тоже ничего.

— Что писал?

— Что мы ждём её в студии. Что Марисса сказала, она задержится. Спросил, всё ли нормально.

— И она промолчала?

— Да.

В этом молчании между ними впервые возникло что-то тяжёлое, неловкое. Не обвинение, ещё нет. Но предчувствие. Оба понимали: Мия не стала бы игнорировать всех просто из каприза. Если она не ответила ни Пабло, ни Мануэлю, ни Мариссе, значит, пыталась отрезать себя от каждого сразу.

— Встречаемся у Андраде, — сказал Бустаманте. — Через двадцать минут.

— Буду.

— Мануэль.

— Что?

Пауза.

— Мы её найдём.

Мексиканец закрыл глаза, на секунду прислонившись затылком к спинке сиденья.

— Надеюсь, друг. Потому что если с ней что-то случилось…

Он не договорил.

Пабло тоже не стал продолжать. Некоторые мысли нельзя произносить вслух, иначе они становятся слишком реальными.

***

Квартира Мариссы не была похожа на квартиру Мии. Там не было идеальной тишины, безупречного порядка и тщательно подобранной красоты. Здесь всё жило, спорило, дышало характером хозяйки: яркие подушки на диване, брошенная кожаная куртка, несколько раскрытых журналов, гитара у стены, чашка с остывшим кофе на низком столике, пепельница, которой почти не пользовались, но почему-то никогда не убирали. На полке стояли фотографии — часть из них Марисса разворачивала лицом к стене после ссор, а потом забывала вернуть обратно. Одна рамка с изображением Мии и Сони была слегка треснута, но Андраде так и не позволила заменить стекло.

…

Когда Мануэль вошёл, в гостиной уже были Пабло и Гвидо. Бустаманте стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел вниз так напряжённо, будто надеялся увидеть Мию среди прохожих. Лассен сидел за столом с ноутбуком, телефоном и блокнотом, в котором его собственные записи выглядели так, будто их делали во время землетрясения. Обычно Гвидо не мог молчать дольше трёх минут. Сейчас же молчал — и от этого становилось ещё тревожнее.

Марисса ходила по комнате из стороны в сторону. Бледная, взъерошенная, в домашней футболке и джинсах, она совсем не походила на ту уверенную, дерзкую Андраде, которую знала публика. Рыжие волосы были собраны кое-как, глаза покраснели, губы искусаны. В руках она держала телефон и время от времени смотрела на экран, словно тот обязан был пощадить её и показать входящий звонок от сестры.

— Ну? — спросила она, едва Мануэль закрыл за собой дверь.

— В квартире её нет, — ответил он. — Ничего подозрительного. Ни записки, ни следов. Похоже, она туда не возвращалась.

Марисса резко отвернулась.

— Конечно. Потому что зачем облегчать нам жизнь?

— Марисса… — начал Пабло.

— Не начинай со мной этим голосом.

— Каким?

— С тем, которым люди пытаются успокоить бешеную собаку.

Гвидо поднял руку, не отрывая взгляда от экрана.

— Для протокола: я бы не стал называть тебя собакой. Скорее диким зверем, которого нельзя кормить после полуночи.

Андраде медленно повернулась к нему.

— Лассен.

— Молчу.

Но эта нелепая фраза на секунду разрядила воздух. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы никто не сорвался окончательно.

— Что удалось узнать по аэропорту? — спросил Мануэль, проходя в комнату.

Гвидо потер лицо ладонями.

— Пока ничего официального. Один знакомый знакомого работает в системе бронирования, но он внезапно вспомнил, что у него совесть, закон и начальство. Я пытаюсь убедить его, что совесть — переоценённая вещь.

— Гвидо, — сухо сказала Марисса.

— Ладно, ладно. Если серьёзно, нам нужно либо точное направление, либо хотя бы авиакомпания. Международных рейсов ночью было несколько. Испания, Италия, Мексика, США, Уругвай с пересадками… Она могла улететь куда угодно.

«Куда угодно» прозвучало хуже, чем любое конкретное место. Мануэль сел на край дивана, сцепив пальцы. Пабло наконец оторвался от окна.

— Записка у тебя? — спросил он у Мариссы.

Рыжеволосая девушка напряглась.

— Я уже сказала, что в ней ничего полезного.

— Ты сказала это утром, когда была готова убить каждого, кто задаст вопрос. Сейчас нам нужна любая деталь.

— Там только то, что она хочет побыть одна.

— Марисса.

В голосе Пабло не было давления, но была усталость. И тревога. Настоящая, неприкрытая.

Андраде отвела взгляд.

— Я не хочу, чтобы вы читали.

— Почему? — тихо спросил Мануэль.

Она сжала телефон так, что побелели пальцы.

— Потому что это личное.

— Она моя девушка, — вырвалось у мексиканца.

Комната замерла.

Слова прозвучали не громко, но в них было столько боли, что даже Гвидо перестал стучать по клавишам.

Мануэль сам будто испугался сказанного. Он поднялся, прошёл несколько шагов, остановился, снова повернулся к остальным.

— Или я уже не знаю, кто я для неё, — добавил он глухо. — Но если Мия исчезла, оставила записку и в этой записке есть хоть что-то, что поможет понять, где она, я имею право знать. Не всё. Не её тайны, если она не хотела. Но хотя бы то, что касается поисков.

Марисса смотрела на него, и злость на её лице постепенно уступала место чему-то более тяжёлому. Она тоже понимала: Агиррэ не просто друг, которого позвали помогать. Его тоже бросили в неизвестности. Ему тоже не объяснили. И, возможно, больнее всех именно ему придётся услышать правду.

— Ты уверен? — спросила она неожиданно тихо.

Мануэль нахмурился.

— В чём?

— Что хочешь знать.

Пабло медленно выпрямился.

— Что в записке, Марисса?

Андраде несколько секунд молчала. Потом резко вышла из гостиной.

Никто не пошёл за ней. В коридоре хлопнула дверь. Послышались быстрые шаги, скрип ящика, какой-то глухой удар — наверное, Марисса снова что-то задела в комнате Мии. Пока её не было, трое мужчин молчали. Гвидо закрыл ноутбук, будто даже техника сейчас была лишней. Пабло стоял неподвижно, но лицо его стало ещё бледнее. Мануэль смотрел в пол и, кажется, уже готовился к удару, хотя не знал, откуда он прилетит. Когда Марисса вернулась, в руках у неё был смятый лист.

— Я не хотела показывать, — сказала она хрипло. — Не потому, что не доверяю. Просто… там не только про то, куда она могла уехать.

Пабло сделал шаг вперёд, но остановился.

— Читай, — сказал Мануэль.

Андраде посмотрела на него.

— Лучше я сама.

Она развернула бумагу. Пальцы дрожали так сильно, что лист тихо шуршал.

«Дорогая моя Марисса,

когда ты будешь читать эту записку, я уже буду далеко. Прости, что ухожу вот так, но я больше не могу оставаться рядом и делать вид, что всё нормально. Если останусь, однажды совершу ошибку, которую не смогу себе простить. Я разрушу твоё счастье с Пабло, а этого я не переживу.

Да, я люблю его. Вот я и призналась. Ты единственная, кому я могу сказать это по-настоящему. Не потому, что хочу что-то изменить. Наоборот. Я ухожу именно потому, что люблю тебя сильнее. Ты моя сестра, моя семья, всё, что у меня осталось после мамы, Франко и Лухан. Я не имею права встать между тобой и человеком, которого ты любишь.

Прости меня, если из-за меня распадётся группа. Вы всегда сможете найти мне замену. Пожалуйста, не думай, что я бросаю вас из равнодушия. Я просто не знаю, как остаться и не предать тебя.

Если однажды я буду тебе действительно нужна, вспомни наш разговор о путешествии. О том месте, куда мы хотели уехать, когда всё станет невыносимым. Ты поймёшь.

Прощай. Твоя безмозглая сестрица».

Последние слова Марисса дочитала почти шёпотом. Тишина после этого была страшнее крика.

Пабло смотрел на записку так, будто не понимал, на каком языке написаны эти строки. Его лицо изменилось не сразу. Сначала было недоумение. Потом неверие. Потом что-то такое болезненное, что Гвидо отвёл глаза.

Мануэль побледнел. Он не произнёс ни слова. Просто сел обратно на диван, медленно, будто ноги перестали держать. Ладони легли на колени, пальцы сжались. Внешне он почти не изменился, но Марисса, слишком хорошо знавшая боль под маской спокойствия, поняла: удар пришёлся точно.

— Она любит Пабло, — сказал Агиррэ наконец.

Никто не ответил.

— Всё это время? — Он поднял взгляд на Мариссу. — Ты знала?

— Нет, — резко сказала Андраде. — Клянусь, нет.

— А ты? — Мануэль посмотрел на Бустаманте.

Пабло отшатнулся так, будто вопрос ударил физически.

— Нет.

— Правда?

— Думаешь, если бы я знал, я бы позволил ей уехать?

— Я не знаю, что ты позволил бы, Пабло. Я вообще сейчас мало что знаю.

В голосе мексиканца не было ярости. От этого становилось хуже. Ярость дала бы им возможность спорить, кричать, обвинять. А эта тихая боль требовала честности, к которой никто не был готов. Пабло провёл рукой по лицу.

— Я думал… — Он оборвал фразу, потому что сам не понимал, что именно думал. — Она моя подруга. Мия всегда была… Мией. Я не видел.

— Никто не видел, — глухо сказала Марисса. — Вот в этом и ужас.

Гвидо нервно постучал пальцами по закрытой крышке ноутбука.

— Так, я понимаю, что сейчас самое неподходящее время для рациональности, но если мы все окончательно развалимся, Мию это не найдёт.

Марисса резко повернулась к нему.

— Он прав, — сказал Пабло раньше, чем она успела огрызнуться.

Андраде сверкнула глазами.

— Не смей говорить мне, что он прав, когда моя сестра решила сбежать из страны, потому что вбила себе в голову, будто я люблю тебя!

Пабло замер.

— А ты не любишь?

Вопрос прозвучал тихо. Слишком тихо для их обычных перепалок. И именно поэтому попал глубже.

Марисса открыла рот, но не сказала ничего. На секунду её лицо стало абсолютно растерянным. Бустаманте смотрел на неё без привычной защиты, без насмешки, без вызова. Он действительно хотел знать. Может быть, впервые за долгое время они оба стояли перед правдой, которую раньше удобно было прятать за криками.

Мануэль медленно поднялся.

— Не сейчас.

Пабло будто очнулся.

— Да. Прости.

Марисса сжала записку.

— Она всё неправильно поняла.

— Что именно? — спросил Гвидо осторожно.

— Всё! — взорвалась Андраде. — Я не… Мы с Пабло… Это сложно, ясно? Мы всегда спорим, мы можем убить друг друга за пять минут, но это не значит, что… — Она запнулась, потому что дальше начиналась территория, где дерзость уже не помогала. — Мия решила за нас. За всех. Как всегда благородно, красиво и катастрофически глупо.

— Она решила, что спасает тебя, — сказал Мануэль.

— А вместо этого сломала всех, — жёстко ответила Марисса, но глаза снова наполнились слезами. — Боже, какая же она идиотка. Моя красивая, упрямая, благородная идиотка.

Пабло подошёл ближе к столу и наконец взял записку. На этот раз Марисса не остановила его.

Он прочитал сам. Медленно. Каждую строку. На словах «я люблю его» пальцы заметно напряглись. На «люблю тебя сильнее» он закрыл глаза. А когда дошёл до «вы всегда сможете найти мне замену», лицо Бустаманте исказилось.

— Замену? — выдохнул он. — Она правда думает, что её можно заменить?

— Когда человек решает исчезнуть, он способен поверить в любую глупость, — тихо сказал Гвидо. — Даже в то, что без него всем станет легче.

Эта фраза неожиданно прозвучала не по-гвидовски. Слишком серьёзно. Слишком лично.

Марисса посмотрела на него, но промолчала.

…

Мануэль подошёл к окну. Ему нужно было отвернуться. Иначе кто-нибудь увидел бы слишком много. Он пытался вспомнить, когда Мия начала отдаляться. Когда перестала смотреть ему в глаза так, как раньше. Когда их разговоры стали аккуратными, вежливыми, будто между ними выросла стеклянная стена. Он думал, что это усталость после потерь, после конкурса, после давления. Думал, им просто нужно время.

А она любила другого. И ушла, чтобы не предать сестру. Самое горькое было в том, что он не мог даже ненавидеть её за это. Мануэль злился, да. На Мию, на Пабло, на себя, на весь этот проклятый мир, где люди почему-то выбирали молчать до тех пор, пока молчание не становилось катастрофой. Но глубже злости была боль за неё. Потому что в записке слышался не каприз и не бегство от ответственности. Там была паника человека, который решил принести себя в жертву, лишь бы не разрушить единственную оставшуюся семью.

— Она написала про разговор о путешествии, — напомнил Гвидо. — Марисса, думай. Что это было?

Андраде прижала пальцы к вискам.

— Мы говорили о многом. После похорон мы вообще часто говорили какую-то чушь, чтобы не сойти с ума. Хотели сбежать в Париж, потом в Рим, потом на какой-то остров, где нет журналистов, родственников и мужчин с завышенным самомнением.

— Последнее было явно про меня, — пробормотал Пабло.

— Если бы это было про тебя, я сказала бы прямо.

— Вот теперь я почти спокоен.

— Не беси меня.

— Давайте вернёмся к географии, пока вы не начали флиртовать на фоне катастрофы, — вмешался Гвидо и тут же поднял обе руки. — Всё, молчу, неудачная формулировка.

Мануэль повернулся к Мариссе.

— В записке сказано: «то место, куда мы хотели уехать, когда всё станет невыносимым». Это не просто мечта о путешествии. Скорее место, где она могла бы спрятаться. Где чувствовала бы себя в безопасности.

Марисса резко замолчала. Пабло заметил первым.

— Ты вспомнила.

— Возможно.

— Что?

Андраде прошла к столу, взяла стакан воды, но не выпила. Просто держала его, будто холодное стекло помогало думать.

— Испания, — сказала она наконец. — Мадрид.

Мануэль выпрямился.

— Почему Мадрид?

— Мы говорили об этом после смерти Франко и Сони. Не сразу. Через несколько недель. Был ужасный день: журналисты снова караулили у ворот, адвокаты спорили из-за наследства, какие-то дальние родственники вдруг вспомнили, что они «очень близки семье». Мия тогда сказала, что если однажды всё станет невыносимым, она уедет туда, где никто не будет ждать от неё роли Колуччи.

Пабло нахмурился.

— В Испанию?

— У Франко был дом под Мадридом. Небольшой. Старый. Не такой, как наши особняки. Он достался Мии от деда по линии семьи Колуччи. Она рассказывала, что там тихо, почти никто не знает адрес, и можно несколько дней прожить так, будто ты обычный человек. Мы смеялись, что однажды уедем туда без чемоданов, без охраны и без ваших глупых лиц.

— Адрес знаешь? — спросил Мануэль.

— Нет. То есть… — Марисса закрыла глаза, пытаясь вытащить из памяти детали. — Где-то в записях Франко он должен быть. Или у семейного адвоката. Но Мия могла взять документы. Она знала, где всё хранится.

Гвидо уже открыл ноутбук.

— Мадридский рейс был ночью. Прямой. Вылет около двух. Если она уехала из дома около полуночи, то успевала идеально.

— Значит, она там, — Пабло сказал это почти с облегчением.

— Не факт, — тут же отрезал Мануэль. — Она могла специально оставить нам намёк. Могла лететь с пересадкой. Могла выбрать Испанию, а потом уехать дальше.

— Мия не стала бы так играть с Мариссой, — возразил Бустаманте.

— Мия уже исчезла из страны, потому что решила за всех, кому с кем быть, — устало сказал Агиррэ. — Давай не будем делать вид, что сейчас она мыслит спокойно.

Пабло хотел ответить, но сдержался. Мануэль был прав, и это раздражало именно потому, что спорить было не с чем.

Марисса вдруг резко поставила стакан на стол.

— Мы летим в Мадрид.

— Мы? — переспросил Гвидо.

— Да, мы. Я, Пабло, Мануэль.

— А я? — Лассен возмутился почти автоматически.

— Ты остаёшься здесь и продолжаешь копать по рейсам, документам и всему, до чего дотянешься.

— То есть мне достаётся незаконная часть операции?

— Тебе достаётся часть, где ты меньше мешаешь.

— Обожаю, когда меня ценят.

Но Марисса уже не слушала. Она достала телефон и начала набирать номер семейного помощника. В голосе, когда тот ответил, не осталось слёз. Только железо.

— Рауль, мне нужен ближайший рейс до Мадрида. Три билета. Нет, не завтра. Сегодня. Сейчас. И подними архивы Франко по недвижимости в Испании. Мне нужен адрес дома под Мадридом. Да, срочно. Нет, мне всё равно, который час. Если кто-то спросит, скажи, что Марисса Андраде снова ведёт себя невыносимо. Они поверят.

Она сбросила вызов и повернулась к остальным.

— Собирайтесь.

Мануэль посмотрел на неё внимательно.

— Марисса, прежде чем мы полетим, ты должна понять одну вещь.

— Если это попытка отговорить меня…

— Нет. Это попытка не сделать хуже. Когда мы найдём Мию, ты не можешь сразу на неё наброситься.

Андраде вскинула брови.

— Она сбежала, оставила мне записку, выключила телефон, довела меня до состояния, в котором я готова кусать стены. Конечно, я не буду на неё набрасываться. Я просто спокойно спрошу, чем она думала, когда решила стать святой мученицей.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Ей будет стыдно, — тихо сказал Мануэль. — И страшно. Если она увидит только злость, закроется ещё сильнее.

Эти слова остановили Мариссу. Она ненавидела, когда ей говорили правду, особенно так спокойно.

— А что мне делать? Обнять её и сказать, что всё отлично?

— Нет. Сказать, что ты рядом. А потом уже орать. Позже.

Гвидо кивнул.

— Поддерживаю порядок: сначала объятия, потом эмоциональное убийство.

— Лассен!

— Всё, всё.

Пабло молчал дольше всех. Записка всё ещё была у него в руках. Марисса заметила это и резко протянула ладонь.

— Отдай.

Он вернул лист без спора.

— Я должен поговорить с ней, — сказал Бустаманте.

Мануэль медленно повернулся к нему.

— О чём?

Вопрос был спокойный, но опасный. Пабло встретил его взгляд.

— О том, что она написала.

— Ты понимаешь, что это значит для меня?

— Да.

— Не уверен.

— Мануэль…

— Нет, дай я скажу. — Агиррэ провёл ладонью по лицу и горько усмехнулся. — Моя девушка исчезла, потому что любит моего друга. Причём, судя по всему, давно. И теперь я должен лететь с этим другом через океан, чтобы вернуть её домой, где он поговорит с ней о чувствах. Звучит просто великолепно.

Пабло побледнел, но не отвёл глаз.

— Я не хотел этого.

— А кто хотел?

— Никто.

— Вот именно. Никто ничего не хотел, никто ничего не заметил, никто ничего не сказал. И теперь мы имеем то, что имеем.

Марисса шагнула между ними.

— Хватит.

— Нет, пусть говорит, — тихо сказал Пабло. — Он имеет право злиться.

— Я не хочу иметь право злиться, — резко ответил Мануэль. — Я хочу, чтобы Мия была в безопасности. Остальное… потом.

Эта фраза неожиданно поставила точку. Не примирила, не решила, не сняла боли — но дала понять, что сейчас у них есть задача важнее личных ран. Найти Мию. Вернуть её. А потом уже разбираться, кто кого любит, кто кому солгал и что останется от Erreway после этой правды.

…

Сборы заняли меньше часа. В обычной жизни Марисса могла полдня выбирать куртку и всё равно выйти в первой попавшейся. Сейчас она бросала вещи в сумку почти не глядя: джинсы, футболки, документы, зарядное устройство, кожаную куртку, фотографию с Мией, которую вытащила из рамки и сунула между страницами паспорта. На секунду задержалась у зеркала, увидела своё лицо и поморщилась.

— Выглядишь ужасно, Андраде, — сказала она отражению. Отражение явно было согласно.

…

В коридоре Пабло разговаривал по телефону с кем-то из команды, пытаясь отменить ближайшие встречи и не объяснять слишком много. Его голос оставался ровным, но Марисса слышала напряжение в каждом слове. Бустаманте умел играть уверенность, когда это было нужно. В этом они с Мией были похожи. Оба могли разваливаться внутри и выглядеть так, будто всё под контролем.

Мануэль стоял у окна с билетом в телефоне и молчал. Он казался спокойнее остальных, но Андраде уже не обманывалась. У мексиканца боль уходила внутрь, а это опаснее любого крика.

Гвидо собирал информацию, одновременно споря с кем-то по телефону.

— Нет, мне не нужна вся история испанской недвижимости семьи Колуччи. Мне нужен адрес. Да, именно сейчас. Нет, я не могу объяснить. Потому что если объясню, вы тоже захотите выпить, а нам всем ещё работать.

Марисса невольно усмехнулась. Лассен заметил.

— Видишь? Я полезен.

— Не привыкай.

— Поздно. Уже записал в дневник.

Она хотела ответить, но телефон завибрировал. Рауль.

— Говори.

С каждой секундой лицо Мариссы становилось внимательнее.

— Повтори адрес. Медленно. Да. Отправь мне сообщением. И предупреди водителя в Мадриде. Нет, журналистов быть не должно. Если хоть один фотограф появится у аэропорта, я лично приеду обратно и устрою тебе такую жизнь, что ты сам сбежишь в Испанию.

Она отключилась.

— Есть адрес.

Пабло резко повернулся.

— Где?

— Окраина Мадрида. Старый дом семьи Колуччи. Район тихий, почти пригород. Рауль говорит, последние годы им почти не пользовались, но содержание оплачивалось регулярно. Мия могла спокойно приехать туда.

— Значит, летим, — сказал Мануэль.

Марисса кивнула, но вдруг не двинулась.

Пабло заметил.

— Что?

— А если она не захочет возвращаться?

Никто не ответил сразу. До этого момента все говорили так, будто найти Мию значит решить проблему. Но правда была другой. Можно найти адрес, купить билеты, перелететь океан, постучать в дверь. И всё равно не вернуть человека, если он решил, что его отсутствие делает остальных счастливее. Мануэль подошёл ближе.

— Тогда хотя бы убедимся, что она жива и в безопасности.

— Мне этого мало.

— Мне тоже. Но начать придётся с этого.

Марисса сжала ремень сумки.

— Она моя сестра. Я не позволю ей исчезнуть.

— Не позволишь, — сказал Пабло.

Андраде посмотрела на него. На секунду между ними снова повис тот самый вопрос, который Мия превратила в причину своего побега. Любит ли Марисса Пабло? Любит ли Пабло Мию? Что на самом деле происходит между ними всеми? Слишком много чувств. Слишком мало правды.

— Пойдём, — сказала она наконец. — Пока я не передумала и не начала искать её пешком.

Гвидо проводил их до двери.

— Я буду на связи. Если найду что-то по рейсам или дому, сразу напишу.

— И без самодеятельности, — предупредила Марисса.

— Конечно.

— Гвидо.

— Ладно, с минимальной самодеятельностью.

Она неожиданно обняла его. Быстро, крепко, почти сердито. Лассен сначала застыл, потом осторожно обнял в ответ.

— Найдите её, — сказал он уже без шуток.

— Найдём, — ответила Андраде.

***

В аэропорту всё напоминало кошмар, замаскированный под обычную суету.

Люди с чемоданами, объявления рейсов, запах кофе, блеск стеклянных стен, очереди у стоек регистрации. Кто-то улетал отдыхать, кто-то возвращался домой, кто-то прощался так нежно, будто разлука продлится вечность. Марисса смотрела на всё это и думала, что совсем недавно Мия проходила здесь одна. С маленьким чемоданом. С выключенным телефоном. С решением, которое казалось ей единственно правильным. Как она выглядела? Плакала? Держалась? Смотрела назад? Эти вопросы были хуже ножей.

Пабло шёл рядом, молча неся свою сумку. Несколько раз поклонники узнавали его, но выражение лица Бустаманте было таким, что никто не решался подойти. Мануэль держался чуть позади, разговаривая с кем-то по телефону на испанском, уточняя детали прилёта и возможную машину.

На регистрации Марисса едва не сорвалась на сотрудницу, когда та попросила её повторить фамилию.

— Спиритто-Андраде Колуччи, — процедила она. — Да, тройная. Да, все важны. Нет, я не хочу место у окна, я хочу оказаться в Мадриде вчера.

— Марисса, — тихо сказал Пабло.

— Что?

— Дыши.

— Не командуй мной, Бустаманте.

— Я не командую. Я пытаюсь сделать так, чтобы нас пустили в самолёт, а не вывели охранники.

Сотрудница за стойкой сделала вид, что ничего не слышит. Мануэль, подошедший в этот момент, мягко улыбнулся женщине и заговорил спокойно, почти извиняюще. Через пару минут посадочные были у них на руках.

— Вот видишь, — сказал он Мариссе. — Иногда вежливость работает быстрее угроз.

— Угрозы тоже работают. Просто не всегда официально.

Пабло устало усмехнулся.

…

На несколько секунд всё стало почти как раньше: спор, колкость, привычное напряжение между ними. Но затем Марисса вспомнила записку, и короткая иллюзия рассыпалась.

…

В зоне ожидания они сели отдельно от шумной компании туристов. До посадки оставалось около сорока минут. Слишком мало, чтобы что-то изменить. Слишком много, чтобы спокойно ждать. Мануэль первым нарушил тишину.

— Когда мы найдём её, я хочу поговорить с ней один.

Пабло напрягся.

— Мануэль…

— Я не собираюсь устраивать сцену. Но она должна объяснить мне хотя бы часть правды.

— Конечно, — тихо сказала Марисса. — Должна.

Бустаманте смотрел в пол.

— И я тоже должен.

Мануэль перевёл на него взгляд.

— Только после меня.

Пабло кивнул.

— Хорошо.

В этом «хорошо» было больше взрослости, чем во многих их прежних громких обещаниях. Никто не собирался уступать по-настоящему. Но сейчас они хотя бы пытались не разрушить всё окончательно. Марисса обхватила себя руками.

— А если она скажет, что не вернётся?

— Тогда будем убеждать, — ответил Мануэль.

— А если не поможет?

— Тогда будем рядом, пока она не перестанет думать, что её исчезновение кого-то спасает, — сказал Пабло.

Андраде посмотрела на него с неожиданной усталостью.

— Ты всегда был причиной хаоса, Бустаманте.

— Обычно ты делила со мной это звание.

— Не льсти себе.

Он хотел улыбнуться, но снова не смог.

— Марисса.

— Что?

— Я не знал.

Она поняла, о чём он.

— Я знаю.

— Правда?

— Если бы знал, ты бы вёл себя ещё глупее.

Пабло тихо выдохнул, почти смеясь.

— Спасибо за доверие.

— Не за что.

Она помолчала, потом добавила уже серьёзнее:

— Я тоже не знала. И теперь думаю, как могла не заметить. Я ведь её сестра.

Мануэль посмотрел на неё мягче.

— Люди хорошо прячут то, за что им стыдно.

— Ей не должно было быть стыдно, — резко сказала Марисса.

— Должно или нет — это не всегда решает разум.

Эта фраза снова попала точно. Андраде отвернулась, чтобы никто не увидел, как в глазах блеснули слёзы.

Объявили посадку. Все трое поднялись почти одновременно.

…

На входе в самолёт Марисса задержалась на секунду и посмотрела назад — туда, где за стеклянными стенами аэропорта оставался Буэнос-Айрес. Их город. Их сцена. Их прошлое. Место, откуда Мия сбежала, надеясь спасти тех, кого любила.

— Держись, сестрёнка, — прошептала Андраде. — Мы уже летим.

***

Мадрид встретил Мию прохладным утром. Город был другим. Не лучше и не хуже Буэнос-Айреса — просто чужим. Более сдержанным, старым, будто хранящим в камне слишком много историй. После долгого перелёта, бессонной ночи и слёз Мия чувствовала себя так, словно её вынули из прежней жизни и поставили в новую, не объяснив правил.

Водитель, нанятый через старые контакты семьи Колуччи, встретил её без лишних вопросов. Это было почти облегчением. Она не выдержала бы сейчас сочувствия, узнавания или восторженного «вы же та самая Мия Колуччи». Ей хотелось быть никем. Женщиной с маленьким чемоданом, усталыми глазами и адресом дома, где можно спрятаться от собственной жизни.

Дорога от аэропорта тянулась в сером утреннем свете. Мия смотрела в окно, но почти ничего не запоминала: дороги, здания, редкие деревья, люди на остановках, вывески на испанском. Всё проходило мимо. В голове снова и снова звучала записка. Не та, которую она оставила на подушке. А та, которую хотелось написать честнее.

Марисса, я испугалась.

Пабло, я люблю тебя.

Мануэль, прости, что не смогла сказать правду.

Erreway, простите, что оказалась слабее, чем все думали.

…

Дом в пригороде Мадрида оказался именно таким, каким она его помнила по рассказам Франко: невысокий, светлый, с потемневшими деревянными ставнями и садом, который давно требовал заботы, но всё ещё выглядел живым. Не роскошная вилла, не семейный особняк, не место для приёмов и фотографий. Просто дом. Тихий. Чужой и родной одновременно.

Мия вышла из машины, поблагодарила водителя и осталась одна у калитки.

Ключ подошёл не сразу. Замок заедал, будто дом сопротивлялся возвращению чужих тайн. Наконец дверь открылась. Внутри пахло пылью, деревом и закрытыми комнатами. Она вошла, поставила чемодан у стены и долго стояла в прихожей, не включая свет.

Тишина здесь была другой, чем в Буэнос-Айресе. Не пустой. Не семейной. Не наполненной призраками Сони, Франко и Лухан. Здесь тишина была незнакомой. И потому казалась безопасной.

Мия прошла в гостиную, открыла ставни. Утренний свет лёг на старую мебель, на белые стены, на покрытый тканью диван. Всё выглядело так, будто дом ждал, но не спрашивал, зачем она приехала. Это почти сломало её.

Колуччи опустилась на диван прямо в пальто, закрыла лицо руками и заплакала. Не красиво, не тихо, не как героиня клипа. А по-настоящему: с дрожью, сбившимся дыханием, болью, которую больше не нужно было прятать от сестры, друзей, поклонников, зеркал и камер.

Она плакала по Мариссе, которую предала именно тем, что пыталась не предать. По Мануэлю, которому не сказала правду. По Пабло, чьё имя стало причиной её побега. По себе — той прежней Мии, которая когда-то верила, что если выглядеть безупречно, жизнь тоже станет безупречной.

Когда слёзы закончились, осталась только усталость. Мия достала телефон. Не включила. Просто держала в руке, глядя на тёмный экран. Она знала: они будут искать. Особенно Марисса. Возможно, уже догадалась про Мадрид. Возможно, ещё нет. Возможно, сейчас кричит на Пабло, Мануэля, Гвидо и половину Аргентины. Эта мысль вызвала слабую, болезненную улыбку.

— Прости, сестрёнка, — сказала Мия в пустой комнате. — Но я не могу вернуться. Не сейчас.

Она поднялась, подошла к окну и посмотрела на сад.

…

Где-то далеко, за океаном, её уже искали. А она впервые за много лет не знала, хочет ли быть найденной.

***

Самолёт на Мадрид поднялся в небо ближе к вечеру. Марисса сидела между Пабло и Мануэлем, словно судьба специально решила наказать всех троих этим расположением. Слева — человек, которого Мия любила. Справа — человек, которого она оставила с разбитым доверием. Посередине — сестра, из-за которой, как думала Мия, всё это случилось.

Андраде закрыла глаза.

Путешествие только начиналось, но одно уже было ясно: они летят не просто за Мией. Они летят за правдой. И когда эта правда наконец будет произнесена вслух, прежней Erreway уже не останется.

Глава 3. Дом, где прячутся от правды.

Самолёт летел над океаном, а внутри трое людей сидели рядом и почти не разговаривали.

Со стороны они могли показаться обычными пассажирами ночного рейса: уставшие после спешных сборов, раздражённые пересадками, молчаливые от недосыпа. Но между Мариссой, Пабло и Мануэлем висело нечто куда тяжелее дорожной усталости. Слова, прочитанные в записке Мии, не исчезали из памяти. Они будто отпечатались на внутренней стороне век, и стоило закрыть глаза, как снова проступали одно за другим: «Я люблю его… Я не могу разрушить твоё счастье… Вы всегда сможете найти мне замену…»

…

Замену. От этого слова Пабло до сих пор сжимал челюсти. Он сидел у прохода, сцепив пальцы так крепко, что костяшки побелели. Обычно Бустаманте не выносил бездействия: ему нужно было спорить, звонить, договариваться, открывать двери, которые перед ним закрывали. Сейчас же он был заперт в самолёте, где нельзя было ни ускорить время, ни заставить пилота лететь быстрее, ни немедленно оказаться перед Мией и сказать ей всё, что слишком долго оставалось невысказанным.

Сказать, что она ошиблась. Что Марисса не была его будущим. Что он сам, идиот, трус и сын слишком властного отца, годами прятал чувства за дружескими перепалками, глупыми шутками и привычкой делать вид, будто ему всё равно. Что любил её. Не как подругу. Не как часть Erreway. Не как красивую девочку из детства, которая когда-то позволила ему купить ей мороженое после того, как он сбил её с ног на улице Буэнос-Айреса. Любил так, что от её исчезновения внутри стало пусто.

…

Мануэль сидел у окна и почти не двигался. В темноте иллюминатора отражалось его лицо — осунувшееся, спокойное внешне и совершенно разбитое внутри. Мексиканец не плакал, не кричал, не устраивал сцен. От этого Мариссе становилось только хуже. Она могла справиться с гневом, с обвинениями, даже с истерикой. Но молчаливая боль Агиррэ была слишком честной.

Он тоже потерял Мию. Не так, как Пабло. Не так, как Марисса. Но потерял. И хуже всего было то, что она ушла не из жестокости. Если бы Мия обманула его из расчёта, если бы играла чувствами, если бы хладнокровно выбрала другого — возможно, Мануэлю было бы проще разозлиться. Но в её записке не было холодности. Там была вина. Страх. Благородство, доведённое до разрушения. Она пыталась спасти всех, а в итоге ранила каждого.

…

Марисса сидела между ними, словно судьба специально посадила её в самое неудобное место. С одной стороны — мужчина, которого, как думала Мия, она любила. С другой — тот, кому сестра не смогла сказать правду. Посередине — сама Андраде, из-за которой всё это, как решила Колуччи, и началось. Рыжеволосая девушка ненавидела это чувство.

Вину она всегда превращала в злость. Так было проще. Можно было ругаться, хлопать дверями, обвинять всех подряд и не смотреть туда, где болело по-настоящему. Но сейчас злость не помогала. Мия была далеко, испуганная и одна. А Марисса вспоминала все последние недели и вдруг видела то, чего раньше не замечала: как сестра отводила взгляд, когда Пабло касался её плеча; как слишком быстро уходила из комнаты, если разговор становился личным; как улыбалась Мануэлю с нежностью, но без прежнего света. Она всё видела. Просто не поняла.

— Ты ведь помнишь, как она говорила о доме Франко? — тихо спросила Марисса, нарушив тишину.

Мануэль повернул голову не сразу.

— О доме в пригороде Мадрида?

— Да.

— Помню. Она говорила, что там можно спрятаться от всего мира. Я тогда думал, что это просто красивая фраза.

— У Мии почти все красивые фразы оказываются предупреждением, — горько сказала Андраде. — Просто мы, как идиоты, слышим их слишком поздно.

Пабло поднял взгляд.

— Она не хотела, чтобы кто-то услышал.

Марисса резко посмотрела на него.

— Не защищай её сейчас. Я сама хочу её защитить, но она поступила ужасно.

— Я не защищаю. Я пытаюсь понять.

— Понимай быстрее, Бустаманте. У нас не так много времени.

Он хотел ответить, но сдержался. В другое время они бы уже сцепились. В обычной жизни любой разговор между ними быстро превращался в соревнование по упрямству. Но сейчас даже их привычные перепалки казались неуместными. Слишком много поставлено на карту.

Мануэль устало провёл ладонью по лицу.

— Она не сказала мне, потому что боялась сделать больно. Но всё равно сделала.

Марисса тихо выдохнула.

— Ману…

— Нет, не надо. — Агиррэ посмотрел на неё без злости, и от этого стало ещё больнее. — Я не собираюсь устраивать драму посреди самолёта. Я просто пытаюсь принять факт: девушка, с которой я думал строить будущее, сбежала, потому что любит моего друга.

Пабло опустил голову.

— Прости.

— Ты в этом не виноват.

— Всё равно прости.

Мануэль долго молчал. Потом отвернулся к иллюминатору.

— Найдём её. Остальное потом.

Марисса крепче сжала ремень безопасности, хотя в этом не было никакого смысла. Остальное потом. Но это «потом» уже летело вместе с ними.

…

Мадрид встретил их холодным утренним светом, серыми облаками и чужим воздухом.

После Буэнос-Айреса испанская столица казалась более сдержанной, почти строгой. Здесь не было той южной шумной распахнутости, к которой они привыкли. Даже аэропорт, полный голосов и чемоданов, воспринимался иначе: спокойнее, прохладнее, будто город заранее предупреждал — чужие драмы здесь никого не удивят.

Марисса почти не замечала людей вокруг. Она шла быстро, сжимая телефон, на котором уже был адрес дома семьи Колуччи. Рауль прислал его вместе с коротким сообщением: «Водитель ждёт у выхода. Дом подготовить не успели. Будьте осторожны».

«Будьте осторожны». Как будто осторожность могла помочь, когда Мия сидела неизвестно где, с убеждением, что её исчезновение спасает остальных.

Пабло забрал сумки. Мануэль связался с водителем. Всё происходило быстро, отрывисто, почти без лишних слов. Их объединяла одна цель, но это не стирало напряжения. Оно просто отступило в сторону, чтобы дать им добраться до места.

Машина ждала у выхода из терминала. Водитель оказался пожилым мужчиной с внимательным лицом и манерой говорить мало. Он поздоровался, уточнил адрес, помог с багажом и больше не задавал вопросов. Марисса была ему за это почти благодарна. Ещё один человек, спрашивающий «что случилось?», мог стать последним, на кого она не выдержала бы.

…

Дорога заняла больше времени, чем хотелось. Сначала они ехали по широким трассам, потом город постепенно начал редеть. Высокие здания сменились более низкими домами, оживлённые улицы — тихими кварталами, где утро только набирало силу. В какой-то момент Мадрид остался позади, и машина свернула в район, похожий скорее на пригород: узкие улицы, старые стены, кованые ворота, деревья, которые бросали тени на светлый камень.

Марисса смотрела в окно и пыталась представить, как Мия приехала сюда одна.

С маленьким чемоданом. С выключенным телефоном. С заплаканным лицом, которое она наверняка старательно приводила в порядок перед водителем. Колуччи всегда умела выглядеть достойно даже тогда, когда внутри не оставалось ничего, кроме боли.

— Здесь тихо, — сказал Пабло.

— Поэтому она и выбрала это место, — ответила Марисса. — Мия всегда любила тишину, когда ей было плохо.

— А ты?

— А я в такие моменты обычно что-нибудь ломаю.

— Заметно.

Она бросила на него взгляд, но без настоящей злости.

Мануэль наклонился вперёд.

— Далеко ещё?

— Пять минут, сеньор, — ответил водитель.

Пять минут. После перелёта, бессонной ночи, паники, записки, бесконечных звонков — всего пять минут до ответа. Или до новой пустоты.

Мануэль закрыл глаза. Пабло перестал дышать ровно. Марисса вдруг почувствовала, как дрожат пальцы, и спрятала руки в рукава куртки.

…

Дом появился за поворотом неожиданно. Невысокий, светлый, старый, с потемневшими деревянными ставнями и небольшим садом, который выглядел запущенным, но не мёртвым. На каменной дорожке лежали сухие листья. Железная калитка была закрыта не до конца. Окна первого этажа казались тёмными, но одна ставня была приоткрыта, будто кто-то недавно впустил внутрь воздух.

Марисса вышла первой. Ей казалось, что если она останется в машине ещё на секунду, то начнёт кричать.

— Это он, — сказала Андраде тихо.

Пабло и Мануэль вышли следом. Водитель остался у машины, деликатно отвернувшись. На улице было прохладно, и после душного салона воздух резанул по лёгким. Где-то неподалёку лаяла собака. В остальном район молчал.

— Мия! — позвала Марисса.

Ответа не было. Она подошла к калитке и толкнула её. Та открылась с протяжным скрипом. Звук вышел слишком громким для такой тишины.

— Сестрёнка, если ты сейчас внутри и просто решила нас проучить, я клянусь, это будет худшая идея в твоей жизни! — Голос Андраде дрогнул, но она тут же сделала его резче. — Мия!

Пабло поднялся на крыльцо и постучал в дверь.

Раз.

Другой.

Третий.

Тишина.

— Может, она спит, — сказал он, но сам в это не верил.

— Мия не спит, когда знает, что её ищет Марисса, — сухо ответил Мануэль.

Андраде попыталась открыть дверь. Заперто.

— Ключ? — спросил Пабло.

— У меня нет.

— У неё есть.

— Спасибо, гений, это мы уже поняли.

Они обошли дом. На заднем дворе трава была примята возле небольшой пристройки, похожей на старый сарай или мастерскую. Рядом стояла лавка, на которой лежал шарф. Светлый. Тонкий. Слишком знакомый. Марисса замерла.

— Это её.

Пабло подошёл ближе и осторожно поднял шарф. На ткани ещё держался слабый аромат духов Мии.

— Она была здесь.

Мануэль уже смотрел на пристройку. Из узкой щели под дверью пробивалась полоска света. Сердце Мариссы ухнуло куда-то вниз.

— Мия?

На этот раз она почти не узнала свой голос. Никто не ответил. Пабло шагнул первым, но Андраде схватила его за рукав.

— Подожди.

— Марисса…

— Я сказала, подожди.

Она сама подошла к двери. Положила ладонь на старое дерево. Несколько секунд стояла неподвижно, будто собиралась с силами не открыть, а выдержать то, что может увидеть за порогом. Потом толкнула дверь. Скрип. Запах пыли, старого дерева и влажного камня. Тусклая лампа на столе.

И Мия. Она сидела на старом деревянном стуле, почти у стены, закутавшись в пальто, словно замёрзла до костей. Волосы, обычно безупречно уложенные, падали на лицо спутанными светлыми прядями. На коленях лежал раскрытый дневник. Глаза были закрыты, голова слегка наклонена, руки безвольно сжаты. На секунду мир исчез.

— Мия! — Марисса бросилась к ней.

Колуччи вздрогнула, будто вернулась издалека. Открыла глаза — медленно, с усилием. Сначала взгляд был мутным, почти пустым. Потом в нём проступило узнавание. Страх. Стыд.

— Марисса… — прошептала она. Этого хватило.

Андраде упала перед ней на колени и схватила за руки.

— Ты живая, — выдохнула она так, будто до этого всё время не была уверена. — Ты живая, господи, ты живая…

— Я же написала, что со мной всё в порядке.

— Ты написала, что улетаешь неизвестно куда, потому что решила стать героиней трагического романа! Это не «в порядке», Мия!

Колуччи попыталась отвести взгляд, но Марисса не позволила. Она сжала её руки крепче, почти больно.

— Посмотри на меня.

— Не надо…

— Посмотри на меня, я сказала.

Мия подчинилась. В её глазах было столько усталости, что Пабло невольно сделал шаг вперёд. Но остановился. Сейчас первой должна была говорить Марисса. Сестра. Та, ради которой Мия сбежала.

— Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — голос Андраде сорвался. — Я думала, что потеряла тебя. Понимаешь? После мамы, после Франко, после Лухан… я думала, что и ты ушла. Вот так. С запиской. Как будто мы все должны были просто принять твоё «прощай» и жить дальше.

— Я не хотела…

— Не хотела? — Марисса резко рассмеялась сквозь слёзы. — Ты не хотела причинить боль? Поздравляю, сестрёнка, получилось ужасно.

Мия вздрогнула. Пабло хотел вмешаться, но Мануэль тихо положил руку ему на плечо и покачал головой. Рано. Колуччи опустила голову.

— Я думала, так будет лучше.

— Для кого?

— Для тебя.

Марисса замерла. Мия сжала пальцы сестры в ответ, но слабее, почти неуверенно.

— Я не могла остаться и смотреть, как разрушаю твоё счастье. Ты любишь Пабло. Он… он всегда рядом с тобой. Вы спорите, кричите друг на друга, но это же вы. Вы всегда были такими. А я… я просто всё испортила бы.

Андраде медленно выдохнула.

— Ты невероятная идиотка.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. Потому что если бы знала, не сидела бы сейчас в сарае под Мадридом и не выглядела бы так, будто три дня не спала.

— Я почти не спала.

— Это не улучшает ситуацию!

Мия вдруг слабо улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Болезненно, но по-настоящему.

— Я скучала по твоим крикам.

У Мариссы задрожали губы.

— А я по тебе, дура.

Она резко обняла сестру. Сначала слишком крепко, почти с яростью. Потом мягче. Мия замерла, будто не ожидала, что имеет право на это объятие, но через несколько секунд всё же прижалась к Андраде и тихо расплакалась.

Пабло отвернулся. Не потому, что не хотел видеть. Потому что в груди стало слишком тесно.

Мануэль стоял рядом с ним, молча, с лицом человека, который держится только потому, что кто-то должен.

Когда сёстры немного успокоились, Марисса отстранилась первой. Провела ладонью по мокрой щеке Мии, сердито убирая слёзы.

— Теперь слушай меня внимательно, Колуччи. Я не люблю Пабло.

Мия побледнела.

— Что?

— Ты слышала.

— Но…

— Никаких «но». Я не люблю его так, как ты решила. Да, мы постоянно цепляемся друг к другу. Да, он невыносимый. Да, иногда мне хочется ударить его чем-нибудь тяжёлым. Но это не любовь.

Пабло тихо кашлянул.

— Очень трогательное признание, Андраде.

— Молчи, Бустаманте, пока я добрая.

Мия смотрела то на сестру, то на Пабло, будто не могла связать услышанное с тем, во что поверила.

— Но ты… ты всегда так реагировала на него.

— Потому что он меня бесит.

— Марисса…

— И потому что мне было проще злиться на Пабло, чем признаться себе, что я давно смотрю совсем на другого человека.

Колуччи нахмурилась.

— На кого?

Марисса впервые за всё время смутилась по-настоящему. Щёки порозовели, взгляд метнулся в сторону, пальцы нервно поправили волосы.

— На Франциско.

Пабло поднял брови.

— Наконец-то.

— Ещё одно слово, и я забуду, что мы в Испании.

Мия смотрела на сестру так, словно та только что сказала что-то невероятное.

— Франциско Бланко?

— Да.

— Ты любишь Франциско?

— Не заставляй меня повторять это в сарае, где пахнет пылью и семейными тайнами.

— Почему ты мне не сказала?

Марисса резко замолчала. Вопрос попал точно туда, где болело.

— А ты почему не сказала мне? — тихо ответила она.

Мия опустила глаза. Ответа не было.

Тогда вперёд сделал шаг Пабло.

— Потому что мы все умеем молчать тогда, когда надо говорить.

Колуччи медленно подняла взгляд. На него.

До этого момента она словно старалась не смотреть на Бустаманте. Не потому, что он был безразличен. Наоборот. Его присутствие делало воздух опасным. Пабло стоял всего в нескольких шагах — уставший после перелёта, встревоженный, без привычной улыбки, с голубыми глазами, в которых сейчас не было ни насмешки, ни игры. Только она. Мия сглотнула.

— Пабло…

— Нет, теперь моя очередь, — сказал он тихо.

Марисса хотела встать, но Мия удержала её за руку. Андраде осталась рядом, хотя по лицу было видно: если Бустаманте скажет что-нибудь не то, она вспомнит все способы убийства, доступные без оружия.

Пабло опустился перед Мией на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней. Не тронул сразу. Не взял за руку. Впервые, может быть, не стал нарушать её пространство без разрешения.

— Ты написала, что можешь разрушить наше счастье с Мариссой, — начал он. — Но такого счастья не было. Мы с ней давно не пара. Честно говоря, мы никогда и не были тем, что ты себе представила.

— Вы были близки.

— Да. Были. Мы много значим друг для друга. Но это не то.

Марисса фыркнула сквозь слёзы.

— Мы скорее стихийное бедствие с общей историей.

— Вот именно, — Пабло едва заметно улыбнулся. — Опасное, громкое, иногда разрушительное. Но не любовь.

Мия смотрела на него, не моргая.

— А я думала…

— Я знаю. И в этом есть моя вина.

— Нет.

— Есть, Ми. — Он впервые позволил себе произнести её имя так, как раньше: коротко, мягко, почти по-детски. — Я видел, что с тобой что-то происходит. Видел, что ты отдаляешься. Звонил, шутил, делал вид, что достаточно просто быть рядом. Но я не спросил по-настоящему. Не заставил тебя говорить. Потому что сам боялся.

— Чего?

Пабло выдохнул.

— Тебя.

Мия растерянно нахмурилась.

— Меня?

— Того, что ты стала для меня значить.

В сарае стало так тихо, что слышно было, как за стеной шевелятся ветви.

…

Мануэль стоял чуть в стороне. Марисса заметила, как он опустил взгляд, но не ушёл. Он оставался, хотя каждое слово должно было причинять боль. И в этом было больше достоинства, чем во всех громких признаниях. Пабло наконец осторожно коснулся руки Мии.

— Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без красивой позы, без шутки, без привычной защиты. — Не знаю, когда это началось. Может, не в один день. Может, это росло годами, пока мы спорили из-за песен, смеялись над Гвидо, делали вид, что умеем быть взрослыми. Я только знаю, что когда ты исчезла, я понял: если не скажу сейчас, буду жалеть всю жизнь.

Мия не двигалась. Слова, которых она боялась и ждала одновременно, прозвучали слишком поздно и слишком вовремя. Мир не стал проще. Не исчезла вина перед Мануэлем. Не исчез страх за Мариссу. Но внутри, там, где последние недели жила сплошная боль, вдруг что-то дрогнуло.

— Ты не должен говорить это из жалости, — прошептала она.

Пабло нахмурился.

— Из жалости?

— Я сбежала. Написала ужасную записку. Довела всех до паники. Может, ты просто…

— Если ты сейчас скажешь, что я перепутал любовь с чувством ответственности, я действительно обижусь.

— Пабло…

— Мия, я много раз в жизни вёл себя как идиот. С этим никто спорить не будет.

— Никто, — сухо вставила Марисса.

— Спасибо за поддержку. — Он даже не обернулся. — Но сейчас я говорю правду. Я люблю тебя. Не потому, что ты сбежала. Не потому, что мне тебя жалко. А потому что это ты. Самая невозможная, упрямая, красивая, гордая девушка из всех, кого я знаю. Та, которая решила исчезнуть, лишь бы не ранить сестру, и даже не поняла, что без неё у нас всех просто сердце остановится.

У Мии задрожали губы.

— Я не хотела, чтобы вы страдали.

— А мы и страдали. Потому что ты нам нужна.

Она закрыла глаза. По щеке скатилась слеза. Марисса, сидевшая рядом, крепче обняла сестру за плечи.

— Это правда, родная. Всё, что ты себе придумала, — неправда. Я не люблю Пабло. Он не мой. Он никогда не был моим так, как ты решила.

Мия повернулась к ней.

— А Франциско?

Андраде закатила глаза, хотя лицо всё ещё было мокрым от слёз.

— Да, Франциско. Спокойный, нормальный, взрослый человек, который по какой-то причине ещё не сбежал от меня в другую страну.

— Умный мужчина, — тихо сказал Пабло.

— Бустаманте.

— Молчу.

Мия вдруг тихо рассмеялась. Смех вышел слабым, сорванным, но живым. И этот звук оказался для всех почти спасением.

Потом она снова посмотрела на Пабло.

— Я не знаю, что сказать.

— Не надо сейчас ничего решать, — сказал он мягко. — Правда. Я не прилетел требовать ответа. Я прилетел, потому что ты исчезла, а я не мог остаться в Буэнос-Айресе и делать вид, что дышу нормально.

Эти слова ударили глубже любого признания.

Мия медленно кивнула. Потом её взгляд наконец скользнул дальше — туда, где стоял Мануэль. И радость, ещё не успевшая родиться до конца, сразу потускнела. Потому что рядом был человек, которому она сделала больно сильнее всех.

Мануэль всё понял по её лицу. Понял ещё до того, как Мия произнесла его имя. Колуччи посмотрела на него так, будто просила прощения каждым вдохом, каждой дрожащей ресницей, каждым неловким движением. Она всё ещё сидела на старом стуле, бледная, измученная, с пальцами, сжатыми на коленях. В ней не осталось ни следа той безупречной уверенности, которой когда-то восхищались поклонники. Перед ним была не звезда Erreway, не наследница семьи Колуччи, не идеальная девушка из журналов. Просто Мия. Испуганная. Виноватая. Настоящая.

— Мануэль, — тихо позвала она.

Он сделал шаг вперёд.

— Я здесь.

Голос прозвучал спокойнее, чем он чувствовал. Внутри всё ещё было слишком много: обида, нежность, злость, тревога, остатки любви и странное облегчение от того, что она жива. Он сам не знал, как всё это может помещаться в одном человеке и не разорвать его изнутри.

Мия попыталась подняться. Пабло сразу хотел помочь, но она едва заметно покачала головой. Ей нужно было сделать это самой. Колуччи встала неуверенно, придерживаясь за край стола, и Мануэль едва сдержался, чтобы не подойти ближе. Старый инстинкт заботы был сильнее боли.

— Мы можем поговорить? — спросила она.

Марисса резко посмотрела на Мануэля, будто заранее предупреждала: если он скажет нет, она вмешается. Но Агиррэ и сам понимал, что этот разговор нельзя откладывать.

— Конечно.

Мия перевела взгляд на сестру и Пабло.

— Оставьте нас ненадолго, пожалуйста.

Марисса напряглась.

— Ми…

— Пожалуйста.

Андраде не хотела уходить. Это читалось во всём: в сжатых губах, в напряжённых плечах, в том, как крепко она держала сестру за руку. Но в конце концов отпустила.

— Я буду за дверью, — сказала она. — И если кто-нибудь из вас решит снова страдать молча, я вернусь и устрою обоим разбор полётов.

— Очень успокаивает, — тихо сказала Мия.

— Я стараюсь.

Пабло задержался на секунду.

— Ты точно в порядке?

Мия посмотрела на него с мягкой грустью.

— Нет. Но буду.

Он кивнул. Больше ничего не сказал и вышел следом за Мариссой.

…

Дверь сарая закрылась не до конца. За ней остались приглушённые голоса, шаги по каменной дорожке, прохладный мадридский воздух. Внутри стало тише. И тяжелее.

Мануэль сел рядом с Мией, не зная, что сказать первым. Атмосфера между ними стала плотной, почти осязаемой, будто каждое слово могло навсегда изменить то немногое, что ещё оставалось. Когда-то им было легко молчать вместе. Теперь молчание резало.

Мия опустилась обратно на стул. Несколько секунд смотрела на свои руки, потом всё же подняла глаза. В её взгляде было столько боли и страха, что Агиррэ почувствовал, как прежняя обида внутри него дрогнула. Не исчезла. Но уступила место чему-то более важному.

— Ману… прости меня, — начала она с трудом. Голос был слабым, но каждое слово звучало честно, без привычной защиты. — Прости, что лгала. Хотя нет… даже не так. Я не хотела лгать. Я просто молчала, пока молчание не стало ложью. И это, наверное, ещё хуже.

Он не перебивал.

Мия прижала руки к себе, будто пыталась удержать внутри то, что давно разрывалось наружу.

— Я правда любила тебя. Пожалуйста, поверь мне. То, что произошло потом, не делает нашу историю ненастоящей. Я не играла с тобой. Не использовала тебя. Не была рядом из жалости или привычки. Ты был мне дорог. Очень. Ты и сейчас мне дорог. Просто… — она запнулась, с трудом сглотнула и продолжила: — Я не знаю, когда всё изменилось. Не знаю, в какой момент чувство к Пабло стало больше дружбы. Может, оно росло медленно, а я не хотела видеть. Может, после всех потерь я цеплялась за то, что казалось безопасным, и не понимала, что сама себя обманываю.

Мануэль слушал, почти не двигаясь. Каждое её слово причиняло боль, но вместе с тем закрывало те пустоты, которые оставались после её исчезновения. Теперь хотя бы была правда. Неприятная, тяжёлая, но правда.

— Я должна была сказать тебе, — прошептала Мия. — Должна была поговорить с тобой первой. Не сбегать. Не писать записки. Не заставлять тебя узнавать всё вот так. Прости. Прости меня, Мануэль. Я так боялась разрушить всех, что разрушила всё сама.

Её голос сорвался.

Она отвернулась, но слёзы всё равно упали. Мануэль смотрел на неё и вдруг понял, что не может больше держать между ними только обиду. Да, ему было больно. Да, он чувствовал себя преданным. Но перед ним сидела девушка, которую он когда-то любил. Которую, возможно, частью сердца продолжал любить. И она не нуждалась сейчас в наказании. Она и так наказала себя сильнее, чем кто-либо из них мог бы. Он медленно накрыл её руку своей. Мия замерла.

— Это ты прости меня, — сказал Агиррэ тихо.

Она резко подняла взгляд.

— Что?

— Я чувствовал, что ты отдаляешься. Не сразу, но чувствовал. Ты стала другой: тише, осторожнее, будто боялась сказать лишнее. Я видел, как ты уходишь в себя. Просто делал вид, что если не буду спрашивать, всё останется как раньше.

— Мануэль, ты не обязан…

— Не перебивай. Я тоже хочу сказать правду.

Она замолчала.

Мексиканец сжал её пальцы чуть крепче.

— Я боялся услышать ответ. Вот и всё. Очень простая, очень трусливая причина. Я думал: если не задавать вопросов, значит, у нас всё ещё есть шанс. Если не смотреть слишком внимательно, можно не заметить, что человек рядом уже почти ушёл. Я убеждал себя, что ты устала, что тебе тяжело после смерти Франко и Сони, после всего, что произошло. И это тоже было правдой. Но не всей.

Мия тихо плакала, не пытаясь больше спрятаться.

— Ты не был эгоистом.

— Был. Немного. По-человечески. Я хотел сохранить то, что любил, даже если оно уже менялось. И, может быть, если бы я поговорил с тобой раньше, ты не сидела бы сейчас в этом доме, уверенная, что должна исчезнуть.

Он осторожно поднял её руку и поцеловал костяшки пальцев. Не как возлюбленный, требующий прежнего. Скорее как человек, прощающий прошлое, хотя оно всё ещё болит.

Потом наклонился и мягко поцеловал её в лоб. Мия закрыла глаза. В этом жесте не было страсти. Не было попытки вернуть утраченное. Только нежность, благодарность и прощание с той любовью, которая когда-то была настоящей, но больше не могла оставаться прежней.

— Прости меня, Мия, — повторил Мануэль. — За то, что молчал. За то, что не спросил. За то, что тоже прятался за привычкой.

— Ты не должен просить прощения за мою трусость.

— А ты не должна брать на себя всю вину, как будто остальные были слепыми ангелами. Мы все хороши.

Она всхлипнула и вдруг слабо улыбнулась.

— Особенно Пабло.

— Пабло вообще отдельный диагноз.

Они оба тихо рассмеялись. Неловко, устало, сквозь слёзы. Но этот смех был важен. Он означал, что между ними ещё осталось что-то живое. Не прежняя любовь, не обещание вечности, но тепло, из которого можно было построить другую связь. Мия посмотрела на него осторожно.

— Давай будем друзьями?

Вопрос прозвучал почти по-детски. С надеждой и страхом одновременно. Словно она понимала, что просит слишком многого, но всё равно не может не попросить.

Мануэль долго молчал. Не потому, что хотел наказать её паузой. Просто это решение нельзя было принять автоматически. Дружба после любви — не красивая фраза и не лёгкий выход. Это работа. Больная, медленная, честная. Им придётся привыкать друг к другу заново. Учиться не ждать прежних жестов. Не ревновать к новым чувствам. Не путать заботу с надеждой. Но мысль о жизни, где Мии нет совсем, оказалась хуже.

— Давай, — сказал он наконец. — Это у нас получается лучше.

Её улыбка стала теплее. Всё ещё слабая, печальная, но настоящая.

— Правда?

— Правда. Только с одним условием.

— Каким?

— Больше никаких исчезновений с драматическими записками. Если захочешь сбежать — сначала звонишь мне, я покупаю тебе билет, читаю лекцию о глупости, а потом лично сообщаю Мариссе, чтобы она не убила всех вокруг.

Мия рассмеялась сквозь слёзы.

— Она убьёт тебя первым.

— Возможно. Но это будет достойная смерть.

Она осторожно коснулась его руки.

— Спасибо, Мануэль.

— Не благодари пока. Дальше будет сложно.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Пабло будет смотреть на тебя глазами раненого щенка, Марисса будет орать каждые десять минут, Гвидо устроит из этого кризиса цирк, а я… — Он замолчал, подбирая слова. — А я иногда буду злиться. Не на тебя даже. Просто злиться. Мне нужно время.

Мия кивнула серьёзно.

— Я понимаю.

— Но я не хочу терять тебя окончательно.

Она снова заплакала, но теперь в этих слезах было меньше отчаяния.

— Я тоже не хочу терять тебя.

Мануэль отпустил её руку не сразу. Когда всё же отпустил, между ними уже не было прежней лжи. Осталась боль, да. Осталась неловкость. Остались последствия, которые не исчезнут от одного разговора. Но появилась и возможность идти дальше — не как пара, которая притворяется счастливой, а как двое людей, сумевших сказать правду до того, как стало слишком поздно. За дверью послышался голос Мариссы:

— Я терплю уже целых десять минут! Это мой личный рекорд, между прочим!

Мия закрыла лицо ладонью.

— Она невозможна.

— Она любит тебя.

— Я знаю.

— Вот и не забывай больше.

Колуччи посмотрела на него. В её глазах ещё стояли слёзы, но в них впервые за долгое время появился свет.

— Постараюсь.

Мануэль поднялся и протянул ей руку.

— Пойдём. Там двое людей сейчас либо дерутся, либо делают вид, что не влюблены.

Мия осторожно вложила пальцы в его ладонь.

— Думаешь, у нас всё получится?

Он помог ей подняться.

— Не знаю. Но мы хотя бы перестали врать. Для начала неплохо.

Она кивнула.

И когда они вышли из старого сарая навстречу холодному мадридскому утру, Мия всё ещё боялась будущего. Но теперь рядом были те, кто знал правду и всё равно не ушёл.

А значит, возможно, возвращаться было уже не так страшно.

Глава 4. Возвращение домой: Начало нового пути.

Утро в доме наступило тихо. Не торопливо, не резко, не с привычной для Буэнос-Айреса суетой, когда город будто просыпается сразу всем телом: сигналами машин, голосами на улицах, звонками телефонов, чужими планами и вечной гонкой за временем. Здесь всё было иначе. Солнце медленно ползло по старым стенам, осторожно касалось деревянных ставен, задерживалось на пыльных полках и выцветших занавесках. Дом, который ещё вчера казался убежищем для бегства, теперь выглядел как место, где можно было не прятаться, а выдохнуть.

Мия сидела на балконе второго этажа, завернувшись в тёплый кардиган. Перед ней остывала чашка кофе, но девушка почти не притрагивалась к напитку. После всего, что произошло накануне, тело было тяжёлым, будто за одну ночь ей пришлось прожить несколько месяцев. Глаза щипало от недосыпа, голова гудела, а сердце всё ещё не привыкло к мысли: её нашли. Не бросили. Не отвернулись. Не сказали, что она всё разрушила окончательно. За ней приехали.

Сестра плакала и кричала, как только умела. Пабло сказал то, о чём наследница Колуччи боялась даже мечтать. Мануэль простил её настолько, насколько человек вообще может простить не сразу, а честно — с болью, но без жестокости. И теперь блондинка сидела под прохладным испанским небом и пыталась понять, что делать с жизнью, которая вдруг не закончилась.

…

В соседней комнате слышались голоса. Марисса Спиритто-Андраде Колуччи спорила с кем-то по телефону — скорее всего, с Гвидо. Рыжеволосая бунтарка говорила резко, быстро и так эмоционально, что даже через стену было понятно: Лассен снова либо пошутил не вовремя, либо предложил идиотский план. Бустаманте отвечал кому-то тише, иногда бросая короткие фразы, а мексиканец почти не вмешивался. Молчание Агиррэ всё ещё чувствовалось. Не обидное. Не враждебное. Просто усталое.

Мия закрыла глаза. Она знала: одно примирение не исправит всего. Нельзя одним разговором стереть страх сестры, боль Мануэля, тревогу Пабло и собственную вину. Нельзя вернуться к Erreway так, будто ничего не было. Нельзя проснуться утром и стать прежней Мией Колуччи — безупречной, уверенной, легкомысленно капризной, той самой девочкой, которая могла устроить панику из-за неправильно подобранных туфель, но при этом не боялась собственного отражения. Прежней уже не будет. И, возможно, это было не самое плохое.

Телефон на столике завибрировал неожиданно громко. Девушка вздрогнула, будто этот звук ворвался в хрупкую тишину без разрешения. Несколько секунд она смотрела на экран и не решалась взять трубку. После побега любой звонок казался началом разговора, к которому она не готова.

На дисплее высветилось имя: Франциско. Колуччи нахмурилась. Франциско Бланко редко звонил просто так. Он был из тех людей, кто сначала думает, потом говорит, потом снова думает — и только после этого набирает номер. Может быть, поэтому Марисса и влюбилась именно в него. Рядом с Бланко не нужно было защищаться от громких слов. Этот мужчина умел быть рядом без давления. Мия ответила.

— Алло?

— Привет. Это Франциско.

Его голос был спокойным, низким, немного осторожным. Не деловым, не слишком личным — как у человека, который волнуется, но не хочет навязываться.

— Привет, Фран.

— Я слышал, ты в Испании.

Девушка слабо усмехнулась.

— Быстро у вас там новости расходятся.

— Когда Марисса звонит человеку и начинает разговор со слов «если ты что-то знаешь и молчишь, я тебя уничтожу», новости расходятся мгновенно.

Несмотря на усталость, наследница Колуччи улыбнулась почти по-настоящему.

— Прости. Она просто…

— Она испугалась, — мягко закончил Бланко. — Все испугались.

От этих слов улыбка исчезла.

Мия отвела взгляд к саду. Внизу ветер шевелил ветки, и старые листья тихо скребли по каменной дорожке.

— Я не хотела никого пугать.

— Знаю.

— Правда?

— Да. Но иногда намерения не отменяют последствий.

Он сказал это без осуждения. Спокойно. И именно поэтому фраза попала точно. Блондинка сжала пальцы на краю кардигана.

— Ты звонишь, чтобы прочитать мне лекцию?

— Нет. Для этого у тебя есть Марисса. Думаю, она справится лучше меня.

— Она уже начала.

— Тогда я просто хотел узнать, как ты.

Мия долго молчала. Вопрос был простой, но честного ответа на него не существовало. «Нормально» звучало бы ложью. «Плохо» — слишком мало. «Не знаю» — ближе всего к правде, но даже это не объясняло того состояния, в котором она находилась.

— Я пытаюсь собрать себя обратно, — сказала она наконец. — Не очень красиво получается.

— Красиво не обязательно.

— Это говоришь ты, потому что не родился в семье Колуччи.

— Возможно. Но я знаю, что даже в вашей семье люди имеют право разваливаться. Хотя бы иногда.

Девушка опустила голову.

— Фран, можно тебя спросить?

— Конечно.

— Ты правда любишь Мариссу?

Вопрос вырвался внезапно. Мия сама не планировала его задавать, но после всех недосказанностей, которые едва не разрушили их жизнь, хотелось хотя бы одну вещь услышать прямо. Франциско не ответил сразу.

— Да, — сказал он наконец. — Правда.

В его голосе не было пафоса, но именно эта простота прозвучала сильнее красивых признаний.

— Она сложная, — предупредила Колуччи.

— Я заметил.

— Невозможная.

— Тоже заметил.

— Упрямая, вспыльчивая, может кричать, а через минуту делать вид, что ничего не случилось.

— Мия, — в голосе Бланко появилась улыбка, — я знаком с Мариссой не первый день.

— И всё равно?

— И всё равно.

Девушка почувствовала, как в груди стало немного легче. Не полностью. Но будто один из тугих узлов, который она сама затянула, начал ослабевать.

— Береги её, Фран.

— Постараюсь. А ты береги себя.

— Я попробую.

— Не попробуешь. Сделаешь.

Эта уверенность прозвучала почти по-мариссински, только без крика. Колуччи тихо рассмеялась.

— Ты становишься похож на неё.

— Надеюсь, не слишком. Мир не выдержит двух Марисс.

…

Когда разговор закончился, блондинка ещё долго держала телефон в руке. Звонок Франциско не решил её проблем, но напомнил о важном: жизнь за пределами её боли продолжалась. Люди любили друг друга. Волновались. Ждали. Строили планы. Ошибались. И всё равно пытались идти дальше.

…

Дверь на балкон тихо скрипнула.

— Можно? — спросила Марисса.

Мия повернулась. Рыжеволосая девушка стояла на пороге с двумя чашками, в одной из которых чай явно был налит слишком крепко. Волосы Спиритто-Андраде были собраны в небрежный хвост, лицо всё ещё казалось уставшим, но в глазах уже не было того дикого страха, который появился, когда она нашла сестру в старой пристройке.

— Конечно, — мягко ответила блондинка.

Марисса подошла и поставила одну чашку перед ней.

— Это чай.

— Я вижу.

— С мёдом.

— Ты ненавидишь мёд.

— Зато ты любишь. А я, между прочим, великодушная сестра.

— Ты вчера называла меня идиоткой.

— Одно другому не мешает.

Колуччи улыбнулась. На этот раз легче. Рыжеволосая присела рядом, подтянув ноги на стул, и несколько секунд молчала. Это было непривычно. Обычно Марисса заполняла тишину словами, колкостями, возмущением, любым шумом, лишь бы не оставаться наедине с тем, что чувствует. Но сейчас она явно подбирала слова.

— Я плохо спала, — призналась наследница Спиритто-Андраде наконец.

— Из-за меня.

— Не начинай. Я не для того это сказала, чтобы ты снова надела венец мученицы.

Мия опустила взгляд.

— Прости.

— Вот опять.

— Что?

— Ты извиняешься за всё. За побег — ладно. За записку — обязательно. За то, что заставила нас чуть не поседеть, — тоже. Но не за каждое дыхание, ясно?

Колуччи сжала чашку обеими руками.

— Я не знаю, как иначе.

Марисса посмотрела на неё внимательнее.

— Тогда научишься.

— Это так просто звучит.

— А кто сказал, что будет просто? У нас вообще когда-нибудь было просто? Мы учились в Elite Way, пели в группе, пережили родителей, скандалы, любовь, ревность, твоё драматическое бегство в Испанию… Простая жизнь явно прошла мимо нас и решила не связываться.

Мия невольно рассмеялась.

— Ты ужасная.

— Зато эффективная.

Несколько секунд они сидели молча, глядя на сад. В этом молчании больше не было прежней стены. Оно стало мягче. Осторожнее. Всё ещё болезненным, но уже не чужим.

— Франциско звонил, — сказала младшая наследница Колуччи.

Марисса резко повернулась.

— Что он сказал?

— Спросил, как я. Сказал, что ты испугалась. И что любит тебя.

Щёки рыжеволосой вспыхнули так быстро, что Мия впервые за долгое время увидела перед собой не грозную бунтарку, а смущённую девушку, которая внезапно не знает, куда деть руки.

— Он так и сказал?

— Да.

— Прямо так?

— Марисса.

— Что?

— Ты сейчас выглядишь так, будто тебе снова семнадцать.

— Неправда.

— Правда.

— Я просто не ожидала, что он будет обсуждать это с тобой.

— Я сама спросила.

Спиритто-Андраде открыла рот, закрыла, потом прищурилась.

— Ты решила вернуться к жизни и сразу полезть в мою личную?

— Я же твоя сестра.

— Очень удобное оправдание.

Мия мягко улыбнулась, но потом стала серьёзнее.

— Ты правда выходишь за него?

Рыжеволосая застыла.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Я вижу.

— Ненавижу, когда ты становишься наблюдательной.

— Значит, правда?

Марисса поставила чашку на перила балкона и нервно провела ладонью по волосам.

— Он сделал предложение неделю назад.

Мия широко раскрыла глаза.

— Неделю назад?

— Да.

— И ты молчала?

— А ты сбежала в Мадрид. У нас обеих были насыщенные дни.

— Марисса!

— Что? Я собиралась сказать. Просто сначала хотела понять, как. Потом началась вся эта катастрофа с твоим исчезновением, и знаешь, свадьба как-то отошла на второй план.

Колуччи поднялась так резко, что едва не пролила чай.

— Ты выходишь замуж!

— Тише, дом старый, он не виноват.

— Ты выходишь замуж! — повторила блондинка уже громче и бросилась обнимать сестру.

Марисса сначала замерла, потом обняла в ответ. Крепко. Почти с облегчением. Радость Мии была такой живой, такой настоящей, что бунтарка почувствовала, как внутри окончательно отпускает тот ужас, который держал её с момента записки.

— Я так рада за тебя, — прошептала Мия. — Правда. Ты заслуживаешь счастья. Настоящего. Без войны каждые пять минут.

— С Франциско иногда тоже можно повоевать.

— Но он хотя бы не Пабло.

— Вот именно. Уже плюс.

Они рассмеялись.

— И ещё, — Спиритто-Андраде отстранилась и вдруг стала серьёзнее. — Я хочу, чтобы ты была моей подружкой невесты.

Мия замерла.

— Ты ещё спрашиваешь?

— После всего, что было, я решила иногда спрашивать, прежде чем решать за людей.

Колуччи посмотрела на неё с такой нежностью, что рыжеволосая смутилась ещё сильнее.

— Конечно, буду. Боже, сколько нужно сделать! Платье, макияж, причёска, место, гости, музыка… Марисса, ты хоть понимаешь, что тебе нельзя всё организовывать самой? Ты устроишь хаос.

— Я вообще-то могу быть ответственной.

— Ты можешь быть опасной. Это не то же самое.

— Узнаю прежнюю Мию Колуччи, — с облегчением сказала Андраде. — Пять минут назад умирала от чувства вины, а теперь уже командует моей свадьбой.

— Кто-то должен спасти Франциско от твоего вкуса в организации.

— Мой вкус прекрасен.

— Твой вкус — это «давайте сделаем громко, ярко и чтобы все запомнили».

— А разве это плохо?

— Для свадьбы? Зависит от страховки ресторана.

Сестра рассмеялась так искренне, что Пабло, проходивший мимо открытой двери, остановился на пороге.

— Я слышу смех или у меня галлюцинации от недосыпа?

— И то, и другое, — ответила Марисса. — Но не мешай. У нас сестринский момент.

Бустаманте поднял руки.

— Даже не думал.

Но его взгляд задержался на Мии. Она заметила. И сердце сразу отозвалось. Не болезненно, как раньше, а трепетно. Опасно. Живо.

Рыжеволосая, конечно, заметила это тоже. Она фыркнула, поднялась и демонстративно забрала чашки.

— Ладно, сестринский момент временно окончен. Я пойду проверю, не убил ли Мануэль Гвидо по телефону. А вы… — она перевела взгляд с блондинки на Пабло, — не делайте слишком невинные лица. Они вам не идут.

— Марисса! — возмутилась Мия.

— Что? Я же ничего не сказала.

— Именно сказала.

— Я талантливая.

Спиритто-Андраде ушла, оставив их на балконе вдвоём.

…

Тишина изменилась сразу. Бустаманте не подошёл ближе. Он прислонился плечом к дверному косяку, будто боялся спугнуть тот хрупкий мир, который только начал возвращаться к Мии. После вчерашнего признания между ними осталось слишком много невысказанного. Слишком много желания и слишком много осторожности.

— Как ты? — спросил голубоглазый блондин.

Колуччи слабо улыбнулась.

— Кажется, сегодня этот вопрос задают все.

— Потому что вчера ты напугала всех до полусмерти.

— Справедливо.

— Так как ты?

Она подумала. Раньше ответила бы автоматически: «Нормально». Теперь это слово казалось слишком дешёвым.

— Не знаю, — честно сказала девушка. — Лучше, чем вчера. Хуже, чем хотелось бы. Но я здесь.

Пабло кивнул.

— Это уже много.

Он всё же подошёл и остановился рядом, не касаясь. Мия смотрела на его руки, на знакомые пальцы, на запястье, на небрежно закатанный рукав рубашки. Сколько раз раньше она видела его так близко и не позволяла себе думать? Сколько раз удерживала себя на расстоянии, потому что была уверена: любое движение вперёд станет предательством?

— Я хочу извиниться, — сказал Бустаманте.

— Ты уже извинялся.

— Значит, повторю. Я должен был сказать тебе правду раньше. Про Мариссу. Про себя. Про то, что между нами с ней всё давно не так, как ты думала. Я боялся, что ты счастлива с Мануэлем, и если полезу со своими чувствами, разрушу то, что тебе дорого.

Мия горько усмехнулась.

— Забавно.

— Что?

— Мы оба боялись разрушить чужое счастье. И оба почти разрушили всё молчанием.

Парень опустил взгляд.

— Да. Мы настоящие гении.

— Особенно ты.

— Почему сразу я?

— Потому что ты Пабло Бустаманте. Это уже аргумент.

Он улыбнулся. Впервые за эти дни почти по-настоящему. Эта улыбка ударила Мию прямо в сердце, но теперь она не стала отворачиваться.

— Ми…

От этого короткого имени у неё перехватило дыхание.

— Да?

— Я не хочу торопить тебя. После всего, что случилось, было бы неправильно требовать ответа или вести себя так, будто мы можем просто перепрыгнуть через боль Мануэля, страх Мариссы и твою вину.

Колуччи медленно кивнула.

— Но?

— Но я не могу больше делать вид, что не хочу быть рядом с тобой.

Она посмотрела на него. Долго. Внимательно. С такой грустью и нежностью, что Пабло на секунду пожалел о каждом годе, который они потеряли.

— Я тоже не могу, — сказала блондинка тихо.

Бустаманте замер.

— Мия…

Она шагнула к нему сама. Это движение было маленьким, почти незаметным. Но для неё оно значило больше, чем весь побег в Испанию. Тогда наследница Колуччи убегала от правды. Сейчас шла к ней.

— Я боюсь, — призналась девушка.

— Я тоже.

— Ты? Боишься?

— Постоянно. Просто выгляжу при этом потрясающе.

Она не выдержала и рассмеялась. Пабло улыбнулся шире, но сразу стал серьёзнее.

— Я не обещаю, что всё будет легко.

— Я уже не верю в лёгкое.

— Тогда обещаю другое. Больше не молчать о важном.

Мия подняла на него глаза.

— Я тоже.

Пабло осторожно коснулся её лица, давая время отстраниться. Она не отстранилась. Наоборот — прикрыла глаза, будто это прикосновение было тем самым доказательством, что она действительно вернулась. Когда он наклонился, Мия сама потянулась навстречу.

…

Их первый поцелуй не был бурным, как в песнях, которые они пели на сцене. Он был осторожным. Дрожащим. Почти неверящим. В нём было слишком много пережитого: детская дружба, годы споров, невысказанные чувства, страх потери, ночь в самолёте, записка, Мадрид, прощение Мануэля. Он не стирал прошлого, но открывал дверь в будущее.

Девушка обняла Бустаманте за шею, и только тогда поцелуй стал глубже. Настоящим. Не бегством, не ошибкой, не тайной — выбором.

…

За дверью кто-то громко кашлянул. Они резко отстранились. На пороге стояла Марисса, скрестив руки на груди.

— Я, конечно, рада, что вы наконец перестали страдать как герои дешёвой мелодрамы, но предупреждаю: если вы сейчас начнёте делать вид, что «ничего не произошло», я вас обоих столкну с балкона.

Пабло прижал ладонь к сердцу.

— Спиритто-Андраде, ты умеешь разрушить романтику.

— Я умею спасать здравый смысл.

Мия покраснела и отвернулась к перилам.

— Марисса…

— Что? Я ничего. Просто пришла сказать, что Мануэль просит всех вниз. И что Гвидо уже в курсе всего, кроме деталей, но каким-то образом считает себя главным режиссёром вашей личной жизни.

— Отлично, — пробормотал Бустаманте. — Этого нам и не хватало.

— Ещё как хватало, — заявила рыжеволосая. — Без Гвидо любая катастрофа выглядит неполной.

…

К вечеру дом перестал быть местом побега. Теперь он стал временным штабом. На старом столе в гостиной лежали блокноты, телефоны, чашки с кофе, билеты, распечатки расписаний, несколько листов с набросками текстов песен и один список дел, который Мия составила с такой скоростью, будто вместе с чувством вины к ней вернулась привычка командовать реальностью. Марисса сидела на подлокотнике кресла и спорила с Гвидо по видеосвязи. Мануэль просматривал старые музыкальные заметки. Пабло пытался что-то записывать, но чаще смотрел на Мию, чем на бумагу.

— Бустаманте, — не поднимая глаз, сказала Колуччи.

— Что?

— Если ты ещё пять минут будешь смотреть на меня вместо текста, я решу, что ты разучился работать.

— Я вдохновляюсь.

— Вдохновляйся продуктивнее.

Мануэль тихо усмехнулся. Этот звук заставил Мию украдкой посмотреть на него. Мексиканец выглядел уставшим, но уже не таким закрытым, как в самолёте. Их разговор не исцелил всё, но дал возможность находиться в одной комнате без лжи. Это было начало. Неловкое, хрупкое, но важное.

— Итак, — Марисса захлопнула блокнот. — Мы возвращаемся в Аргентину завтра утром. Гвидо встречает нас в аэропорту, если, конечно, не умудрится перепутать терминалы.

— Я всё слышу! — возмутился Лассен с экрана телефона.

— Прекрасно, значит, у тебя работает слух. Теперь включи мозг.

— Скучал по тебе, Марисса.

— Я знаю.

Мия улыбнулась, потом посмотрела на остальных.

— А ещё у меня есть новость.

Пабло насторожился.

— После твоей последней «новости» мы летели через океан.

— Эта лучше.

— Надеюсь.

Колуччи достала из папки несколько листов.

— Я написала новые тексты.

Марисса резко выпрямилась.

— Когда?

— В основном здесь. Сегодня ночью и утром. Не всё закончено, но есть основа. После всего, что случилось… — блондинка на секунду замялась, но продолжила: — Я поняла, что не хочу просто возвращаться в Erreway, будто ничего не было. Если мы вернёмся, это должно быть честно. Музыка должна измениться вместе с нами.

Мануэль взял один лист и пробежал глазами несколько строк.

— Это сильно.

Пабло посмотрел через его плечо.

— Очень.

Марисса прикусила губу.

— Ты уверена, что готова?

— Нет, — честно ответила Мия. — Но мне нужно это. Не как работа. Не как контракт. Как способ снова быть собой.

Гвидо на экране торжественно поднял палец.

— Я считаю, что это исторический момент. Кто-нибудь запишите: Мия Колуччи признала, что не всё контролирует, но всё равно собирается командовать процессом.

— Гвидо, — одновременно сказали все четверо.

— Всё, молчу. Но горжусь вами.

Эта фраза прозвучала неожиданно тепло. Марисса посмотрела на сестру.

— Значит, возвращаем Erreway?

Колуччи глубоко вдохнула.

— Возвращаем. Но по-настоящему. Без вранья. Без молчания. Без того, чтобы кто-то делал вид, что ему не больно.

Мануэль кивнул.

— Согласен.

Пабло протянул руку и накрыл ладонь девушки своей.

— Я тоже.

Марисса посмотрела на их руки, потом закатила глаза.

— Только не начинайте быть милыми слишком часто. Мне нужен период адаптации.

Мия рассмеялась. И на этот раз смех не был слабым.

***

В Буэнос-Айрес они вернулись на следующее утро. Город встретил их привычным шумом, влажным воздухом и такой яркостью, от которой после прохладного Мадрида хотелось зажмуриться. Но теперь Аргентина ощущалась иначе. Не как место, из которого Мия сбежала, а как место, куда она решила вернуться. Это было важно.

В аэропорту их действительно ждал Гвидо — с огромными солнечными очками, двумя стаканами кофе и видом человека, который провёл ночь не в постели, а в эпицентре собственной версии спецоперации.

— Наконец-то! — объявил Лассен, едва они появились в зоне прилёта. — Я уже начал думать, что вы решили остаться в Испании и открыть семейную драматическую академию.

Марисса забрала у него один стакан.

— Если ты сейчас скажешь что-нибудь трогательное, я испугаюсь.

— Я могу сказать что-нибудь глупое.

— Вот это привычнее.

Гвидо улыбнулся, но когда посмотрел на Мию, его лицо стало мягче. Весельчак подошёл и осторожно обнял её.

— Больше так не делай, ладно?

Колуччи прижалась к нему на секунду.

— Не буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Хорошо. Потому что я плохо переношу драму, в которой не участвую лично.

— Гвидо!

— Всё, всё. Рад, что ты дома.

И это было главное.

***

В офис модного дома Colucci они приехали почти сразу. Мия настояла: если уж возвращаться к жизни, то не откладывать. Ей нужно было действие. Не бегство, не пауза, не бесконечное обсуждение боли, а шаг вперёд. Кабинет сеньориты Колуччи был просторным, светлым, с видом на город. На стенах висели эскизы коллекций, фотографии с показов, несколько наград и чёрно-белый снимок Франко, который девушка всегда держала на видном месте.

Она задержалась возле него на секунду.

— Я вернулась, папа, — прошептала почти беззвучно.

Пабло услышал, но не вмешался. Просто встал рядом. И этого оказалось достаточно.

…

Через полчаса кабинет уже напоминал не офис, а репетиционную комнату, переговорную и поле боя одновременно. Марисса листала список возможных дат, Мануэль проверял тексты, Гвидо крутился у окна и раздавал советы, которых никто не просил, Пабло спорил с Мией о музыкальной структуре новой песни, а сама Колуччи наконец выглядела живой. Уставшей, бледной, но живой.

Секретарша заглянула в кабинет после короткого стука.

— Сеньорита Колуччи, к вам пришёл сеньор Салано.

Мия подняла голову.

— Пропустите. И принесите, пожалуйста, пять чашек кофе.

Марисса тут же поморщилась.

— Мне чай.

— И чай для сеньориты Спиритто-Андраде, — добавила блондинка, не глядя на сестру.

— Обожаю, когда ты снова командуешь.

— Я знаю.

Дверь открылась.

…

В кабинет вошёл высокий загорелый брюнет лет тридцати с уверенной походкой и улыбкой человека, который привык заходить в любые комнаты так, будто его там уже ждали. На нём был дорогой костюм без излишней строгости, а в манере держаться чувствовалось то самое продюсерское обаяние, которое одновременно внушает надежду и заставляет проверять каждую строчку договора.

— Мия, — Густав Салано расплылся в улыбке. — Рад видеть тебя снова в Буэнос-Айресе.

— Густав, — Колуччи поднялась из-за стола и пожала ему руку. — Спасибо, что приехал быстро.

— Когда мне звонит Мия Колуччи и говорит, что хочет вернуть группу, я нахожу время.

Пабло, стоявший чуть позади, заметно напрягся. Его взгляд сразу стал оценивающим.

Марисса это увидела и тихо хмыкнула.

— Начинается.

— Что? — спросил Гвидо.

— Ревность Бустаманте. Редкое, но громкое природное явление.

— Я не ревную, — процедил Пабло.

— Конечно, милый, — Мия даже не повернулась к нему. — Ты просто смотришь на Густава так, будто мысленно составляешь список причин, по которым его нельзя подпускать к нашей группе.

Салано поднял обе руки.

— Я чувствую, мне нужно сразу заявить: я здесь исключительно по работе.

— Надеюсь, — сказал Бустаманте.

— Пабло, — Колуччи наконец посмотрела на него с предупреждением.

— Что?

— Веди себя прилично.

— Я сама вежливость.

Гвидо наклонился к Мануэлю.

— Если это вежливость, боюсь представить хамство.

— Ты видел хамство, — сухо ответил мексиканец. — Оно обычно начинается, когда Марисса встаёт.

— Я всё слышу, Агиррэ, — сказала рыжеволосая.

— Я рассчитывал.

Мия закрыла глаза на секунду. Потом открыла и посмотрела на продюсера с деловой улыбкой.

— Густав, познакомься. Это Erreway. Мануэль Агиррэ, Марисса Спиритто-Андраде Колуччи, Пабло Бустаманте. Гвидо Лассен — наш друг и человек, который почему-то всегда оказывается рядом, когда начинается хаос.

— Я предпочитаю термин «стратегический союзник», — заметил Гвидо.

— Я предпочитаю термин «головная боль», — парировала Марисса.

Салано рассмеялся.

— Теперь понимаю, почему публика вас любит.

— Публика не видит худшего, — сказала Мия.

— Зато чувствует настоящее. А у вас, судя по первым пяти минутам, с этим проблем нет.

Он сел в кресло напротив, достал папку и быстро стал серьёзнее. Всё обаяние не исчезло, но ушло на второй план, уступив место деловой хватке.

— Я прослушал материалы, которые ты прислала. Тексты сильные. Сыроватые местами, но честные. Это важно. После перерыва людям нужно не просто возвращение старой группы, а причина снова вам поверить.

Мануэль кивнул.

— Музыку можно собрать быстро, если понимать направление.

— Направление есть, — сказал Пабло. — Более взрослое звучание. Но без потери того, за что нас слушали раньше.

— Правильно. Ностальгия приведёт публику. Честность удержит.

Мия внимательно смотрела на продюсера. Ей нравилось, что Салано говорил без пустых обещаний. В шоу-бизнесе слишком часто всё начиналось с фраз «вы станете легендой», а заканчивалось контрактами, где легенда не имела права даже выбрать собственную песню.

— У меня есть условие, — сказал Густав.

Пабло мгновенно выпрямился.

— Какое?

Мия бросила на него взгляд.

— Он говорит со мной.

— А я слушаю.

— Очень агрессивно слушаешь.

Салано сдержал улыбку.

— Условие простое. Если я берусь за группу, вы работаете серьёзно. Никаких исчезновений перед концертами, никаких внутренних войн в прессе, никаких публичных скандалов без согласования.

Марисса подняла брови.

— Согласования скандалов?

— Желательно.

— Мне уже не нравится.

— Поэтому я и говорю заранее.

Гвидо поднял руку.

— А если скандал случайный?

— У вас, судя по всему, случайных не бывает, — спокойно ответил продюсер.

Мия усмехнулась.

— Он быстро учится.

Пабло всё ещё смотрел на Густава с подозрением.

— И всё?

— Почти. Мы с Мией уже обсуждали одну личную договорённость.

Бустаманте медленно повернулся к девушке.

— Какую ещё личную договорённость?

Мия вздохнула.

— Пабло.

— Я просто спрашиваю.

— Тоном прокурора.

— Мне интересно.

Марисса тихо сказала Гвидо:

— Сейчас будет красиво.

— Я уже наслаждаюсь.

Салано, кажется, понял, что ступил на минное поле, но отступать было поздно.

— Ничего особенного. Один ужин. Дружеский. Я помог ей связаться с нужными людьми, она обещала обсудить один проект за пределами офиса.

Пабло посмотрел на него так, будто слово «ужин» прозвучало как объявление войны.

— Дружеский?

— Именно.

— С моей девушкой?

В кабинете стало тихо.

Мия резко повернулась к нему, но на лице у неё мелькнуло не раздражение, а удивление. Это было первое публичное «моя девушка», сказанное так просто, без пафоса, но с такой собственнической прямотой, что у Колуччи на секунду перехватило дыхание. Марисса прикрыла рот рукой, скрывая улыбку. Гвидо прошептал:

— О, мне нравится новая серия.

Мануэль закатил глаза.

— Тише.

Густав поднял руки.

— Понял. Дружеский ужин отменяется или превращается в деловую встречу с группой.

— Вот это уже лучше, — сказал Бустаманте.

— Пабло, — Мия посмотрела на него строго, но уголки губ дрогнули. — Я сама умею отказываться от ужинов.

— Не сомневаюсь.

— Тогда не рычи на моего продюсера.

— Я не рычу.

— Рычишь.

— Немного, — согласился Мануэль.

— Очень, — добавила Марисса.

— Художественно, — уточнил Гвидо.

Пабло медленно выдохнул.

— Хорошо. Я буду… спокойнее.

— Запишем это как историческое обещание, — сказала Спиритто-Андраде.

Салано, убедившись, что угроза его жизни миновала, снова открыл папку.

— Тогда к делу. Вашей группой я займусь, — с улыбкой продолжил Густав, и его лицо стало более деловым. — Уже на следующей неделе я договорился о концерте в Национальном Дворце культуры. Вы будете открывать Национальный фестиваль музыки.

Эти слова потрясли всех. Даже Мия, которая привыкла продумывать шаги заранее и держать лицо в самых неожиданных ситуациях, на мгновение потеряла дар речи. Бустаманте первым выпрямился, будто не поверил услышанному. Мануэль медленно отложил лист с текстом. Марисса распахнула глаза, а Лассен, кажется, впервые за день не нашёл немедленной шутки.

— Национальный фестиваль? — переспросила Колуччи.

— Именно.

— На следующей неделе?

— Да. Времени мало, но ажиотаж вокруг возвращения Erreway уже работает на вас. Если выйдете сильными, это будет не просто камбэк. Это будет событие.

— А если провалимся? — спросил Мануэль.

Густав посмотрел на него прямо.

— Тогда провалитесь громко. Но я бы не пришёл сюда, если бы считал это вероятным.

Марисса медленно улыбнулась.

— Мне начинает нравиться этот тип.

— Я польщён, — сказал Салано.

— Не расслабляйся.

— Уже понял.

Продюсер поднялся, застегнул пиджак и оставил на столе папку с предварительными документами.

— Изучите. Завтра начнём плотную работу. Мия, я жду звонка. И, — он перевёл взгляд на Пабло с лёгкой усмешкой, — исключительно по деловым вопросам.

Бустаманте кивнул.

— Рад, что мы поняли друг друга.

Когда дверь за Густавом закрылась, кабинет ещё несколько секунд молчал.

…

Потом Марисса вскочила первой.

— Вот это да! Сестричка, где ты его откопала?

Мия всё ещё смотрела на папку, но теперь в её глазах горел тот самый огонь, которого все так боялись не увидеть снова.

— Нас познакомил отец Селены. Ты её помнишь?

Рыжеволосая оживилась.

— Селену? Конечно. Очень милая девочка. Ну… насколько вообще может быть милой блондинка с одной извилиной и чемоданом амбиций.

— Марисса!

— Что? Я сказала «милая».

Гвидо заинтересованно наклонился вперёд.

— Подождите. Какая Селена?

Но раньше него оживился Мануэль.

— А кто такая Селена?

Мия и Марисса переглянулись. В этом взгляде было слишком много сестринского сговора.

— Селена — наша троюродная кузина, — с улыбкой ответила Спиритто-Андраде. — Очень красивая, очень шумная и, если честно, та ещё штучка.

— Блондинка, — добавила Мия. — С огромными глазами, дорогими привычками и уверенностью, что мир создан исключительно для того, чтобы ею восхищаться.

— То есть вторая Мия? — спросил Гвидо.

Колуччи бросила в него бумажным листом.

— Нет. Я умнее.

— Это спорно, учитывая недавнюю Испанию, — пробормотала Марисса.

— Я тебя слышала.

— Я рассчитывала.

Мануэль, сам того не замечая, улыбнулся.

— И вы хотите нас познакомить?

Мия посмотрела на него внимательнее. Впервые после всего, что случилось, в его голосе прозвучал не только интерес к разговору, но и что-то живое, лёгкое. Не боль. Не напряжение. Простое любопытство.

Марисса тоже это заметила и тут же ухмыльнулась.

— Надо бы вас познакомить.

— Почему у меня ощущение, что вы уже что-то задумали? — насторожился Агиррэ.

— Потому что ты не глупый, — ответила Мия.

— Селена сейчас в Буэнос-Айресе? — спросил Пабло.

— Должна заехать в гости завтра или послезавтра, — сказала Колуччи. — Она обещала привезти какие-то документы от отца и, кажется, задержаться на несколько дней.

Марисса закинула ногу на ногу и довольно посмотрела на Мануэля.

— Вот и отлично. Познакомим нашего мексиканца с кузиной.

— Почему это прозвучало как угроза? — спросил тот.

— Потому что ты хорошо понимаешь интонации, — ответила рыжеволосая.

Гвидо хлопнул в ладоши.

— Прекрасно! У нас возвращение группы, концерт через неделю, ревнивый Пабло, воскресшая из пепла Мия, свадьба Мариссы и таинственная кузина Селена. Я официально заявляю: скучать мы не будем.

Мия посмотрела на друзей, на сестру, на Пабло, на Мануэля, который всё ещё улыбался краем губ, и вдруг поняла: да, впереди будет сложно. Очень сложно. Им предстоят репетиции, разговоры, ревность, свадьба, новые песни, старые страхи и чувства, которые не исчезают по расписанию.

Но теперь она больше не хотела исчезать.

Она хотела жить.

— Тогда начинаем, — сказала Колуччи, беря в руки папку Густава. — Erreway возвращается.

И на этот раз в её голосе не было ни бегства, ни страха. Только решимость.

Глава 5. Erreway возвращается.

Спустя 3 недели. Дом Бустаманте.

Прошло три недели. За это время Буэнос-Айрес снова успел стать для Мии не городом, из которого хотелось исчезнуть, а местом, куда она возвращалась каждый вечер после репетиций, встреч, примерок, бесконечных разговоров с Густавом Салано и таких же бесконечных споров с Пабло. Erreway готовились к большому возвращению, пресса уже успела раздуть слухи до размеров национальной сенсации, Марисса Спиритто-Андраде Колуччи балансировала между свадьбой, репетициями и желанием придушить Гвидо за каждую вторую шутку, а Мануэль впервые за долгое время перестал смотреть на мир так, будто тот задолжал ему объяснение.

В этом была заслуга Селены. Не только её, конечно. Время, разговоры, прощение и музыка тоже сделали своё дело. Но именно троюродная кузина Мии и Мариссы ворвалась в жизнь мексиканца так уверенно, будто опоздала на собственный спектакль и теперь собиралась заставить всех смотреть только на неё. Светловолосая хореограф была шумной, красивой, непредсказуемой, слишком прямой для приличного общества и слишком живой, чтобы рядом с ней можно было долго оставаться в прежней тоске. Агиррэ сначала сопротивлялся этому свету, потом раздражался, потом начал улыбаться. А потом Колуччи заметила, что он ждёт сообщений от Селены. И этого уже было достаточно, чтобы наследница модного дома почувствовала: что-то действительно меняется.

***

В тот день она приехала в дом Бустаманте ближе к вечеру. Улицы ещё дышали жарой, но в воздухе уже чувствовалась предконцертная дрожь — та самая, которую невозможно объяснить человеку, ни разу не стоявшему за кулисами перед выходом на сцену. Мия открыла дверь своим ключом и на секунду задержалась в холле. Когда-то этот дом казался ей слишком строгим, слишком чужим, слишком наполненным фамилией Бустаманте, политикой, отцовскими ожиданиями и всем тем, от чего сам Пабло всю жизнь пытался сбежать в музыку. Теперь здесь стало иначе. Не проще, нет. Но теплее. Потому что теперь блондинка входила сюда не как гостья и не как подруга детства, а как женщина, которую ждали.

— Пабло, ты дома, дорогой? — позвала она, снимая солнечные очки и оставляя сумку на маленьком столике у зеркала.

— В кабинете, родная, — отозвался знакомый голос из глубины дома. — Только не говори, что ты снова принесла список дел по свадьбе Мариссы. Я ещё от прошлого не оправился.

Мия улыбнулась и пошла на голос. Кабинет был залит мягким вечерним светом. Бустаманте сидел за столом в расстёгнутой на вороте рубашке, с закатанными рукавами и таким видом, будто последние полчаса пытался победить не документы, а собственное терпение. Перед ним лежали расписание концерта, наброски программы, несколько помятых листов с пометками Густава и карандаш, который, судя по следам на бумаге, пережил нервную атаку.

— Если бы это был список по свадьбе Мариссы, ты бы услышал меня ещё с улицы, — сказала Колуччи, подходя ближе. — Но можешь расслабиться. У меня другие новости.

— После фразы «другие новости» я обычно расслабляюсь ещё меньше.

— Зато ты становишься внимательнее.

Пабло откинулся на спинку кресла, и его лицо сразу смягчилось. В глазах появилась та тёплая насмешка, от которой Мия всё ещё иногда теряла мысль на полуслове. Голубоглазый блондин протянул руку, притянул её к себе и усадил на колени так естественно, будто они делали это всю жизнь.

— Ну, сеньорита Колуччи, рассказывай. Только предупреждаю: если Гвидо опять придумал «гениальную идею» для выхода на сцену, я переезжаю в другую страну.

— Не Гвидо, хотя он тоже, наверное, что-нибудь уже придумал. У меня две новости. Одну расскажу сейчас, вторую — после концерта.

Музыкант сразу насторожился.

— Нет. Так нечестно. Рассказывай обе.

— Не командуй.

— Я не командую, я страдаю.

— Очень драматично. Тебе бы в театр.

— Я живу рядом с тобой и Мариссой. Это уже театр.

Блондинка рассмеялась и легко поцеловала его, чтобы не дать продолжить. Бустаманте, как всегда, воспользовался моментом и попытался сделать поцелуй длиннее, но она отстранилась, хитро улыбаясь.

— Первая новость: я познакомила Мануэля с Селеной.

— Это я знаю. Ты три недели ходишь с лицом человека, который удачно устроил государственный переворот.

— Потому что, кажется, они друг другу понравились.

— «Кажется»? — Пабло прищурился. — Ты же не употребляешь это слово, если не уверена на девяносто девять процентов.

— Хорошо. Он смотрит на неё так, будто не понимает, когда успел попасть в беду, а она ведёт себя так, будто уже решила, что эта беда ей подходит. Достаточно точное описание?

Бустаманте тихо рассмеялся и мягко погладил её по талии.

— Значит, наш мексиканец оживает.

— Да. И я рада. Правда рада. Он заслуживает чего-то хорошего после всего, что случилось.

На последних словах голос Колуччи стал тише. Она не хотела снова возвращаться в вину, но иногда прошлое всё равно касалось плеча — не грубо, а напоминая: оно рядом, оно никуда не исчезло, просто больше не должно управлять каждым шагом. Пабло это заметил. За эти недели они научились читать друг друга лучше, чем раньше, потому что теперь хотя бы пытались не прятаться за шутками.

— Ми, — произнёс он спокойно, но твёрдо. — Не надо снова говорить так, будто ты обязана всю жизнь расплачиваться за одну ошибку.

— Это была не одна ошибка.

— Хорошо. За несколько. Всё равно не обязана.

— Ты иногда становишься слишком разумным. Это пугает.

— Это влияние любви.

— Или Густава. Он тоже всех заставляет быть дисциплинированными.

— Не сравнивай меня с Салано, иначе я снова начну ревновать.

Мия закатила глаза, но улыбнулась.

— Ты и так ревнуешь.

— Я не ревную. Я наблюдаю.

— Угу. Очень угрожающе наблюдаешь.

— С моей девушкой собирался ужинать какой-то слишком уверенный продюсер. Я имел право.

От этого «моя девушка» у наследницы Колуччи до сих пор внутри что-то тёпло сжималось. Не потому, что ей хотелось принадлежать кому-то, а потому что Бустаманте говорил это не как владелец, а как человек, которому наконец разрешили не скрывать чувства. Девушка коснулась его щеки пальцами.

— Твоя девушка сама умеет отказываться от ужинов.

— Знаю.

— И сама умеет принимать решения.

— Особенно решения сбежать в Мадрид.

— Бустаманте.

— Всё, молчу. Но ты сама дала повод.

Она хотела возмутиться, но вместо этого тихо рассмеялась. В этом и была их новая близость: они могли касаться болезненного, не превращая каждый разговор в драму. Не всегда. Не идеально. Но уже могли.

— Кстати о решениях, — Мия осторожно сменила тему. — Не забывай, через месяц свадьба Мариссы и Франциско.

Пабло устало прикрыл глаза.

— Как я могу забыть, если ты напоминаешь мне об этом каждый день?

— Потому что вы, мужчины, удивительно талантливо забываете важное.

— Я не забыл. Ресторан заказан, приглашения разосланы, платье почти готово, Франциско всё ещё не сбежал, Марисса пока никого не убила. По моим подсчётам, подготовка идёт отлично.

— «Пока не сбежал» — это не критерий успешной свадьбы.

— Для жениха Мариссы Спиритто-Андраде Колуччи — очень даже критерий.

Мия не выдержала и улыбнулась. В этом была правда. Рыжеволосая бунтарка любила так же, как жила: резко, горячо, без полутонов. Франциско рядом с ней казался почти невозможным чудом — спокойным, внимательным, терпеливым. Бланко не тушил её огонь и не пытался превратить в удобную женщину. Он просто стоял рядом достаточно уверенно, чтобы будущая невеста могла перестать воевать хотя бы иногда.

— Она волнуется, — сказала Колуччи мягче. — Просто делает вид, что нет.

— Она делает вид так громко, что у всех вокруг закладывает уши.

— Пабло.

— Что? Я люблю твою сестру как родную катастрофу, но факт остаётся фактом.

…

В дверь кабинета осторожно постучали. На пороге появилась горничная.

— Сеньор Бустаманте, к вам гости. Пропустить в гостиную?

Пабло вопросительно посмотрел на Мию.

— Ты кого-то ждёшь?

— Нет.

— Тогда тем более интересно. Попросите подождать в гостиной, мы сейчас выйдем.

Когда служанка ушла, Колуччи поднялась с его коленей и поправила юбку.

— Надеюсь, это не твой отец.

— Если бы это был мой отец, в доме стало бы холоднее.

— Не начинай.

— Я даже не успел.

— Ты уже начал лицом.

Бустаманте усмехнулся, взял её за руку и повёл в гостиную.

…

Там их ждал Густав Салано — высокий загорелый брюнет лет тридцати, как всегда безупречно собранный, с кожаной папкой в одной руке и телефоном в другой. Продюсер выглядел человеком, который не верит в хаос, потому что слишком часто сам превращает его в расписание. За три недели он успел стать для группы одновременно спасением, раздражителем и главным поставщиком фраз вроде «выдохнете после концерта».

— Густав? — Мия остановилась у входа. — Что случилось?

— Ничего страшного. Но планы меняются.

— После этих слов обычно начинается катастрофа, — заметил Пабло.

— Концерт переносится на два часа раньше, — сообщил Салано, не обращая внимания на комментарий. — Организаторы изменили телевизионную сетку. Erreway всё ещё открывают Национальный фестиваль музыки, но саундчек, пресс-подход и генеральный прогон сдвигаются.

Мия медленно вдохнула.

— На сколько раньше саундчек?

— На три часа.

— Я кого-нибудь убью.

— Прекрасно, рабочий настрой появился, — спокойно сказал продюсер. — Именно поэтому я приехал лично. Нужно, чтобы вы сразу предупредили остальных и перестроили день. Завтра на вас будет смотреть вся страна. После слухов, паузы, возвращения и нового материала вам нельзя выйти просто хорошо. Нужно выйти так, чтобы люди забыли, что вообще сомневались.

Пабло взял папку с обновлённым расписанием, быстро просмотрел листы и поморщился.

— Марисса уже знает?

— Я написал ей.

В комнате повисла пауза.

— Ты написал Мариссе? — переспросила Колуччи с таким выражением, будто Салано только что признался в опасном преступлении.

— Да.

Телефон в руке продюсера завибрировал почти сразу. Брюнет взглянул на экран, прочитал сообщение и поднял брови.

— Она угрожает сжечь мой ежедневник.

— Это ещё мягко, — сказала наследница модного дома. — Значит, в хорошем настроении.

— Вот теперь я волнуюсь, — сухо заметил Густав.

Бустаманте хмыкнул.

— Добро пожаловать в нашу жизнь.

Салано положил папку на стол.

— Я оставлю вам план. Завтра никаких опозданий, никаких внезапных решений, никаких драм перед выходом на сцену.

Мия и Пабло одновременно посмотрели друг на друга.

— Что? — насторожился продюсер.

— Ничего, — ответила блондинка слишком быстро.

— Просто «никаких драм» для нашей компании звучит смело, — добавил Бустаманте.

— Тогда хотя бы сделайте вид, что стараетесь.

— Это мы можем, — пообещала Колуччи.

Густав направился к выходу, но у двери обернулся.

— И ещё. Береги голос.

— С голосом легче, чем с нервами.

— Нервы тоже береги. Они нужны до пятницы.

…

Когда дверь за продюсером закрылась, девушка взяла папку и задумчиво пролистала новое расписание.

— Завтра будет сумасшествие.

— Завтра будет сцена, — поправил Пабло.

Она подняла на него взгляд и улыбнулась.

— Ты учишься говорить правильные вещи.

— Я живу с отличным преподавателем.

— Пока не живёшь.

— Пока, — спокойно повторил он.

Эта короткая фраза неожиданно повисла между ними чем-то большим, чем шутка. Мия отвела взгляд первой. Не потому, что испугалась. Просто внутри снова шевельнулась вторая новость — та самая, которую она собиралась сказать после концерта. Хорошая. Огромная. Страшная именно потому, что хорошая. Но она не успела ничего ответить.

…

Входная дверь снова открылась, и вместе с быстрыми шагами в дом ворвался звонкий женский голос.

— Если вы заняты, притворитесь, что всё равно рады! Я всё равно уже вошла!

— Селена, — Колуччи рассмеялась ещё до того, как кузина появилась в гостиной. — Ты когда-нибудь научишься ждать, пока тебя пригласят?

— Зачем? Меня и так любят.

Селена вошла так, будто гостиная Бустаманте была сценой, а она — главной звездой вечера. Высокая статная блондинка с выразительными глазами, лёгкой походкой танцовщицы и улыбкой, способной обезоружить даже самого мрачного человека, мгновенно заполнила комнату собой. Рядом с ней шёл Мануэль. Мексиканец выглядел спокойным, но в его взгляде было то новое тепло, которое Мия заметила ещё неделю назад и теперь каждый раз встречала с тихой радостью.

— Агиррэ, — Пабло подошёл к другу и хлопнул его по плечу. — Хорошо, что ты здесь. Концерт перенесли на два часа раньше.

— Серьёзно? — Мануэль сразу стал собраннее. — Густав?

— Кто же ещё мог принести такую радость лично, — ответила Колуччи.

Селена сняла очки и огляделась.

— Концерт раньше, свадьба через месяц, репетиции каждый день… Ваша жизнь похожа на танцевальный номер, где кто-то забыл сказать половине участников, что музыка уже началась.

— Вот поэтому ты нам и нужна как хореограф, — заметила Мия.

— Я нужна вам как голос разума и красоты.

— Голос разума? — переспросил Агиррэ.

— Не разрушай мой образ.

— Я просто уточняю.

— Вот за это ты мне и нравишься. Рядом с тобой я кажусь ещё ярче.

Пабло тихо усмехнулся, а Мия с удовольствием заметила, как мексиканец смутился. Совсем немного, почти незаметно, но для человека, который раньше держал эмоции под замком, это было почти признанием.

— Так что вы здесь делаете? — спросила Колуччи, обнимая кузину. — Только не говори, что просто заехали мимоходом. У тебя слишком довольное лицо.

— А что, мы не можем просто так навестить любимую родственницу и её ревнивого музыканта?

— Я не ревнивый, — автоматически сказал Пабло.

Все посмотрели на него.

— Ладно, немного ревнивый.

— Прогресс, — одобрительно сказала Селена.

Мануэль перевёл взгляд на Мию.

— Мы хотели сказать спасибо.

— За что?

— За знакомство, — ответила хореограф раньше, чем он успел продолжить. — И за то, что ты вмешалась в нашу жизнь с видом человека, который точно знает, что делает.

— Обычно это опасный вид, — заметил Бустаманте.

— Обычно да, — согласилась Мия. — Но в этот раз я была права.

Агиррэ посмотрел на неё мягче.

— Похоже, была.

В этих двух словах было больше, чем простая благодарность. Было признание: он больше не стоит на месте, где остался после их разрыва. Ему всё ещё могло быть больно, но боль перестала быть центром его мира. Селена, со всей своей шумной энергией, не заменила прошлое и не стерла его. Она просто открыла дверь туда, где Мануэль снова мог смеяться, спорить, интересоваться, ждать следующей встречи.

— Мы не торопимся, — сказал мексиканец, словно заранее объясняя то, чего никто ещё не спросил. — Просто… нам хорошо рядом.

Селена тут же повернулась к нему.

— «Просто нам хорошо рядом»? Мануэль, ты сейчас почти признался в чувствах. Я горжусь.

— Я сказал обычную фразу.

— Для тебя это эмоциональный подвиг.

Пабло рассмеялся.

— Она быстро тебя поняла.

— Не помогай ей, — сухо сказал Агиррэ.

— Поздно, — кузина довольно улыбнулась. — Он уже на моей стороне.

— Я на стороне зрелища, — уточнил Бустаманте.

Мия подошла к Мануэлю и обняла его. Без неловкости, без прежней боли, без попытки вернуть то, что закончилось. Он обнял её в ответ спокойно, по-дружески, и это оказалось важнее любых слов. Она почувствовала, что они действительно выжили после правды. Не стали прежними, но сохранили друг друга.

— Я рада за тебя, — сказала она тихо.

— Я знаю.

— Правда рада.

— Я тоже, — ответил мексиканец. — За тебя и Пабло.

Колуччи отстранилась и встретила его взгляд. В нём больше не было скрытого упрёка. Только лёгкая грусть и честное принятие.

— Спасибо, Ману.

— Только не начинайте сейчас все плакать, — вмешалась Селена. — Я не для этого красиво накрасилась.

— Вот теперь я точно вижу семейное сходство, — сказал Пабло.

— Осторожнее, Бустаманте, — предупредила Мия. — В нашей семье это может быть и комплиментом, и угрозой.

Селена хлопнула в ладоши.

— Так, раз уж мы все такие счастливые и эмоционально развитые, предлагаю перейти к делу. Завтра концерт. Я посмотрела вашу хореографию и хочу сказать мягко: вы двигаетесь так, будто каждый отдельно переживает личную драму.

Пабло поднял руку.

— У нас были причины.

— У всех есть причины. Публика за это не платит.

Колуччи прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Она права.

— Спасибо. Сегодня вечером короткая тренировка. Не спорить.

— Мы вообще-то планировали отдыхать, — осторожно сказал Мануэль.

Хореограф повернулась к нему с самой сладкой улыбкой.

— Милый, ты можешь отдыхать после того, как перестанешь сбиваться на втором припеве.

— Я не сбиваюсь.

— Сбиваешься, когда смотришь на меня.

В комнате стало тихо на одну секунду, а потом Пабло не выдержал и рассмеялся. Мануэль провёл рукой по лицу, но улыбку спрятать не смог.

— Она тебя уничтожит, — сказал Бустаманте.

— Уже начала, — пробормотал Агиррэ.

Селена и Мануэль ушли через полчаса, успев обсудить время тренировки, предупредить, что Мариссу нужно будет ловить до того, как она поссорится с Густавом окончательно, и договориться встретиться на площадке утром. Когда дверь за ними закрылась, Колуччи ещё несколько секунд стояла в прихожей с мягкой улыбкой.

Пабло подошёл сзади и обнял её за талию.

— Ты довольна собой?

— Очень.

— Опасное состояние. Обычно после него ты придумываешь что-нибудь ещё.

— У меня уже есть кое-что.

— Вторая новость?

— После концерта.

— Мия!

Она повернулась в его руках, не скрывая улыбки.

— Ты же обещал доверять.

— Я доверяю. Но моё любопытство сейчас страдает.

— Пусть терпит.

— Оно не такое сильное.

— Тогда потренируется.

Бустаманте вздохнул с таким видом, будто его обрекли на долгое ожидание, но спорить не стал. Вместо этого наклонился и поцеловал её — коротко, нежно, почти невесомо. В этом поцелуе было обещание не давить. И для Мии оно значило слишком много.

***

К вечеру дом Бустаманте наполнился предконцертной суетой. На столе в гостиной лежало обновлённое расписание, рядом — листы с текстами, бутылки воды, заметки Густава и пометки Колуччи, сделанные красной ручкой. Пабло звонил технической команде, Мануэль прислал сообщение, что предупредил музыкантов, Гвидо в общем чате требовал официально назначить его «моральной поддержкой, историческим свидетелем и человеком, который спасёт всех от скуки». Марисса отвечала голосовыми, каждое из которых начиналось спокойно и заканчивалось угрозой.

Мия сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела на всё это с тихой улыбкой. Три недели назад она была уверена, что её исчезновение спасёт близких. Теперь видела перед собой живое доказательство обратного: их жизнь была не идеальной, не спокойной, не лишённой конфликтов, но именно в этом шуме, в этих спорах, в этом хаосе и было её место.

Бустаманте закончил разговор и сел рядом.

— Устала?

— Немного.

— Хочешь отменим всё и сбежим?

Она посмотрела на него с усмешкой.

— Плохая шутка.

— Очень плохая. Прости.

— Ничего. Теперь я сбегаю только на сцену.

— Хороший вариант.

Он накрыл её руку своей.

— Боишься?

Мия задумалась. Раньше из гордости сказала бы «нет». Теперь могла быть честной.

— Да. Боюсь выйти и не узнать себя. Боюсь, что люди будут ждать прежнюю Мию Колуччи, а я уже не та. Боюсь, что начнётся музыка, и всё, что случилось, станет слишком настоящим. А ещё боюсь второй новости.

Пабло сразу стал серьёзнее.

— Она плохая?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— Тогда почему ты боишься?

Мия улыбнулась, но в этой улыбке было волнение.

— Потому что хорошие новости иногда меняют жизнь сильнее плохих.

Бустаманте замер. В его взгляде промелькнуло понимание, но он не стал задавать вопрос. И это оказалось самым неожиданным.

— После концерта? — тихо уточнил он.

— После концерта.

— Хорошо.

Она удивлённо посмотрела на него.

— Всё? Без допроса?

— Я же обещал доверять.

У Мии перехватило дыхание. Она не сразу нашла ответ, поэтому просто сжала его пальцы.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Если после концерта окажется, что ты просто купила новые туфли и три дня мучила меня интригой, я обижусь.

— Это не туфли.

— Уже легче.

В этот момент телефон Пабло завибрировал. На экране высветилось имя Мариссы. Он включил громкую связь.

— Да, Спиритто-Андраде?

— Если ты ещё раз назовёшь меня только по фамилии, я скажу Мии, что ты в семнадцать лет писал ужасные стихи.

Пабло побледнел.

— Это клевета.

— Это архив.

Мия оживилась.

— Какие стихи?

— Никакие, — быстро сказал Бустаманте. — Марисса, зачем ты звонила?

— Чтобы сообщить, что я получила новое расписание, ненавижу Густава, ненавижу ранние саундчеки, ненавижу Гвидо, который предложил выйти на сцену из огромного фальшивого сердца, и ненавижу вас обоих просто за компанию.

— Значит, ты готова? — спросила Мия с улыбкой.

— Абсолютно.

— Я скучала по этому.

— По чему?

— По нам.

На другом конце на секунду стало тихо. Потом голос рыжеволосой смягчился:

— Я тоже, сестрёнка.

Пабло осторожно сжал руку Мии, но Марисса почти сразу вернулась к привычному тону:

— Так, хватит нежностей. Завтра никто не опаздывает. Особенно ты, Бустаманте.

— Почему особенно я?

— Потому что ты начнёшь собираться за пять минут до выхода, потом будешь искать гитару, потом Мия будет на тебя кричать, потом вы начнёте целоваться вместо того, чтобы ехать, и в итоге вся группа будет ждать вашу романтическую безответственность.

— Это несправедливо.

— Это прогноз.

— Очень точный, — вставила Мия.

— Предательница, — пробормотал Пабло.

— Любимая предательница, — поправила она.

Марисса громко фыркнула в трубку.

— Господи, вы невыносимы. Всё, до завтра. И Мия?

— Да?

— Не бойся. Мы выйдем вместе.

Колуччи на секунду закрыла глаза.

— Знаю.

— Вот и держись за это.

Звонок оборвался. В комнате снова стало тихо, но теперь эта тишина не давила. Она была похожа на короткую паузу перед первым аккордом. Пабло посмотрел на неё.

— Она права.

— Что мы невыносимы?

— Что вы выйдете вместе. Мы все выйдем вместе.

Мия кивнула.

— Erreway возвращается.

— Нет, — мягко поправил он. — Erreway уже вернулась. Завтра это просто увидят остальные.

Она долго смотрела на него, потом положила голову ему на плечо. За окном темнел Буэнос-Айрес. Город снова шумел, торопился, сверкал огнями, будто не знал, что завтра для четырёх людей всё изменится. Или, может быть, знал — и именно поэтому сиял чуть ярче.

Мия сидела рядом с Пабло и впервые за долгое время не хотела никуда исчезать. Завтра будет сцена. Завтра будет музыка. Завтра будет страх, свет, публика, первые аккорды и тот самый момент, когда прошлое либо удержит их за горло, либо наконец отпустит.

А после концерта ей придётся сказать Пабло вторую новость. Новость, которая могла изменить их будущее сильнее, чем любое признание.

Глава 6. Под светом софитов.

Утро концерта началось не со сцены, не с репетиции и даже не с очередного сообщения Густава Салано, который с шести утра присылал обновления расписания так, будто судьба Erreway зависела от каждой минуты. Для Мии этот день начался с тишины кладбища.

Она приехала туда одна. Не сказала ни Пабло, ни Мариссе, ни Мануэлю, ни даже Гвидо, который каким-то чудом узнавал обо всём раньше, чем это успевало случиться. Ей нужно было побыть здесь без свидетелей. Без камер, без голосов, без чужого волнения, без предконцертной суеты, которая уже несколько дней жила в её крови, как слишком быстрый ритм барабанов. Только она, утренний воздух, влажная трава под каблуками и два имени на холодном камне: Франко Колуччи и Соня Рей.

Наследница модного дома остановилась у могил родителей и долго молчала. В руках она держала небольшой букет белых роз — не идеальный, не роскошный, не похожий на те композиции, которые приносили сюда в памятные даты помощники семьи. Эти цветы девушка выбрала сама. Почему-то именно это казалось важным: прийти не как сеньорита Колуччи, не как звезда Erreway, не как будущая участница большого концерта, а как дочь, которой всё ещё отчаянно не хватает тех, кто должен был быть рядом.

— Ну вот, концерт уже сегодня, — сказала она наконец, стараясь улыбнуться, но голос всё равно дрогнул. — Вы бы, наверное, гордились. Или папа сделал бы вид, что не волнуется, а мама сказала бы, что я слишком бледная и мне нужно поесть.

Лёгкий ветер шевельнул пряди у её лица. Мия присела на корточки, осторожно положила цветы и провела пальцами по выгравированному имени отца. Потом коснулась имени Сони. Внутри всё сжалось с такой силой, будто потери, которые она пыталась уложить в прошлое, снова встали рядом.

— Как же мне вас не хватает, — прошептала блондинка. — Особенно сейчас. Я всё время думаю: кто поведёт меня к алтарю, если однажды… — Она запнулась, потому что слова вдруг стали слишком реальными. — Кто будет ругать Мариссу за то, что она устроит скандал на собственной свадьбе? Кто будет нянчить наших детей? Моих, её… Господи, мамочка, ты бы так смеялась над нами. Сказала бы, что мы обе невозможные, а потом всё равно помогла бы.

Слёзы появились не сразу. Сначала в груди стало тесно, потом защипало в глазах, а уже после этого она позволила себе выдохнуть неровно, почти со стыдом. За последние недели Мия научилась не прятать боль от всех, но здесь всё равно хотелось держаться. Словно родители могли увидеть её и расстроиться, что их маленькая девочка всё ещё не умеет быть счастливой без оглядки.

Она опустила ладонь на живот. Жест вышел совсем лёгким, почти невольным, но именно он окончательно разбил последние остатки самообладания.

— А ещё… я беременна, — сказала Мия так тихо, будто боялась вспугнуть само признание. — Вы узнаёте об этом первыми. Даже Пабло ещё не знает. Я хотела сказать ему после концерта, но теперь не уверена, что выдержу до вечера. Я боюсь, папа. Очень. Боюсь, что слишком рано. Боюсь, что он испугается. Боюсь, что снова всё изменится, а я только-только перестала убегать от собственной жизни. Но я счастлива. Кажется, я правда счастлива.

В этом признании было всё: страх, нежность, растерянность и то странное чудо, которое уже несколько дней жило внутри неё, пока она пыталась привыкнуть к мысли, что теперь её сердце бьётся не только для себя. Вторая новость, которую Пабло должен был услышать после концерта, вдруг стала слишком большой для одного человека. Она больше не помещалась в тайне.

Мия достала телефон. Пальцы дрожали, когда она выбрала имя Бустаманте. Он ответил почти сразу, как будто всё это время держал мобильный рядом.

— Родная? Ты где? Я думал, ты уже едешь ко мне.

Она попыталась сказать спокойно, но голос подвёл.

— Пабло, милый… забери меня, пожалуйста. Я на кладбище.

На другом конце воцарилась короткая тишина. Потом голос голубоглазого блондина изменился — стал собранным, мягким и тревожным одновременно.

— Я буду через пятнадцать минут. Никуда не уходи.

— Хорошо.

— Ми?

— Да?

— Дыши. Я уже еду.

Когда звонок оборвался, она снова посмотрела на могилы родителей. Слёзы уже катились по щекам свободно, но это были не только слёзы боли. В них было что-то новое — будто прошлое не отпускало её полностью, но уже перестало держать за горло.

…

Пабло приехал быстрее, чем обещал. Мия услышала шаги по дорожке, но не обернулась сразу. Ей не нужно было видеть, чтобы понять: это он. У Бустаманте была особая манера приближаться в такие моменты — без лишнего шума, без привычной уверенной насмешки, осторожно, будто он входил в комнату, где кто-то спит после долгой болезни. Через секунду его руки легли ей на плечи, и девушка вздрогнула только на миг, а потом расслабилась, узнав родное тепло.

— Милая, — тихо сказал Пабло, присаживаясь рядом. — Что случилось?

Колуччи хотела ответить, но не смогла. Вместо этого повернулась и уткнулась лицом ему в грудь. Музыкант обнял её крепче, не торопя, не задавая лишних вопросов. Он уже научился: иногда ей нужно сначала перестать дрожать, а потом говорить.

— Я просто хотела увидеть их перед концертом, — наконец произнесла она глухо. — Мне казалось, если не приеду, не смогу выйти на сцену.

— Надо было сказать. Я бы поехал с тобой.

— Я знаю. Но есть вещи, которые сначала нужно сказать самой.

Пабло мягко провёл ладонью по её волосам.

— Ты сказала?

Мия кивнула, но не уточнила, что именно. Слова о беременности снова поднялись к горлу, однако она проглотила их. Не здесь. Не так. Ему нужно было услышать это не между могилами и страхом, а после концерта, когда закончится тот день, к которому они шли все эти недели.

— Пойдём домой? — спросил Бустаманте. — У нас через несколько часов концерт, а ты выглядишь так, будто сейчас снова начнёшь командовать всеми сквозь слёзы.

Она тихо рассмеялась.

— Это очень точное описание.

— Я становлюсь наблюдательным.

— Не привыкай, это опасно.

— Рядом с тобой всё опасно.

Он помог ей подняться. Перед уходом Мия ещё раз коснулась камня и шепнула:

— Пожелайте нам удачи.

Пабло услышал, но ничего не сказал. Только взял её за руку крепче, и вместе они пошли к машине.

***

В доме Бустаманте всё уже дышало предконцертной нервозностью, хотя до выезда оставалось ещё время. На столике в гостиной лежали папки с расписанием, бутылки воды, несколько распечаток от Густава и забытый кем-то медиатор. Горничная пыталась навести порядок, но было очевидно: сегодня даже идеально выстроенный дом не выдержит вторжения Erreway.

Мия поднялась в спальню, чтобы привести себя в порядок. После кладбища лицо казалось слишком бледным, глаза — слишком откровенными, а волосы — слишком непослушными для дня, когда на неё будут смотреть тысячи людей. Она долго стояла перед зеркалом, пытаясь увидеть не девочку, потерявшую родителей, и не женщину, которая прячет огромную новость от любимого человека, а артистку. Ту самую Мию Колуччи, которую публика помнила: яркую, уверенную, сияющую. Но отражение смотрело иначе. В нём было больше правды.

— Ничего, — сказала она себе тихо. — Так даже лучше.

Девушка приняла душ, смыла следы слёз, уложила волосы мягкими волнами и выбрала лёгкий белый сарафан с ярко-жёлтым поясом. Образ получился неожиданно солнечным, почти дерзким в своей нежности. Туфли на высокой шпильке, конечно, были совершенно непрактичны для предконцертного дня, но Мия только усмехнулась. Иногда для уверенности нужны не разумные решения, а правильная высота каблука. Когда она спустилась, внизу уже было шумно.

…

Марисса Спиритто-Андраде Колуччи приехала первой вместе с Франциско. Рыжеволосая бунтарка, как всегда, вошла не просто в дом, а в пространство, будто сразу заявляя на него права. Будущая невеста была в узких джинсах, кожаной куртке и с таким выражением лица, словно готова одновременно выйти на сцену, организовать свадьбу и подраться с Густавом за ранний саундчек. Бланко держался рядом спокойнее, но по его улыбке было видно: он уже давно перестал пытаться укротить этот огонь и просто научился греться рядом.

— Пабло, привет! — Марисса обняла Бустаманте быстро и крепко. — Где моя ненаглядная сестрица? Только не говори, что она снова решила спасти мир в одиночку.

— В ванной была. Сейчас выйдет, — ответил голубоглазый блондин и пожал руку Франциско. — Фран, как дела?

— Женюсь, друг. Как могут быть дела? Живу в состоянии лёгкой паники и глубокого восхищения.

— Хороший ответ, — одобрила Марисса. — Запомни его для алтаря.

Франциско улыбнулся.

— У алтаря я скажу что-нибудь лучше.

— Надеюсь. Я буду в белом платье, мне нужны достойные реплики.

…

Не успели они обменяться ещё парой фраз, как в дом ворвалась Селена — яркая, шумная, сияющая, будто на улице уже включили софиты специально для неё. За ней вошёл Мануэль, и Мия, спускаясь по лестнице, сразу заметила, как мексиканец придержал кузину за локоть, когда та слишком резко повернулась. Жест был маленький, почти незаметный, но в нём было столько нежности, что Колуччи почувствовала, как внутри стало тепло.

— Паблито, дорогой! — Селена бросилась к хозяину дома и чмокнула его в щёку. — Скажи, что вы уже готовы. Я не переживу, если мне снова придётся объяснять артистам, где у них правая нога.

— Привет, кошмар всех репетиций, — рассмеялся Пабло.

— Комплимент принят.

— Ману, — Бустаманте хлопнул друга по плечу. — Готов зажечь?

— Если Селена не убьёт меня до выхода на сцену, то да.

Хореограф тут же повернулась к нему.

— Я не убиваю талантливых людей перед выступлением. Только после, если они плохо двигаются.

— Очень успокаивает.

— Я стараюсь.

В этот момент Мия появилась в гостиной.

…

Разговор оборвался почти сразу. Она остановилась у нижней ступеньки, немного смутившись от внезапной тишины, но тут же вскинула подбородок — привычный жест сеньориты Колуччи, которая никогда не покажет, что чужое внимание способно выбить её из равновесия. Белый сарафан делал её почти воздушной, жёлтый пояс подчёркивал талию, а высокие туфли добавляли той самой уверенности, без которой она не выходила ни на сцену, ни в жизнь.

— Ну что, все готовы зажечь? — спросила блондинка, стараясь звучать легко.

Марисса и Селена переглянулись.

— Ну ты даёшь, сестричка! — первой выдохнула рыжеволосая.

— Нет, подожди, — кузина обошла Мию кругом с профессиональным видом хореографа и женщины, которая разбирается в эффектных появлениях. — Это не просто «ты даёшь». Это «мы все сейчас выглядели обычными людьми, а она решила стать солнечным ударом».

Мануэль улыбнулся.

— Потрясающе выглядишь, Мия.

— Поддерживаю, — добавил Франциско. — Очень красиво.

Пабло тут же сделал шаг к девушке и обнял её за талию.

— Эй, эй. Это всё-таки моя девушка. Восхищайтесь издалека.

— Ревнивый, — хором сказали Марисса и Селена.

— Наблюдательный, — поправил Бустаманте.

— Угрожающе наблюдательный, — уточнила Мия и поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его в щёку. — Но спасибо.

Он наклонился к ней ближе.

— Ты великолепна.

Сказал тихо, почти только для неё. И от этого комплимент оказался важнее всех остальных.

— Не заставляй меня плакать второй раз за утро, — прошептала Колуччи.

Пабло нахмурился, но она сразу покачала головой.

— Потом. Всё хорошо.

Он не стал давить. Только сжал её руку.

Марисса, конечно, заметила этот короткий обмен, но на этот раз удержалась от вопросов. Возможно, потому что и сама слишком хорошо знала, каково это — носить внутри чувство, которое пока невозможно произнести вслух.

— Так, романтики, — рыжеволосая хлопнула в ладоши. — Если мы не выедем сейчас, Густав лично привяжет нас к сцене микрофонными проводами.

— Он способен, — сказал Мануэль.

— И будет прав, — добавила Селена. — Поехали. Я хочу успеть посмотреть, как вы двигаетесь на площадке, пока у меня ещё есть шанс всё исправить.

— Слишком вдохновляющая речь перед концертом, — пробормотал Пабло.

— Я практичная девушка.

Мия оглядела всех: сестру, будущего мужа Мариссы, Мануэля рядом с Селеной, Пабло, который всё ещё держал её за руку. И вдруг поняла, что этот момент — обычный, шумный, смешной — уже сам по себе победа. Они все здесь. Никто не исчез. Никто не молчит о самом важном так долго, что молчание превращается в катастрофу. Сегодня был их день.

***

На площадку они приехали за час до концерта, хотя Густав утверждал, что «за час» — это преступно поздно, даже если по обновлённому расписанию они успевали. Национальный Дворец культуры гудел, как улей. Техники бегали между сценой и пультами, осветители проверяли прожекторы, организаторы говорили сразу по нескольким телефонам, журналисты толпились у ограждений, а за кулисами стоял тот особый запах большого выступления: пыль сцены, горячий металл аппаратуры, лак для волос, кофе, ткань костюмов и нервное ожидание. Мия остановилась за кулисами и на секунду закрыла глаза.

Вот оно. То самое место, куда она боялась вернуться и куда всё равно стремилась каждой клеткой. Не потому, что сцена лечила всё. Нет. Сцена ничего не прощала и не жалела. Но она давала голос тому, что внутри. А у них за последние недели накопилось слишком много того, что требовало музыки.

Густав появился почти сразу, как будто его вызвала сама возможность опоздания.

— Наконец-то. Erreway, на сцену для финальной проверки. Быстро, чётко, без философских пауз.

— Он всегда такой ласковый? — спросила Селена у Мануэля.

— Сегодня он почти нежный.

— Отлично, я уже боюсь обычной версии.

…

На сцене всё сначала пошло не идеально. Марисса вступила на полтакта раньше, Пабло слишком резко взял аккорд, Мануэль на секунду отвлёкся, когда Селена показала движение у края сцены, а Мия, услышав собственный голос в мониторах, внезапно почувствовала, как тревога поднимается к горлу. Но потом что-то щёлкнуло. Они поймали друг друга взглядом: Колуччи — Бустаманте, рыжеволосая бунтарка — мексиканец, потом все вместе — как раньше, только честнее.

Второй прогон вышел сильнее.

Третий — почти безупречным.

Когда последний аккорд затих, Пабло отступил от микрофона и провёл рукой по волосам.

— Вот теперь похоже на нас.

— Нет, — возразила Мия, всё ещё стоя в свете рабочих прожекторов. — Лучше.

Марисса подошла к сестре и легонько толкнула её плечом.

— Только не начинай сейчас говорить что-нибудь трогательное, а то я испорчу макияж до выхода.

— Ты ещё не накрасилась.

— Тем более. Я берегу будущий макияж.

Мануэль рассмеялся, а Селена, стоявшая у края сцены, одобрительно кивнула.

— Уже лучше. На втором припеве никто не умер, это прогресс.

— Спасибо за высокую оценку, — сухо сказал Агиррэ.

— Не расслабляйся, милый. После концерта я разберу твои ошибки подробнее.

— Вот теперь у меня есть причина пережить концерт.

— Видишь? Я мотивирую.

Густав посмотрел на часы.

— В гримёрку. У вас двадцать минут.

— Только двадцать? — возмутилась Марисса.

— Ты хотела больше времени, чтобы нервничать?

— Я хотела больше времени, чтобы выглядеть потрясающе.

— Ты уже выглядишь достаточно опасно.

— Это был комплимент?

— Максимально близко к нему.

Рыжеволосая фыркнула, но спорить не стала. В гримёрке их ждали костюмы, вода, полотенца, листы с программой и тот самый плотный воздух перед выходом, когда даже самые привычные люди начинают говорить тише. Селена помогала Мии поправить пояс и несколько прядей у лица, Марисса красила губы перед зеркалом, Франциско стоял у двери и наблюдал за невестой с выражением человека, который до сих пор не верит своему счастью. Мануэль настраивал гитару, а Пабло сидел рядом с Мией и время от времени смотрел на неё слишком внимательно.

— Что? — не выдержала Колуччи.

— Ничего.

— Ты смотришь так, будто я сейчас исчезну.

Он замер, потом честно ответил:

— Иногда ещё боюсь.

Её лицо смягчилось. Девушка осторожно взяла его за руку под столом, чтобы остальные не превратили этот момент в коллективное обсуждение.

— Я здесь.

— Знаю.

— И выйду на сцену.

— Знаю.

— И после концерта скажу тебе новость.

Пабло глубоко вдохнул.

— Вот это как раз самая тяжёлая часть ожидания.

— Потерпи ещё немного.

— Ради тебя — да.

Марисса, конечно, услышала последнюю фразу и тут же повернулась.

— Если вы сейчас начнёте быть слишком милыми, я потребую отдельную гримёрку.

— Ты всё равно будешь приходить в нашу, чтобы командовать, — сказал Мануэль.

— Разумеется. Но официально буду возмущаться.

Гвидо, ворвавшийся в гримёрку без стука ровно в этот момент, вскинул руки.

— Я чувствую драму, любовь, пот и плохую вентиляцию! Значит, я вовремя.

— Лассен, — хором сказали сразу несколько голосов.

— Что? Я пришёл поддержать. И заодно проверить, не нужно ли кому-нибудь срочно спасти настроение.

— Нам нужно, чтобы ты не мешал, — сказала Марисса.

— Это почти просьба о помощи.

— Это предупреждение.

Гвидо приложил руку к сердцу.

— Как я скучал по вашей агрессии.

Франциско усмехнулся.

— Они так выражают любовь.

— Тогда меня здесь обожают.

Густав появился на пороге через несколько минут. На этот раз в его лице не было ни раздражения, ни сухой деловитости. Только сосредоточенность человека, который знает цену моменту.

— Erreway, ваш выход. Зрители ждут.

В гримёрке стало тихо.

…

Мия поднялась первой. Потом Пабло. За ними Марисса и Мануэль. На несколько секунд они оказались в узком коридоре за сценой, где звук зала уже бился о стены глухой волной. Тысячи голосов, аплодисменты, выкрики, ожидание. Всё, чего они боялись. Всё, к чему шли.

Колуччи протянула руку в центр.

— Вместе?

Бустаманте положил ладонь поверх её.

— Вместе.

Следом — рука Мариссы.

— И без трагических побегов.

Мануэль усмехнулся и накрыл их ладони своей.

— И без фальшивых нот.

Гвидо, стоявший рядом, тут же попытался добавить свою руку.

— И без меня вы бы пропали.

— Гвидо! — возмутилась Марисса, но всё равно не убрала ладонь.

Селена рассмеялась.

— Идите уже. Пока я не начала плакать и всех ненавидеть за это.

Они вышли под свет софитов.

***

Зал был переполнен. На несколько секунд Мия ослепла от прожекторов, от вспышек, от невозможного гула публики. Потом услышала первые выкрики, увидела плакаты, лица, поднятые руки, слёзы у девочек в первых рядах, улыбки, ожидание. И страх внутри неожиданно не исчез, а стал частью дыхания. Она не была прежней. И это больше не казалось поражением.

Первые аккорды ударили по залу. Erreway начали с песни, которую когда-то пели почти на автомате, но теперь каждая строка звучала иначе. Пабло держал ритм уверенно, Мануэль вёл гитарную партию с той самой страстью, за которую его всегда любили, Марисса пела так, будто спорила с целым миром и побеждала, а Мия впервые за долгое время не пыталась быть идеальной. Она была живой. И этого оказалось достаточно, чтобы зал взорвался.

Песня сменялась песней. Старые хиты — новыми аранжировками. Новые тексты — молчаливыми взглядами, в которых было слишком много личного. В какой-то момент Мия повернулась к Пабло, и он улыбнулся ей прямо во время проигрыша. На другом конце сцены Марисса подмигнула Франциско, стоявшему у кулис, и тот прижал руку к сердцу с таким видом, что рыжеволосая едва не сбилась от смеха. Мануэль во время второго припева всё-таки посмотрел на Селену, и хореограф победно подняла бровь, словно заранее знала: он не выдержит.

Они были не безупречны. Они были настоящими. И публика почувствовала это.

Когда основной репертуар закончился, зал не отпустил их. Аплодисменты не стихали, люди скандировали название группы, свет дрожал в дымке, и даже Густав, стоявший за кулисами, выглядел так, будто позволил себе почти улыбнуться.

— Бис, — выдохнула Марисса, глядя на остальных. — Ну что, живые?

— Почти, — сказал Мануэль.

— Более чем, — ответила Мия.

Пабло молчал. Он смотрел на неё так странно, что девушка на секунду насторожилась.

— Что?

— Ничего, — сказал Бустаманте. — Просто запоминаю.

— Что именно?

— Этот момент.

Она не успела спросить дальше. Музыка началась снова, и они вышли на бис.

…

Последняя песня должна была стать финальной точкой концерта. Свет стал мягче, публика качалась в такт, голоса сливались, и всё происходящее напоминало сон, который оказался слишком настоящим, чтобы проснуться. Когда последняя нота повисла в воздухе, Мия уже готовилась поклониться вместе с остальными, но Пабло неожиданно шагнул к микрофону.

— Прошу минуточку внимания.

…

Зал притих не сразу. Волна аплодисментов ещё катилась по рядам, но голос Бустаманте прозвучал достаточно уверенно, чтобы люди начали замолкать. Мануэль резко посмотрел на друга. Марисса прищурилась, мгновенно почувствовав неладное. Мия застыла рядом, не понимая, что происходит.

— Пабло? — тихо сказала она, но микрофон уже поймал только его дыхание.

Он повернулся к ней. В свете софитов его глаза казались почти невозможного голубого цвета — ясные, взволнованные, решительные. На лице не было привычной насмешки. Только любовь и тот страх, который бывает у человека перед самым важным шагом.

— Здесь, на глазах у этого зала и всех, кто смотрит нас сейчас, я хочу сделать то, что давно должен был сделать, — начал Бустаманте. — Я хочу сделать предложение своей девушке.

На несколько мгновений, кажется, время остановилось. Все в зале затаили дыхание, а публика, ещё секунду назад готовая требовать следующую песню, погрузилась в необычную, почти хрупкую тишину. Каждый зритель почувствовал, что происходящее было чем-то особенным, не заранее прописанным номером, не рекламным ходом, не частью шоу. Это был момент, который случался прямо сейчас.

Пабло опустился на одно колено и достал из кармана бархатную коробочку. Внутри блеснуло золотое кольцо — изящное, красивое, совсем не кричащее, но такое точное, будто выбирали его не ради роскоши, а ради неё. Бустаманте поднял глаза, полные любви и решимости, и продолжил:

— Мия, солнышко, я уже один раз тебя потерял и больше не хочу повторений. Ты — моё всё. Мой дом, моя музыка, моя самая большая правда. Я люблю тебя и хочу прожить с тобой всю жизнь. Ты станешь моей женой?

Мия стояла потрясённая. Взгляд метнулся от кольца к Пабло, потом к Мариссе, которая уже закрывала рот ладонью и явно пыталась не расплакаться раньше невесты, потом снова к мужчине перед ней. Все слова, которые она готовила для своей второй новости, исчезли. Осталось только сердце, которое билось слишком громко, и ощущение, что мир вдруг стал огромным и очень близким одновременно.

Она сделала шаг к нему, потом ещё один. Слёзы уже текли по щекам, но на этот раз девушка даже не пыталась их скрыть.

— Да, — прошептала она сначала так тихо, что услышал только он. Потом сильнее, сквозь смех и слёзы: — Да, я согласна!

…

Зал взорвался аплодисментами. Пабло поднялся, и Мия бросилась ему на шею, прижимаясь так крепко, будто весь шум мира больше не имел значения. Он надел кольцо ей на палец, поцеловал её руки, потом губы — уже под оглушительный рёв публики, свист, крики и счастливый смех их друзей.

Марисса первой подлетела к сестре и обняла обоих сразу.

— Я убью тебя позже за то, что ты не предупредил! — крикнула она Пабло сквозь шум. — Но сейчас это было красиво, Бустаманте!

Мануэль рассмеялся и хлопнул друга по плечу, Селена плакала и одновременно возмущалась, что у неё сейчас потечёт макияж, Франциско улыбался так, будто видел перед собой не просто предложение, а обещание целой новой жизни. Даже Густав за кулисами позволил себе аплодировать.

Концерт завершился уже не как обычное выступление. Он стал историей, которую зрители будут пересказывать ещё долго: о возвращении Erreway, о песнях, которые звучали иначе, о группе, сумевшей выйти на сцену после боли, и о предложении, сделанном под светом софитов.

Но для Мии и Пабло этот вечер был не финалом концерта. Это было начало их новой истории.

Глава 7. Когда тайна становится жизнью.

После концерта Буэнос-Айрес казался другим. Не потому, что город изменился за несколько часов, пока Erreway стояли под светом софитов, пели, смеялись, ловили овации и пытались не потеряться в слишком громком счастье. Нет, улицы были прежними: вечерний шум, фары машин, толпы у выхода из Национального Дворца культуры, журналисты, выкрики поклонников, охрана, торопливые помощники Густава Салано. Просто для тех, кто вышел из здания после выступления, всё теперь звучало иначе. Воздух казался горячее, огни — ярче, а каждый взгляд в толпе будто продолжал аплодировать тому моменту, когда Пабло Бустаманте опустился на одно колено и предложил Мии Колуччи стать его женой.

…

Для самой Мии этот вечер всё ещё не помещался в реальность. Она сидела в машине рядом с Мариссой Спиритто-Андраде Колуччи и время от времени смотрела на кольцо, словно боялась, что оно исчезнет, если моргнуть слишком быстро. Золотой ободок на пальце казался одновременно лёгким и невероятно весомым. Несколько часов назад она стояла на сцене, думая только о том, как выдержать концерт и после него сказать Пабло свою вторую новость. А потом Бустаманте взял микрофон — и весь мир вдруг решил измениться раньше, чем она успела подготовиться.

— Я всё ещё не верю, — призналась блондинка, прижимая ладонь к груди. — Это было так неожиданно. Я думала, после концерта мы просто выдохнем, а он… он сделал это перед всем залом. Перед всеми.

Марисса, устроившаяся рядом с сестрой, сияла так, будто предложение сделали лично ей. Рыжеволосая бунтарка уже успела выплакаться за кулисами, пригрозить Пабло расправой за то, что он не предупредил её заранее, обнять Мию так крепко, что та едва не задохнулась, и теперь наконец выглядела довольной. По-настоящему довольной.

— Бустаманте меня удивил, — заявила она, поправляя волосы. — А это, между прочим, случается нечасто. Я всё думала, когда же он перестанет страдать глазами и сделает что-нибудь нормальное. И вот, представь, сделал. На сцене, под софитами, перед всей страной. Почти достойно.

— Почти? — Мия рассмеялась.

— Я не могу хвалить его слишком открыто, он привыкнет.

На переднем сиденье Пабло, услышав это, обернулся.

— Я всё слышу, Спиритто-Андраде.

— Прекрасно. Значит, можешь записать: сегодня ты был молодец. Но завтра я всё равно буду считать тебя невыносимым.

— Стабильность важна.

Мануэль, сидевший рядом с водителем, тихо усмехнулся. После концерта мексиканец выглядел уставшим, но счастливым. Не тем прежним счастьем, которое когда-то было связано с Мией, а новым, более спокойным. На его лице ещё держался свет сцены, а когда телефон вибрировал сообщениями от Селены, Агиррэ каждый раз пытался скрыть улыбку и каждый раз проваливался.

— А может, мы с вами вообще сыграем свадьбы вместе? — неожиданно предложила Марисса, снова повернувшись к сестре. — Представь: одна большая церемония, две пары, куча гостей, Франциско в шоке, Пабло в панике, я в белом, ты в белом, потом сразу отдыхать вчетвером. Быстро, красиво, шумно. И экономия нервов.

— Экономия нервов? — переспросила Мия. — С тобой и мной в одной свадебной подготовке? Это будет не свадьба, а международный кризис.

— Зато какой красивый.

Колуччи улыбнулась, но улыбка вышла мягче и немного грустнее. Слова сестры, сказанные шутливо, попали в ту самую тайну, которую она пока держала внутри. Совместная свадьба звучала бы заманчиво ещё месяц назад. А теперь всё стало сложнее. Не хуже — просто иначе. В её жизни появился маленький, пока никому не видимый центр, вокруг которого уже начинали перестраиваться все планы.

— Мариссита, не обижайся, но нет, — сказала девушка осторожно. — Я хочу, чтобы твоя свадьба была только твоей. Чтобы ты не делила этот день ни со мной, ни с моими страхами, ни с моей паникой. Ты и Франциско заслужили свой праздник.

Рыжеволосая нахмурилась.

— Мы с тобой всегда всё планировали вместе.

— И будем. Только не одну свадьбу на двоих. Я хочу стоять рядом с тобой, помогать тебе, смеяться, ругаться из-за платья, спасать Франциско от твоих идей и ни на секунду не думать, что отнимаю у тебя внимание. А моя свадьба с Пабло будет позже. Когда мы успеем всё спокойно решить.

Пабло снова обернулся, но на этот раз ничего не сказал. Только посмотрел на невесту внимательнее. Он всё ещё ждал её вторую новость и, кажется, уже начинал понимать: дело не в капризе и не в желании отложить подготовку. В Мии было что-то особенное сегодня — не только усталость после концерта, не только слёзы от предложения. Что-то хрупкое, спрятанное под сиянием.

Марисса заметила это тоже, но не стала давить. Сестра могла быть резкой, вспыльчивой, невозможной, но когда дело касалось Мии, она иногда умела остановиться вовремя.

— Ладно, — вздохнула будущая жена Бланко. — Но если ты попытаешься отлынивать от выбора моего платья, я приду к тебе ночью с каталогами.

— Я даже не сомневалась.

— И не надейся, что беременность… — Марисса резко осеклась, потому что сказала первое попавшееся слово почти случайно, как фигуру речи, но Мия побледнела настолько быстро, что рыжеволосая тут же насторожилась. — Ми?

— Приехали, — вмешался Мануэль, оборачиваясь с переднего сиденья. Он уловил напряжение, но тактично не стал задавать вопросов. — Девочки, продолжите дома. Или в ресторане. Но только не в машине, а то водитель уже делает вид, что не слушает вашу семейную драму.

Это спасло момент.

…

Мия первой выбралась наружу, вдохнула вечерний воздух и постаралась взять себя в руки. Вторая новость всё настойчивее просилась наружу, но сейчас рядом были шум улицы, вспышки у ресторана, охрана у входа, взволнованные лица друзей. Не так. Она хотела сказать Пабло иначе. Не среди случайных фраз, не под испуганным взглядом сестры. После ужина. Спокойно. Наедине. Но жизнь, как обычно, имела собственное мнение.

…

Ресторан, который Пабло успел зарезервировать буквально за двадцать минут до приезда, оказался именно таким, каким и должен был быть вечер после большого концерта: тёплый свет, большие окна, белые скатерти, негромкая музыка, бокалы, в которых отражались огни города. Их провели к столику в отдельной части зала, где можно было говорить свободнее и не ловить на себе слишком много взглядов. Хотя полностью избежать внимания не удалось: после предложения на сцене Erreway стали главной историей вечера, и даже официанты улыбались так, будто были посвящены в семейное счастье.

К ним присоединились Франциско, Селена и Гвидо. Бланко приехал почти сразу после группы и, едва увидев Мариссу, притянул её к себе так спокойно и естественно, что рыжеволосая даже не нашла повода возмутиться. Кузина Колуччи появилась через несколько минут, сияющая и возбуждённая после концерта, а Лассен ворвался последним, объявив, что опоздание — это форма драматического искусства.

— Если это искусство, то очень плохое, — отрезала Марисса.

— Зато узнаваемое, — не растерялся Гвидо и плюхнулся на свободный стул. — Я требую тост. Сегодня произошло слишком много исторических событий без моего официального комментария.

— Вот именно поэтому тосты будешь говорить позже, — сказала Мия, но улыбнулась.

Первые полчаса прошли в смехе. Они вспоминали концерт, спорили о том, кто где сбился, кто кого спас взглядом, кто чуть не наступил на кабель, и правда ли Марисса в финале задела каблуком Пабло.

— Я не задела, — уверенно заявила Спиритто-Андраде. — Я художественно обозначила пространство.

— Ты чуть не убила мне ногу, — возразил Бустаманте.

— Зато не голос. Благодари.

— Спасибо, что оставила меня хромым, но поющим.

— Всегда пожалуйста.

Селена, сидевшая рядом с Мануэлем, наклонилась к нему и тихо сказала:

— Я всё равно считаю, что на втором припеве ты смотрел не туда.

— Я смотрел на публику.

— На меня.

— Ты стояла рядом с публикой.

— Удобная версия.

Агиррэ улыбнулся, и Мия, заметив это, почувствовала почти материнское удовлетворение, хотя сама ещё не успела привыкнуть к тому, что это слово теперь касается её напрямую. Мануэль и Селена выглядели так, будто только начали свою историю и пока сами не знают, как с ней обращаться. Это было нежно. Немного смешно. И очень правильно.

Пабло поднял бокал с водой — алкоголь Мия сегодня не пила, и он, конечно, заметил это, но снова не спросил.

— За Erreway, — сказал он. — За то, что мы вернулись.

— За то, что не развалились по дороге, — добавила Марисса.

— За то, что нас всё ещё пускают на сцену, — вставил Гвидо.

— Ты не выступал, Лассен, — напомнил Франциско.

— Я выступал эмоционально.

— Это мы все почувствовали, — сухо сказал Мануэль.

Мия рассмеялась вместе со всеми, но смех вдруг оборвался внутри. На секунду зал будто отдалился. Звуки стали глуше, свет — слишком ярким, воздух — тяжёлым. Она моргнула, пытаясь вернуть резкость, но перед глазами поплыли светлые пятна. Пабло заметил первым.

— Ми?

— Всё нормально, — автоматически ответила Колуччи, хотя уже понимала, что это неправда.

Она потянулась к стакану воды, но пальцы не слушались. Стол на мгновение качнулся, лица друзей смешались в одно тревожное пятно. Последнее, что Мия успела почувствовать, — как рука Пабло резко легла ей на плечо. Потом всё исчезло.

…

Стул скрипнул, кто-то вскрикнул, бокал опрокинулся, вода растеклась по скатерти. Бустаманте успел подхватить невесту прежде, чем она ударилась о край стола. Лицо девушки стало совсем бледным, ресницы неподвижно лежали на щеках, а кольцо на пальце тихо блеснуло в ресторанном свете, словно напоминая о счастье, которое секунду назад казалось таким близким и безоблачным.

— Мия! — Пабло почти не узнал собственный голос. — Родная, посмотри на меня. Мия!

Марисса вскочила так резко, что стул отлетел назад.

— Вызовите скорую! Быстро!

Франциско уже говорил с администратором, Селена дрожащими руками набирала номер службы помощи, Мануэль отодвинул стол, освобождая пространство, а Гвидо, впервые за весь вечер, не сказал ни одной шутки. Лассен стоял рядом, бледный и испуганный, с салфеткой в руке, будто эта бесполезная мелочь могла хоть как-то помочь.

— Она дышит, — сказал Агиррэ, присев рядом с Пабло. — Дышит, слышишь? Не тряси её.

— Я не трясу.

— Ты сейчас сам упадёшь.

— Она была нормальная минуту назад!

— Я знаю.

Марисса опустилась рядом с сестрой и взяла её за руку. Рыжеволосая бунтарка пыталась выглядеть собранной, но пальцы заметно дрожали.

— Ми, если ты решила испортить нам праздничный ужин, я клянусь, выбрала самый ужасный способ, — прошептала она, и голос сорвался. — Давай, сестрёнка. Открой глаза.

…

Скорая приехала быстро. Возможно, слишком быстро для тех, кто ждал, и всё равно невыносимо медленно для Пабло, который всё это время держал Мию и боялся моргнуть. Врачи действовали спокойно: проверили давление, пульс, реакцию, задали несколько вопросов, на которые друзья отвечали вперебой. Бустаманте хотел ехать вместе с ней, но фельдшер твёрдо остановил его, пообещав, что в больнице всё объяснят.

— Я еду следом, — сказал он так, будто кто-то мог его удержать.

— Мы все едем, — отрезала Марисса.

— Не все, — мягко вмешался Франциско. — В приёмном покое толпа не поможет. Я отвезу тебя, Пабло. Марисса, ты со мной. Мануэль, возьми Селену и Гвидо, поезжайте за нами.

— Я не остаюсь, — тут же сказала Селена.

— Никто не остаётся, — подтвердил Мануэль. — Просто не будем мешать врачам.

***

Дорога до больницы показалась бесконечной. Пабло сидел на заднем сиденье машины Франциско, сжимая в руках телефон и не отрывая взгляда от дороги. Он не говорил. Даже не ругался. И от этого Мариссе становилось страшнее. Она знала Бустаманте много лет: когда он злился, спорил, бросался словами, это значило, что силы ещё есть. Сейчас же он был слишком тихим.

— Она будет в порядке, — сказала рыжеволосая, хотя сама не была уверена ни в чём.

— Я должен был спросить, — глухо ответил он.

— Что?

— Она была странная весь день. На кладбище плакала. Потом в машине побледнела, когда ты сказала… — Он запнулся. — Я должен был спросить.

Марисса замерла. То случайное слово снова всплыло в памяти: беременность. Тогда она сказала его почти шуткой, не думая. А Мия побледнела.

— Пабло…

— Что?

— Ничего. Дождёмся врача.

Он повернулся к ней резко.

— Ты что-то поняла?

— Я не знаю. Правда не знаю.

Франциско, сидевший за рулём, тихо сказал:

— Сейчас главное — добраться. Дальше будете задавать вопросы.

И они добрались.

…

В приёмном покое время растянулось до невозможности. Врачи увезли Мию на обследование, а остальным велели ждать. Пабло ходил по коридору туда-сюда, будто движение могло удержать его от паники. Марисса сидела на пластиковом стуле и нервно крутила кольцо на пальце. Франциско стоял рядом, положив ладонь ей на плечо. Мануэль молчал, прислонившись к стене, а Селена держала его за руку и впервые за вечер не пыталась заполнить тишину. Даже Гвидо, обычно неспособный выдержать паузу дольше трёх секунд, сидел неподвижно, глядя в пол.

…

Минуты стали вязкими. Каждая дверь, открывшаяся в коридоре, заставляла всех вскидывать головы. Но врач вышел только через полчаса.

Мужчина средних лет с уставшим, но спокойным лицом остановился перед ними и сразу поднял руку, когда все одновременно шагнули к нему.

— Тише. Здесь больница, а не рок-концерт.

— Доктор, что с ней? — Пабло сказал это первым. Голос сорвался на последнем слове.

— У сеньориты Колуччи лёгкое недомогание. Сейчас состояние стабильное, угрозы нет. Обморок был вызван переутомлением, стрессом и, вероятно, недостатком питания после серьёзной эмоциональной нагрузки.

Марисса выдохнула, но не расслабилась.

— И всё?

Врач посмотрел на неё внимательнее.

— В её положении подобное случается.

Тишина стала такой плотной, что даже больничные звуки будто отступили.

— В каком положении? — спросила Спиритто-Андраде слишком спокойно, а это всегда было опасным признаком.

Доктор перевёл взгляд с неё на Пабло, потом на остальных.

— Сеньорита Колуччи беременна. Срок небольшой, около двух-трёх недель. На ранних сроках организм может остро реагировать на стресс, усталость, обезвоживание, нервы. Ей нужен покой, нормальная еда, наблюдение врача и меньше потрясений.

Пабло побледнел.

Он открыл рот, закрыл, потом снова попытался сказать хоть что-нибудь, но из горла вышел только хриплый вдох.

— Вы сказали… беременна?

— Да, сеньор. Беременна.

…

Бустаманте словно перестал понимать, где находится. Ещё час назад он стоял на сцене перед тысячами людей и спрашивал Мию, станет ли она его женой. А теперь врач в больничном коридоре сообщал, что они станут родителями. Мир не рухнул. Наоборот — стал таким огромным, что у него на секунду не хватило воздуха. Марисса закрыла глаза ладонью.

— Вот почему она отказалась от двойной свадьбы, — прошептала рыжеволосая. — Господи, Ми…

Мануэль первым пришёл в себя.

— К ней можно?

— По одному или максимум вдвоём. Ей нужен покой. И без сцен, пожалуйста. Радость тоже бывает слишком громкой.

Все почти одновременно посмотрели на Мариссу.

— Что? — возмутилась та. — Я умею вести себя тихо.

Франциско мягко сжал её плечо.

— Иногда.

— Не помогай им.

Пабло наконец нашёл голос.

— Я пойду.

Марисса повернулась к нему. На её лице мелькнула борьба — сестринский инстинкт требовал первой ворваться в палату, обнять Мию, отругать, расплакаться, спросить, почему та молчала. Но рядом стоял мужчина, который только что узнал, что станет отцом. И как бы сильно рыжеволосая ни любила сестру, этот первый разговор был не её.

— Иди, — сказала она тише. — Только не напугай её.

Бустаманте кивнул.

…

В палате было полутемно. Мягкий свет лампы ложился на белые простыни, на тонкую руку с больничным браслетом, на лицо Мии, слишком бледное после всего пережитого. Она не спала. Лежала, повернув голову к окну, но когда дверь тихо открылась, сразу посмотрела на вошедшего. Пабло остановился у порога.

В этот момент он вдруг понял, что не знает, как подойти. Невеста. Женщина, которую он любит. Девушка, которую едва не потерял. Мать его ребёнка. Все эти слова наложились друг на друга так резко, что сердце ударило болезненно.

— Ты знаешь, — сказала Мия первой. Не вопрос. Утверждение.

Он медленно подошёл к кровати и сел рядом.

— Врач сказал.

Она опустила глаза.

— Я хотела сама. После концерта. Правда хотела. Утром сказала родителям… а тебе собиралась вечером. Но потом ты сделал предложение, и всё стало таким большим, таким красивым, что я испугалась испортить момент.

— Испортить?

В голосе Бустаманте было столько потрясения, что Мия вздрогнула.

— Я не так сказала.

— Родная, ты правда думала, что новость о нашем ребёнке может что-то испортить?

Слёзы сразу появились в глазах.

— Я не знаю. Я сама только недавно узнала. Срок маленький. Я боялась, что ты испугаешься. Что это слишком рано. Что ты сделал предложение, не зная, что всё уже изменилось. Что если бы знал заранее, то почувствовал бы себя обязанным…

— Стоп.

Пабло взял её руки в свои. Осторожно, но крепко.

— Посмотри на меня.

Она подняла взгляд. В нём было столько страха, что у него внутри всё сжалось.

— Я сделал тебе предложение, потому что люблю тебя. Не из-за ребёнка. Не из-за обязанности. Не из-за сцены, публики или красивого момента. Потому что хочу быть с тобой. А теперь… — Он выдохнул, и голос дрогнул. — Теперь ты сделала меня самым счастливым мужчиной на планете.

Мия всхлипнула.

— Правда?

— Правда. Я в шоке, да. У меня, кажется, сердце сейчас выскочит и убежит по коридору. Я понятия не имею, как быть отцом. Скорее всего, буду паниковать, читать глупые книги, спрашивать у всех советы и раздражать тебя заботой.

— Ты уже раздражаешь меня заботой.

— Вот видишь, подготовка началась.

Она рассмеялась сквозь слёзы, и в этот момент напряжение наконец треснуло. Пабло наклонился и осторожно обнял её, прижимая к себе так бережно, будто она стала хрупкой. Мия тут же обвила руками его шею и уткнулась лицом в его плечо.

— Я так боялась, — прошептала она.

— Больше не бойся одна. Это наше, слышишь? Не твоё испытание, не твоя тайна, не твоя вина. Наш ребёнок. Наша семья. Наш хаос.

— Хаос точно будет.

— С Мариссой, Гвидо и Селеной рядом? Обязательно.

Она снова тихо рассмеялась.

…

Через несколько минут дверь осторожно приоткрылась, и в палату заглянула рыжеволосая голова.

— Я терпела. Честно. Почти героически.

Мия вытерла слёзы.

— Заходи, Мариссита.

Марисса вошла, но на этот раз не бросилась сразу к кровати. Сначала посмотрела на сестру, потом на Пабло, убедилась, что никто не выглядит убитым, и только после этого подошла ближе.

— Ты беременна, — сказала она, будто всё ещё проверяла, реально ли это.

— Да.

— И молчала?

— Я хотела сказать после концерта.

— У тебя ужасная привычка откладывать важные разговоры.

— Знаю.

— И ещё хуже привычка падать в обморок в ресторанах.

— Тоже знаю.

Марисса резко выдохнула и всё же обняла её. Крепко, но осторожно, будто боялась причинить боль.

— Дура, — прошептала она. — Моя красивая, беременная, невозможная дура.

— Я люблю тебя.

— Я тебя тоже. Но если ты ещё раз решишь, что твоя новость помешает моему счастью, я лично привяжу тебя к стулу и заставлю говорить правду.

Пабло тихо сказал:

— Поддерживаю.

— Тебя это тоже касается, Бустаманте, — не отрываясь от сестры, предупредила Спиритто-Андраде. — Теперь вы оба под наблюдением.

— Я уже понял.

— Не уверенна, что достаточно.

…

В палату вошли Мануэль и Селена. Агиррэ держался чуть позади, но его взгляд был тёплым и спокойным. Для него эта новость могла бы стать болезненным напоминанием о том, что прошлое окончательно ушло. Но, глядя на Мию, он чувствовал другое: облегчение. Она жива. Она любима. Она больше не убегает. И этого оказалось достаточно.

— Поздравляю, — сказал мексиканец мягко. — Правда.

Колуччи улыбнулась ему с благодарностью.

— Спасибо, Ману.

Селена, которая до этого героически молчала почти минуту, наконец не выдержала:

— Я сейчас расплачусь, а у меня тушь не водостойкая. Поэтому быстро: ребёнок будет красивым, талантливым и совершенно обречённым на шумную семью.

— Это точно, — сказала Марисса.

— И я буду отвечать за танцевальное воспитание.

— Подожди, — Пабло нахмурился. — Ребёнок ещё размером с…

— Не важно, — перебила хореограф. — Начинать никогда не рано.

Мия рассмеялась. Этот смех уже не был слабым. В нём появилось то самое живое тепло, которого все так боялись лишиться.

…

Врач отпустил её домой только после дополнительного осмотра, строгих рекомендаций и обещания Пабло, что он не позволит ей репетировать до полуночи, спорить с продюсером и питаться одним кофе. Мия пыталась возмутиться, но на неё посмотрели сразу Марисса, Пабло, Мануэль, Селена и Франциско, так что спор закончился, не начавшись.

— Предатели, — пробормотала Колуччи.

— Заботливая коалиция, — поправил Бустаманте.

***

Спустя час они собрались дома у сестёр. Это было правильное место для такого вечера. Не ресторан, не больничный коридор, не шумное закулисье, а дом, где Мия и Марисса когда-то пытались научиться жить после смерти Франко и Сони. Комната была освещена мягкими лампами, на столе стояли чай, вода, несколько тарелок с десертами, к которым почти никто не притрагивался. После концерта, предложения, обморока и новости о беременности всем требовалось просто посидеть рядом и убедиться: всё действительно произошло, но они справились.

Мия устроилась на диване, завернувшись в плед. Пабло сел рядом и сразу положил руку ей на плечи. Марисса заняла место с другой стороны, будто решила физически охранять сестру от всех возможных опасностей мира. Франциско расположился в кресле напротив, наблюдая за этой семейной крепостью с мягкой улыбкой. Мануэль и Селена сидели рядом у журнального столика, а Гвидо, узнав новости, приехал через двадцать минут с огромным пакетом сладостей и выражением лица человека, которого одновременно потрясли, растрогали и лишили возможности пошутить безнаказанно. Правда, последнего хватило ненадолго.

— Значит, у нас теперь две свадьбы, ребёнок, возвращение группы и Марисса в режиме «я всё контролирую», — подытожил Лассен. — Я предлагаю сразу нанять психолога. Для всех. Особенно для психолога.

— Гвидо, — сказала рыжеволосая.

— Молчу. Но поздравляю. Это невероятно. Страшно, шумно, катастрофически в вашем стиле, но невероятно.

Мия улыбнулась.

— Спасибо.

Марисса повернулась к сестре.

— Итак. Свадьба с Франциско остаётся по плану. Даже не пытайся спорить.

— Я не спорю.

— Подозрительно.

— Мариссита, это твоя свадьба. Она должна состояться так, как ты хочешь.

— Хорошо. А твоя?

Мия посмотрела на Пабло. Он ответил не сразу, но в его взгляде была такая уверенность, что ей стало спокойнее.

— Наша будет позже, — сказал Бустаманте. — Без спешки. Я хочу, чтобы Мия чувствовала себя хорошо. Чтобы мы успели всё подготовить. Чтобы это был не побег от обстоятельств, а день, который она запомнит счастливым.

— А я хочу, чтобы это было красиво, — добавила Колуччи. — Небольшая церемония. Без огромной толпы. Только свои. И без того, чтобы я падала в обморок где-нибудь между алтарём и тортом.

— Очень разумное пожелание, — заметил Франциско.

— Скучное, но разумное, — признала Марисса.

— Твоя свадьба будет нескучной за нас обеих, — сказала Мия.

Рыжеволосая довольно улыбнулась.

— Вот это обещание мне нравится.

Мануэль, до этого молчавший, мягко сказал:

— Мы поможем. Всем, чем нужно. Репетиции, свадьбы, концерты… справимся.

— Ты сам-то понимаешь, во что ввязываешься? — спросила Селена. — Тут одна семья Колуччи способна уничтожить любой план за пять минут.

— Я уже привык к сложным проектам.

— Ты только что назвал нас проектом? — Марисса опасно прищурилась.

— Я назвал ситуацию сложной.

— Выкрутился, — одобрила Селена.

— Учусь у лучших, — ответил мексиканец, глядя на неё.

На этот раз хореограф смутилась первой, и Гвидо немедленно оживился.

— О, я это видел. Я официально заявляю: тут тоже всё серьёзно.

— Лассен, не лезь, — одновременно сказали Мануэль и Селена.

— Совпадение интонации! Отличный знак.

Марисса рассмеялась, и напряжение окончательно стало уходить. Вечер, начавшийся с оваций и едва не сорвавшийся в больничный страх, постепенно становился тёплым. Не спокойным — с ними спокойно почти не бывало, — но своим.

Мия тихо смотрела на людей вокруг. Ещё недавно она была уверена, что, если исчезнет, всем станет легче. Теперь рядом сидели те, кому её отсутствие причинило бы боль. Жених, который несколько часов назад сделал ей предложение перед тысячами зрителей и теперь смотрел на неё так, будто уже мысленно защищает их будущего ребёнка от всего мира. Сестра, которая готовилась к собственной свадьбе и всё равно находила место для чужого страха. Бывший возлюбленный, ставший другом. Кузина, ворвавшаяся в их жизнь как солнечный вихрь. Франциско, спокойный якорь для Мариссы. Гвидо, превращающий любую драму в повод не дать им утонуть.

— Я переживаю, — призналась Колуччи вдруг. — Не из-за ребёнка. Вернее, из-за него тоже. Просто всё сразу. Erreway, концерты, свадьбы, врачи, пресса… Я боюсь снова не выдержать.

Пабло сразу крепче обнял её.

— Тогда не будешь выдерживать одна.

— Именно, — сказала Марисса. — И если ты опять решишь, что должна быть идеальной, я лично напомню тебе, как ты падала в обморок в ресторане. Очень отрезвляет.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Франциско наклонился вперёд.

— Вам не нужно решить всё сегодня. Ни дату второй свадьбы, ни расписание, ни то, как совместить группу и семью. Сегодня достаточно того, что вы все живы, вместе и честно говорите.

— Слишком мудро, — сказала Марисса. — Именно поэтому я за тебя выхожу.

— Я надеялся, что ещё и потому, что ты меня любишь.

— Это тоже. Но мудрость полезна, когда рядом мы.

Селена подняла чашку с чаем.

— Тогда предлагаю тост. Без алкоголя, потому что у нас теперь беременная невеста и куча людей, которым завтра явно будет плохо от эмоций. За то, что вы наконец перестали убегать от правды.

— За семьи, — добавил Мануэль.

— За музыку, — сказал Гвидо.

— За любовь, которая пережила нас самих, — тихо произнёс Пабло.

Мия посмотрела на него и улыбнулась сквозь внезапные слёзы.

— За нас.

Они чокнулись чашками, стаканами с водой и тем, что оказалось под рукой. Это выглядело совсем не торжественно: кто-то едва не пролил чай, Гвидо стукнул своей чашкой слишком громко, Марисса буркнула, что все слишком сентиментальны, а Селена тут же назвала её главной сентиментальной катастрофой комнаты. Но именно поэтому момент был настоящим.

…

Спустя некоторое время разговор плавно перешёл в более светлую сторону. Они обсуждали свадьбу Мариссы и Франциско, спорили о том, сколько гостей считается «не слишком много», смеялись над идеей Гвидо вести церемонию, строили осторожные планы для Erreway и пытались представить, как изменится их жизнь через несколько месяцев. Никто больше не делал вид, что впереди не будет трудностей. Они будут. Обязательно. Пресса, усталость, страхи Мии, тревожная забота Пабло, вспыльчивость Мариссы, слишком плотный график, свадьбы, ребёнок, музыка, новые чувства Мануэля и Селены — всё это не обещало простоты. Но простота им никогда и не подходила.

Марисса, Мия, Пабло, Мануэль и все, кто в этот вечер сидел рядом с ними, понимали главное: их сила не в том, что они умеют избегать боли. Они слишком часто ошибались, молчали, убегали, ревновали и ломали то, что любили. Их сила была в другом — в способности возвращаться. Говорить правду, пусть поздно. Протягивать руку, даже если страшно. Собираться вместе после каждого падения и снова выбирать любовь, дружбу, семью и музыку.

И в этот вечер, среди чашек с остывающим чаем, смеха, усталости и нового кольца на пальце Мии, впервые стало ясно: будущее не будет лёгким. Но они больше не собирались встречать его поодиночке.

Глава 8. Обретение идеала: то самое платье.

Три дня после концерта пролетели так быстро, будто кто-то нарочно вырвал из календаря несколько страниц и сделал вид, что так и было задумано. Буэнос-Айрес всё ещё обсуждал возвращение Erreway, предложение Пабло Бустаманте на сцене и обморок Мии Колуччи в ресторане, который пресса, к счастью, не успела превратить в катастрофу национального масштаба только потому, что Густав Салано оказался быстрее журналистов. Продюсер лично проследил, чтобы официальная версия звучала сухо и скучно: переутомление, стресс, всё под контролем. О беременности наследницы модного дома знали только свои — и это пока было самым важным.

…

Но жизнь, даже после таких новостей, не собиралась останавливаться. Свадьба Мариссы Спиритто-Андраде Колуччи и Франциско Бланко приближалась слишком быстро, а значит, откладывать поиски платья было уже невозможно. Поэтому утром, вооружившись терпением, водой для Мии, списком салонов и готовностью спорить до победного конца, сёстры отправились в свадебный рейд вместе с Морой, специально прилетевшей из-за границы, чтобы помочь и, как она сама выразилась, «не дать двум Колуччи уничтожить консультантов раньше, чем найдётся хоть один приличный наряд». К пятому салону настроение у всех троих стало опасным.

— Это уже пятый, — простонала Марисса, опускаясь на мягкий диван у зеркала. — Пятый, Мия. Если в следующем мне принесут ещё одно платье, похожее на взбитые сливки, я кого-нибудь укушу.

— Только не консультанта, — устало ответила Колуччи, присаживаясь рядом и осторожно кладя ладонь на живот. — У неё и так лицо человека, который пожалел о выборе профессии.

Мора, стоявшая у стойки с каталогами, подняла глаза и строго посмотрела на обеих.

— Хватит ныть. Вы хотели идеальные платья? Значит, меряйте, смотрите, спорьте и не падайте духом. Иначе на свадьбе будете в обычном белье, а я скажу всем, что это новый аргентинский тренд.

Марисса фыркнула.

— Ты чудовищно нас поддерживаешь.

— Зато эффективно. Рыжая, поднимайся. Тебе ещё три платья принесли.

— Я не рыжая, я трагически уставшая невеста.

— Уставшая невеста сядет после примерки.

Мия тихо рассмеялась, но смех быстро сменился усталой улыбкой. Последние дни давались ей тяжелее, чем она хотела признавать. Беременность пока была почти невидимой для мира, но уже меняла её изнутри: тошнота по утрам, резкая усталость, странная чувствительность к запахам, слёзы из-за мелочей, которые раньше вызвали бы только капризное раздражение. Пабло теперь смотрел на неё так, будто она была сделана из стекла, Марисса постоянно проверяла, ела ли сестра, а Селена уже пообещала составить «беременный танцевальный режим», хотя Мия категорически заявила, что не позволит ставить хореографию её будущему ребёнку раньше рождения.

...

И всё же сегодня ей хотелось не думать о врачах, страхах и прессе. Хотелось выбрать платье. Своё. То самое. Даже если свадьба с Бустаманте должна была состояться позже, чем торжество Мариссы и Франциско, сама мысль о наряде вдруг стала частью будущего, которое больше не казалось невозможным.

Пока рыжеволосая бунтарка скрылась в примерочной с очередным вариантом, Колуччи медленно прошлась по залу. Салон был светлым, просторным, с зеркалами во всю стену и рядами платьев, похожих на застывшие облака. Некоторые казались слишком вычурными, другие — слишком простыми, третьи — красивыми, но чужими. Мия скользила взглядом по кружеву, атласу, шифону и уже почти решила, что сегодня не их день, когда остановилась у дальнего манекена.

Платье стояло немного в стороне, как будто не пыталось привлекать внимание. И именно поэтому сразу притягивало взгляд. Белоснежное, лёгкое, но не детское; нежное, но не безликое. В нём сочетались атлас, шифон и тонкий шелк, лиф без бретелей был украшен аккуратным мерцанием страз, а линия под грудью мягко подчёркивалась изящным поясом. Пышная юбка спадала слоями, образуя небольшой шлейф, а по бокам шла тонкая дорожка разноцветных камней, напоминавшая лепестки — не кричащая, но живая, как маленький секрет. Мия замерла.

Марисса вышла из примерочной как раз в этот момент, придерживая на себе очередное платье, которое явно ненавидела уже через секунду после того, как надела. Она открыла рот, чтобы пожаловаться, но увидела лицо сестры и сразу забыла о собственном раздражении.

— Что ты нашла?

Колуччи не ответила. Только показала взглядом. Рыжеволосая подошла ближе, оценила платье и неожиданно притихла. Мора, заметив, что обе девушки застыли перед манекеном, отложила каталог и двинулась к ним.

— Что опять за драматическая пауза? Если там ещё одно платье с рюшами, я ухожу пить кофе одна.

Она подошла, увидела наряд — и тоже замолчала.

— Вот чёрт, — сказала наконец Мора. — Это красиво.

— Красиво? — Марисса резко повернулась к ней. — Это не просто красиво. Это Миино.

— Мариссита…

— Нет, даже не начинай. Ты должна его примерить.

Мия сглотнула. Ей хотелось сказать, что они ищут платье для Мариссы, что её собственная свадьба будет позже, что сейчас не время, что беременность может изменить фигуру и вообще всё слишком рано. Но все эти разумные аргументы выглядели жалкими перед тем странным чувством, которое возникло у неё внутри. Будто платье действительно ждало именно её.

— А вдруг оно не подойдёт?

— Тогда снимешь, и мы будем делать вид, что я не сказала «это твоё» с такой уверенностью, — заявила Спиритто-Андраде. — Но оно подойдёт.

Мора уже подозвала консультанта.

— Мы примеряем это.

Женщина, работавшая в салоне, с улыбкой сняла платье с манекена и осторожно передала помощнице.

— Сеньорита хочет примерить?

Мия посмотрела на сестру, потом на Мору, потом снова на платье.

— Да. Хочу.

Пока её уводили в примерочную, Марисса успела крикнуть вслед:

— И если ты выйдешь и начнёшь плакать, я тоже начну, так что предупреждаю заранее!

— Очень поддерживающе! — отозвалась Колуччи из-за ширмы.

— Я стараюсь!

...

Переодевание заняло больше времени, чем обычно. Помощница аккуратно застегивала платье, расправляла юбку, поправляла лиф, а Мия стояла почти неподвижно, боясь посмотреть в зеркало раньше времени. Ей казалось, что если образ окажется неправильным, разочарование будет слишком сильным. Но когда консультант наконец отступила и мягко сказала «можете посмотреть», Колуччи подняла глаза. И забыла вдохнуть.

...

В отражении стояла не та девочка, которая когда-то убегала в Мадрид с запиской и разбитым сердцем. Не испуганная невеста, скрывающая беременность. Не сеньорита Колуччи, привыкшая скрывать боль за идеальной укладкой. В зеркале была женщина, которая пережила слишком много, но всё равно сияла. Платье не прятало её — оно будто собирало воедино всё, что в ней было: утончённость, нежность, гордость, хрупкость и ту упрямую внутреннюю силу, из-за которой она всегда поднималась, даже когда казалось, что больше не сможет.

Линия под грудью действительно мягко скрывала то, о чём Мия пока не хотела думать вслух в примерочной. Пышная юбка струилась вниз лёгкими слоями, шлейф ложился за спиной почти невесомо, а тонкое мерцание страз не превращало образ в кукольный блеск. Платье было не «идеальным» в холодном журнальном смысле. Оно было её.

Когда Колуччи вышла, салон будто на секунду замер. Марисса, уже успевшая избавиться от ненавистного платья и завернуться в халат, прикрыла рот рукой. Мора медленно поднялась с дивана.

— Ну? — нервно спросила Мия. — Только честно.

— Родная, — голос Мариссы дрогнул, — ты выглядишь как богиня, которая решила выйти замуж за смертного и ещё не сказала ему, как ему повезло.

Мора вытерла уголок глаза и тут же нахмурилась, будто злилась на собственную сентиментальность.

— Ненавижу признавать, но рыжая права. Это не просто платье. Это оно.

Мия посмотрела на себя в большое зеркало. Слёзы подступили мгновенно, и она раздражённо рассмеялась.

— Я стала ужасно плаксивой.

— Ты беременна, помолвлена и примеряешь свадебное платье, — сказала Спиритто-Андраде. — Если ты сейчас не будешь плакать, я начну волноваться.

— Пабло сойдёт с ума, когда увидит тебя, — добавила Мора.

— Он не увидит до свадьбы, — строго сказала Мия.

Марисса сразу оживилась.

— Отлично. Значит, есть шанс довести его до нервного срыва ожиданием.

— Не смей.

— Я сказала «есть шанс», а не «я уже составила план».

— Но ты составила.

— Почти.

Колуччи повернулась к зеркалу ещё раз, провела ладонью по мягкой ткани юбки и вдруг поняла, что улыбается. Не для сестры, не для Моры, не для консультанта. Для себя.

— Мы его берём, — сказала она.

Марисса подскочила и обняла её осторожно, чтобы не помять платье.

— Вот теперь у нас есть первая победа дня.

— Первая? — переспросила Мора.

— Мы ещё моё ищем, не расслабляйся.

...

После покупки платья для Мии поиски наряда для Мариссы стали одновременно легче и сложнее. Легче — потому что настроение наконец поднялось. Сложнее — потому что рыжеволосая невеста теперь ненавидела почти всё ещё активнее. Слишком белое. Слишком скучное. Слишком «я похожа на торт». Слишком «Франциско решит, что женится на незнакомой женщине». В шестом салоне консультант почти расплакалась. В седьмом — удача наконец решила проявить милосердие.

...

Платье для Мариссы не было классически белым. И именно поэтому сразу стало правильным. Нежная кремовая основа переходила в тёплые золотистые и оранжевые оттенки, будто ткань поймала закат и отказалась его отпускать. Лиф без бретелей подчёркивал плечи, под грудью располагался большой оранжевый бант — дерзкий, яркий, невозможный, как сама Спиритто-Андраде. Юбка была менее пышной, чем у Мии, но струилась свободно и заканчивалась длинным шлейфом, добавляя образу торжественности без лишней кукольности. Когда Марисса вышла из примерочной, она впервые за весь день не сказала ничего. И это было главным признаком.

Бунтарка стояла перед зеркалом, прикасаясь пальцами к банту, и смотрела на отражение так, будто видела не просто платье, а собственное будущее. Не войну, не побег, не постоянную необходимость защищаться, а день, в котором она позволит себе быть счастливой без оговорок.

— Ну? — тихо спросила Мия.

Марисса моргнула, словно возвращаясь в салон.

— Я никогда не думала, что буду так счастлива в свадебном платье.

Мора всплеснула руками.

— Наконец-то! Запомните этот момент. Мы нашли платье до того, как все трое умерли от усталости.

Колуччи подошла к сестре и обняла её за плечи.

— Ты невероятная. Франциско потеряет дар речи.

— Было бы неплохо. Иногда он слишком спокойно говорит правильные вещи.

— Это называется здоровая психика.

— Скучно.

— Ты выходишь за него именно поэтому.

Марисса улыбнулась, но глаза подозрительно заблестели.

— Думаешь, мама с Франко… они бы одобрили?

Мия почувствовала, как в груди заныло, но не отстранилась. Только крепче прижалась к сестре.

— Да. Мама сказала бы, что ты слишком красивая для этого мира, а папа сделал бы вид, что не плачет.

— И начал бы проверять Франциско.

— Он бы проверял всех.

— Особенно Пабло.

— Пабло бы не выжил.

Сёстры рассмеялись сквозь слёзы, а Мора отвернулась к консультанту с видом человека, которому срочно нужно обсуждать оплату, иначе она тоже начнёт плакать. К вечеру они вышли из салона измученные, голодные, но довольные. В машине Марисса уже строила планы, Мора требовала еду, а Мия прислонилась к окну и смотрела на огни города, осторожно положив ладонь на живот.

Две свадьбы. Один ребёнок. Группа. Семья. Слишком много всего. И всё равно — впервые за долгое время не слишком много для счастья.

***

Следующее утро началось хуже. Мия проснулась от знакомой волны тошноты и едва успела добежать до ванной. Токсикоз, который вчера почти не напоминал о себе, сегодня решил взять реванш за все пропущенные часы. Она сидела на холодном полу, прижимая ладонь к животу и пытаясь дышать ровно. В комнате было тихо, но эта тишина не успокаивала. Наоборот, в ней слишком отчётливо звучали собственные мысли.

...

Предстояла встреча с администратором ресторана. Сначала по поводу свадьбы Мариссы и Франциско, потом — предварительно — по поводу их с Пабло церемонии. Всё должно было быть обычным, деловым, почти приятным. Но с самого утра внутри у Колуччи жило странное предчувствие. Не резкий страх, не паника, а неприятное ощущение, будто где-то впереди что-то сдвинулось не туда.

Она умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало и попыталась улыбнуться.

— Всё нормально, — сказала девушка отражению. — Просто беременность. Просто усталость. Просто нервы.

Отражение выглядело неубеждённым.

...

Через полчаса ей действительно стало лучше. Мия выпила немного воды, заставила себя съесть сухой тост, надела светлое платье свободного кроя и собрала волосы так, чтобы выглядеть не больной, а просто задумчивой. Разница была тонкой, но для сеньориты Колуччи принципиальной.

Перед выходом она позвонила в ресторан, уточнила время, имя администратора, список вопросов и возможность посмотреть зал ещё раз. Женщина на другом конце говорила любезно, слишком любезно, как говорят люди, привыкшие иметь дело с богатыми невестами и их капризами. Мия записала несколько деталей, закрыла блокнот и почти сразу набрала Пабло. Он ответил быстро.

— Привет, родная. Как ты себя чувствуешь?

В его голосе тревога теперь появлялась раньше приветствия. Иногда это раздражало Мию, иногда трогало. Сегодня — спасало.

— Уже лучше. Утро было неприятным, но я справилась.

— Токсикоз?

— Угу.

— Я могу приехать.

— Вообще-то я как раз хотела спросить, не хочешь ли ты поехать со мной. У меня встреча в ресторане. Нужно обсудить зал для свадьбы Мариссы, а заодно кое-что по нашей.

На другом конце стало тише.

— По нашей свадьбе?

— Да, сеньор Бустаманте. Ты же сделал предложение не просто для красивой сцены?

— Сейчас приеду.

— Так быстро?

— Ты произнесла «наша свадьба». Я уже ищу ключи.

Мия рассмеялась, и тревога на секунду отступила.

— Буду ждать у подъезда.

— Пятнадцать минут. И, Ми?

— Да?

— Если снова станет плохо, ты не геройствуешь. Звонишь мне сразу.

— Я уже звоню.

— Тогда я уже горжусь прогрессом.

— Не привыкай командовать.

— Я даже не надеюсь.

...

Через пятнадцать минут перед её подъездом остановился ярко-синий джип Пабло. Машина была такой же заметной, как её владелец: уверенной, немного вызывающей и совершенно неспособной затеряться в потоке. Бустаманте вышел почти сразу, быстрым шагом обошёл капот и открыл для невесты дверцу, прежде чем она успела сделать это сама.

— Ты теперь всегда будешь открывать мне двери? — спросила Колуччи, стараясь скрыть улыбку.

— Пока ты носишь моего ребёнка — точно.

— А потом?

— Потом тоже. Но буду делать вид, что это не из-за паники, а из-за воспитания.

Мия поднялась на цыпочки и поцеловала его. Пабло ответил нежно, осторожно, будто всё ещё боялся, что слишком сильное прикосновение может ей навредить.

— Ты бледная, — сказал он, отстранившись.

— Доброе утро и тебе, любимый.

— Я серьёзно.

— Я знаю. Мне уже лучше. Просто немного волнуюсь.

Он помог ей сесть, закрыл дверцу и вернулся за руль. Машина плавно выехала на улицу, вливаясь в дневной поток Буэнос-Айреса. Некоторое время они ехали молча. Мия смотрела в окно, наблюдая, как мимо скользят витрины, деревья, люди на тротуарах, и никак не могла избавиться от ощущения, что день слишком обычный для того странного беспокойства, которое сидело внутри.

— Милый, я что-то так волнуюсь, — призналась она наконец, сжимая ремешок сумки.

Пабло сразу насторожился, но постарался говорить спокойно.

— Из-за встречи?

— Не знаю. Наверное, нет. Просто… какое-то предчувствие. Глупо звучит.

— Не глупо. Ты устала, у тебя токсикоз, впереди две свадьбы, пресса, группа и родственники, которые скоро начнут задавать миллион вопросов. Твоё тело имеет право бить тревогу просто из принципа.

— Ты стал таким разумным, что мне почти страшно.

— Я будущий отец. Мне положено делать вид, что я взрослый.

Она улыбнулась, но тревога не ушла.

— Пожалуйста, пообещай, что всегда будешь рядом.

Бустаманте на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на неё. Не шутливо, не легко — так серьёзно, что у Мии перехватило дыхание.

— Я буду рядом. С тобой. С нашим ребёнком. Со всеми твоими страхами, капризами, платьями, списками, слезами и внезапными предчувствиями. Даже если ты будешь выгонять меня из комнаты, я буду стоять за дверью.

— Я могу выгнать.

— Я знаю.

— И ты всё равно останешься?

— Всегда.

Она выдохнула медленно, как будто только этого обещания ей и не хватало, чтобы снова почувствовать землю под ногами. Снаружи город продолжал жить обычной жизнью, но в салоне джипа стало тише и теплее. Пабло протянул руку, не отрывая второй от руля, и Мия вложила пальцы в его ладонь.

— Всё будет хорошо, родная, — сказал он мягко. — Это, наверное, беременность так сказывается. Ты переживаешь за всё сразу. Но я здесь. Мы справимся.

Она кивнула, стараясь поверить не только его словам, но и самой себе.

...

Через несколько минут ярко-синий джип остановился у ресторана. Здание выглядело спокойно и торжественно: большие окна, светлые стены, аккуратные цветочные композиции у входа. Ничего пугающего. Ничего необычного. Просто место, где должны были обсуждать скатерти, меню, рассадку гостей и музыку для свадебного вечера. Пабло заглушил двигатель и посмотрел на невесту.

— Ну вот, мы приехали.

Мия глубоко вдохнула. Тревога всё ещё была рядом, но уже не казалась такой огромной, потому что Бустаманте держал её за руку. А значит, что бы ни ждало впереди, она была не одна.

— Пойдём, — сказала Колуччи, заставляя себя улыбнуться. — Чем быстрее начнём, тем быстрее я перестану придумывать катастрофы.

— Это вряд ли, — ответил он, выходя из машины. — Но я готов слушать все.

Он снова открыл ей дверцу, помог выйти и не отпустил руку, когда они направились к входу. Мия взглянула на него сбоку и почувствовала, как предчувствие на мгновение отступает. Пабло был рядом, как обещал. И она очень хотела верить, что этого будет достаточно.

Глава 9. Amour с привкусом яда.

Ресторан Amour стоял в глубине старого парка, словно специально прятался от городского шума за густыми кронами деревьев, мраморными дорожками и фонарями, которые уже начинали загораться в ранних сумерках. Большие окна отражали мягкий свет, внутри угадывались белые скатерти, высокие вазы с цветами и плавные движения официантов. Снаружи всё выглядело почти идеально: романтично, дорого, спокойно — именно так, как должен был выглядеть ресторан, выбранный для свадьбы Мариссы Спиритто-Андраде Колуччи и Франциско Бланко. И именно поэтому тревога Мии становилась только сильнее.

Она вышла из ярко-синего джипа Пабло и остановилась на дорожке, глядя на здание так, будто оно могло ответить, почему всё внутри неё сжимается. После утреннего токсикоза слабость ещё не до конца отпустила, но дело было не только в теле. В воздухе будто висело что-то лишнее. Незаметное, неприятное, как фальшивая нота в начале песни, которую остальные ещё не услышали. Бустаманте обошёл машину и взял её за руку.

— Всё ещё это предчувствие?

Мия попыталась улыбнуться.

— Ты теперь читаешь мои мысли?

— Твоё лицо, родная, сейчас выразительнее всех песен Erreway.

— Не преувеличивай.

— Я не преувеличиваю. Ты смотришь на ресторан так, будто он лично испортил тебе причёску.

— Если бы дело было в причёске, я бы уже справилась.

Пабло слегка улыбнулся, но пальцы сжал крепче. Он чувствовал её напряжение, даже если не понимал причины. За последние дни, после больницы и новости о беременности, голубоглазый блондин стал внимательнее к каждой перемене в её голосе, к каждому слишком долгому молчанию, к тому, как она иногда невольно касалась живота, будто проверяла: всё ли в порядке. Иногда эта забота раздражала Мию, иногда трогала до слёз, а сегодня была единственным, что удерживало её от желания развернуться и уехать.

— Мы просто поговорим с администратором, — сказал он мягко. — Посмотрим зал, уточним меню, зададим вопросы. Если что-то не понравится, уйдём. Никто не заставляет нас здесь оставаться.

— Это место Мариссе понравилось.

— Мариссе нравится многое, пока она не узнаёт подробности.

Колуччи усмехнулась.

— Ты не представляешь, насколько сейчас прав.

Они направились к входу, не размыкая рук. Внутри их встретила прохлада кондиционеров, запах свежих цветов и дорогого кофе. Холл был безупречен: светлый мрамор, зеркала, золотистые детали, высокий потолок с люстрой, которая могла бы показаться слишком роскошной, если бы всё вокруг не было таким тщательно выстроенным. Молодая брюнетка за стойкой администратора подняла голову, профессионально улыбнулась и сразу поняла, что перед ней не просто гости.

— Сеньорита Колуччи? Сеньор Бустаманте? Вас ждут.

— Нас ждут? — Мия едва заметно нахмурилась. — Мы договаривались с администратором ресторана.

— Да, конечно. Владелица сегодня на месте и попросила проводить вас к ней.

Пальцы Мии дёрнулись в ладони Пабло. Тревога, до этого расплывчатая, вдруг стала острее.

— Владелица? — переспросил Бустаманте.

— Да, сеньор. Прошу, пройдёмте.

…

Администратор повела их через главный зал. Мия старалась смотреть по сторонам деловым взглядом: сколько мест, как расставлены столы, где можно поставить музыкантов, как смотрится терраса через стеклянные двери. Но теперь каждое красивое решение казалось подозрительным. Слишком гладко. Слишком идеально. Слишком похоже на декорацию, за которой кто-то ждёт удобного момента выйти на сцену.

…

Кабинет владельца находился в дальней части ресторана. Тёмное дерево, низкий свет, большие книжные полки, плотные шторы и стол, за которым сидела женщина в безупречном костюме. Она подняла голову не сразу. Сначала закончила что-то писать в папке, потом медленно закрыла её и только тогда посмотрела на вошедших.

Мия замерла. Пабло первым выдохнул сквозь зубы:

— Только этого не хватало.

Женщина за столом улыбнулась — медленно, спокойно, с тем самым холодным удовольствием, которое сразу возвращало прошлое. Сол Риваролла выглядела старше, строже, дороже, но в глазах осталось то же выражение: будто чужая боль для неё была не препятствием, а развлечением.

— Мия Фелиция Колуччи, — протянула она. — Пабло Бустаманте. Какая встреча.

Колуччи почувствовала, как внутри всё похолодело.

— Сол.

— Я рада, что ты меня помнишь. Хотя, конечно, трудно забыть людей, которые когда-то так красиво портили тебе жизнь.

— Забавно, — сухо сказал Бустаманте. — Я думал, это была твоя специальность.

Риваролла перевела на него взгляд, и улыбка стала чуть шире.

— Пабло всё такой же. Острый язык, красивые глаза и удивительная способность выбирать драматичных женщин.

— Осторожнее, — сказал он ровно. — Ты говоришь о моей невесте.

Слово «невеста» прозвучало в кабинете как щит. Мия почувствовала, как ей стало чуть легче, но напряжение не ушло. Сол встала из-за стола и обошла его медленно, явно наслаждаясь паузой.

— Признаюсь, я была удивлена, когда увидела заявку. Свадьба Мариссы Пиа Спиритто-Андраде Колуччи и Франциско Бланко… а потом предварительный запрос от тебя и Бустаманте. Две свадьбы, две сестры, две красивые истории. Почти трогательно.

— Мы пришли обсудить ресторан, а не наше прошлое, — ответила Мия, стараясь держать голос спокойным.

— Конечно. Но согласись, трудно удержаться. Ты, Пабло, Марисса, Франциско… какая милая перестановка фигур. Кто бы мог подумать, что вы все всё-таки найдёте, к кому прибиться?

Пабло сделал шаг вперёд.

— Хватит.

— Что? Я просто говорю, что жизнь удивительна.

— Ты говоришь это так, будто уже ищешь, куда воткнуть нож.

Сол улыбнулась.

— Как грубо. Я владелица ресторана, сеньор Бустаманте. И, между прочим, могу устроить вашу свадьбу идеально.

— Чужие свадьбы ты устраиваешь лучше, чем собственную репутацию? — не выдержала Мия.

На лице Ривароллы мелькнула тень раздражения, но исчезла почти сразу.

— Беременность сделала тебя смелее или просто нервнее?

Мия побледнела. Пабло резко повернул голову.

— Что ты сказала?

Сол невинно подняла брови.

— Ах, простите. Это ведь секрет? Как неловко. Но после обморока в ресторане новости всё равно распространяются быстро. Особенно когда у людей есть друзья в нужных местах.

Колуччи почувствовала, как в висках застучала кровь. Вот оно. Не ресторан. Не прошлое. Не поцелуй, который ещё не случился. Настоящий удар был здесь: чужая женщина произнесла вслух то, что должно было оставаться их семейной тайной, их хрупким счастьем, ещё не защищённым от прессы и сплетен.

— Если хоть одно слово об этом выйдет за стены этого кабинета, — голос Пабло стал опасно тихим, — ты пожалеешь.

— Угрожаешь мне?

— Предупреждаю.

Сол посмотрела на него внимательно, потом вдруг приблизилась почти вплотную и с прежней наглостью коснулась губами его щеки.

— Всё ещё умеешь быть красивым, когда злишься.

Это было слишком.

Мия даже не успела подумать. Ладонь сама взметнулась вверх, и звонкая пощёчина рассекла тишину кабинета. Риваролла отшатнулась, глаза вспыхнули яростью, а у администратора, стоявшей у двери, вырвался испуганный вдох.

— Не смей к нему прикасаться, — отчеканила Колуччи. — И не смей произносить моего ребёнка так, будто это очередная сплетня для твоего меню.

Сол медленно повернула голову обратно. На щеке уже проступал красный след.

— Ты совсем потеряла контроль, Мия?

— Нет. Я как раз очень хорошо понимаю, что делаю.

— Правда? А выглядит как истерика.

— Осторожнее, Риваролла, — вмешался Пабло, становясь между ними. — Ещё одно слово — и мы уйдём не просто из ресторана. Мы сделаем так, что ни один человек из нашего круга больше не переступит его порог.

Сол коротко рассмеялась.

— Как страшно. Мир рухнет без капризов семейства Колуччи.

— Не рухнет, — сказала Мия, тяжело дыша. — Но наша свадьба здесь точно не состоится. Ни свадьба Мариссы. Ни наша с Пабло. Ни один праздник нашей семьи не будет проходить в месте, где хозяйка ведёт себя как дешёвая интриганка.

— Береги нервы, дорогая. В твоём положении…

— Замолчи.

Сказал это уже не просто Пабло, а Бустаманте — сын политика, человек, умеющий заставить комнату замолчать одним тоном. Он взял Мию за руку, но не потянул сразу, сначала посмотрел Сол прямо в глаза.

— Мы уходим. И если ты попробуешь использовать то, что сегодня сказала, я клянусь, тебе не понравится ни один следующий разговор.

Риваролла ничего не ответила. Только улыбнулась — уже без прежнего удовольствия, с задетой гордостью и злостью, которую не удалось спрятать. Пабло вывел невесту из кабинета.

…

В коридоре Мия шла быстро, почти не видя перед собой дороги. В груди всё горело: ревность, унижение, страх за ребёнка, злость на Сол, злость на себя за сорванную выдержку. Она слышала, как за спиной кто-то тихо переговаривается, но не обернулась. Вышла на улицу, вдохнула вечерний воздух и только тогда поняла, что её трясёт. Бустаманте усадил её на скамейку у дорожки и присел рядом.

— Дыши.

— Отстань.

— Тогда просто смотри на меня.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы, но плакать не хотелось. Хотелось кричать.

— Она знала, Пабло. Про ребёнка. Кто-то сказал ей.

— Я разберусь.

— Нет, мы разберёмся. Я не хочу, чтобы эта змея даже близко подошла к нашей жизни. И свадьба Мариссы не будет там. Ни за что. Пусть это лучший ресторан в городе, пусть у них идеальный зал, пусть Густав лично скажет, что мы сумасшедшие. Нет.

— Я с тобой согласен.

— Правда?

— Родная, после того, что она сказала и сделала, я скорее устрою свадьбу на парковке, чем позволю ей заработать на нашей семье.

Мия неожиданно всхлипнула — не от боли, а от облегчения.

— Прости. Я ударила её.

— Я видел.

— Это ужасно.

— Это было эффектно.

— Пабло!

— Что? Я не говорю, что это надо повторять. Но если выбирать между твоей пощёчиной и её языком, я на твоей стороне.

Она рассмеялась сквозь слёзы и тут же закрыла лицо руками.

— Я ненавижу, что она вывела меня из себя. Я обещала себе не нервничать.

— Ты человек, а не фарфоровая статуэтка. Беременная, уставшая, злая, нормальная женщина, которая защищала свою семью.

— Ты слишком добрый ко мне.

— Нет. Просто ты слишком строгая к себе.

Он обнял её, и Мия на несколько секунд позволила себе прижаться к нему. Но сидеть долго было нельзя. Время, как всегда, было против них. До свадьбы Мариссы оставалось всего три дня.

— Нам нужно сказать сестре, — произнесла Колуччи, вытирая слёзы. — И Франциско.

— Да. Сейчас поедем к ним.

— Я позвоню Мариссе.

— Уверена?

— Нет. Но если она узнает не от меня, убьёт сначала Сол, потом меня, потом тебя за то, что не остановил.

— Логично.

Мия достала телефон. Пальцы всё ещё дрожали, но голос, когда на другом конце ответила сестра, она постаралась удержать.

— Алло? — Марисса ответила почти сразу. — Ми, что случилось? Ты звучишь так, будто собираешься сказать что-то ужасное.

Колуччи закрыла глаза.

— Ну… понимаешь, тут такое дело…

— Сестрёнка, у тебя извилина отключилась или ты решила устроить мне тренировку терпения? Говори нормально.

— Не обзывайся. Я правда не знаю, как сказать.

— Всё, хватит ходить вокруг красивыми кругами. Что случилось?

Пабло, сидевший рядом, осторожно положил ладонь ей на спину. Мия вдохнула.

— Ресторан Amour… тот, где вы с Франциско хотели праздновать свадьбу… принадлежит Сол Риваролла.

На другом конце повисла такая тишина, что Мия даже проверила экран, не оборвался ли звонок. Потом раздался странный звук — то ли кашель, то ли попытка не закричать.

— Марисса?

— Я… поперхнулась воздухом.

— Мари…

— Сол Риваролла? Та самая Сол? Эта ходячая язва в дорогих туфлях?

— Да.

— И ты сейчас серьёзно?

— Очень.

— Где ты?

— Мы с Пабло у ресторана. Уже ушли.

— Она что-то сказала?

Мия замялась.

Марисса сразу уловила паузу.

— Мия.

— Она знает про ребёнка.

— Что?!

— Я не знаю, откуда. Но знает. И она… вела себя как Сол.

— Я сейчас приеду и выдеру ей волосы.

— Нет! — резко сказала Колуччи. — Ты никуда к ней не поедешь. У тебя свадьба через три дня, а не драка в ресторане.

— Одно другому не мешает.

— Марисса.

— Ладно. Не поеду. Пока. Но свадьбы там не будет.

— Именно поэтому я звоню. Нам нужно срочно думать.

Пабло наклонился ближе к телефону.

— Мы будем у тебя через десять минут. Позови Франциско. И, пожалуйста, не начинай войну без нас.

— Я ничего не обещаю, Бустаманте.

— Я так и думал.

Марисса отключилась. Мия устало опустила телефон на колени.

— Она сказала «пока».

— Значит, у нас примерно десять минут до международного конфликта.

— Поехали.

***

Марисса после звонка не сразу смогла пошевелиться. Она стояла посреди комнаты, всё ещё сжимая телефон, и смотрела в одну точку. В голове гремело только одно имя: Сол Риваролла. Прошлое, которое они давно должны были пережить и оставить позади, вдруг нагло вошло в её свадьбу, тронуло Мию, задело Пабло, узнало о ребёнке — и теперь угрожало разрушить день, который должен был стать самым счастливым. Нет. Этого рыжеволосая бунтарка позволить не собиралась. Она набрала Франциско.

— Любимый, — сказала сразу, едва он ответил. — У нас проблемы.

— Насколько большие?

— Размером с Сол Риваролла.

На другом конце повисла пауза.

— Повтори.

— Ресторан Amour принадлежит ей. Мия с Пабло только что были там. Она была в кабинете. Видимо, решила устроить маленькое представление.

Франциско молчал несколько секунд, и именно это молчание сказало Мариссе больше любой ругани. Бланко редко позволял себе злость. Он мог быть твёрдым, мог спорить, мог защищать, но не разбрасывался вспышками. Сейчас же его спокойствие стало холодным.

— Она тронула Мию?

— Словами. И, кажется, поцеловала Пабло в щёку, потому что ей срочно захотелось умереть.

— Марисса.

— Что? Я описываю факты.

— Где ты?

— Дома. Мия и Пабло едут сюда.

— Я тоже выезжаю.

— Фран…

— Мы не будем праздновать свадьбу в её ресторане. Даже если придётся переставить всё за три дня, мы переставим. Я не позволю, чтобы ты шла к алтарю в месте, где хозяйка ждёт удобного момента испортить тебе праздник.

Марисса почувствовала, как из груди уходит часть напряжения. Вот за это она и любила Франциско: рядом с ним мир не становился простым, но переставал казаться неконтролируемым.

— Я знала, что ты так скажешь.

— Потому что это очевидно.

— Люблю, когда ты очевидный.

— А я люблю, когда ты не идёшь драться без меня.

— Не обещаю на будущее.

— Я буду через пять минут.

— Хорошо.

…

Она отключилась, подошла к зеркалу и поправила прядь волос. В отражении была не испуганная невеста, у которой рушится свадьба. Там стояла Марисса Спиритто-Андраде Колуччи — женщина, которую жизнь слишком часто пыталась поставить на колени и которая каждый раз вставала громче, чем падала.

— Это моя свадьба, — сказала она отражению. — Ни одна Риваролла её не разрушит.

…

Через несколько минут в дверь позвонили. Франциско приехал первым. Он вошёл без лишних слов, обнял невесту и только потом отстранился, чтобы посмотреть в глаза.

— Дышишь?

— Злюсь.

— Значит, дышишь.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

…

Следом появились Мия и Пабло. Колуччи уже выглядела спокойнее, но слишком бледное лицо и напряжённые плечи выдавали, как сильно ударила встреча с Сол. Бустаманте держался рядом, не выпуская её руки, и по его взгляду Марисса сразу поняла: если бы не беременность Мии и не необходимость решать проблему, он бы вернулся в Amour и устроил Риваролле разговор, после которого ресторану понадобился бы новый владелец.

— Сестрёнка, — рыжеволосая подошла к Мии и осторожно обняла. — Ты как?

— Злая.

— Хорошо. Лучше, чем испуганная.

— Я тоже так решила.

— Она правда знает про ребёнка?

Колуччи кивнула.

Марисса выругалась сквозь зубы.

— Я всё ещё могу поехать туда.

— Нет, — одновременно сказали Пабло, Мия и Франциско.

— Вы невыносимо единодушны.

— Потому что знаем тебя, — ответил Бланко.

— Ладно. Тогда думайте быстро. До свадьбы три дня. Если мы сегодня не найдём новое место, всё рассыплется: гости, музыка, оформление, еда, рассадка, вообще всё.

Они прошли в гостиную. На столе уже лежал блокнот Мариссы с пометками, список гостей, телефон и чашка кофе, к которой никто не притронулся. Мия села рядом с сестрой, Пабло устроился на подлокотнике кресла, Франциско остался стоять у окна, словно движение помогало ему думать.

— Можно перенести дату, — осторожно сказал Бустаманте.

— Нет, — тут же отрезала Марисса. — Я не позволю Сол получить даже это. Она не станет причиной, по которой мы отложим свадьбу.

— Согласен, — сказал Франциско. — Дату не трогаем.

— Тогда нам нужно место, которое можно подготовить за три дня, — Мия раскрыла блокнот. — Не просто красивое, а надёжное. Чтобы не подвели с кухней, персоналом, светом, музыкой. И чтобы там были люди, которым мы доверяем.

На секунду все замолчали. Потом Франциско медленно повернулся от окна.

— La Serenidad.

Марисса подняла голову.

— Ресторан Лауры и Гвидо?

— Да. Терраса у озера, большой зал, сад, отдельная зона для церемонии. Мы там были на годовщине Лассенов. Место семейное, красивое и не холодное. И главное — Лаура любит вас обеих.

Мия выпрямилась.

— Как мы могли забыть о Лассенах?

— Потому что последние дни у нас были концерт, предложение, больница, беременность и Сол Риваролла, — сухо сказал Пабло. — Список уважительных причин внушительный.

— La Serenidad идеально подойдёт, — продолжила Колуччи, уже оживляясь. — Там можно поставить арку у озера, ужин сделать на террасе, музыку — в большом зале. И Лаура правда не подведёт. Она всегда была… как семья.

Марисса на секунду смягчилась.

— Она как вторая мама.

— Тогда звоним, — сказал Франциско. — Прямо сейчас.

— Я позвоню, — Мия уже взяла телефон. — Заодно узнаю, как там мой крестник. Я слишком давно не слышала голос Паулито.

— Его зовут Августо, — заметил Пабло.

— Для меня он Паулито, не спорь.

— Даже не пытаюсь.

Мия нажала вызов. В комнате сразу стало тише. Все смотрели на неё, будто от этого звонка зависело не только место свадьбы, но и сама возможность не дать Сол испортить праздник.

Ответили почти сразу.

— Алло, Мия? Радость моя, как приятно тебя слышать!

Голос Лауры оказался таким тёплым, что Колуччи внезапно почувствовала, как напряжение в груди немного отпускает. После холодной насмешки Ривароллы этот женский голос звучал почти как дом.

— Лаура, дорогая! — воскликнула Мия, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Как там мой любимый крестник? Я так по нему скучаю!

— Августо тоже скучает и каждый вечер спрашивает, когда же его крёстная снова появится. Так что, когда мы вас увидим?

Колуччи взглянула на сестру. Марисса сидела слишком прямо, явно делая вид, что не волнуется.

— Вот как раз по этому поводу звоню. У нас с Мариссой небольшая неразрешимая катастрофа…

— У вас бывают другие? — мягко усмехнулась Лаура.

— Справедливо. Но эта правда срочная. Мы с Пабло, Франом и Мариссой хотим заехать к вам сегодня. Нужно обсудить кое-что важное.

На другом конце стало тише, и голос Лауры сразу стал серьёзнее.

— С вами всё в порядке?

Мия на секунду прикрыла глаза.

— Да. Просто нам очень нужна помощь.

— Тогда приезжайте. Конечно. Мы будем ждать. Я как раз пирог поставила в духовку, а чайник уже вскипает. Гвидо тоже дома, если это вас не испугает.

— После сегодняшнего нас уже трудно испугать.

— Значит, жду через час?

— Мы будем у вас через час. Спасибо, Лаура.

— Не благодари раньше времени, радость моя. Сначала приезжайте.

Мия отключилась и обернулась к остальным. В её глазах снова появилась надежда, хотя тревога никуда не исчезла полностью.

— Лаура согласна. Мы едем к ним. Обсудим всё на месте. Если Гвидо тоже будет дома, а он будет, у нас есть шанс договориться насчёт свадьбы там.

— Отлично, — кивнул Франциско. — Это лучший вариант из всех возможных.

Марисса медленно выдохнула и потерла ладонями лицо.

— Хорошо. Но без розовых очков. У нас три дня. Если Лассены не смогут принять свадьбу, мы почти не успеем найти новое место.

— Смогут, — твёрдо сказал Пабло.

— Откуда такая уверенность?

— Я видел, как Мия дерётся за то, что ей дорого. И видел, как ты это делаешь. Если вы обе войдёте в дом Лассенов с таким лицом, Гвидо сам начнёт строить алтарь из мебели.

Колуччи впервые за вечер улыбнулась почти по-настоящему.

— Лучше бы ты был прав, Бустаманте.

— Я редко ошибаюсь.

— Ты очень часто ошибаешься.

— Но красиво.

— Это да.

Молчание повисло на несколько секунд. За окном темнело, и тёплый свет фонарей отражался в лужах, словно мир вокруг замирал, давая им сделать важный шаг. Свадьба, которая ещё утром казалась почти решённой, снова превратилась в задачу без гарантии. Но теперь они хотя бы знали, куда ехать. И главное — ехали не поодиночке.

Франциско поднялся первым.

— Тогда собираемся. Сегодня вечером мы либо спасём праздник… либо начнём всё с нуля. Вместе.

Марисса посмотрела на него, потом на сестру, на Пабло, на раскрытый блокнот и телефон в руке Мии. Внутри всё ещё кипела злость на Сол, тревога за свадьбу и желание ворваться в Amour с пожаром в глазах, но поверх этого уже поднималось другое чувство — упрямая уверенность.

— Спасём, — сказала рыжеволосая. — Потому что это моя свадьба. А я не позволю какой-то Риваролле украсть у меня счастливый финал.

Глава 10. День, когда всё началось.

После звонка Лауре они не стали терять ни минуты. Время и так сжималось вокруг них тугой петлёй: до свадьбы оставалось три дня, ресторан, выбранный с таким трудом, оказался владением Сол Ривароллы, а значит, всё, что ещё утром казалось почти решённым, снова превратилось в хаос. Но теперь этот хаос был им знаком. Они уже проходили через побеги, признания, больницы, возвращение на сцену, внезапные предложения и новости, от которых менялась вся жизнь. Один ресторан, даже принадлежащий женщине из прошлого, не должен был стать сильнее их.

…

К дому Лассенов они приехали ближе к вечеру. La Serenidad находилась чуть дальше от центра, там, где город постепенно отпускал шум, а воздух становился мягче. Ресторан и дом семьи Лассенов были соединены общей территорией: светлая терраса выходила к озеру, за стеклянными дверями виднелся просторный зал с деревянными балками, а сад, освещённый фонарями, казался созданным для церемонии. Даже из машины Мия почувствовала, как напряжение в груди немного ослабевает. Здесь не было холодной роскоши Amour, не было чужой насмешки, не было ощущения, что за каждым красивым углом прячется ловушка. Здесь пахло выпечкой, цветами, влажной травой и домом.

…

Лаура встретила их у входа так, будто давно ждала именно эту бурю. Женщина обняла сначала Мию, потом Мариссу Спиритто-Андраде Колуччи, крепко прижала к себе Пабло и Франциско, а затем строго посмотрела на всех четверых.

— Итак, мои дорогие, почему вы сразу не приехали ко мне и Гвидо? — спросила она с тем мягким упрёком, от которого хотелось не оправдываться, а спрятаться под плед и позволить кому-то взрослому решить все проблемы. — Вы что, решили, что чужой ресторан с мрамором лучше дома, где вас любят?

— Лаурита, солнышко, не сердись, — Мия устроилась в кресле, куда её почти насильно усадил Пабло, и с благодарностью взяла подушку под спину. — Мы правда не думали, что всё так обернётся. Сначала концерт, потом предложение, потом беременность, обморок, больница, потом Сол… Всё смешалось.

Лаура, уже тянувшаяся за чайником, замерла.

— Беременность?

Марисса прикрыла лицо ладонью.

— Вот так она теперь сообщает важные новости. Между «концертом» и «Сол».

Мия виновато улыбнулась.

— Ну да. Я беременна.

— О, святые небеса! — Лаура всплеснула руками и тут же бросилась обнимать блондинку, но в последний момент замедлилась, будто вспомнила, что перед ней не просто девочка из прошлого, а будущая мать. — Радость моя, поздравляю! Пабло, иди сюда, я должна обнять и тебя тоже, пока ты не начал делать вид, что не растроган.

Бустаманте, который уже успел покраснеть от гордости, поднялся и принял объятия с улыбкой.

— Я не делаю вид. Я действительно растроган.

— Растёшь, Паблито, — раздался голос Гвидо из дверей. — Раньше ты бы сказал что-нибудь высокомерное, потом поссорился с Мариссой, а потом только признался, что счастлив.

— Лассен, — предупредил Пабло.

— Что? Я же хвалю.

Гвидо появился в гостиной с маленьким Августо на руках. Мальчик сонно моргал, но, увидев Мию, сразу оживился и потянулся к ней.

— Крёстная!

— Паулито! — Колуччи протянула руки, но Пабло тут же напрягся, а Лаура строго посмотрела на неё. — Я просто обниму, не подниму. Честное слово.

— Смотри у меня, — сказала Марисса. — Теперь ты под надзором всей семьи.

— Очень приятно чувствовать доверие.

— Это не доверие, это беременность.

Мия осторожно обняла крестника, поцеловала его в макушку и почувствовала, как в сердце стало теплее. Маленькие руки Августо обвили её шею, и на секунду вся тревога отступила. Возможно, именно так будет потом. Маленькое дыхание рядом. Чужие советы. Пабло, который будет нервничать сильнее всех. Марисса, которая купит ребёнку слишком много невозможных вещей. Гвидо, который предложит стать «официальным учителем весёлой жизни». И дом, полный шума.

— Так, — Лаура хлопнула в ладоши, возвращая всех к реальности. — Теперь рассказывайте. Что сделала эта Риваролла и почему мне уже хочется не пустить её даже к мусорным бакам La Serenidad?

Франциско рассказал кратко. Без лишней драмы, но достаточно, чтобы у Лауры потемнел взгляд. Гвидо, который обычно не мог удержаться от комментариев, на этот раз молчал почти до конца. Только когда Бланко упомянул, что Сол знала о беременности Мии, Лассен резко выдохнул.

— Нет. Всё. Даже обсуждать нечего. Свадьбы там не будет.

— Свадьбы? — Марисса нахмурилась. — Во множественном числе?

Мия переглянулась с Пабло. Они ещё не успели сказать вслух то, что созрело у них по дороге. Точнее, у Мии это решение родилось ночью после больницы, потом испугало, потом стало странно спокойным. Она не хотела больше откладывать жизнь. Не хотела ждать идеального момента, идеального срока, идеального самочувствия, идеального плана. И если рядом была сестра, если Лаура могла дать им место, если Пабло всё равно уже стал её домом, зачем делать вид, что им нужно ещё время только потому, что так «правильнее»?

— Мы с Пабло думали, — начала Колуччи осторожно. — Если Лаура и Гвидо смогут… если это вообще реально… может быть, мы сыграем обе свадьбы здесь. В один день.

Марисса застыла.

— Ты же говорила, что не хочешь двойную свадьбу.

— Говорила. И тогда была права. Я не хотела забирать твой день. Но после всего, что случилось, после Сол, после больницы… Я поняла, что не хочу больше ждать только из страха. Если ты не против, если Франциско не против, если Пабло правда готов…

— Я готов, — сказал Бустаманте сразу. Без паузы.

Мия посмотрела на него, и в глазах блондинки мелькнули слёзы.

Франциско перевёл взгляд на Мариссу.

— Для меня важно только, чтобы ты была счастлива.

— Нет, так нечестно, — рыжеволосая резко встала. — Вы не можете сейчас все смотреть на меня так, будто я должна принять решение века за пять секунд.

— Не должна, — мягко сказала Мия. — Можешь сказать нет.

— Я не хочу говорить нет! — вспыхнула Спиритто-Андраде. — Я хочу… я не знаю, чего хочу. С одной стороны, я хотела свой день. С другой — мы всю жизнь делили почти всё. Боль, дом, родителей, группу, скандалы, идиотские решения, слёзы. Почему бы не разделить и это?

Лаура улыбнулась, но ничего не сказала.

Марисса повернулась к Франциско.

— Ты точно не против?

— Любимая, я собираюсь жениться на тебе. Если рядом с нами будут Мия и Пабло, это не сделает день меньше. Скорее наоборот.

— Ты слишком правильный, Бланко.

— Это одна из причин, почему ты меня любишь.

— Не зазнавайся.

Она глубоко вдохнула и посмотрела на сестру. Весь огонь, вся колкость, вся привычная защита на мгновение исчезли. Осталась только Марисса — женщина, которая слишком рано потеряла родителей, слишком долго училась быть сильной и теперь вдруг получила шанс не быть одной даже у алтаря.

— Хорошо, — сказала она. — Две свадьбы. Один день. Но предупреждаю, Мия: если ты попытаешься упасть в обморок на моей церемонии, я рожать за тебя не буду.

Колуччи рассмеялась сквозь слёзы.

— Постараюсь держаться.

— Не постараешься, а будешь.

— Да, сеньорита Спиритто-Андраде.

Гвидо поднял руку.

— Я, как представитель семьи Лассенов и будущий герой этого мероприятия, официально заявляю: La Serenidad спасёт ваши свадьбы.

— Ты даже не спросил мать, — заметил Пабло.

Лаура только фыркнула.

— А что тут спрашивать? Конечно, спасёт. За три дня будет сложно, но не невозможно. Террасу украшаем цветами, церемонию проводим в саду у озера, ужин — в большом зале. Гвидо займётся музыкой и расстановкой. Франциско, ты говоришь с поставщиками. Пабло, ты следишь, чтобы Мия не геройствовала. Марисса — ты не убиваешь никого из персонала. Мия — ты ешь, отдыхаешь и командуешь только сидя.

— Лаура, я…

— Сидя, радость моя.

Марисса довольно кивнула.

— Мне нравится этот план.

— Тебе нравится, что командуют не тобой.

— Именно.

…

Следующие два часа превратились в горячую, шумную, почти безумную подготовку. На столе появились блокноты, старые схемы зала, чашки кофе, чай для Мии, пирог, от которого беременной блондинке неожиданно стало лучше, и список задач, который рос быстрее, чем кто-либо успевал его закрывать. Лаура звонила флористам, Гвидо — знакомым музыкантам, Франциско связывался с поставщиками, Пабло аккуратно отбирал у невесты ручку всякий раз, когда та пыталась слишком резко вскочить и «сама всё проверить». Марисса спорила с рассадкой гостей, но уже не выглядела разрушенной. Она снова была в бою — а это значило, что праздник жив.

…

Когда они наконец собрались уезжать, Лаура проводила их до дверей и обняла Мию особенно бережно.

— Завтра отдыхай.

— Не получится.

— Тогда хотя бы делай вид, что пытаешься.

— Это я могу.

Гвидо подмигнул Мариссе.

— Не волнуйся, рыжая катастрофа. У тебя будет лучшая свадьба в Аргентине.

— Если ты назовёшь меня так у алтаря, я брошу букет тебе в голову.

— Значит, поймаю любовь первым.

— Тебе бы сначала Лауре позвонить без повода, а не только когда горит мир.

Гвидо вдруг непривычно смутился, и Мия с Мариссой одновременно переглянулись. Это было интересно. Очень интересно. Но времени разбирать личную жизнь Лассена сейчас не было.

…

В машине Пабло уложил Мию так, будто она была не невестой, а драгоценным грузом.

— Если ты ещё раз поправишь мне подушку, я укушу тебя, — предупредила Колуччи.

— Врач сказал беречь тебя.

— Врач не говорил превращать меня в фарфор.

— Это моя творческая интерпретация.

Она хотела ответить, но усталость оказалась сильнее. Блондинка положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Где-то впереди были три дня подготовки, две свадьбы, озеро, цветы, клятвы, новая семья и будущее, которое уже стучало изнутри тихим, ещё незаметным обещанием.

***

Утро свадьбы началось не с романтики. Марисса Спиритто-Андраде Колуччи проснулась от противного писка будильника, с размаху ударила по кнопке, попыталась подняться и тут же врезалась ногой в угол прикроватной тумбочки.

— Да чтоб тебя, — прошипела рыжеволосая, хватаясь за ногу. — Прекрасное начало супружеской жизни.

Из соседней комнаты донёсся сонный голос Мии:

— Если ты уже ругаешь мебель, значит, проснулась.

— Твоя мебель напала первой!

— Это наша мебель.

— Сегодня я выхожу замуж, мне можно быть драматичной.

— Тебе это можно всегда.

…

Через двадцать минут обе невесты сидели на кухне в халатах, с полотенцами на волосах и чашками в руках. Марисса пила кофе так, будто без него не согласится даже смотреть на свадебное платье. Мия довольствовалась чаем и сухим тостом, потому что утренний токсикоз снова напомнил о себе, но сегодня она решила не позволить ему украсть день. Лицо блондинки было чуть бледнее обычного, зато глаза сияли таким светом, что сестра не могла долго ворчать.

— Мы правда это делаем, — сказала Колуччи, глядя в окно. — Сегодня.

— Не произноси это таким голосом, я начну паниковать.

— Ты уже паникуешь.

— Нет, я стратегически нервничаю.

— Конечно.

Марисса посмотрела на сестру внимательнее.

— Пабло писал?

Мия тут же отвела взгляд.

— Ночью.

— Нарушение традиции.

— Мы не виделись. Только переписывались.

— Что писал?

— Что скучает. Что не может уснуть. Что уже ненавидит традицию спать отдельно перед свадьбой.

— Бустаманте всегда был слабым.

— Он влюблённым.

— Это почти одно и то же.

Мия рассмеялась, но тут же прижала ладонь к животу, будто смех отозвался внутри слишком ярко.

— Всё нормально? — мгновенно насторожилась Марисса.

— Да. Просто… странно. Сегодня я стану женой и уже становлюсь мамой. Иногда кажется, что моя жизнь слишком торопится.

Рыжеволосая взяла её за руку.

— Тогда мы будем торопиться рядом. И если жизнь начнёт бежать слишком быстро, я поставлю ей подножку.

— Очень по-семейному.

— Я стараюсь.

…

Звонок в дверь оборвал утреннюю тишину. Марисса поднялась, решив, что привезли платья, но когда открыла, на пороге оказались не только курьеры. Лаура, Мора, Вико, Пилар, Фелиситас и Луна, прилетевшая специально из Испании, ворвались в квартиру почти одновременно, вместе с цветами, коробками, пакетами, визгом, смехом и такой волной воспоминаний, что на секунду стало похоже, будто Elite Way School снова собрался в одной комнате.

— Девочки! — Марисса отступила, пропуская всех внутрь. — Вы что, решили снести дверь счастьем?

— Мы решили спасти вас от скучного утра, — заявила Вико, обнимая её.

— И проверить, не сбежали ли невесты, — добавила Пилар.

— Поздно, — сказала Мия, выходя из ванной в халате и с влажными волосами. — Сбегать я уже пробовала, всем не понравилось.

— Лунита! — блондинка тут же бросилась к девушке из Испании. — Ты прилетела!

— Конечно. Я бы не пропустила день, когда две самые невозможные женщины Буэнос-Айреса выходят замуж.

— Женщины, — задумчиво повторила Марисса. — Звучит серьёзно. Мне не нравится.

— Поздно взрослеть, — сказала Мора, ставя коробки на стол. — У вас чуть больше часа до стилистов, а потом машины. Так что все сентиментальные разговоры — по расписанию. Мия, в кресло. Марисса, не спорить. Лаура, где платья?

— Уже несут, — ответила хозяйка La Serenidad. — И да, обе дышите. Сегодня никто не рушит мир, не дерётся с Сол Ривароллой и не падает в обморок.

— Все смотрят на меня, — заметила Мия.

— Потому что у тебя статистика, — сказала Марисса.

…

Через несколько минут квартира превратилась в свадебный штаб. Курьеры внесли два больших чехла с платьями, визажисты разложили кисти, парикмахеры включили приборы, кто-то поставил музыку, кто-то открыл окна, кто-то принёс воду для беременной невесты. Мора командовала процессом так, будто родилась с планом мероприятия в руках. Лаура поправляла мелочи и успокаивала всех мягким голосом. Вико и Пилар комментировали каждый штрих макияжа, Фелиситас снимала короткие видео «для памяти, не для прессы», а Луна держала Мию за руку, пока парикмахер закреплял фату.

— Ты дрожишь, — тихо сказала испанская гостья.

— Я счастлива, — ответила Колуччи. — Наверное, от этого тоже дрожат.

— Ещё как.

…

В другой комнате Марисса спорила с визажистом, что «не надо делать из неё фарфоровую куклу», и требовала оставить ей лицо живого человека. Мора пригрозила, что если невеста не перестанет двигаться, стрелки получатся как у злодейки из дешёвой теленовеллы. Рыжеволосая тут же замерла.

— Вот видишь, — сказала Мора. — С тобой можно договориться страхом.

— Я запомню это предательство.

…

Через сорок минут две невесты стояли перед большим зеркалом. И комната замерла.

Марисса была в кремово-золотом платье, которое делало её похожей на огонь, наконец согласившийся стать светом. Тёплые оттенки ткани перекликались с рыжими волосами, бант под грудью выглядел дерзко и элегантно одновременно, а шлейф добавлял образу торжественности, не отнимая у Спиритто-Андраде её живой силы. Она не стала мягче. Не стала «правильнее». Она просто была собой — только счастливой.

Мия в белом платье казалась почти невесомой. Ткань мягко струилась по фигуре, линия под грудью бережно скрывала едва заметный живот, а высокий пучок и лёгкая фата открывали лицо, на котором смешались волнение, нежность и тихая зрелость. Она больше не выглядела девочкой, которая пытается всем доказать, что идеальна. Перед зеркалом стояла женщина, выбравшая жизнь, любовь и будущее, даже если они пугали.

— Вы просто совершенство, — прошептала Лаура, вытирая слёзы.

— У меня мурашки, — призналась Вико.

— У меня трясутся руки, а я даже не выхожу замуж, — добавила Пилар.

Мора, несмотря на все попытки держаться деловито, тоже отвернулась к окну.

— Так. Быстро в машины, пока я не испортила макияж всем своим сентиментальным видом.

Марисса взяла Мию за руку.

— Готова?

Блондинка посмотрела на сестру. В этот миг между ними снова встали все годы: Elite Way, музыка, ссоры, потеря родителей, новый дом, побег в Мадрид, прощение, свадьбы, ребёнок. Они дошли сюда не легко. Но дошли вместе.

— С тобой — всегда.

***

Тем временем у La Serenidad царил настоящий переполох. Церемонию решили провести не в церкви, а в саду у озера: так подсказала сама Лаура, и решение оказалось правильным. Под открытым небом, среди цветов, светлой ткани, деревянных рядов для гостей и арки, украшенной белыми, кремовыми и золотистыми цветами, всё выглядело живым. Не холодно-официальным, не нарочито роскошным, а именно семейным. Таким, каким и должен был быть день, спасённый из-под носа Сол Ривароллы.

Гостей оказалось больше, чем ожидали. Бывшие однокурсники, друзья, коллеги по сцене, давние преподаватели, знакомые семьи Колуччи, Бланко и Бустаманте, люди из музыкального мира и те, кто когда-то видел Erreway ещё совсем юными. За ограждением, ближе к дороге, толпились журналисты и поклонники, которых охрана держала на расстоянии, но полностью скрыть событие было невозможно. Возвращение группы, предложение на сцене, две свадьбы в один день — всё это уже стало легендой ещё до начала церемонии.

У арки стояли женихи. Франциско Бланко нервно теребил манжет рубашки и каждые несколько секунд смотрел на дорожку, по которой должна была появиться Марисса. Он выглядел спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле, но Пабло видел эту дрожь. Сам Бустаманте держался внешне увереннее, но пальцы то и дело касались кольца в кармане, а взгляд всё возвращался к началу сада.

— Они задерживаются? — тихо спросил Франциско.

— Нет, — ответил Пабло. — Просто девушки считают, что время перед алтарём течёт по их законам.

— Ты говоришь это слишком спокойно.

— Я внутри уже умер три раза.

— Отлично. Значит, не я один.

Рядом стояли Мануэль и Гвидо. Агиррэ в тёмном костюме выглядел собранным и чуть задумчивым. Селена сидела среди ближайших гостей и время от времени посылала ему такие взгляды, после которых мексиканец сбивался даже в неподвижности. Лассен, напротив, явно боролся с желанием комментировать происходящее вслух.

— Если кто-нибудь из вас упадёт в обморок, — прошептал Гвидо, — я предупреждаю: красиво поймать смогу только одного.

— Молчи, Лассен, — одновременно сказали оба жениха.

— Какой синхрон. Женитьба уже сплотила вас.

Пабло хотел ответить, но в этот момент за пределами сада поднялся гул. Кортеж подъехал.

…

Гости обернулись. Камеры за ограждением вспыхнули. Охрана выстроилась плотнее, закрывая путь от журналистов. Двери первой машины открылись, и из неё вышла Марисса.

На несколько секунд даже шум толпы стал тише.

Рыжеволосая невеста стояла под мягким светом дня, и кремово-золотое платье будто собирало вокруг неё солнце. Она держала букет крепко, почти воинственно, но в глазах блестели слёзы. Франциско перестал теребить манжет. Просто смотрел. Так, будто в мире не осталось больше ничего.

Следом появилась Мия. Белое платье засияло на фоне зелени и воды, фата лёгко дрогнула от ветра, а рука сразу нашла руку сестры. Пабло выдохнул так, словно до этого момента не дышал вообще. Всё, что он хотел сказать, исчезло. Перед ним была его невеста. Его будущая жена. Мать его ребёнка. Женщина, которую он уже однажды чуть не потерял и теперь не собирался отпускать никогда.

— Держишься? — прошептал Франциско.

— Нет, — честно ответил Бустаманте.

— Я тоже.

Поскольку родителей у девушек уже не было, честь провести их к алтарю разделили Сантьяго и Миранда — люди, связанные с их взрослением, с Elite Way, с той частью прошлого, где они ещё были девчонками, спорящими со всем миром. Сантьяго взял под руку Мию, Миранда — Мариссу. Перед первым шагом сёстры снова переглянулись.

— Готова? — тихо спросила Колуччи.

— С тобой — всегда, — ответила Спиритто-Андраде.

Музыка началась мягко.

…

Весь сад поднялся. Невесты шли медленно, держась за руки до самого конца прохода. В этом было что-то большее, чем красивый жест. Они будто несли с собой всех, кого потеряли, все ошибки, которые пережили, все примирения, которых добились. Соня и Франко не могли быть рядом физически, но каждый, кто знал этих девушек, чувствовал: их любовь всё равно здесь. В цветах, в слезах Лауры, в гордой улыбке Миранды, в дрожащих руках Сантьяго, в том, как Мия и Марисса не отпускали друг друга до последнего шага.

У арки Сантьяго передал руку Мии Пабло. Бустаманте сжал её пальцы и тихо сказал:

— Ты невероятная.

— Ты тоже ничего, — прошептала она сквозь слёзы.

Миранда подвела Мариссу к Франциско. Бланко взял руку невесты так бережно, будто боялся расплескать момент.

— Я потерял дар речи, — признался он.

— Наконец-то, — улыбнулась рыжеволосая. — Я знала, что платье сработает.

Священник, пожилой мужчина с тёплым голосом и мудрыми глазами, шагнул вперёд. В саду стало тихо. Даже журналисты за ограждением, казалось, перестали шуметь.

— Дорогие друзья, сегодня мы собрались здесь, чтобы стать свидетелями не одного, а сразу двух союзов. Союзов, которые выросли не из случайной встречи и не из красивой сказки, а из настоящей жизни — с её болью, испытаниями, ошибками, прощением, дружбой и любовью. Эти мужчины и эти женщины выбрали друг друга не потому, что путь был лёгким, а потому, что даже после трудностей захотели идти дальше вместе.

Мия сжала руку Пабло. Марисса тихо вдохнула рядом с Франциско.

— Если среди присутствующих есть кто-либо, кто считает, что эти пары не должны соединить свои жизни, — продолжил священник, — пусть скажет сейчас или сохранит молчание навсегда.

Сад молчал.

…

Гвидо, стоявший рядом, едва заметно поднял брови, будто ожидал, что Сол Риваролла выскочит из кустов ради драматического эффекта. Марисса заметила это краем глаза и так на него посмотрела, что Лассен сразу опустил взгляд. Священник улыбнулся.

— Тогда начнём.

Он повернулся к Франциско.

— Франциско Бланко, согласен ли ты взять Мариссу Пиа Спиритто-Андраде Колуччи в жёны? Обещаешь ли быть рядом с ней в радости и в трудностях, в здоровье и болезни, уважать её силу, беречь её сердце и любить её все дни вашей жизни?

Бланко посмотрел на невесту. В этот миг его спокойствие стало не сдержанностью, а глубиной.

— Да. Согласен. Без тени сомнения. Я выбираю её — такую, какая она есть. С огнём, упрямством, смехом, страхами и всем, что делает её Мариссой. И буду выбирать каждый день.

Рыжеволосая моргнула слишком быстро.

— Ты обещал не заставлять меня плакать раньше клятв.

— Я пытался.

Священник едва заметно улыбнулся и обратился к невесте:

— Марисса Пиа Спиритто-Андраде Колуччи, согласна ли ты взять Франциско Бланко в мужья? Обещаешь ли быть рядом с ним в светлые и тёмные дни, уважать, поддерживать, любить и строить с ним дом, в котором будет место доверию, смеху и верности?

Марисса крепче сжала руку Франциско.

— Да. Согласна. Я не обещаю быть тихой, удобной или всегда разумной…

— Никто не рассчитывал, — шепнул Гвидо, но тут же получил локтем от Мануэля.

— …но я обещаю быть настоящей, — продолжила Спиритто-Андраде, не отрывая взгляда от жениха. — Быть рядом. Защищать нас. Любить тебя так сильно, как умею. А я, как ты знаешь, умею громко.

Гости тихо рассмеялись, а Франциско улыбнулся так, будто именно это и хотел услышать.

…

Затем священник повернулся ко второй паре.

— Пабло Бустаманте, согласен ли ты взять Мию Фелицию Колуччи в жёны? Обещаешь ли быть рядом с ней в радости и в трудностях, беречь её, уважать её мечты, поддерживать её в страхах и любить её так же честно, как сегодня, перед всеми нами?

Пабло посмотрел на Мию. Её пальцы дрожали в его ладони, но взгляд был ясным. Он вдруг вспомнил маленькую девочку с мороженым, юную звезду Elite Way, упрямую подругу, женщину, исчезнувшую в Мадриде, невесту на сцене, будущую мать его ребёнка. Все эти Мии стояли перед ним сейчас, и он любил каждую.

— Да, — сказал Бустаманте хрипло. — Согласен. Я любил её, когда ещё не умел это назвать. Потерял её почти на мгновение и понял, что больше не хочу жить ни одного дня в молчании. Я выбираю её. Мою любовь, мою семью, мой дом. Навсегда.

Мия уже плакала, но улыбалась. Священник обратился к ней:

— Мия Фелиция Колуччи, согласна ли ты взять Пабло Бустаманте в мужья? Обещаешь ли быть с ним в радости и в трудностях, доверять ему, идти рядом с ним, беречь вашу любовь и вашу будущую семью?

Колуччи положила свободную руку на живот почти незаметно, но Пабло увидел.

— Да, — произнесла она. Голос дрожал, но в нём была сила. — Я согласна. Я выбираю его. Не из страха, не потому что так надо, а потому что люблю. Потому что он — мой человек. Моя музыка. Моя правда. И я хочу прожить с ним всё, что ждёт нас дальше.

Селена, сидевшая среди гостей, тихо всхлипнула. Мануэль опустил голову, улыбаясь. Лаура уже открыто вытирала слёзы, а Гвидо делал вид, что у него просто что-то попало в глаз.

Кольца подали Сантьяго и Миранда. Сначала Франциско надел кольцо Мариссе, и рыжеволосая, несмотря на все попытки держаться, всё-таки расплакалась, когда увидела, как дрожат его пальцы. Потом она надела кольцо ему, прошептав что-то такое тихое, что услышал только Бланко. Затем Пабло взял кольцо Мии. На секунду его рука задержалась над её пальцами.

— Теперь точно не сбежишь? — шепнул он.

— Только если ты пойдёшь со мной.

— Всегда.

Кольцо встало на место рядом с помолвочным. Мия надела кольцо ему, и в этот момент у неё появилось странное ощущение: всё, что раньше было разорвано, наконец соединилось. Не идеально. Не без шрамов. Но по-настоящему. Священник поднял руки.

— Перед Богом, перед вашими семьями, друзьями и всеми свидетелями этого дня я объявляю вас мужем и женой. Вы можете поцеловать своих невест.

Сад взорвался аплодисментами.

…

Франциско притянул Мариссу к себе, и их поцелуй был тёплым, уверенным, чуть смешливым — как обещание, что даже самый громкий огонь может найти себе дом. Пабло обнял Мию бережно, но поцеловал так, будто в этом поцелуе были и сцена, и Мадрид, и больница, и новая жизнь, растущая между ними.

…

Гости поднялись. Цветы полетели в воздух. Журналисты за ограждением вскинули камеры, поклонники кричали имена Erreway, Лаура плакала, Мора смеялась, Вико и Пилар обнимались, Селена хлопала так громко, что Мануэль поймал её руку и поцеловал пальцы, заставив хореографа впервые за день замолчать. Гвидо попытался крикнуть что-то торжественное, но Марисса показала ему кулак прямо из объятий мужа, и Лассен благоразумно передумал.

Пабло и Мия, Франциско и Марисса — теперь уже семьи, связанные не только чувствами, но и обетами, смотрели друг на друга сквозь этот счастливый хаос и понимали: началась их новая глава. Глава любви, которая уже пережила слишком многое и всё равно выстояла. С этого дня всё было иначе. И всё — только начиналось.

Глава 11. Побег в рай.

Утро после двойной свадьбы началось совсем не так, как Мия представляла себе первое утро в роли жены. В её воображении всё должно было быть почти киношным: мягкий свет, белые простыни, тихий голос Пабло, кофе на подносе, осторожный поцелуй и несколько минут абсолютного счастья, в котором никто не кричит, не ищет паспорт и не обвиняет чемодан в личной ненависти. Реальность, как обычно, оказалась куда громче.

Первой тишину дома разорвала Марисса Спиритто-Андраде Колуччи Бланко. Рыжеволосая новобрачная распахнула дверь спальни так резко, будто внутри начался пожар, и босиком промчалась по коридору.

— Боже, я проспала! — выкрикнула молодая сеньора Бланко, едва не поскользнувшись на коврике. — Франциско уже, наверное, в аэропорту, а я ещё даже не знаю, где мои туфли! Где мой чемодан? Кто видел мой чемодан?!

Из соседней комнаты тут же донёсся не менее драматичный голос:

— У меня не хватает чемоданов! — наследница Колуччи стояла посреди спальни в лёгком халате, окружённая платьями, косметичками, обувью и пакетами, которые почему-то не желали помещаться туда, куда должны были помещаться. — Почему у меня только три чемодана? Это что, кошмар? Кто вообще решил, что трёх чемоданов достаточно для свадебного путешествия?

Пабло Бустаманте, сонный, взъерошенный, в одних брюках и с телефоном в руке, выглянул из ванной и несколько секунд просто смотрел на жену. На лице голубоглазого блондина читалась смесь нежности, ужаса и мужского непонимания перед силой женской логики.

— Родная, — осторожно начал музыкант, — ты уверена, что мы уезжаем на неделю, а не открываем филиал дома Колуччи на другом континенте?

Блондинка резко повернулась к нему, держа в руках кружевное платье.

— Очень смешно, Бустаманте. Тебе легко говорить: шорты, две рубашки, очки — и ты готов. А я должна выглядеть как счастливая жена, будущая мама и женщина, которая не потеряла стиль после свадьбы!

— Я бы сказал, что ты справляешься даже в халате.

— Не подлизывайся. Лучше найди косметичку с золотой застёжкой.

— У нас их три.

— Вот именно поэтому я паникую!

…

Внизу всё было куда спокойнее. Франциско Бланко сидел на кухне уже полностью собранный, пил крепкий кофе и наблюдал за потолком, словно оттуда в любой момент могла свалиться рыжеволосая жена вместе с чемоданом. На соседнем стуле лежали документы, билеты, телефон и аккуратно сложенный пиджак. Вид у молодого мужа был почти безмятежный, но лёгкая улыбка выдавала: он слышит каждое слово и уже начинает понимать, что супружеская жизнь с Мариссой точно не будет скучной.

— Начало брака обещает быть незабываемым, — пробормотал Бланко, отпивая кофе.

Через минуту на кухню спустился Пабло с выражением человека, который только что пережил битву с молнией на чемодане.

— Если кто-нибудь спросит, я храбро сражался.

— С чем? — спокойно уточнил Франциско.

— С попыткой Мии взять четвёртую пару босоножек «на всякий случай».

— И кто победил?

— Босоножки.

Бланко рассмеялся.

— Добро пожаловать в семейную жизнь, друг.

Сверху снова донёсся вопль Мариссы:

— Где мой лак для волос?! Он был здесь пять минут назад!

Следом — голос Мии:

— А я не могу найти вторую серьгу! Одну нашла, вторая исчезла, как совесть Сол Ривароллы!

Мужчины переглянулись.

— Это заразно? — спросил Франциско. — Почему они обе с утра такие гиперактивные?

— Потому что вчера стали жёнами, а сегодня решили доказать, что мир ещё не готов, — ответил Бустаманте, поднимаясь. — Пойду проверю, не пытается ли моя жена упаковать в ручную кладь зеркало.

— Если найдёшь лак Мариссы, кричи.

— Если найду, потребую выкуп.

…

Через двадцать минут дом уже жил на пределе возможностей. На лестнице стояли чемоданы, в коридоре — сумки, у входа — коробка с подарками, которые зачем-то нужно было «обязательно взять с собой», хотя никто не понимал зачем. Мия, несмотря на беременность и утреннюю слабость, пыталась командовать сбором, пока Пабло мягко, но настойчиво заставлял её садиться каждые пять минут. Марисса Бланко ругалась на застёжку сумки, Франциско молча застегнул её с первого раза и тут же получил подозрительный взгляд.

— Ты специально так спокойно всё делаешь? — спросила рыжеволосая жена.

— Я просто застегнул сумку.

— Именно. Слишком спокойно. Это раздражает.

— Я могу начать кричать для равновесия.

— Не надо. Один адекватный человек в семье нам пригодится.

…

В дверь позвонили как раз в тот момент, когда Мия наконец нашла пропавшую серьгу в кармане халата, а Марисса — свой лак для волос в холодильнике.

— Кто положил лак в холодильник? — возмутилась сеньора Бланко.

— Не смотри на меня, — сразу сказала наследница Колуччи. — Я беременна, но не настолько.

Пабло пошёл открывать, ожидая увидеть Луну, Мору или Лауру с очередным «маленьким сюрпризом». Но на пороге стоял Серхио Бустаманте.

…

Отец Пабло выглядел непривычно неофициально: классический пиджак, чуть усталое лицо, огромный букет алых роз в одной руке и плюшевый медведь в другой. Именно мишка сделал момент почти абсурдным. Серхио, человек, который годами прятался за политикой, статусом, приказами и холодными решениями, стоял у двери с игрушкой, явно чувствуя себя неуютно.

— Папа?.. — Пабло застыл. — Это… что?

Бустаманте-старший посмотрел на букет, потом на медведя, словно сам всё ещё не был уверен, как до этого дошёл.

— Попытка не прийти с пустыми руками.

— Плюшевый медведь?

— Продавщица сказала, что это трогательно.

— И ты поверил продавщице?

— Я решил довериться профессионалу.

Сын политика смотрел на отца несколько секунд, не зная, что чувствовать. Между ними было слишком много лет недосказанности, обид, чужих ожиданий и холодных разговоров. Серхио пришёл на свадьбу, но весь вчерашний день держался осторожно, почти в стороне, будто не имел права входить в этот счастливый круг слишком резко. А теперь стоял у двери утром после венчания — с розами, игрушкой и выражением человека, который пришёл не просто поздравить, а попросить разрешения быть ближе.

— Я пришёл поздравить вас, — сказал старший Бустаманте тише. — И подвезти в аэропорт, если позволите. Понимаю, что опоздал на половину твоей жизни, сын. Но сегодня хотел бы хотя бы не опоздать к машине.

Пабло сглотнул.

— Заходи.

…

В холле сразу стало тише. Мия спустилась по лестнице первой, придерживая перила. Увидев отца мужа, молодая жена остановилась, но на лице появилось мягкое выражение. Марисса выглянула из-за её плеча и тут же заметила медведя.

— Неужели кто-то ещё приходит с плюшевыми мишками?

— Ты не представляешь, сколько они значат для тех, кому их вовремя не подарили, — неожиданно спокойно ответил Серхио.

Рыжеволосая новобрачная притихла. Даже она не нашла, что сказать. Серхио подошёл к Мии и протянул цветы.

— Примешь мои поздравления, сеньора Бустаманте?

От нового обращения у блондинки на секунду дрогнули губы. Сеньора Бустаманте. Вчера это было красиво и торжественно, а сегодня вдруг стало настоящим.

— Конечно, сеньор Бустаманте, — ответила девушка, принимая букет. — Спасибо.

Она вдохнула аромат роз — и тут же поняла, что совершила ошибку. Слишком яркий запах, утренняя слабость, волнения, духота в холле и общий хаос слились в одну волну. Лицо молодой жены побледнело, пальцы ослабли, букет чуть не выпал из рук.

— Мия? — Пабло шагнул к ней мгновенно.

— Всё нормально, — попыталась сказать Колуччи, но пол вдруг неприятно качнулся.

Голубоглазый блондин успел подхватить жену прежде, чем она осела на пол. Марисса вскрикнула, Франциско подставил кресло, Серхио побледнел сильнее самой Мии, а Пабло уже держал её на руках и почти командовал:

— Воду. Окно открыть. Марисса, не кричи.

— Я не кричу!

— Ты собираешься.

— Я имею право!

— Потом.

Мию усадили в кресло. Она закрыла глаза, сделала несколько медленных вдохов и через пару секунд виновато улыбнулась.

— Простите. Просто розы очень… решительные.

Серхио стоял рядом с таким лицом, будто готов лично извиняться перед каждым лепестком.

— Это моя вина. Я не подумал.

— Нет, — мягко сказала сеньора Бустаманте. — Это беременность, утро и слишком много эмоций. Пожалуйста, не смотрите так, будто я сейчас развалюсь. Я не фарфор.

— Ты говорила это уже раз десять, — заметил Пабло, присев перед ней. — И всё равно пугаешь меня каждый раз.

— Зато не даю расслабиться.

Марисса обмахивала сестру салфеткой.

— Ну ты и артистка. Вчера свадьба, сегодня почти обморок при виде свёкра. Сильно начинаешь семейную жизнь.

— Я не падала в обморок при виде свёкра. Я почти упала от роз.

— Это официальная версия?

— Единственная.

…

Смех прокатился по холлу, разрядив напряжение. Даже Серхио улыбнулся — осторожно, непривычно, но искренне. Пабло заметил это и вдруг почувствовал, как внутри что-то отпускает. Не полностью. Прошлое не исправляется одним букетом и одной поездкой в аэропорт. Но иногда путь назад к семье начинается именно с неловкого мишки, утреннего хаоса и желания остаться рядом, даже когда не знаешь, как.

— Вы не успеете, если будете ждать такси, — сказал отец Пабло, когда Мия окончательно пришла в себя. — Машина у входа. Просторная. Чемоданы войдут все.

— Даже Миины? — не удержался Франциско.

— Даже Миины, — серьёзно ответил Бустаманте-старший.

Сеньора Бустаманте гордо вскинула подбородок.

— Вот видишь, Пабло. Твой отец меня понимает.

— Папа просто не видел, сколько ты взяла обуви.

— Обувь — это стратегия.

…

Через двадцать минут вся компания наконец погрузилась в просторный внедорожник. Серхио сел за руль, Франциско рядом, сзади устроились молодожёны: Мия рядом с Пабло, Марисса у плеча Бланко, хотя каждые несколько минут рыжеволосая жена всё равно поворачивалась проверить, не забыли ли они что-нибудь важное. Луна, Мора и Лаура приехали следом на другой машине — якобы проводить до аэропорта, хотя по загадочным взглядам было понятно: их роль в этом утре ещё не закончилась.

***

Путь прошёл почти спокойно. Марисса Бланко, уставшая после бурного утра, наконец прислонилась к плечу мужа и закрыла глаза. Мия, наоборот, никак не могла расслабиться: то проверяла документы, то косилась на конверт, который Луна вручила ей перед выходом, то смотрела на Пабло с таким видом, будто хотела спросить, не знает ли он чего. Он не знал. И именно это делало ситуацию тревожнее.

— Что там? — тихо спросил Бустаманте, кивая на конверт.

— Написано «открыть на борту».

— От Луны, Моры и Лауры?

— Да.

— Тогда там может быть всё что угодно: от билетов в музей до инструкции, как выжить в браке с двумя бывшими участниками Erreway.

— Если там змея, я выкину тебя первым.

— Почему меня?

— Ты ближе.

— Логично.

…

У аэропорта Серхио помог выгрузить багаж. Он делал это молча, без попыток командовать, без привычного давления, и от этого Пабло было странно. Почти больно. Он слишком долго ждал от отца простых вещей: присутствия, поддержки, хотя бы одного честного слова без политики и условий. И вот теперь эти вещи появились — поздно, неловко, но появились.

Перед входом в терминал старший Бустаманте задержал сына.

— Пабло.

Тот обернулся.

— Да?

Серхио несколько секунд подбирал слова. Для человека, привыкшего говорить публично и уверенно, личные признания давались почти мучительно.

— Будь с ней честен. С Мией. С вашим ребёнком. С самим собой. Не повторяй моих ошибок. Не думай, что работа, страх или гордость важнее людей, которые ждут тебя дома.

Пабло молчал. В горле встал ком.

— Я горжусь тобой, сын, — добавил отец. — Не потому, что ты стал тем, кем я хотел. А потому, что стал собой.

Этого оказалось слишком много для короткого прощания у аэропорта. Бустаманте шагнул вперёд и обнял отца. Сначала неловко, потом крепче. Серхио замер на секунду, а затем тоже обнял его — осторожно, как человек, которому дали редкую возможность исправить хотя бы начало.

— Спасибо, папа, — сказал Пабло хрипло.

Мия, наблюдавшая со стороны, тихо улыбнулась. Марисса рядом шмыгнула носом и тут же сделала вид, что просто поправляет волосы.

— Только попробуй сказать, что это трогательно, — предупредила она Франциско.

— Я молчу.

— Вот и правильно.

***

Регистрация, багаж и паспортный контроль прошли в том странном состоянии, когда тело уже устало, а сердце всё ещё не хочет успокаиваться. Мия несколько раз порывалась сама нести ручную кладь, но Пабло каждый раз забирал сумку с такой молчаливой решимостью, что спорить было бесполезно. Марисса сначала ворчала, что Франциско слишком часто спрашивает, как она себя чувствует, а через пять минут сама попросила у него воды. Луна, Мора и Лаура проводили молодожёнов до зоны вылета, обняли каждую пару, сказали слишком много подозрительно невинных пожеланий и ещё раз напомнили про конверты.

— Открыть только на борту, — строго сказала Мора.

— Почему? — спросила Марисса.

— Потому что на земле вы можете отказаться.

— От чего?!

— Вот на борту и узнаете.

Луна улыбнулась так загадочно, что Мия сразу прищурилась.

— Я вас боюсь.

— Правильно, дорогая, — ответила гостья из Испании. — Значит, ещё способна мыслить трезво.

…

Уже в самолёте, когда они устроились в бизнес-классе и наконец услышали спокойный голос бортпроводницы, объявляющей подготовку к взлёту, напряжение начало отпускать. Пабло помог Мии пристегнуться, хотя жена уверяла, что способна справиться с ремнём сама. Франциско устроил Мариссу у окна и тут же получил благодарный поцелуй, который рыжеволосая попыталась выдать за «ничего особенного». Мануэля, Селены и Гвидо с ними не было — друзья оставались в Буэнос-Айресе, прикрывать Erreway, отвечать на сообщения Густава и, как выразился Лассен, «героически страдать без свадебного отпуска». Мия всё это время крутила в руках конверт.

— Ты сейчас прожжёшь в нём дырку взглядом, — заметил Пабло.

— Мне страшно.

— От подарка?

— От подарка Луны, Моры и Лауры. Это разные вещи.

Марисса уже держала свой конверт на коленях и выглядела так, будто готова вскрыть его зубами.

— Всё. Открываем. Я больше не могу.

— На счёт три, — сказала Мия.

— Подожди! — тут же перебила сестра. — А если там инструкции по выживанию на необитаемом острове? Или билеты на курсы «как стать идеальной женой»?

— Тогда ты провалишь первый урок, — сказал Франциско.

— Бланко, ты слишком быстро освоился в браке.

— Учусь у лучших.

— Правильный ответ.

Пабло рассмеялся.

— Открывайте уже, пока самолёт не взлетел без вашего любопытства.

…

Сёстры одновременно распечатали конверты. Внутри оказались два золотистых пакета с надписью VIP Getaway и открытка, написанная знакомым почерком Моры, но явно от всех троих:

Поздравляем, молодожёны! Ваш свадебный отпуск продлится дольше, чем вы думали.

Вы летите не туда, куда планировали. Маршрут обновлён: Сейшелы. Билеты, брони, трансфер, виллы у океана — всё на месте. Подарок от любящих подруг, которые решили, что после концерта, Сол Ривароллы, двойной свадьбы и беременных обмороков вы заслужили нормальный рай.

P.S. Не благодарите. Просто отдыхайте. И да, Мия, крем от солнца в боковом кармане твоей ручной клади. Пабло, следи, чтобы она ела. Марисса, не командуй персоналом в первый день. Франциско, удачи.

Несколько секунд стояла тишина. Потом Мия и Марисса одновременно вскрикнули:

— Сейшелы?!

Несколько пассажиров обернулись. Бортпроводница улыбнулась профессиональной улыбкой женщины, которая видела в самолётах и не такое. Пабло взял открытку, перечитал и медленно посмотрел на жену.

— Я начинаю бояться ваших подруг.

— Начинаешь? — Марисса прижала открытку к груди. — Я боюсь их уже много лет.

Франциско рассмеялся и обнял рыжеволосую супругу.

— Сейшелы, значит.

— Мы летим на Сейшелы, — повторила молодая сеньора Бланко, будто пробуя слова на вкус. — Фран, мы правда летим на Сейшелы.

— Похоже на то.

— Я взяла не те купальники.

— У тебя чемодан весит как маленькая машина. Уверен, там есть подходящие.

— Не факт.

Мия молчала дольше остальных. Она смотрела на открытку, потом на Пабло, потом снова на золотистый пакет. В глазах появились слёзы — не от испуга, не от усталости, не от ощущения, что всё рушится. От благодарности. От того, что кто-то увидел их измученными, счастливыми, перепуганными и решил: им нужно море. Тишина. Солнце. Несколько дней без Сол, без прессы, без расписаний, без необходимости быть сильными каждую минуту.

— Это идеально, — прошептала сеньора Бустаманте. — Правда идеально.

Пабло накрыл её руку своей.

— Тогда будем отдыхать.

— Ты умеешь?

— Ради тебя научусь.

— И ради ребёнка.

Его взгляд тут же стал мягче.

— И ради ребёнка.

…

Самолёт начал движение. За иллюминаторами медленно поплыли огни аэропорта, потом разогналась полоса, и Буэнос-Айрес стал отдаляться — вместе со всеми тревогами последних дней. Где-то там оставались концерты, журналисты, сорванный ресторан, спасённая свадьба, громкие друзья, новые обещания и прошлое, которое всё ещё иногда пыталось напомнить о себе. Но сейчас впереди были Сейшелы. Белый песок, океан, утро без будильника, несколько дней, в которых можно было просто быть мужем и женой.

Мия положила голову на плечо Пабло и впервые за долгое время почувствовала, что ей не нужно ничего контролировать.

Марисса у окна смеялась над тем, что Луна, Мора и Лаура фактически похитили их отпуск, а Франциско смотрел на жену так, будто готов был лететь хоть на край света, лишь бы она продолжала улыбаться.

Самолёт взмыл в небо. Позади остались тревоги, обиды и напряжение последних дней. А впереди было солнце, море, белый песок и совершенно новое «вместе».

И на этот раз никто из них не хотел торопиться обратно.

Глава 12. Океан для новой жизни.

Самолёт уже давно оторвался от Буэнос-Айреса, но ощущение прошедших суток всё ещё не отпускало. Казалось, со вчерашнего утра в их жизни уместилось слишком многое: двойная свадьба у озера, слёзы Лауры, клятвы под открытым небом, прощание с Серхио Бустаманте, утренний хаос с чемоданами, почти обморок Мии из-за роз, таинственные конверты от Луны, Моры и Лауры — и наконец ошеломляющее открытие: вместо запланированного короткого отпуска молодожёны летели на Сейшелы.

Мия сидела у иллюминатора, укрывшись мягким пледом, и всё ещё держала в руках открытку с надписью VIP Getaway, будто боялась, что если отпустит её, подарок окажется сном. Рядом Пабло Бустаманте внимательно следил, чтобы жена пила воду, не сидела слишком долго в одной позе и не пыталась спорить с ремнём безопасности, пледом, подушкой или с ним самим. Напротив, через проход, Марисса Спиритто-Андраде Колуччи Бланко устроилась у плеча Франциско, но спать не собиралась: рыжеволосая новобрачная то смотрела в иллюминатор, то перечитывала открытку, то подозрительно щурилась, словно ожидала, что где-нибудь между строками скрыта ещё одна ловушка.

— Столько потрясений за один день, что хватит на целый год, — с усталой улыбкой сказала Мия, откидывая голову на спинку кресла. — Я вышла замуж, чуть не упала в обморок, получила плюшевого медведя от Серхио, узнала, что лечу на Сейшелы, и до сих пор не понимаю, как мы вообще успели сесть в самолёт.

— Не просто сесть, — поправила Марисса. — Мы ещё и ничего не забыли.

Франциско мягко кашлянул.

— Ты забыла лак для волос в холодильнике.

— Он был найден до выезда, значит, не считается.

— Конечно, любовь моя.

— Не говори таким тоном. Ты слишком быстро научился супружескому терпению.

Бланко улыбнулся и поцеловал жену в висок.

— Я тренировался ещё до свадьбы.

Пабло рассмеялся, но Мия заметила, что смех у мужа немного рассеянный. Он уже несколько раз возвращался взглядом к окну, потом к телефону, потом снова к ней. После встречи с отцом в аэропорту в нём будто что-то сдвинулось. Не резко, не полностью, но достаточно, чтобы голубоглазый блондин стал тише. Серхио сказал всего несколько правильных фраз, а для Пабло это оказалось почти больше, чем он мог сразу принять.

— Ты думаешь о нём? — тихо спросила сеньора Бустаманте.

Музыкант не стал притворяться.

— Да.

— О Серхио?

— Угу. Странно, правда? Столько лет я ждал, что он скажет хоть что-нибудь человеческое. А когда сказал, я не знаю, что с этим делать.

Мия взяла его за руку.

— Не надо сразу знать. Иногда достаточно просто не закрывать дверь.

— Ты стала мудрой после свадьбы?

— Я была мудрой всегда. Просто ты наконец начал замечать.

— Ошибся. Ничего не изменилось.

Она улыбнулась, но в груди всё равно потеплело. Их разговоры стали другими. Раньше любое серьёзное слово могло превратиться в ссору, колкость или бегство. Теперь они всё ещё шутили, но за шутками уже не прятали главное.

Марисса, конечно, уловила их тон и тут же подалась вперёд.

— Если вы сейчас начнёте обсуждать чувства слишком тихо и трогательно, я потребую наушники.

— Ты сама плакала, когда Серхио обнял Пабло, — напомнил Франциско.

— Я не плакала. У меня был эмоциональный дисбаланс после свадьбы.

— Очень удобная формулировка.

— Запомни. В браке пригодится.

…

Полет оказался длинным, но не тяжёлым. Мия несколько раз задремала, положив голову на плечо Пабло. Марисса сначала пыталась смотреть фильм, потом начала комментировать каждую сцену так громко, что Франциско аккуратно забрал у неё наушники и предложил поспать. Рыжеволосая жена сказала, что он слишком командует для человека, женатого меньше суток, но через десять минут всё-таки уснула, уткнувшись носом ему в плечо. Бланко даже не пошевелился, только осторожно поправил её плед.

Бустаманте, наблюдая за ними, наклонился к Мии.

— Кажется, Франциско уже понял главный секрет.

— Какой?

— Не спорить с Мариссой вслух. Просто делать правильно, пока она возмущается.

— Ты тоже пытаешься применять это ко мне?

— Иногда.

— И как успехи?

— Средние. Ты замечаешь быстрее.

— Потому что я умнее.

— Потому что ты страшнее.

Колуччи тихо рассмеялась и тут же прикрыла рот ладонью, чтобы не разбудить сестру. Пабло посмотрел на неё с такой нежностью, что у будущей матери внутри снова поднялось знакомое волнение. Она почти сказала ему ещё одну новость. Почти. Слова уже стояли на языке: нам понадобятся две детские. Но самолёт, усталость, Марисса через проход, Франциско рядом, чужие пассажиры и собственный страх снова заставили её промолчать. Она узнала о двойне незадолго до свадьбы.

…

Врач тогда сказал спокойно, профессионально, почти буднично, а у Мии на секунду исчез звук всего мира. Два сердцебиения. Две маленькие точки на экране. Две жизни, которые уже существовали там, где она ещё совсем недавно боялась даже одного будущего. Она хотела рассказать Пабло сразу, но потом случилась спешка с рестораном, Сол Риваролла, новая локация, свадьба, перелёт. Новость снова осталась внутри, тяжёлая не потому, что плохая, а потому что слишком огромная для случайной фразы между чемоданами.

— Ми? — Пабло чуть наклонился к ней. — Ты опять куда-то ушла.

— Думаю.

— Опасно.

— Для тебя — возможно.

— Это связано с тем, что ты уже третий раз смотришь так, будто хочешь что-то сказать, но передумала?

Она замерла.

— Ты слишком наблюдательный.

— Я будущий отец. Мне положено.

— Не дави.

— Не давлю. Просто стою рядом с табличкой «я здесь».

Мия улыбнулась и сжала его пальцы.

— Потом. Когда прилетим. Обещаю.

Пабло не стал спрашивать. Только кивнул.

— Хорошо.

И именно это «хорошо» снова напомнило ей, почему она любит его сильнее собственных страхов.

***

Сейшелы встретили их влажным жарким воздухом, густым ароматом цветов и таким синим небом, что после долгого перелёта оно казалось почти нереальным. Аэропорт был шумным, светлым и неспешным одновременно. Пока Франциско разбирался с трансфером, Марисса пыталась доказать, что один из её чемоданов «точно ехал не так», а Пабло следил, чтобы Мия не стояла слишком долго под солнцем. Сеньора Бустаманте уже успела пожалеть, что смеялась над его заботой: после перелёта ноги слегка гудели, голова была тяжёлой, а жара обнимала слишком плотным, незнакомым одеялом.

— Я в порядке, — сказала она заранее, когда муж снова посмотрел на неё с тревогой.

— Я ещё ничего не сказал.

— У тебя лицо говорит первым.

— Моё лицо беспокоится.

— Пусть беспокоится молча.

— Оно попробует.

Марисса, услышав это, обернулась.

— Пабло, не слушай её. Если она говорит «я в порядке», это может означать что угодно: от «мне хорошо» до «я сейчас упаду, но гордость не разрешает предупредить».

— Предательница, — пробормотала Мия.

— Старшая сестра.

— Мы почти ровесницы.

— По уровню ответственности я старше лет на сорок.

— По уровню драматизма — на сто.

Франциско вернулся как раз вовремя, чтобы остановить спор до того, как он стал полноценным семейным спектаклем.

— Машина ждёт. Вилла недалеко от побережья.

— Вилла, — мечтательно повторила Марисса. — У океана.

— С личной террасой, бассейном и двумя отдельными спальнями для молодожёнов, — добавил Бланко, заглядывая в бумаги.

— Луна, Мора и Лаура официально сумасшедшие, — сказала Мия.

— И гениальные, — добавил Пабло.

…

Дорога к вилле проходила вдоль моря. За окнами мелькали пальмы, яркие цветы, белые стены маленьких домов, бирюзовые просветы воды между деревьями. Мия сидела рядом с Пабло и смотрела на это всё почти неверяще. Ещё недавно она стояла у могил родителей и говорила им о беременности первой, потому что боялась произнести это вслух живым. Теперь рядом был муж, впереди — океан, а внутри — два сердцебиения, о которых он пока не знал.

***

Вилла оказалась такой красивой, что Марисса на пороге на несколько секунд потеряла способность говорить. Это редкое событие сразу заметили все.

— Запомните момент, — шепнул Пабло. — Марисса молчит.

— Я слышу, Бустаманте.

— Значит, момент закончился.

…

Дом стоял на небольшом возвышении, откуда открывался вид на океан. Просторная веранда была увита зеленью, в гостиной стояли плетёные кресла и мягкие диваны, на столе уже ждали фрукты, прохладная вода и записка от управляющего. Дальше виднелись две спальни, каждая со своим выходом к саду, и маленькая дорожка, ведущая прямо к пляжу. Мия вышла на веранду первой и вдохнула полной грудью.

— Вот это… правда рай.

Пабло подошёл сзади, обнял её за талию — осторожно, уже привычно учитывая беременность, — и положил подбородок ей на плечо.

— Нравится?

— Очень.

— Тогда я официально прощаю Луну, Мору и Лауру за похищение отпуска.

— Щедро с твоей стороны.

Марисса уже успела бросить сумку на диван и заявить, что ей срочно нужен душ, еда и кто-нибудь, кто объяснит, почему песок здесь выглядит лучше, чем половина людей в Буэнос-Айресе. Франциско только рассмеялся, забрал у жены шляпу и пообещал, что сначала она выпьет воды.

— Ты теперь тоже будешь меня контролировать? — спросила рыжеволосая.

— Нет. Заботиться.

— Это звучит подозрительно похоже.

— Зато приятнее.

— Ладно. Но только потому, что ты красивый на фоне океана.

…

Позже, когда багаж был разобран хотя бы частично, а Марисса перестала возмущаться, что «не те купальники» всё-таки оказались очень даже теми, все устроились на веранде. Кофе заменили прохладными напитками, Мии принесли чай и фрукты, Пабло заставил её съесть несколько кусочков манго, а Франциско, кажется, впервые за несколько дней позволил себе просто откинуться в кресле и ничего не решать.

Именно в этот момент зазвонил телефон Пабло. На экране высветилось имя Мануэля.

— Агиррэ, — сказал Бустаманте, отвечая. — Если ты звонишь сказать, что Гвидо уже разрушил репетиционную базу, я в отпуске.

— Нет, друг, база пока стоит, — раздался голос мексиканца. — Хотя Лассен очень старается изменить статистику.

На заднем плане послышалось возмущённое:

— Я слышу!

Пабло усмехнулся.

— Мы прилетели. Уже на вилле. У вас что нового?

На другом конце появилась пауза, слишком многозначительная для обычного звонка.

— Вообще-то есть новость, — сказал Мануэль. — Мы с Селеной решили пожениться.

Пабло резко выпрямился.

— Что?

Мия тут же повернулась к нему, Марисса подалась вперёд, Франциско поднял брови.

— Агиррэ, повтори.

— Мы с Селеной женимся. Через месяц.

В трубке тут же появился голос самой Селены:

— И не говори таким тоном, Бустаманте. Да, быстро. Да, я знаю. Нет, мы не сошли с ума. Ну, может, немного, но красиво.

— Селена, — Пабло рассмеялся. — Поздравляю. Серьёзно. Вы оба… Это потрясающе.

Мия уже не выдержала и забрала у мужа телефон.

— Ману! Селена! Вы что, правда?

— Правда, — голос Агиррэ стал мягче. — Кажется, я опять влип. Только теперь добровольно.

— Он сказал «добровольно» так, будто его никто не уговаривал, — фыркнула хореограф на заднем плане. — Хотя я была очень убедительна.

Марисса выхватила телефон почти сразу.

— Селена, если ты думаешь, что можешь выйти замуж без моего участия, ты плохо знаешь нашу семью.

— Я как раз рассчитываю на твою агрессию, дорогая. Мне нужна свадьба, а не скучный приём.

— Вот теперь ты мне нравишься ещё больше.

Франциско, слушая это, тихо сказал Пабло:

— У нас был один спокойный день.

— Даже половины не было.

— Точно.

…

Новость о свадьбе Мануэля и Селены разбудила их окончательно. Они передавали телефон друг другу, поздравляли, спорили о датах, смеялись над тем, что Erreway теперь превращается не в группу, а в семейный клуб. Гвидо на заднем плане требовал, чтобы его назначили «главным свидетелем всех свадебных катастроф», а Селена обещала лично поставить ему танец, если тот продолжит мешать.

Когда звонок закончился, Марисса откинулась на спинку кресла и покачала головой.

— Через месяц. Они серьёзно.

— После нашей двойной свадьбы, Сол Ривароллы и Сейшел я больше ничему не удивляюсь, — сказал Франциско.

— Я удивляюсь, — призналась Мия. — Но рада. Очень.

Пабло посмотрел на неё.

— Мы успеем вернуться.

— Конечно успеем. Только сначала ты отдохнёшь.

— Я?

— Да. Ты тоже выглядишь так, будто последние дни тебя переехала свадьба.

— Две свадьбы.

— Тем более.

…

Вечер опустился на виллу мягко, почти незаметно. Океан темнел за террасой, небо становилось густо-синим, в саду зажглись маленькие фонари. Марисса и Франциско ушли прогуляться к пляжу, споря о том, можно ли считать медовый месяц начавшимся, если жена всё ещё мысленно проверяет, взяла ли она правильную сумку. На веранде остались Мия и Пабло. И вот тогда тайна снова поднялась к горлу.

Колуччи сидела в плетёном кресле, теребя край его рубашки. Муж сразу заметил это движение.

— Ты так делаешь, когда нервничаешь.

— Я не нервничаю.

— Ми.

— Ладно. Нервничаю.

Пабло сел рядом на край дивана и взял её ладони в свои.

— Говори.

Она посмотрела на океан. Потом на него. Потом снова на свои руки.

— Я тут подумала… Может быть, когда вернёмся в Буэнос-Айрес, нам стоит переделать вторую гостевую спальню под детскую.

— Хорошо, — сразу сказал он. — Сделаем.

— Подожди. Я сказала вторую.

— Вторую гостевую спальню?

— Да.

— А первая?

Мия закрыла глаза на секунду.

— Первую тоже под детскую.

Пабло нахмурился, пытаясь понять.

— Зачем нам две детские?

— Вот поэтому я и нервничала.

— Потому что я не понимаю планировку?

— Потому что ты иногда удивительно медленно думаешь, Бустаманте.

— Родная, я правда пытаюсь. Нам нужна одна детская. Или ты хочешь одну комнату для сна, другую для игрушек? Это, кстати, звучит как что-то, что ты могла бы придумать.

Она резко открыла глаза.

— Пабло.

— Что?

— Я ходила на УЗИ.

Он замер. Ветер шевельнул лёгкую ткань занавесок у двери. Где-то вдалеке плеснула волна.

— Когда?

— Перед свадьбой. Я хотела сказать тебе, но потом всё закрутилось: ресторан, Сол, новая площадка, церемония, самолёт… А я боялась произнести это между делом.

Бустаманте уже не шутил.

— Что сказал врач?

Мия глубоко вдохнула.

— Что нам действительно понадобятся две детские.

Он смотрел на неё так, будто фраза дошла до него, но разум ещё отказывался складывать её в смысл.

— Зачем?

Колуччи вспыхнула.

— Бустаманте, ты что, совсем тупой?

…

Из дома тут же выбежала полусонная Марисса в лёгком халате, с растрёпанными волосами и видом человека, которого разбудили на самом интересном месте сна.

— Что случилось? Почему ты кричишь, Мия? Роды уже начались?

— Нет! — Мия возмущённо махнула рукой. — Просто твой драгоценный друг, мой законный муж и будущий отец не понимает, зачем нам две детские!

Марисса моргнула, потом медленно повернулась к Пабло.

— Бустаманте.

— Что?

— У вас будет двойня.

Тишина. Пабло посмотрел на Мариссу. Потом на Мию. Потом на живот жены. Потом снова на Мию.

— Двойня?

— Да, — мягче сказала Колуччи, и злость сразу стала таять. — Два малыша.

— Два, — повторил он почти беззвучно.

— Ты что, не рад? — Марисса, конечно, не смогла не поддеть, но в голосе звучало беспокойство.

Пабло поднялся так резко, что стул чуть не отъехал назад. На секунду Мия испугалась — не потому что ждала плохой реакции, а потому что эмоций в его лице стало слишком много сразу. Шок. Неверие. Страх. Восторг. А потом он шагнул к ней и обнял так крепко, что она тихо пискнула.

— Ай, милый, ты меня раздавишь!

— Прости, прости, — он тут же ослабил объятия, но не отпустил. — Господи, Ми. Двое?

— Двое.

— У нас будет двое детей?

— Да.

Пабло опустился перед ней на колени и осторожно прижал ладони к её животу, будто только сейчас по-настоящему понял, что там уже не одна будущая жизнь, а две. Его глаза блестели.

— Я рад, — сказал он хрипло. — Я просто… Я не знаю, как это пережить красиво. Я думал, один ребёнок — это уже целая вселенная. А их две.

Мия заплакала первой. Потом рассмеялась. Потом снова заплакала, потому что беременность, усталость и счастье решили не выбирать одно.

— Я боялась сказать.

— Почему?

— Потому что ты и так ходишь вокруг меня, как охрана президента. А теперь начнёшь строить бункер.

— Возможно.

— Пабло.

— Хороший бункер. С мягкими стенами.

Марисса выдохнула с облегчением и закатила глаза.

— Всё, я уже ухожу. У вас тут семейное безумие, а меня в доме ждёт Франциско, который, надеюсь, ещё не уснул без меня.

Она направилась обратно, но у двери обернулась.

— И, Бустаманте?

— Да?

— Если ты сейчас не поцелуешь жену нормально, я вернусь и прочитаю лекцию.

— Не надо лекций, — сказал он и тут же поднялся к Мии.

Марисса довольно улыбнулась и исчезла в доме.

…

Пабло осторожно сел рядом с женой и притянул её к себе. На этот раз объятие было мягким, бережным. Мия устроилась у него на груди, слушая, как быстро бьётся его сердце. Где-то рядом шумел океан, пахло солью и цветами, а над виллой висела ночь, тёплая, влажная, почти нереальная.

— Две детские, значит, — сказал он спустя минуту.

— Да.

— Одна может быть светлая. С большими окнами.

— А вторая?

— Вторая тоже. Я пока не понял, как выбрать, кто где будет.

— Они ещё не родились.

— Нужно готовиться заранее.

— Вот, началось.

— Я будущий отец двойни. Мне положено немного сходить с ума.

— Немного?

— Хорошо, сильно.

Она улыбнулась, прикрывая глаза.

— Знаешь, я никогда не думала, что могу быть такой счастливой. Даже с утра без кофе, с чемоданами, истериками, странными подарками, перелётом и двумя детьми на подходе.

Пабло поцеловал её в висок.

— Я всегда мечтал именно о таком хаосе. Просто не знал, что он будет таким красивым. Главное — мы в нём вместе.

— Вместе, — повторила она.

В ту ночь Сейшелы дарили им не только солнце, море и обещание нескольких дней покоя. Они дарили им новую главу — не как подросткам, когда-то влюблённым в музыкальных стенах Elite Way School, не как звёздам, которых всё время тянуло обратно к сцене, и даже не просто как молодожёнам. Теперь они становились семьёй. Настоящей. Большой. Шумной. Сильной. Невероятно счастливой.

И где-то под ладонями Пабло, в тёплой тишине между двумя ударами сердца, уже начиналась их самая важная песня.

Глава 13. Маленькие чудеса большого дома.

Раннее утро на Сейшелах началось не с будильника, не с тревожных звонков Густава и не с паники из-за репетиционного графика, а с мягкого шума океана и запаха свежей выпечки, который тянулся с кухни виллы на открытую террасу. Воздух был влажным, тёплым и прозрачным, будто весь остров существовал только для того, чтобы люди наконец перестали бежать и научились дышать.

…

Мия сидела в плетёном кресле у окна, завернувшись в одну из просторных рубашек Пабло. Она давно уже перестала делать вид, что «случайно» берёт его вещи: рубашки мужа были удобнее, мягче и пахли им — морем, солнцем, одеколоном и тем спокойствием, которое сеньора Бустаманте всё ещё училась принимать без внутреннего ожидания катастрофы. Ладони лежали на животе. Пока он был ещё не слишком большим, но уже заметным для неё самой, для Пабло, для Мариссы и для всех, кто теперь смотрел на будущую мать так, будто она могла рассыпаться от слишком громкого ветра. Двойня внутри вела себя спокойно, и от этого Мии казалось, что утро правда может быть хорошим.

На столике рядом стояла тарелка с круассаном и клубничным джемом, стакан воды и чашка травяного чая. Кофе ей всё ещё запрещали с подозрительным единодушием. Пабло особенно. Он вообще за последние дни превратился в ходячую смесь любви, паники и медицинской брошюры.

— Ты уверена, что прогулка на яхте — хорошая идея? — спросил Бустаманте, появившись на террасе с пледом в руках. — До этого ты уверяла, что «чуть-чуть устала», а потом уснула на диване на три часа.

— Я беременна двойней, а не умираю от скуки, — ответила Колуччи, даже не обернувшись. — И я хочу на яхту.

— Прекрасный аргумент. Очень зрелый.

— Я хочу почувствовать ветер, море, солнце. И потом… — она повернулась к нему с мягкой улыбкой. — Это будет наша первая прогулка вчетвером.

Пабло хотел возразить, но слова застряли где-то между тревогой и улыбкой. Услышав это «вчетвером», голубоглазый блондин снова стал тем самым мужчиной, который только недавно узнал о двойне и до сих пор иногда смотрел на живот жены так, будто там спряталась целая вселенная. Он подошёл, накрыл её плечи пледом и опустился перед креслом на корточки.

— Доброе утро, малыши, — сказал музыкант, осторожно прижимаясь лбом к её животу. — Ваша мама самая упрямая женщина на свете. Я надеюсь, хотя бы один из вас будет похож на меня и проявит благоразумие.

— Только не это, — Мия рассмеялась, перебирая его волосы. — Я не переживу двух Пабло.

— Почему двух? Может быть, там две маленькие Мии, и тогда мир действительно обречён.

— Если там две маленькие Мии, ты будешь носить им чемоданы и молчать.

— Значит, всё как сейчас.

Она хлопнула его по плечу, но улыбки скрыть не смогла. Пабло поднялся и поцеловал её в лоб.

— Я проверю сумку, аптечку, воду, фрукты, плед, таблетки от тошноты и ещё раз позвоню капитану.

— Ты уже звонил капитану.

— Один раз — это знакомство. Второй — контроль.

— Пабло.

— Родная, если тебя хоть немного затошнит, если закружится голова, если станет жарко, если просто передумаешь — мы возвращаемся.

— Хорошо.

— Сразу.

— Хорошо.

— Без героизма.

— Бустаманте, если ты сейчас не уйдёшь проверять свою аптечку, я укушу тебя.

Он усмехнулся, поцеловал её ладонь и ушёл, всё ещё недовольно бормоча что-то про упрямство семейства Колуччи. Мия осталась наедине с утренним светом, океаном и собственным сердцем. Внутри было спокойно. Не идеально, не без тревоги — она уже знала, что счастье не отменяет страха, — но спокойно настолько, чтобы позволить себе ждать хороший день. Стук в дверь прозвучал почти сразу.

— Это мы! — раздался за дверью голос Мариссы.

— Входите!

…

Дверь распахнулась, и на террасе появилась Марисса Спиритто-Андраде Колуччи Бланко — загорелая, сияющая, в лёгком сарафане и с видом женщины, которая за медовый месяц успела поспорить с океаном и победить. За ней вошёл Франциско с большой пляжной сумкой, полотенцами и выражением человека, который уже смирился с тем, что в его жизни теперь всегда будет как минимум три лишних вещи «на всякий случай».

— О, вы уже на ногах, — заявила рыжеволосая новобрачная, направляясь к сестре. — Ну как? Живот не болит? Голова не кружится? Тошнить не собираешься? Пабло уже довёл капитана до увольнения?

— Нет, нет, нет и почти, — перечислила Мия. — У меня всё хорошо. Просто сегодня какое-то особенное утро.

— Утро, когда две невыносимые женщины отправляются в плавание с двумя терпеливыми мужчинами, — заметил Франциско, ставя сумку у двери. — Это уже войдёт в семейную историю.

— Терпеливыми? — переспросила Марисса. — Ты просто ещё не видел себя, когда я выбирала купальник.

— Я был очень терпелив.

— Ты сказал: «Любая, любовь моя, только выбери уже что-нибудь».

— Внутренне это было терпение.

Мия рассмеялась и осторожно поднялась, сразу принимая руку Пабло, который вернулся с двумя термосами, аптечкой, пледом и видом человека, собравшегося не на прогулку, а в экспедицию через Анды.

— Все на палубу, — объявил Бустаманте. — Настало время любви, солнца и контролируемого морского безумия.

— Контролируемого? — Марисса вскинула бровь.

— Пока ты и Мия на борту, я обязан хотя бы попытаться.

— Милый, — сказала Колуччи, улыбаясь мужу, — ты обречён.

***

Яхта ждала у причала — белоснежная, двухпалубная, украшенная лёгкими лентами, будто Пабло всё-таки не удержался и превратил обычную прогулку в маленькое продолжение свадьбы. Капитан, пожилой мужчина с загорелым лицом и спокойными глазами, поприветствовал гостей так невозмутимо, словно каждый день возил по океану беременных звёзд Erreway, их тревожных мужей и рыжеволосых женщин, способных спорить даже с погодой.

На нижней палубе уже стояли корзины с фруктами, лёгкие закуски, вода, лимонад и бутылка игристого для тех, кому не запрещено. Марисса оценила стол с профессиональной подозрительностью.

— Если это всё организовал Пабло, я начинаю его уважать.

— Осторожнее, — предупредил Франциско. — Ему понравится.

— Я не скажу это вслух при нём.

Бустаманте, конечно, услышал.

— Поздно, сеньора Бланко. Я уже запомнил.

— Не привыкай.

…

Как только яхта оттолкнулась от причала и берег начал медленно отступать, Мия наконец позволила себе расслабиться. Она устроилась в кресле на верхней палубе, укутанная в плед, хотя солнце уже обещало жаркий день. Ветер играл с волосами, солёный воздух касался лица, и весь мир за пределами этой белой палубы будто становился тише. Никаких Сол Риваролла. Никаких журналистов. Никаких срочных решений. Только океан, люди рядом и новая жизнь, которую она носила внутри.

— Вот это сюрприз, Пабло, — прошептала сеньора Бустаманте, когда муж подошёл и сел рядом. — Ты всё-таки умеешь удивлять.

Он не ответил сразу. Только опустился перед ней, обнял за талию и снова прижался лбом к её животу, как делал теперь каждый раз, когда хотел сказать слишком много и не находил слов.

— Ты заслуживаешь не просто сюрпризов, — произнёс он тихо. — Ты заслуживаешь покоя, света и любви. Я не всегда умею делать всё правильно, но я буду учиться. Для тебя. Для них. Для нас.

Мия закрыла глаза. В животе будто что-то едва заметно дрогнуло — может, просто её собственное волнение, а может, действительно первый маленький отклик. Она положила ладонь поверх его руки.

— Кажется, они тебя слышат.

— Правда?

— Не знаю. Но мне хочется в это верить.

— Тогда я буду говорить с ними чаще.

— Ты и так говоришь с ними чаще, чем со мной по утрам.

— Они пока не спорят.

— Подожди пару лет.

…

Позади включилась музыка. Сначала тихо, почти фоном, потом яснее — старая мелодия, под которую когда-то репетировали в Elite Way. Марисса и Франциско уже стояли у борта: Бланко протянул жене руку, и рыжеволосая сначала закатила глаза, будто танцы на яхте были ужасно банальны, а через секунду уже кружилась с ним так легко, будто всю жизнь ждала именно этого заката, этого моря и этого мужчины.

— Потанцуем? — спросил Пабло, поднимаясь.

— Я беременна двойней и сижу под пледом.

— Это «нет»?

— Это «веди осторожно».

Он помог ей подняться. Танец вышел медленным, почти неподвижным. Мия положила голову ему на плечо, Пабло держал её бережно, будто она была не хрупкой, а бесконечно ценной. Они не пытались выглядеть красиво для кого-то. Не было камер, сцены, аплодисментов. Только море вокруг, мягкая музыка и ощущение, что когда-то давно, среди школьных коридоров Elite Way, они даже представить не могли, к чему приведёт эта история.

— Если бы кто-то тогда сказал мне, что всё будет вот так, — прошептала Колуччи, — я бы не поверила.

— Я тоже.

— Ты бы, наверное, сказал что-нибудь самодовольное.

— Конечно. Я был ужасен.

— Был?

— Стараюсь исправиться.

— Иногда получается.

Он улыбнулся и поцеловал её в висок.

…

Когда солнце стало клониться к горизонту, яхта замедлила ход. Небо окрасилось в багрово-золотистые оттенки, вода стала тёмно-синей, и весь день вдруг обрёл ту самую завершённость, которая бывает только у редких счастливых воспоминаний. Марисса рассказывала какую-то историю из школьных времён, Франциско смеялся, Пабло кормил Мию кусочками манго, а она спорила, что может есть сама. Всё было просто. Невероятно просто. И потому бесценно.

…

Позже, уже возвращаясь к вилле, сеньора Бустаманте снова прислонилась к мужу и тихо сказала:

— Ничего не закончилось, правда?

— Ничего, — ответил он. — Всё только начинается.

И это было не просто красивое обещание на фоне заката. Это была точка отсчёта их новой жизни — спокойной, зрелой, шумной, полной света и маленьких шагов, которые уже были на пути.

***

Возвращение в Буэнос-Айрес случилось слишком быстро. Сейшелы остались позади — в фотографиях, загаре, привезённых ракушках, смешных историях Мариссы о «неправильных купальниках» и привычке Пабло спрашивать у Мии каждые двадцать минут, не устала ли она. Впереди снова были дела: Erreway, семейные ужины, медицинские осмотры, ремонт будущих детских, бесконечные звонки Густава, а главное — свадьба Мануэля Агиррэ и Селены, которая приближалась с пугающей скоростью.

***

Прошло несколько месяцев. Живот Мии заметно округлился, и теперь скрывать беременность было бессмысленно даже при большом желании. На пятом месяце будущая мать выглядела иначе: мягче, светлее, чуть медленнее в движениях, но при этом всё ещё оставалась Мией Колуччи Бустаманте — женщиной, способной командовать ремонтом двух детских, спорить с мужем из-за цвета стен и одновременно выбирать подарок друзьям так серьёзно, будто от этого зависела международная политика.

***

Утро в доме Бустаманте началось с токсикоза. Не такого страшного, как в первые месяцы, но достаточно неприятного, чтобы Мия сидела на кровати, опершись о подушки, и делала вид, что всё под контролем. Пабло, конечно, не поверил ни на секунду. Он стоял у двери спальни с чашкой воды и выражением лица, которое за месяцы беременности стало почти фирменным: «я стараюсь не паниковать, но получается плохо».

— Родная, с тобой точно всё хорошо?

— Да, любимый. Мне уже лучше.

— Ты бледная.

— Я беременна двойней, а не собираюсь на фотосессию для рекламы румян.

— Может, я отвезу тебя к врачу?

— Нет. Это обычное утро. И у нас сегодня слишком много дел.

— Врач сказал отдыхать.

— Врач не знает, что нам нужно придумать подарок Мануэлю и Селене.

Пабло сел рядом и аккуратно убрал прядь волос с её лица.

— Мы же договорились с Франциско и Мариссой: подарим им машину.

Мия посмотрела на него с сомнением.

— Ты правда думаешь, Мануэль спокойно примет такой подарок?

— Нет.

— Тогда?

— Я надеюсь, что Селена его образумит.

— Селена скорее скажет, что машина должна быть красивой и подходить к её платьям.

— Вот поэтому подарок идеальный.

Колуччи улыбнулась, но тут же устало закрыла глаза. Пабло наклонился и поцеловал её в висок.

— Сегодня без геройства.

— Ты говоришь это каждое утро.

— Потому что ты каждое утро пытаешься героически спорить.

— Это мой характер.

— Я женился на нём добровольно.

— И теперь страдаешь?

— Нет. Теперь покупаю две кроватки.

Их спокойный момент прервал решительный стук в дверь. Даже не стук — почти удар, после которого стало ясно: гости не просто пришли, они уже считают себя приглашёнными.

— Кого принесла неладная? — пробормотал Бустаманте, поднимаясь.

— Если это Марисса, не говори так вслух, — предупредила Мия.

— Я не самоубийца.

…

В прихожей уже слышались голоса. Первым в дом ворвался Томас, старый друг Пабло, которого все по давней привычке называли Томатом. За ним — Мануэль Агиррэ, Нико, Рокко, Лало, Франциско и Гвидо Лассен. Мужчины были шумные, весёлые, явно готовые к мальчишнику и совершенно не готовые вести себя тихо в доме беременной женщины.

— Паблито! — Томас с размаху обнял хозяина дома. — Готов отдать последнего свободного мужчину в руки Селены?

— Мануэль уже давно не свободен, — заметил Бустаманте. — Просто не сразу понял.

Агиррэ усмехнулся.

— Спасибо за поддержку, друг.

— Всегда пожалуйста.

Гвидо протиснулся между ними с видом человека, которому нужно срочно занять центр сцены.

— Я официально заявляю: этот мальчишник войдёт в историю.

— Вот этого я и боюсь, — сказал Франциско.

…

Следом за мужчинами в дом вошли женщины: Вико, Пилар, Фелиситас, Луна, Лаура, Марисса Спиритто-Андраде Колуччи Бланко и сама Селена. Хореограф сияла так, будто свадьба через несколько дней была не поводом нервничать, а личным праздником вселенной. Лёгкое платье подчёркивало её фигуру, глаза смеялись, и рядом с Мануэлем она выглядела женщиной, которая уже решила: если жизнь будет сложной, она всё равно станцует её красиво.

— Ну что, дорогие мои, проходите, — Мия появилась в гостиной, придерживая живот одной рукой и улыбаясь. — Сейчас скажу Лоре накрывать на стол.

— Ты сама никуда не бегаешь, — сразу сказала Марисса.

— Я просто сказала.

— У тебя «просто сказала» обычно заканчивается тем, что ты руководишь всем домом стоя на лестнице.

— Не преувеличивай.

Пабло тихо кашлянул.

— Один раз было.

— Предатель, — сказала жена.

— Будущий отец, заботливая версия.

Мужчины быстро заняли гостиную, обсуждая планы мальчишника. Судя по отрывкам фраз, в программе были ужин, музыка, старые друзья, возможно, караоке и точно что-то, о чём Мия предпочла бы узнать уже после того, как всё закончится. Женщины перебрались на кухню, где Лора уже ставила на стол чай, фрукты, сладости и закуски.

— Так вы пришли украсть моего мужа? — сеньора Бустаманте остановилась у двери гостиной, глядя на мужскую компанию с притворной строгостью.

Томас приложил руку к сердцу.

— Мия, дорогая, мы вернём его в целости и сохранности.

— Смотрите мне. Он мне ещё нужен.

— Я польщён, — сказал Пабло.

— Не расслабляйся. В основном как носильщик и отец двойни.

— Романтика брака, — протянул Гвидо.

Марисса подтолкнула сестру к кухне.

— Пойдём, пока они не начали рассказывать подробности, от которых нам придётся отменить мальчишник.

— Хорошая идея.

…

На кухне было тепло, шумно и почти как в старые времена. Луна рассказывала новости из Испании, Вико спорила с Пилар о платье Селены, Фелиситас вспоминала школьные вечеринки, Лаура следила, чтобы Мия сидела удобно, а Марисса, как всегда, успевала одновременно поддевать сестру, поправлять волосы и командовать чайником.

Сеньора Бустаманте осторожно опустилась на стул. На пятом месяце беременности с двойней она уже не была той воздушной блондинкой, которая могла целый день бегать по салонам на каблуках. Движения стали медленнее, походка — мягче, иногда смешнее, чем хотелось бы признавать. Но округлившийся живот не забирал её красоту. Наоборот, делал её какой-то особенно живой, тёплой, настоящей.

— Мия, ты сейчас похожа на плюшевого мишку, — не удержалась Марисса.

Колуччи подняла бровь.

— Я бы на тебя посмотрела на пятом месяце беременности. Ещё и с двойней.

— Посмотришь, — легко бросила Марисса.

На кухне стало тихо.

Мия медленно повернулась к сестре.

— Что?

Рыжеволосая жена Франциско несколько секунд выдерживала паузу, а потом прыснула со смехом.

— Расслабься, я не беременна. Просто хотела увидеть твоё лицо.

— Марисса!

— Что? Проверяю, работает ли твоя единственная извилина.

— Моя извилина работает лучше твоего чувства юмора.

— Девочки, — укорила Вико, но сама едва сдерживала улыбку.

— Не ругайте её, — вмешалась Селена, усаживаясь рядом с Мией. — Накануне свадьбы все немного неадекватные. Я сегодня утром десять минут спорила с Мануэлем, потому что он сказал, что «любое меню подойдёт».

— Ужасный человек, — сказала Луна.

— Именно. Любое меню не подходит. Подходит то, которое красиво выглядит, вкусно пахнет и не заставляет невесту думать, что гости будут жевать от скуки.

Пилар наклонилась вперёд.

— Кстати, раз уж мы собрались… Это все новости? Или ещё кто-нибудь беременный, помолвленный, сбежавший или тайно купил остров?

— Нет, — Селена подняла бокал с соком. — Мы собрались, чтобы отпраздновать мой девичник. И я требую, чтобы сегодняшний вечер был красивым, громким и без мужских советов.

— Мужские советы отменяются, — торжественно объявила Марисса. — Кроме Франциско. Он иногда говорит полезное.

— Иногда? — донёсся из гостиной голос Бланко.

— Не подслушивай!

— Я сижу в соседней комнате!

— Значит, сиди тише!

…

К вечеру дом Бустаманте разделился на два мира. Мужчины уехали на мальчишник, пообещав быть приличными настолько, насколько позволит Гвидо. Женщины остались дома, потом перебрались в маленький закрытый ресторан, где Селена хотела отпраздновать без камер и лишней прессы. Было много смеха, музыки, старых историй, безалкогольных коктейлей для Мии и Лауры, слишком сладких десертов, танцев, где хореограф пыталась заставить всех двигаться правильно, а Марисса нарочно делала наоборот.

Мия устала быстро, но не ушла. Она сидела на мягком диване, поглаживала живот и смотрела, как Селена смеётся рядом с Луной и Пилар. Завтра или послезавтра эта яркая, шумная, невозможная женщина станет женой Мануэля. Агиррэ, который когда-то был болью Мии, теперь стал другом, почти братом, человеком, которому она искренне желала счастья. И это было странно прекрасно.

— О чём задумалась? — спросила Марисса, садясь рядом.

— О том, что всё изменилось.

— Опять философия беременной женщины.

— Нет, правда. Ещё недавно я боялась сказать тебе, что люблю Пабло. Потом боялась ребёнка. Потом двойни. Теперь смотрю на Селену и Мануэля и думаю, что мы все наконец перестали цепляться за то, что должно было быть, и начали жить тем, что есть.

Марисса несколько секунд молчала.

— Ненавижу, когда ты говоришь красиво. Я сразу хочу плакать.

— Плачь. У тебя водостойкая тушь?

— Конечно. Я же не любительница риска.

Они рассмеялись и обнялись. Без трагедии, без страха, без ощущения, что одна может потерять другую. Просто две сестры, прошедшие слишком длинный путь к этому спокойствию.

***

Мужчины вернулись к дому Бустаманте ближе к рассвету. Пабло выглядел слишком довольным, чтобы быть полностью невиновным. Франциско держался достойно, но по улыбке Марисса сразу поняла, что подробности ей лучше узнать позже и порциями. Мануэль был уставшим, счастливым и немного ошеломлённым, а Гвидо, судя по виду, считал себя героем вечера.

— Стриптизёрши были? — спросила Марисса, как только муж вошёл в кухню.

Пабло тут же поднял руки.

— Я ничего не организовывал.

— Я спрашивала не тебя.

Франциско поцеловал жену в висок.

— Нет, любовь моя. Были музыка, старые друзья, ужасное караоке и Гвидо, пытавшийся исполнить серенаду официантке.

— Это было искусство, — возмутился Лассен.

— Это было предупреждение для музыкальной индустрии, — сказал Мануэль.

Селена, хоть и устала после девичника, оживилась.

— Мануэль, ты пел?

— Нет.

— Почему?

— Я женюсь через несколько дней. Мне нужно сохранить уважение гостей.

— Скучный.

— Осторожный.

…

Когда все наконец привели себя в относительный порядок и собрались за большим столом, разговоры снова оживились. Лаура разливала кофе, Луна требовала подробностей, Пилар смеялась над хриплым голосом Гвидо, а Мия сидела рядом с Пабло, укутанная в плед, с чашкой чая и усталой счастливой улыбкой.

— Как повеселились, мальчики? — любезно поинтересовалась Лаура.

— С достоинством, — ответил Томас.

— Значит, ужасно, — сделала вывод Марисса.

— А у вас как прошёл вечер? — тихо спросил Пабло у жены, приобнимая её за талию.

— Красиво, громко, и Селена пыталась научить Луну танцевать так, будто завтра конец света.

— Успешно?

— Луна выжила.

— Уже победа.

Франциско, сидевший между Пабло и Мариссой, вдруг обменялся с Бустаманте коротким взглядом. Мужчины явно что-то задумали. Сеньора Бланко тут же насторожилась.

— Что это за лицо?

— Какое лицо? — невинно спросил её муж.

— Лицо «я что-то купил и надеюсь, что меня похвалят».

Пабло рассмеялся.

— Она опасно наблюдательная.

— Я замужем меньше года, но уже учусь, — сказала Марисса.

Франциско достал из кармана небольшую бархатную коробочку. Почти одновременно Бустаманте протянул такую же Мии. Следом на стол легли два маленьких конверта.

— Девушки, у нас с Паблитто есть для вас сюрприз, — сказал Бланко.

— С годовщиной! — хором произнесли мужчины.

Мия ахнула первой.

— С годовщиной?

— Полгода с того дня, как мы официально стали вашими мужьями, — пояснил Пабло. — Да, я помню даты.

— Подозрительно.

— Я записал.

— Уже больше похоже на правду.

…

Сеньора Бустаманте открыла коробочку и замерла. Внутри лежал тонкий золотой браслет с маленькими камнями лазурита — тот самый, на который она задержала взгляд несколько дней назад в ювелирной витрине, когда решила, что просто смотрит, а Пабло, оказывается, запомнил. Украшение было изящным, нежным и идеально подходило к её обручальному кольцу.

— Милый… — голос дрогнул. — Как красиво.

— Тебе понравилось?

— Очень.

Она потянулась к нему и поцеловала, едва сдерживая слёзы. Беременность, конечно, снова можно было обвинить во всём, но правда была проще: Пабло видел её. Даже в мелочах.

…

Марисса открыла свою коробочку следующей. Внутри лежала тонкая золотая цепочка с переплетениями и маленькими рубиновыми вкраплениями, идеально перекликающимися с цветом её волос. Рыжеволосая жена Франциско на секунду потеряла привычную колкость.

— Фран…

— Ты несколько раз смотрела на неё в магазине.

— Я думала, ты не заметил.

— Я многое замечаю. Просто не всегда говорю.

— Опасный мужчина.

— Твой.

— Вот поэтому и опасный.

Луна, не выдержав, кивнула на конверты.

— А что там? Не томите беременных, новобрачных и людей с похмельем.

— У меня нет похмелья, — заявил Гвидо.

— У тебя оно эстетическое, — сказала Пилар.

Сёстры одновременно взяли конверты. Мия открыла свой осторожно, Марисса — с подозрением. Через секунду обе замерли.

— Ах… — выдохнула Колуччи.

— Это… — Марисса моргнула. — Вы серьёзно?

— Абсолютно, — сказал Франциско.

Мия подняла глаза на друзей, уже заплаканная и сияющая.

— Пабло и Фран решили подарить нам романтическую прогулку по…

— По каналам Венеции! — закончила за неё Марисса, и в её голосе впервые за утро не было ни колкости, ни защиты — только восторг.

Селена всплеснула руками.

— Это безумно красиво!

— И очень хитро, — добавила Лаура. — После Сейшел — Венеция. Мужья повышают планку.

— Не надо давить на меня перед свадьбой, — сухо сказал Агиррэ.

— Поздно, — ответила Селена. — Я всё слышала.

…

Смех снова заполнил дом. Мия прижалась к Пабло, Марисса — к Франциско, и на несколько мгновений вся усталость, токсикоз, недосып, мальчишник, девичник и свадебная суета Мануэля с Селеной отошли куда-то далеко. Остались только люди за большим столом, подарки, утренний свет и ощущение, что счастье складывается не из идеальных дней, а из таких вот шумных, немного нелепых, невозможных моментов, где каждый говорит слишком громко, смеётся слишком искренне и любит слишком сильно, чтобы скрывать.

Позже, уже вечером, в ресторане под открытым небом, когда Селена обсуждала последние детали свадьбы, Мануэль держал её за руку под столом, Гвидо спорил с Лаурой о музыке, а Марисса с Мией рассматривали билеты в Венецию, всем стало ясно: такие моменты и есть настоящее счастье. Не безоблачное, не тихое, не похожее на идеальную картинку из журнала. Живое. Шумное. Смешное. Иногда утомительное. Но своё. И именно ради него стоило пройти через всё.

Глава 14. Цена власти.

Спустя 5 лет после последних событий.

Прошло пять лет. Пять лет с того дня, когда Сейшелы подарили им тишину, море и первое настоящее ощущение семьи. Пять лет с того вечера, когда Мия Колуччи Бустаманте призналась Пабло, что под её сердцем бьются не одно, а два маленьких сердца. Пять лет, за которые их жизнь успела стать совсем другой: громче, взрослее, опаснее. Erreway давно перестали быть просто группой из прошлого. Их песни звучали на благотворительных концертах, в студенческих кампусах, на площадях, где люди требовали перемен. Пабло Бустаманте, когда-то сын влиятельного политика, стал человеком, которого называли надеждой новой страны. Сначала — депутатом, потом — лидером движения, а теперь президентом, чьи реформы разрезали старую систему так болезненно, что враги перестали прятаться за улыбками. Счастье не исчезло. Просто оно больше не было беззащитным.

***

За несколько дней до похищения.

Утро на вилле Бустаманте, спрятанной в зелени на побережье, выглядело почти неправдоподобно мирным. Дом купался в мягком золоте рассвета, стеклянные двери веранды были раскрыты настежь, воздух пах солью, жасмином и свежей выпечкой. Где-то у бассейна плескались дети под присмотром няни и двух охранников в лёгкой гражданской одежде. Близнецы Мии и Пабло — Алехандро и Лусия — спорили из-за надувного дельфина так серьёзно, будто решали судьбу государства. Сын Мариссы и Франциско, маленький Томас, бегал вокруг шезлонгов с игрушечным самолётом в руке и кричал, что он «летит спасать мир», чем вызывал у взрослых одновременно смех и невольный холодок.

…

На веранде сидели две женщины, которых судьба слишком часто проверяла на прочность. Мия, в лёгком шёлковом халате цвета морской пены, листала свежую газету с таким выражением, будто искала не новости, а подтверждение внутренней тревоге. Марисса Спиритто-Андраде Колуччи Бланко, босая, загорелая, с растрёпанными рыжими волосами, разговаривала по телефону с Франциско и пыталась делать вид, что просто наслаждается отпуском. Но даже её смех звучал чуть слишком громко.

— Да, любимый, мы живы, — говорила молодая сеньора Бланко, лениво покачивая ногой. — Нет, я не поссорилась с охраной. Пока. Нет, Мия не работает. Почти. Она просто читает газету с лицом человека, который сейчас свергнет редакцию.

Мия подняла взгляд.

— Скажи Франу, что я читаю не из-за работы.

— Она говорит, что читает не из-за работы, — послушно передала Марисса. — Франциско не верит. Я тоже.

В трубке, видимо, прозвучал ответ, потому что рыжеволосая жена улыбнулась мягче.

— Мы будем осторожны. Да. Я тоже тебя люблю. И перестань звучать так, будто уже собираешь спецотряд. Это всего лишь утро.

Она отключилась, но телефон из рук не выпустила.

— Он волнуется, — сказала Мия.

— Он всегда волнуется. Просто делает это элегантнее Пабло.

— Пабло почти не спал этой ночью.

— Потому что твой муж президент страны, который решил идти против людей, привыкших покупать суды, министров и чужие жизни. Конечно, он не спит.

Колуччи сложила газету. На первой полосе снова были фотографии митингов: люди на улицах, плакаты, полицейские кордоны, громкие заголовки о реформе безопасности, расследовании старых военных фондов и исчезнувших государственных деньгах. Пабло обещал вскрыть всё, что десятилетиями прятали под ковром. И чем ближе он подходил к правде, тем чаще рядом с его семьёй появлялись новые машины, незнакомые лица, странные звонки и угрозы без подписи.

— В столице опять волнения, — тихо сказала Мия. — Пресса раздувает каждую фразу. Оппозиция говорит о «диктатуре реформ». А вчера Ривера прислал Пабло новый отчёт об угрозах.

— Потому что он не стелется перед сильными, — Марисса больше не улыбалась. — Он идёт против системы. А система не любит, когда у неё отнимают зубы.

— Он Бустаманте. Для одних это надежда. Для других — предательство.

— Для меня он всё ещё тот самодовольный мальчишка, который слишком красиво смотрелся с гитарой и бесил меня каждым словом.

— И всё-таки ты доверяешь ему.

— Теперь — да. Но не говори ему. Начнёт сиять.

Мия хотела ответить, но вдруг замолчала. Её взгляд зацепился за движение у задних ворот, там, где кусты жасмина закрывали часть ограды. Тень. Чёрная фигура. Быстрое, почти бесшумное движение — не походка садовника, не шаг охранника. Кто-то был там секунду назад. А потом исчез.

Марисса заметила, как сестра напряглась.

— Что?

— Там кто-то был.

— Где?

— У задних ворот. За жасмином.

Рыжеволосая женщина сразу повернулась. Сад выглядел пустым. Охранник у бассейна наклонился к одному из близнецов, няня подала Томасу полотенце, волны шумели за домом. Всё было слишком обычным.

— Может, садовник?

— Он был в чёрном. Не форма. И двигался так, будто прятался.

Марисса поднялась.

— Позвать охрану?

— Да.

Тон Мии был слишком спокойным, чтобы быть простым испугом. Через минуту двое людей службы безопасности уже проверяли задний сектор. Майору Ривере доложили по закрытой линии. Виллу осмотрели, ворота проверили, камеры перемотали. Ничего. Только на одном из внешних датчиков — короткий сбой ровно на семь секунд. Ривера сказал по телефону, что это может быть помеха. Пабло, услышав доклад, не поверил.

***

Ночь оказалась хуже утра. Мия не могла уснуть. Пабло был в столице — срочное заседание, закрытый совет, люди, которым нельзя было доверять, но с которыми приходилось говорить. Она лежала в спальне одна и слушала, как дом дышит. Кондиционер работал слишком тихо, волны за окнами — слишком ровно, а тревога внутри росла так уверенно, будто знала то, чего разум ещё не успел понять.

Около двух ночи сеньора Бустаманте встала. Босая, в тонком халате, она вышла в коридор проверить детей. В комнате близнецов горел ночник в форме луны. Алехандро спал поперёк кровати, сбросив одеяло, Лусия прижимала к себе плюшевого медведя, подаренного когда-то Серхио. В соседней комнате маленький Томас, оставшийся ночевать у тёти, спал под светильником в виде супергероя. Всё было спокойно. Неправдоподобно спокойно.

…

Возвращаясь назад, Мия остановилась у кухни. Дверь в подсобное помещение была приоткрыта. Она точно помнила, что вечером её закрывали. Подойдя ближе, женщина увидела на светлом полу влажные следы. Грязные. Свежие. Чёткий отпечаток ботинка, тянущийся от служебного входа к коридору.

Сердце ударило в рёбра. Она не закричала. Не побежала. Только медленно отступила, достала телефон и позвонила охране. Через сорок секунд весь дом был поднят без шума. Детей перевели в центральную комнату, служебный вход проверили, камеры снова дали сбой — теперь уже на одиннадцать секунд.

Утром Мия сидела напротив Мариссы в гостиной, и обе уже не пытались притворяться, что всё хорошо.

— Кто-то был в доме, — сказала Колуччи тихо. — Не у ворот. Не на территории. В доме.

Лицо Мариссы стало жёстким.

— Мы уезжаем.

— Сегодня. В полдень. Без предупреждения прессы. Без лишних звонков. Детей — в бронированные машины первыми.

— Пабло знает?

— Уже вылетает. Франциско тоже.

— Хорошо. Но без паники, — сеньора Бланко посмотрела в сторону детской. — Не при них.

Мия кивнула, хотя внутренний голос шептал: слишком поздно.

И впервые за много лет ей захотелось снова сбежать — не от любви, не от правды, а от тени, которая уже вошла в их дом.

***

День похищения.

День похищения начался с нервной тишины. Чемоданы стояли у входа аккуратным рядом, документы лежали в кожаной папке, охрана проверяла машины, дети уже сидели в первом автомобиле и спорили из-за игрушек, не понимая, почему взрослые двигаются слишком быстро и говорят слишком короткими фразами. Няня пыталась отвлечь их соком и печеньем. На лицах людей Риверы не было ничего, кроме профессиональной сосредоточенности.

Марисса в последний раз проверяла паспорта детей, Мия поднялась наверх закрыть окно в спальне. Всё должно было занять меньше минуты. Именно такие минуты потом и становятся трещинами, через которые входит катастрофа.

Они появились без шума. Трое в чёрной форме, перчатках и плотных масках. Один — через служебный коридор, двое — через боковую дверь, которую кто-то успел разблокировать изнутри. Профессионально. Быстро. Почти бесшумно. Первого охранника сняли электрошоком, второй успел нажать тревожную кнопку, но получил удар прикладом в висок. Няня закричала, попыталась добежать до машины с детьми, но её схватили, связали и втолкнули в подсобку. Перед этим женщина успела нажать центральный замок в автомобиле и заблокировать двери изнутри.

Мариссу скрутили в холле, когда она обернулась на глухой удар. Рыжеволосая жена Франциско не успела даже выругаться: короткий удар в затылок — и мир погас. Мию схватили у лестницы. Она сопротивлялась яростно, отчаянно, цепляясь за перила, ударив одного из нападавших локтем в лицо. Но укол в шею оказался быстрее. Пол, стены, крик няни и детский плач в машине расплылись в мутную тьму.

…

Через минуту всё было кончено. В машине на заднем сиденье Лусия заплакала первой. Алехандро начал стучать маленькими ладонями в стекло, зовя маму. Томас сидел неподвижно, сжав игрушечный самолёт так сильно, что побелели пальцы. Он уже был достаточно взрослым, чтобы понять: что-то случилось. Недостаточно взрослым, чтобы понять что.

Охрана ворвалась во внутренний двор через несколько минут. Служебные ворота были открыты. На просёлочной дороге — свежие следы шин. Няня, связанная в подсобке, захлёбывалась слезами, но повторяла одно и то же: дети в машине, дети в машине, дети в машине.

…

Через восемь минут тревога достигла Буэнос-Айреса. Пабло Бустаманте выронил телефон.

— Что значит — «пропали»? — голос президента прозвучал так, что люди в кабинете замерли. — Мия и Марисса исчезли из охраняемого дома? При детях?

…

На другом конце говорили быстро, сбивчиво. Открытые ворота. Связанные сотрудники. Камеры выведены из строя. Машина неизвестного типа. Женщин нет. Пабло схватил куртку.

— Поднимите всю охрану. Перекрыть дороги. Закрыть частные аэродромы. Риверу ко мне. Франциско — немедленно.

…

В это же время Франциско Бланко уже звонил всем, кому мог звонить человек, чья жена исчезла: дорожная полиция, частные агенты, люди из старых журналистских связей, бывшие сотрудники службы безопасности. Его голос звучал холодно, почти безжизненно. Только пальцы дрожали так сильно, что он дважды не попал по экрану телефона.

…

Мануэль Агиррэ узнал через пятнадцать минут. Гвидо Лассен — через семнадцать. Селена не задала ни одного лишнего вопроса, только собрала детей в безопасной комнате резиденции и велела никому не подходить к ним без её разрешения.

Столица жила своей жизнью: машины, пыль, люди, новости, бегущие строки. А где-то за её пределами исчезли две женщины, две матери, две главные мишени тех, кто хотел ударить по президенту туда, где броня не защищает. В сердце.

***

Президентская резиденция, личный кабинет.

Через два часа после похищения президентская резиденция уже не была домом. Она стала штабом.

В личном кабинете воздух казался тяжёлым от страха, который никто не имел права назвать вслух. Пабло стоял у окна с телефоном в руке, сжимая его так, словно мог силой выдавить ответ из чёрного экрана. За стеклом двигалась охрана, машины въезжали во внутренний двор, люди службы связи подключали закрытые линии. Но президент видел не сад и не коридоры власти. Перед глазами стояла Мия — её утренняя улыбка, ладони на животе когда-то давно, а теперь руки, которыми она укладывала близнецов спать. И дети. Их дети. Его дети, которые видели, как исчезает мать.

…

Позади по комнате метался Франциско. Обычно сдержанный, собранный, почти всегда спокойный Бланко сейчас напоминал человека, которому оставили только движение, чтобы не рухнуть. Он то подходил к столу, то возвращался к двери, то снова хватался за телефон.

У стены стоял майор Ривера, глава личной службы безопасности. Прямой, бледный, с руками за спиной. Он понимал: провал был не просто серьёзным. Непростительным.

— Камеры в радиусе десяти километров проверены, — доложил он. — Машина ушла по просёлочной дороге, дальше след теряется. На двух точках были помехи. Они знали слепые зоны. Действовали профессионально.

— И ты хочешь сказать, — Пабло повернулся медленно, голос стал тихим и ледяным, — что двое самых охраняемых людей в стране исчезают из моего дома, а ты не знаешь, кто за этим стоит?

Ривера выдержал его взгляд.

— У нас пока нет точных данных, сеньор президент.

— Пока? — в этом слове что-то хрустнуло. — Моя жена и жена Франциско похищены. Мои дети видели это. И ты говоришь «пока»?

Франциско остановился посреди комнаты.

— Пабло.

Но договорить он не успел. Телефон президента завибрировал. Незарегистрированный номер. Ни имени, ни кода. Только цифры, которых не было в базе.

Пабло включил громкую связь.

— Бустаманте.

Ответом стал искажённый, механический голос:

— Вы знаете, что они у нас. Никакой полиции. Никаких армейских зачисток. Никаких публичных заявлений без нашего текста. Хотите увидеть жену и сестру живыми — слушайте внимательно.

Франциско застыл. Ривера поднял руку, показывая специалисту связи отслеживать канал.

— Вы передадите контроль. Откажетесь от реформ безопасности, свернёте расследования военных фондов и публично объявите о временном уходе из политики. У вас двадцать четыре часа.

Пауза была короткой, но разрушительной.

— Сегодня вечером получите первый подарок. Если решите сыграть героя.

Пабло сжал телефон.

— Ты хочешь, чтобы я вышел перед страной и предал всё, ради чего люди умирали на улицах?

— Или хочешь услышать, как она зовёт тебя перед смертью. Выбирай, Бустаманте.

Связь оборвалась.

…

В кабинете стало так тихо, что слышно было, как тикают часы на руке Риверы. Франциско выдохнул первым.

— Что будем делать?

Пабло долго смотрел на погасший экран. Когда он поднял голову, паники в лице уже не было. Только сталь.

— Мы их найдём. И они не понимают, что сделали.

— Они взяли наших жён, — голос Бланко дрогнул, но сразу стал холоднее. — Наших детей оставили смотреть на пустой двор.

— Именно. Поэтому теперь это больше не переговоры.

Президент повернулся к Ривере.

— Поднять все закрытые протоколы. Без утечек. Без прессы. Без политиков. Если хоть один министр узнает больше, чем нужно, я лично сниму его с должности до конца дня.

— Да, сеньор президент.

— И найдите мне Алехандру Луго.

Ривера впервые за всё время изменился в лице.

— Она вне структуры.

— Именно поэтому она мне нужна.

***

Президентская резиденция. Специальный отдел связи.

Вечером того же дня в специальном отделе связи горели только экраны. Помещение было почти тёмным. Сине-белый свет мониторов отражался на лицах людей, которые боялись моргнуть. Оператор связи, молодой мужчина с серым от усталости лицом, поднял глаза на Пабло.

— Пришло. Закрытый канал. Переброска через два спутника и три зеркальных узла. Источник отследить не удалось. Файл называется: PRESENTE_1.mp4.

Франциско стоял рядом. Он не говорил ни слова. Его руки были сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Включай, — сказал Бустаманте.

Экран мигнул.

Тёмная комната. Холодный бетон. Дрожащая камера. Одинокая лампа освещала грязный пол и женщину, привязанную к стулу. Селия, помощница Мии, та самая, что последние месяцы сопровождала семью на вилле. Волосы растрёпаны, рот заклеен скотчем, на щеке красный след удара. Она была жива. В сознании. И смотрела прямо в камеру так, будто пыталась передать больше, чем могла сказать.

За кадром прозвучал искажённый голос:

— Президент. Первый подарок. Подтверждение: всё реально. Они живы. Пока. Завтра — пресс-конференция. Ты знаешь текст. Не выйдешь — в следующий раз камера покажет не лицо. А то, что от него останется.

Камера приблизилась к Селии. В её глазах был ужас. Боль. Но ещё там было отчаянное, ясное предупреждение: не поддавайся.

Экран погас.

Франциско отшатнулся, провёл ладонями по лицу и упёрся спиной в стену. Ривера сделал шаг вперёд.

— Господин президент, если вы откажетесь от пресс-конференции, они могут выполнить угрозу.

— Если я выйду, они всё равно не отпустят Мию и Мариссу, — сказал Пабло. — Они хотят не заявление. Они хотят доказать, что меня можно сломать.

— Тогда?

Бустаманте всё ещё смотрел на чёрный экран.

— Завтра не будет их заявления.

— Они ждут реакции.

— Они её получат. Только не ту.

Он повернулся к Ривере.

— Активировать «Оникс». Всех спящих. Все неофициальные каналы. Сегодня вечером я президент. А ночью я стану человеком, у которого украли семью.

На секунду экран снова мигнул. Оператор нахмурился и приблизил изображение. В левом нижнем углу, почти незаметно, появилась надпись: 01 из 04.

Пабло прочитал её и очень тихо произнёс:

— Значит, будут ещё.

Франциско поднял голову.

— Тогда у нас меньше времени, чем двадцать четыре часа.

— У нас всегда было меньше.

***

Президентская резиденция. Закрытая комната под охраной. Максимальный уровень допуска.

Поздно вечером в закрытую комнату под охраной провели женщину, чьё имя в официальных структурах давно считалось почти мёртвым.

Алехандра Луго. Бывший командор. Легенда разведки. Человек, о котором в штабах говорили шёпотом, потому что слишком многие обязаны были ей жизнью, а ещё больше — боялись оказаться в её списках. После фальшивого коррупционного скандала она исчезла из публичного поля. Одни считали её уничтоженной, другие — изгнанной. Пабло знал правду: Луго ушла туда, где её невозможно было использовать против неё же.

Женщина сидела за металлическим столом, откинувшись на спинку стула. Короткая серая стрижка, сухое лицо, взгляд холодный и точный, как выстрел.

— Я больше не военный, — сказала она. — Ни в каких базах. Ни в каких списках. Если я войду в это, вы потом скажете, что меня здесь не было.

— Именно поэтому ты здесь, — ответил Пабло. — Они не учли тебя.

— Что известно?

Президент положил на стол папку с чёрной голографической печатью. EXTRACONFIDENCIAL.

Луго открыла. Спутниковые снимки, схемы банковских переводов, фотографии бывших военных, распечатки звонков, карта старой нефтебазы у границы, отчёты о пропавших грузах.

— «Красный пояс», — сказал Бустаманте. — Подпольная сеть бывших военных, уволенных чиновников, наёмников и людей, которых задели мои расследования. До сих пор мы не могли доказать их структуру. Теперь они сделали ошибку.

Франциско наклонился вперёд.

— Мы перехватили короткий сигнал дрона-разведчика. Заброшенная нефтебаза ближе к северной границе. Официально объект давно закрыт. На деле там есть транспорт, люди, генераторы, спутниковые глушилки. И старая вертолётная площадка.

— Думаете, там держат женщин?

— Думаем, это один из узлов, — сказал Пабло. — Или место передачи. В любом случае оно важно.

Алехандра листала документы без эмоций.

— Сколько бойцов?

— Только те, кому доверяешь больше, чем себе. Без армии. Без протоколов. Без людей, которые могут слить приказ.

— Время?

— Меньше суток.

Луго закрыла папку.

— Достаточно. Мы ударим, пока они думают, что ты занят страхом и прессой.

Пабло медленно поднялся. На нём всё ещё был костюм президента, но в лице больше не было политика. Только муж. Отец. Человек, которого загнали в угол и не поняли, что именно там он становится опаснее всего.

— Верни мне мою семью.

Алехандра посмотрела на него долгим, ледяным взглядом.

— Цена будет.

— Какая?

— Когда мы войдём, ты не вмешиваешься в зачистку «Красного пояса». Даже если грязь окажется ближе, чем тебе хочется. Даже если среди них будут люди, сидевшие за твоим столом. Никакой пощады. Никакой политики. Никаких приказов «оставить для суда», если они поднимут оружие.

Франциско напрягся.

— Пабло…

Бустаманте не посмотрел на него. Он уже принял решение.

— Сделай это. Без подписей, без свидетелей, без официального приказа началась самая скрытая операция последних лет.

***

Неизвестное место. Неизвестное время.

Мия очнулась от холода. Сначала не было ничего — только боль, глухой звон в голове и ощущение, что тело ей не принадлежит. Потом пришёл запах: сырость, бетон, плесень, металл. Она попыталась пошевелиться, но руки оказались стянуты за спиной, лодыжки — пластиковыми стяжками. Горло саднило, губы пересохли. Где-то рядом кто-то дышал тяжело, неровно.

— Мия? — родной голос прорезал туман. — Ми, ты слышишь меня?

— Марисса…

Рыжеволосая женщина подползла ближе. На щеке сеньоры Бланко расплывался синяк, волосы выбились из хвоста, губа была разбита, но глаза — всё те же. Злые. Живые. Упрямые.

— Где мы? — прошептала Колуччи Бустаманте.

— В каком-то подвале. Без окон. Дверь металлическая. Вентиляция старая, но работает. Нас привезли давно. Ты больше суток приходила в себя.

— Дети…

— В безопасности, — сразу сказала Марисса. — Няня успела заблокировать машину. Охрана их нашла. Они живы, Ми. Слышишь? Дети живы.

Мия закрыла глаза, и по лицу покатились слёзы. Не слабость. Облегчение, такое острое, что оно почти резало.

— Пабло знает?

— Уже знает. И Фран тоже.

— Как?

Марисса едва заметно улыбнулась. Даже в подвале, избитая и связанная, она умудрялась выглядеть так, будто всё ещё способна испортить планы любому врагу.

— У меня был второй телефон. Маленький, рабочий, спрятанный в подкладке сумки. Они забрали основной, но этот не нашли. Я успела отправить координатный сигнал, когда ты ещё была без сознания. Потом выключила. Батарею берегу. Сигнал слабый, но если Франциско рядом с Пабло, они поймут.

— Ты сумасшедшая.

— Семейная черта.

…

За дверью послышались шаги. Обе замерли. Замок щёлкнул, в проёме появился охранник с плотным лицом и неприятной улыбкой.

— Проснулись, леди? Хорошо. Шеф скоро будет.

— Передай своему шефу, что у него ужасный вкус в недвижимости, — хрипло сказала Марисса.

Мужчина ударил её тыльной стороной ладони. Мия дёрнулась.

— Не трогай её!

— А то что? Президентская жёнушка заплачет?

Охранник засмеялся и ушёл, снова заперев дверь. Мия с трудом подалась ближе к сестре.

— Ты не должна его провоцировать.

— Если я перестану провоцировать людей, Франциско решит, что меня подменили.

— Марисса.

— Я держусь. И ты держись. Пабло что-нибудь придумает.

— Я не за себя боюсь, — голос Мии стал почти неслышным. — Я боюсь, что если он сорвётся, он уничтожит их всех. И себя вместе с ними.

— Тогда мы должны выжить, — сказала сеньора Бланко. — Ради него. Ради детей. Ради Франа. Ради всех, кто сейчас сходит с ума.

Тишина снова опустилась на комнату. Но теперь в ней была не только сырость и страх. В глазах сестёр появился тот самый огонь, который помогал им выживать с юности. Надежда. Упрямая, злая, почти невозможная.

…

Дверь снова открылась.

— Леди, пора на выход, — сказал другой мужчина, высокий, с татуировкой на шее.

Он подошёл к Мии, грубо поднял её, закинул на плечо. Колуччи застонала от боли. Марисса рванулась следом.

— Куда вы её тащите?!

— Не твоё дело.

— Она мать двоих детей, ублюдок!

— Тогда пусть её муж быстрее принимает правильные решения.

Дверь захлопнулась. Марисса осталась одна.

…

На несколько секунд её накрыло настоящей паникой. Не сценической, не яростной, а глубокой, животной. Той, что делает дыхание коротким и бесполезным. Потом она заставила себя двигаться. Перекатилась к старому матрасу, пальцами нащупала прорезь в ткани и вытащила крошечный телефон.

Сигнал прыгал. Одна полоска. Потом исчез. Потом снова появилась. Она набрала номер Пабло.

— Марисса? — голос Бустаманте прозвучал почти сразу. — Где Мия?

— Её увели. Сколько вам нужно времени?

— Мы близко. Но объект под землёй, сигнал нестабильный. Луго ведёт группу. Минимум час до входа.

— У нас может не быть часа. Здесь Сол. Или кто-то, кто с ней связан. И ещё мужчина… Хавьер. Он спрашивает про какие-то документы.

…

На другом конце наступила короткая, страшная пауза.

— Какие документы?

— Я не знаю! — прошептала сеньора Бланко. — Но они уверены, что Мия знает.

— Франциско рядом. Даю ему трубку.

— Марисса? — голос Бланко был низким, сорванным.

— Милый.

— Что с тобой?

— Я всё ещё красивая. Немного побитая, но красивая.

— Не шути.

— Если перестану шутить, станет хуже. Фран, они увели Мию. Я попробую узнать куда. Если пришлю сообщение — не отвечай. Просто передай Луго.

— Я люблю тебя.

Она закрыла глаза.

— Я тоже. Приезжай быстрее.

Марисса отключилась, спрятала телефон обратно и начала колотить в дверь ногами.

— Эй! Открывайте! Что вы с ней делаете?!

Через минуту охранник ворвался внутрь.

— Заткнись!

Рыжеволосая женщина бросилась на него так яростно, будто действительно потеряла голову. Она царапалась, кусалась, кричала, заставляя его скрутить ей руки и потащить по коридору.

Именно этого она и добивалась.

…

Пока её волокли, Марисса считала двери. Левая сторона. Третья от конца. Над аркой старая вентиляционная решётка. Двое охранников у поворота. Один с рацией. Камера в углу не работает — красный индикатор не горит. Коридор уходит вниз. Влажность сильнее. Значит, глубже под землёй.

Она успела вырвать телефон на секунду, набрать заранее открытое сообщение Франциско и отправить несколько слов: Левый коридор. 3 двери от конца. Вентиляция над аркой. Много охраны.

Потом её втолкнули в кабинет.

…

Сол Риваролла сидела за столом так, будто находилась не в заброшенном объекте, а в собственном ресторане. Дорогой костюм, идеальная укладка, тонкая улыбка, от которой Мариссе захотелось разбить ей лицо о стол. Рядом стоял Хавьер — мужчина лет сорока с жестоким ртом и взглядом человека, который давно перестал считать чужую боль чем-то значимым.

— Какая встреча, — протянула Сол. — Марисса Спиритто-Андраде Колуччи Бланко. Всё такая же шумная.

— А ты всё такая же дешёвая интриганка, только декорации хуже.

Сол улыбнулась шире.

— Отведите её к сестре. Пусть посмотрит. Иногда зрители полезнее угроз.

Мариссу снова потащили по коридору. Комната, куда её втолкнули, оказалась больше подвала. Бетонный пол, старая лампа, металлический стол, несколько стульев. Мия была привязана к одному из них. Голова опущена, волосы закрывали лицо, на щеке кровь, на белом топе грязные пятна. Хавьер стоял перед ней, держа в руке папку.

— Где документы? — рявкнул он. — Последний раз спрашиваю.

Мия молчала. Он схватил её за подбородок и заставил поднять голову.

— Твой муж уничтожает людей, которые построили эту страну. Думаешь, он святой? Думаешь, ты просто жена президента? Нет, милая. Ты ключ. У Колуччи всегда были копии. Франко был умнее, чем казался.

Марисса замерла.

Франко.

Документы.

Старые фонды.

Красный пояс.

Мия открыла глаза. В них было больно смотреть — столько усталости, боли и всё равно презрения.

— Я не знаю, о чём ты говоришь.

Хавьер ударил её по лицу. Голова женщины дёрнулась в сторону, из уголка губ потекла кровь.

— Неправильный ответ.

— Не трогай её! — Марисса рванулась вперёд, но охранник удержал её за плечи.

Хавьер медленно повернулся.

— А ты, рыжая, может, знаешь? Франко Колуччи оставил архив. Счета. Имена. Доказательства. Где они?

— Если бы я знала, ты бы уже лежал на полу и захлёбывался ими.

Он подошёл к ней и ударил. В голове зазвенело, но сеньора Бланко удержалась на ногах.

— Ты сдохнешь за это, — прошипела она. — Клянусь.

— Посмотрим, кто первый, милая.

Из темноты зашевелилась Мия. Голос её был тих, почти неузнаваем.

— Не трогай… её… Она ничего не знает… Отпусти…

— О, наш ангелок очнулся, — Хавьер усмехнулся, подошёл ближе и склонился к ней. — Прекрасно. Проверим, насколько ты полезна.

Он достал пистолет и направил прямо ей в лицо. Марисса дёрнулась, издав сдавленный крик.

— Ну что, как думаешь, сестричка? — холодно сказал мужчина, не отрывая взгляда от рыжеволосой пленницы. — Ты точно ничего не знаешь об этих документах? Уверена, даже сейчас?

— Документы?! — взорвалась Марисса, дёргаясь в путах. — Какие к чёрту документы?! Я впервые об этом слышу, сволочь!

— Жаль. Ответ неправильный.

Хавьер медленно навёл пистолет на плечо Мии. Его пальцы легли на спусковой крючок.

— Нет! Нет, подожди, не трогай её! — завопила сеньора Бланко, захлёбываясь от ужаса.

Хлопок. Крик.

Мия откинулась на спинку стула. Голова бессильно повисла на груди, а на белом топе мгновенно расплылось ярко-красное пятно. Всё произошло за секунду. Марисса закричала — хрипло, отчаянно, как раненое животное.

…

А потом дверь сорвало. В комнату ворвался спецотряд — чёрные каски, тактическая форма, короткие команды:

— Всем на пол! Не двигаться!

Началась стрельба. Лампа под потолком качнулась, свет пошёл рваными пятнами. Сол Риваролла попыталась броситься к боковому выходу, но пуля ударила её в грудь, и женщина рухнула возле стола, так и не успев стереть с лица изумление. Хавьер развернулся, поднимая оружие, но Франциско был быстрее. Один выстрел. Мужчина упал, не издав ни звука.

Охранники падали один за другим. Гвидо, в бронежилете и с рацией, отдавал команды так чётко, будто всю жизнь шутил только для того, чтобы однажды никто не понял, насколько серьёзным он умеет быть. Мануэль уже был возле Мии, прижимая марлю к ране и проверяя пульс.

— Она дышит! — выкрикнул Агиррэ. — Быстро, носилки! Давление падает!

Пабло ворвался следом. Он не увидел Сол. Не увидел Хавьера. Не увидел кровь на полу. Он видел только Мию.

— Ми…

Голос президента сломался на одном коротком звуке. Он бросился к жене, осторожно подхватил её, пока Мануэль продолжал давить на рану. Колуччи была без сознания, бледная, почти невесомая в его руках.

— Господи, родная, держись, — прошептал Бустаманте. — Пожалуйста, держись.

Марисса всё ещё сидела на полу, не веря в происходящее. Мокрые от слёз волосы липли к щекам, запястья кровоточили от верёвок, в ушах стоял гул. Франциско оказался рядом, разрезал путы и прижал жену к себе так крепко, будто пытался собрать её из осколков.

— Я здесь, — повторял Бланко. — Я здесь, любовь моя.

— Мия… — выдохнула она. — Фран, Мия…

— Её вытащат. Слышишь? Её вытащат.

Снаружи уже ревели двигатели. Чёрный внедорожник стоял у выхода, двери распахнуты.

…

Пабло вынес жену на руках, почти не чувствуя собственного тела. Мануэль забрался следом, продолжая удерживать повязку на плече. Франциско подвёл Мариссу к машине.

— Сядь с ней! — крикнул Бустаманте. — Марисса, быстро!

Рыжеволосая женщина очнулась от шока, забралась внутрь и осторожно положила голову сестры себе на колени. Мия тихо застонала, не приходя в сознание.

Марисса гладила её по волосам, голос срывался на шёпот:

— Потерпи, малышка. Слышишь меня? Потерпи. Ты сильная. Я с тобой. Мы вытащим тебя. Всё будет хорошо. Пожалуйста, пусть всё будет хорошо…

Пабло сел за руль. На секунду его взгляд встретился с глазами Франциско в зеркале. Там не было слов. Только клятва.

Машина рванула вперёд, растворяясь в ночи, наполненной болью, страхом, надеждой и первыми лучами спасения.

Глава 15. Там, где жизнь сильнее страха.

Пабло гнал чёрный внедорожник так, будто дорога под колёсами была единственной ниткой, удерживающей мир от окончательного распада. Фары выхватывали из ночи мокрый асфальт, редкие знаки, обочины и лица людей внутри салона — бледные, застывшие, измученные. На переднем сиденье Мануэль Агиррэ прижимал к себе медицинскую сумку и через каждые несколько секунд оглядывался назад, проверяя повязку на плече Мии. Мексиканец был напряжён до предела: челюсть сжата, пальцы в крови, взгляд тёмный, почти злой. Рядом с ним сидела Селена — её забрали с безопасной точки по пути, потому что яркая хореограф отказалась оставаться в резиденции, когда узнала, что Мия ранена. Обычно шумная, резкая, способная превратить любую панику в команду, сейчас жена Агиррэ говорила коротко и сухо, передавая врачам данные по закрытой линии.

Сзади Марисса Спиритто-Андраде Колуччи Бланко держала голову сестры на коленях. Рыжеволосая женщина была в крови, и от мысли, что большая её часть принадлежит не ей, сеньору Бланко начинало трясти сильнее, чем от боли в разбитой губе и саднящих запястьях. Мия лежала почти неподвижно, бледная до прозрачности, с туго наложенной повязкой. Иногда раненая девушка тихо стонала, уходя и возвращаясь из темноты, но глаза не открывала.

— Потерпи, малышка, — шептала Марисса, гладя её по волосам. — Слышишь меня? Потерпи. Ты не можешь сейчас уйти. Ты слишком упрямая для такой драмы. Ты должна проснуться и накричать на нас за то, что мы все выглядим ужасно.

Президент слышал каждое слово, хотя не оборачивался. Руки Бустаманте так крепко сжимали руль, что костяшки побелели. Страх был почти физическим: не где-то в мыслях, не только в груди, а в пальцах, в позвоночнике, в дыхании, которое приходилось удерживать силой. Если он сорвётся сейчас — машина станет не спасением, а могилой. Никогда в жизни голубоглазый мужчина так не боялся. Не тогда, когда впервые понял, что враги идут не против его должности, а против дома. Не тогда, когда услышал искажённый голос похитителя. Настоящий ужас начался в ту секунду, когда он ворвался в ту комнату и увидел жену на стуле, с кровью на белой ткани.

— Скорость, — жёстко сказал Агиррэ, глядя на навигатор. — Ещё немного, и нас развернёт на повороте.

— Я контролирую скорость, — процедил президент.

— Сейчас ты не президент и не герой, ты водитель. Довези её живой.

Бустаманте хотел ответить резко, но слова друга попали туда, куда нужно. Он сбросил скорость — не настолько, чтобы перестать лететь, но достаточно, чтобы машина перестала рыскать по дороге.

Селена прижала телефон к уху.

— Приёмное готово. Альварес уже в клинике. Операционная свободна. Группа крови подтверждена, запас подняли.

— Скажи им, что она беременна, — голос Мариссы сорвался. — Они должны знать.

Сеньора Бланко произнесла это — и в салоне стало ещё тише. Пабло резко повернул голову и едва не потерял контроль над машиной.

— Что?

Мануэль схватился за панель.

— Дорога!

— Что значит — беременна? — голос Бустаманте стал опасно тихим.

Марисса закрыла глаза, будто только теперь поняла, что выдала чужую тайну, но отступать было поздно.

— Она хотела сказать тебе на выходных. После того, как вы вернётесь домой. Я узнала случайно. Селена тоже.

— Срок маленький, — быстро добавила хореограф, всё ещё слушая врача на линии. — Мия боялась говорить раньше. После истории с первой двойней, после всех ваших страхов… хотела дождаться спокойного дня.

Спокойного дня. Эти два слова ударили сильнее выстрела. У них давно не было спокойных дней. Были реформы, охрана, дети, угрозы, пресс-конференции, чужая ненависть, а между этим — Мия, которая снова носила под сердцем жизнь и молчала, чтобы не добавить ему тревоги.

— Она должна выжить, — сказал Пабло, будто обращался не к людям в салоне, а к самой ночи. — Они оба должны.

Марисса наклонилась к сестре.

— Слышишь его? Он уже командует судьбой. Так что просыпайся, потому что одна я с ним не справлюсь.

Мия не ответила.

***

Больница встретила их ярким светом, запахом антисептика и резкими голосами врачей. Внедорожник затормозил у служебного входа так резко, что шины взвизгнули. Двери распахнулись ещё до полной остановки. Медики уже ждали: каталка, носилки, операционная бригада, охрана, перекрытый коридор. Всё происходило быстро, профессионально, почти без слов.

Пабло сам вынес жену из машины, но у входа врач забрал её из его рук. Это оказалось самым трудным — отпустить. На секунду Бустаманте вцепился в край носилок, словно если ослабит пальцы, Мия исчезнет снова.

— Сеньор президент, — доктор Альварес говорил строго, но без холодности. — Нам нужно работать. Сейчас каждая минута важна.

— Я иду с ней.

— Нет.

— Это моя жена.

— Именно поэтому вы останетесь здесь и не помешаете нам спасти её.

Фраза была жестокой, но нужной.

…

Пабло отступил на полшага. Мию увезли за двери операционного блока. Белый коридор проглотил её, оставив после себя только красные следы на простыне и ощущение, что из груди вырвали сердце.

Марисса попыталась броситься следом, но Франциско, прибывший почти одновременно со второй группой, перехватил жену у дверей. Бланко был бледен, на лице — следы бессонной ночи и шока, но руки держали крепко.

— Любовь моя, нет.

— Она там одна, Фран! — рыжеволосая женщина рванулась вперёд. — Я должна быть с ней!

— Ты нужна живой. Слышишь? Сначала тебя осмотрят.

— Мне плевать на осмотр!

— А мне нет.

Он сказал это так тихо, что Марисса перестала вырываться. В глазах мужа стоял тот же ужас, который она видела у Пабло, только глубже спрятанный. Бланко почти потерял её сегодня. И, возможно, если бы позволил себе произнести это вслух, уже не смог бы стоять.

…

Селена помогла медсестре усадить сеньору Бланко на кушетку. Мануэль стоял у стены, весь в крови, и смотрел на закрытые двери операционной так, будто собирался удержать их взглядом. Гвидо Лассен прибыл через несколько минут — в бронежилете, с рацией, без привычной шутливой маски. Он быстро переговорил с Риверой, передал данные по зачистке объекта и только потом подошёл к остальным.

— Дети в резиденции, — сказал Лассен прежде, чем кто-то успел спросить. — Алехандро, Лусия и Томас под охраной. С ними Лаура и психолог. Им сказали, что мамам нужно лечение после аварии. Пока этого достаточно.

Марисса закрыла лицо руками.

— Томас видел…

— Он видел хаос, — мягко сказал Франциско. — Не всё. Мы поговорим с ним. Потом.

— Как сказать ребёнку, что его мать не смогла защитить его тётю?

— Не говорить такую глупость, — резко вмешался Пабло.

Все повернулись к нему. Президент стоял неподвижно, но в глазах было что-то сломанное.

— Мия жива потому, что ты была рядом. Дети живы потому, что няня успела закрыть машину. Мы все живы потому, что кто-то в каждую секунду делал невозможное. Не вздумай брать на себя чужую вину, Марисса.

Рыжеволосая жена Франциско всхлипнула, но кивнула. В другой день она бы огрызнулась. Сейчас сил хватило только на то, чтобы поверить.

…

Время в больничном коридоре перестало быть нормальным. Минуты тянулись, потом вдруг срывались куда-то, оставляя за собой пустоту. Пабло ходил от стены к стене, пока Мануэль не заставил его сесть. Франциско держал Мариссу за руку, пока медсестра обрабатывала ссадины на её запястьях. Селена приносила воду, отвечала на звонки, координировала с Риверой безопасный коридор для врачей и делала всё, чтобы не думать о том, что в операционной лежит женщина, которая когда-то познакомила её с Мануэлем и фактически подарила им жизнь друг с другом.

…

Через час из-за дверей донёсся резкий сигнал аппарата. Один длинный писк. Пабло поднялся раньше, чем кто-либо успел его остановить.

— Нет…

Второй сигнал. Глухой выкрик врача. Чьи-то быстрые шаги.

…

Марисса сорвалась с места вместе с ним. Охранник попытался преградить путь, но Франциско одним движением оттолкнул его в сторону. Они ворвались в предоперационный коридор, а затем в открывшуюся на секунду дверь, пока медсестра выбегала за дополнительным препаратом.

Операционная была слишком яркой. Мия лежала под белым светом ламп, маленькая, бледная, почти не настоящая. Врачи работали вокруг неё быстро, лица скрыты масками, команды звучали коротко, без права на эмоции. На мониторе линия дрожала, срывалась, почти выпрямлялась.

Пабло подлетел к столу, схватил холодную руку жены, не обращая внимания на крики персонала.

— Мия, нет. Нет, слышишь? Ты не можешь. Не сейчас. Ради меня. Ради Алехандро и Лусии. Ради нашего малыша. Вернись. Прошу тебя, вернись.

Марисса вцепилась в другую руку сестры. Голос рыжеволосой женщины был хриплым, сорванным, почти злым от страха.

— Сестрёнка, если ты умрёшь, я тебя найду, воскрешу и убью сама! Ты обещала, что больше не оставишь меня одну! Мия, слышишь? Ты обещала!

— Вы должны выйти! — рявкнул Альварес, но сам на секунду замер, когда монитор коротко пискнул.

Раз. Потом второй.

Линия дёрнулась. Сердце снова поймало ритм — слабый, неровный, но живой.

— Есть пульс! — крикнул кто-то из медиков. — Возвращается!

Пабло почти рухнул на колени, всё ещё держа руку Мии. Альварес резко повернулся к нему:

— Сеньор президент, если вы хотите, чтобы это чудо продлилось, выйдите немедленно. Мы стабилизируем её. У неё серьёзная кровопотеря, повреждение плечевого пояса, угроза потери беременности. Но она борется. Дайте нам работать.

…

Франциско обхватил Пабло за плечи и буквально вывел его из операционной. Мариссу пришлось уводить Мануэлю и Селене. За дверями коридор показался невозможным — слишком тихим после писка мониторов и криков врачей.

…

Пабло вышел на улицу через служебный выход и закурил впервые за много лет. Руки дрожали так сильно, что зажигалка сработала только с третьей попытки. Ночь была прохладной, чужой, почти равнодушной. Он сделал одну затяжку и тут же закашлялся. Глупо. Бесполезно. Но если бы не занял руки хоть чем-то, то, возможно, разбил бы стену.

Через минуту рядом встали Мануэль и Франциско. Никто не стал читать лекций о вреде курения. Никто не сказал привычное «она справится». Эти слова слишком часто становятся пустыми, когда человек, ради которого они произносятся, лежит за дверью между жизнью и смертью.

— Я должен был согласиться на их условия, — сказал Пабло тихо.

Агиррэ повернулся к нему.

— Нет.

— Они стреляли в неё из-за меня.

— Они стреляли в неё потому, что они звери. Не путай.

Франциско смотрел в темноту.

— Если бы ты согласился, они бы убили их позже. Или использовали снова. Ты знаешь это.

— Знаю. Но знание не помогает, когда твоя жена умирает на столе.

Бланко сжал плечо друга.

— Она не умерла.

Пабло закрыл глаза. На этот раз он не возразил.

…

Доктор Альварес вышел к ним через три часа. За это время в коридоре успели появиться Лаура, Луна, Ривера, несколько людей из президентской службы, личный врач детей и психолог, которого вызвали для Алехандро, Лусии и Томаса. Весть о нападении всё ещё не вышла в прессу полностью, но слухи уже начинали расползаться. Официальная версия говорила о «попытке атаки на объект охраны» и «ранении члена семьи президента». Имя Мии пока не называли.

Альварес снял маску. Его лицо было усталым, но не безнадёжным.

— Сеньора Бустаманте стабилизирована.

Пабло поднялся.

— Она жива?

— Да. Операция прошла тяжело, но успешно. Пуля прошла через плечевой пояс, не задев сердце и лёгкое. Повреждены мягкие ткани, была серьёзная кровопотеря, но нам удалось остановить кровотечение.

— Беременность? — голос Бустаманте почти исчез.

Доктор посмотрел на него внимательнее.

— Угроза потери была высокой. Очень высокой. Но сердцебиение плода сохраняется. Пока рано делать окончательные прогнозы, следующие сутки критические, но на данный момент ребёнок жив.

Пабло схватился за спинку кресла. Марисса, сидевшая рядом с Франциско, тихо заплакала. Селена закрыла рот ладонью, а Мануэль впервые за ночь позволил себе выдохнуть.

— Она будет в сознании? — спросил Бланко.

— Не сразу. Мы переведём её в палату интенсивного наблюдения. Посещения строго ограничены. Сначала — муж. Потом, если состояние позволит, остальные.

Пабло кивнул, но не двинулся. Казалось, тело не сразу поняло, что ему разрешили жить дальше.

— Сеньор президент, — мягче сказал Альварес, — ваша жена сделала почти невозможное. Но теперь ей нужен покой. Абсолютный. Никакой политики, никаких новостей, никаких разговоров о нападении. Если вы хотите сохранить беременность, вам всем придётся стать для неё стеной, а не ещё одним источником боли.

— Станем, — сказал Франциско.

— Уже стали, — добавила Марисса сквозь слёзы.

***

В палату Пабло вошёл ближе к рассвету. Мия лежала среди белых простыней, такая хрупкая, что от вида её тонких пальцев и бледного лица у него снова перехватило дыхание. Плечо было забинтовано, к руке тянулись трубки капельниц, на мониторе мерно мигали показатели. Она была жива. И всё равно это зрелище не успокаивало, а било по сердцу заново.

Бустаманте сел рядом и осторожно взял её руку. Она была тёплой. Слабой, но тёплой.

— Я здесь, родная, — прошептал он. — Всё позади. Ты слышишь? Ты вернулась.

Её пальцы едва заметно дрогнули. Пабло замер.

— Ми?

Глаза открылись не сразу. Сначала ресницы дрогнули, потом взгляд медленно, с трудом сфокусировался на его лице.

— Паблитто…

Его имя прозвучало хрипло, почти беззвучно, но для него это было громче любой песни.

— Милая. Господи… — он прижал её руку к губам. — Ты здесь. Ты со мной.

— Мари…

— Жива. В порядке. Фран с ней. Дети в безопасности. Алехандро, Лусия, Томас — все живы.

Мия закрыла глаза, и по щеке скатилась слеза.

— Я слышала выстрел.

— Не надо. Потом.

— Малыш?

Пабло вдохнул так глубоко, будто боялся сорваться.

— Жив. Врачи сказали, сердцебиение есть. Следующие сутки важные, но он жив. Ты спасла его.

— Не я, — прошептала она. — Мы.

Он наклонился и поцеловал её в лоб.

— Мы.

Она смотрела на него слабо, но внимательно.

— Ты знаешь.

— Да.

— Я хотела сказать… Дома. Без крови, похищений и больницы.

— У нас редко получается спокойно.

На губах Мии появилась почти незаметная улыбка.

— Это ужасная семейная традиция.

— Мы её изменим.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Дверь палаты тихо открылась.

…

Пабло обернулся, ожидая увидеть врача, но в комнату вошла Мора Бустаманте. Высокая, собранная, в строгом тёмном пальто, будто приехала не в больницу, а на заседание совета. Губы были сжаты в тонкую линию, взгляд тяжёлый, лицо слишком бледное, чтобы это можно было скрыть косметикой. Она посмотрела на сына, затем на Мию — коротко, почти болезненно, но без привычной теплоты.

— Я могу поговорить с тобой наедине? — спросила женщина.

Мия едва заметно напряглась. Пабло сразу почувствовал это, наклонился и поцеловал жену в лоб.

— Я сейчас вернусь.

— Не ссорьтесь, — прошептала сеньора Бустаманте.

— Постараюсь.

— Это не обещание.

— Я президент. Умею уклоняться от формулировок.

Она хотела улыбнуться, но усталость снова накрыла её.

…

Пабло вышел в коридор и закрыл дверь. Мора стояла у окна. Несколько секунд она молчала, и это молчание было хуже крика.

— Ты хоть понимаешь, через что прошёл твой отец, пока тебя искали? Через что прошла я? — голос женщины был тихим, но в нём звенела сталь. — Сначала угрозы, потом похищение, теперь больница. Твоя жена чуть не погибла. Мой внук — под угрозой.

— Мой ребёнок, — поправил Пабло. — И моя жена.

— Именно. Твоя жена. Твой выбор. Твоя война.

Он смотрел на мать спокойно, хотя внутри всё ещё горело.

— Это не Мия привела войну в наш дом.

— Но из-за неё ты теряешь рассудок. Из-за неё становишься уязвимым. Она — слабость, сын.

Пабло медленно выпрямился.

— Нет. Она — причина, по которой я ещё человек.

— Человек? — Мора горько усмехнулась. — Ты президент. Ты не имеешь права быть просто человеком.

— Вот в этом наша разница. Ты всю жизнь думала, что власть важнее сердца. Отец думал так же. И посмотри, сколько нам всем это стоило.

На лице Моры дрогнуло что-то похожее на боль, но она быстро спрятала это за холодной маской.

— Ты никогда не вернёшься домой, да?

— Мой дом там, где Мия. Где мои дети. Где люди, которых я люблю.

— Тогда не рассчитывай на поддержку семьи.

Пабло выдержал паузу.

— Если поддержка требует отказаться от них, она мне не нужна.

— Ты выбираешь её.

— Я выбираю нас. Жену, детей, себя настоящего. Если для тебя это предательство — значит, мы говорим на разных языках.

Мора смотрела на него долго. Потом кивнула, будто подписала внутренний приговор.

— Ты сделал свой выбор.

— И ты тоже.

Она ушла, оставив после себя запах дорогого парфюма и холод, который не смогло прогнать даже больничное отопление.

…

Когда Пабло вернулся в палату, Мия ещё не спала. Она смотрела на него тревожно.

— Всё плохо?

Он сел рядом и взял её за руку.

— Теперь — нет.

— Дорогой…

— Мы сами себе семья, Ми. И этого достаточно.

В её глазах появились слёзы.

— Мне жаль.

— Не надо.

— Из-за меня…

— Не смей, — мягко, но твёрдо перебил он. — Из-за тебя я знаю, что такое дом. Это не вина. Это спасение.

…

Через несколько минут в палату почти бесшумно заглянула Марисса. «Бесшумно» у неё получилось плохо: дверь скрипнула, браслет звякнул, а сама сеньора Бланко тут же раздражённо шикнула на петлю, как будто та была виновата в неуважении к драматическому моменту.

— Можно? — спросила она, и голос у неё вдруг стал совсем маленьким.

Мия повернула голову.

— Мариссита…

Рыжеволосая женщина вошла, будто боялась сделать лишний шаг. Всё её упрямство, вся бравада, все привычные колкости остались где-то за дверью. Она подошла к кровати и осторожно коснулась руки сестры.

— Я думала, ты снова оставишь меня.

— Я же обещала не исчезать.

— Ты ужасно выполняешь обещания.

— Стараюсь исправиться.

Марисса заплакала без предупреждения — резко, почти сердито. Пабло хотел встать, но Мия удержала его взглядом. Сеньора Бланко наклонилась и прижалась лбом к руке сестры.

— Я слышала выстрел. Видела кровь. Я думала… я правда думала, что всё. Что я не успела. Что опять не смогла защитить.

— Ты спасла меня, — прошептала Мия. — Твои координаты. Твоё сообщение. Твой голос. Я слышала тебя даже там, где было темно.

— Я орала как сумасшедшая.

— Это и помогло. Я бы испугалась тишины.

Сквозь слёзы Марисса издала короткий смешок.

— Дура.

— Сама такая.

Пабло молча смотрел на них и думал, что именно это враги никогда не понимали. Семья — не слабое место. Не рычаг. Не повод сломаться. Семья — то, ради чего люди возвращаются даже из темноты.

***

Две недели спустя Мию выписали. Пабло нёс её на руках от больничного входа до машины, несмотря на возмущение жены и замечание врача, что ходить ей понемногу уже можно. Бустаманте выслушал всех, кивнул и всё равно поднял её так бережно, будто держал не взрослую женщину, а само понятие счастья.

— Я могу идти, — сказала сеньора Бустаманте.

— Можешь.

— Тогда почему ты меня несёшь?

— Потому что я могу.

— Это не аргумент.

— Президентский указ.

— Ты злоупотребляешь властью.

— Только в браке.

…

Дома всё было перестроено под её восстановление. Спальню перенесли ближе к саду, чтобы ей не приходилось подниматься по лестнице. В гостиной появился мягкий диван с подушками именно той высоты, которую она любила. На столике стояли лекарства, вода, книги, блокнот, детские рисунки Алехандро и Лусии, а рядом — игрушечный самолёт Томаса, который племянник оставил «чтобы тётя Мия быстрее полетела домой». Дети встретили её осторожно, слишком тихо для своего возраста. Это ранило сильнее, чем боль в плече. Лусия первой подошла к матери и коснулась её руки.

— Мам, ты больше не уедешь?

Сеньора Бустаманте осторожно опустилась на диван, стараясь не морщиться от боли.

— Нет, солнышко. Я дома.

Алехандро стоял рядом с отцом, упрямо сжав губы. Маленький Бустаманте смотрел на мать почти так же, как когда-то Пабло смотрел на неё в больничной палате: испуганно, сердито и слишком взросло для своих лет.

— Ты обещаешь? — спросил старший близнец.

Мия протянула ему здоровую руку.

— Обещаю.

Только после этого мальчик бросился к ней, осторожно, но крепко. Пабло отвернулся к окну, чтобы дети не увидели его лица.

***

Вечером дом наполнился людьми. Пришли Марисса и Франциско, Мануэль с Селеной, Гвидо и Лаура, Луна, Вико, Пилар. Никто не говорил громко. Никто не пытался делать вид, что всё уже позади. Но в этом осторожном шуме было столько любви, что Мия впервые за долгое время почувствовала себя не пациенткой, не жертвой нападения, не женой президента, а просто собой. Марисса села рядом, держа чашку чая обеими руками.

— Я всё ещё боюсь, — призналась сеньора Бланко неожиданно тихо. — Не постоянно. Но иногда закрываю глаза и снова слышу выстрел.

— Я тоже, — сказала Мия.

— Ты?

— Конечно. Я не железная.

— Иногда кажется, что ты да.

— Это потому, что я красиво лежу в больничных простынях.

Марисса фыркнула сквозь слёзы.

— Самовлюблённая.

— Училась у лучших.

Пабло появился в дверях с подносом. Услышав последнюю фразу, приподнял бровь.

— Надеюсь, это обо мне.

— Не всё в мире о тебе, Бустаманте, — сказала Марисса.

— Пять лет прошло, а ты всё ещё разрушаешь мои иллюзии.

— Это моя миссия.

Смех получился тихим, осторожным, но настоящим. И именно он стал первым признаком, что дом начинает оживать.

…

Позже, когда Марисса ушла помогать Селене на кухне, к Мии подошёл Мануэль. Агиррэ выглядел непривычно серьёзным. Он присел рядом, положив локти на колени, и некоторое время молчал.

— Если ты пришёл извиняться за то, чего не делал, я начну ругаться, — предупредила Колуччи Бустаманте.

— Значит, ты точно идёшь на поправку.

— Говори.

Мануэль вздохнул.

— Я видел тебя там. В той комнате. И потом в машине. И понял, что всё это время считал тебя сильной неправильно.

— Это как?

— Думал, сила — это когда не падаешь. Когда держишь лицо. Когда идёшь дальше, не показывая, что больно. А ты… ты вернулась не потому, что тебе не было больно. А потому что любишь. Пабло, детей, Мариссу, всех нас. И это оказалось сильнее всего.

Мия смотрела на него внимательно.

— Ману…

— Я должен был сказать это давно. Ты часть этой семьи. Не потому что вышла за Пабло. Не потому что родила его детей. А потому что однажды выбрала нас. Даже когда могла сбежать. Даже когда было страшно.

Она протянула ему руку.

— Я тоже выбираю вас. Каждый раз.

Он обнял её осторожно, стараясь не задеть плечо. Просто, крепко, без старой неловкости. Селена, наблюдавшая из кухни, тихо улыбнулась. В их общей истории осталось много боли, но теперь эта боль больше не управляла ими.

***

Через неделю Пабло привёз Мию в частную клинику на контрольное обследование. Сеньора Бустаманте пыталась шутить, что он нервничает больше, чем она, но это было правдой. Бустаманте то сжимал её руку слишком крепко, то отпускал, боясь причинить боль, то снова брал, словно без этого мог потерять равновесие. Доктор Эстебан Суарес, пожилой врач с тёплым голосом и внимательными глазами, просмотрел результаты анализов, снимки плеча и данные по беременности.

— Восстановление идёт лучше, чем я ожидал, — сказал он. — Плечо потребует времени и реабилитации, но прогноз хороший. По беременности… давайте посмотрим.

Мия легла на кушетку. Пабло стоял рядом, белый как стена.

— Ты сейчас упадёшь в обморок? — спросила она.

— Нет.

— У тебя лицо как у человека, который готов.

— Я президент. Президенты не падают в обморок.

— Они просто драматично бледнеют?

— Именно.

Доктор улыбнулся и включил УЗИ-аппарат. Комната наполнилась мягким гулом. На экране появилось серо-белое мерцание, сначала непонятное, потом всё более ясное. Суарес двигал датчик внимательно, чуть дольше обычного молчал, и у Пабло сердце ушло в пятки.

— Доктор? — голос Бустаманте сорвался.

Врач посмотрел на экран, потом на них.

— Вот они.

Мия нахмурилась.

— Они?

Суарес улыбнулся.

— Ваши малыши. Двойня.

Тишина накрыла кабинет так резко, что даже аппарат казался слишком громким. Пабло медленно перевёл взгляд с экрана на жену.

— Двойня?

— Да, — подтвердил врач. — Два сердцебиения. Оба устойчивые. С учётом травмы и стресса это действительно похоже на чудо.

Мия лежала неподвижно, широко распахнув глаза. Потом ладонь сама легла на живот.

— Двое…

Пабло рассмеялся первым. Не громко — сломано, сквозь слёзы, с таким облегчением, будто весь ужас последних недель наконец дал трещину.

— Мы спасли их, Ми. Вас троих.

Доктор мягко спросил:

— Хотите узнать пол?

Они переглянулись. В этом взгляде было всё: страх, память о старших близнецах, боль похищения, ночь операции, обещание жить дальше. Мия едва заметно кивнула.

— Один мальчик и одна девочка, — сказал Суарес.

Сеньора Бустаманте закрыла глаза, и слёзы покатились по вискам.

— Девочка… и мальчик…

Пабло наклонился к ней, поцеловал сначала в лоб, потом в пальцы, потом осторожно коснулся губами живота.

— Вы слышите, крошки? У вас есть Алехандро и Лусия, старшие брат и сестра, которые уже научат вас шуметь, спорить и требовать сказки на ночь. У вас есть мама, которая сильнее всех людей, которых я знаю. И отец, который, кажется, уже безнадёжно влюблён в обоих.

Мия рассмеялась сквозь слёзы.

— Ты говорил это про Алехандро и Лусию.

— У меня много любви. Хватит на всех.

Доктор вышел на несколько минут, оставив их одних. На экране всё ещё мерцали два маленьких силуэта, две жизни, которые пережили страх, кровь, операционную и невозможную ночь.

Пабло смотрел на экран так, будто видел не медицинское изображение, а будущее.

— Они будут жить, Мия. Они будут знать, что такое дом. Не дворец, не резиденция, не охрана у ворот. Дом. Там, где любят. Где защищают. Где возвращаются.

Она сжала его руку.

— Мы дадим им мир, Пабло. Новый. Наш. Даже если старый почти раздавил нас.

Он наклонился и прижался лбом к её ладони.

— Я обещаю.

И на этот раз он не отпустил её руку ни в кабинете, ни в коридоре, ни по дороге домой. Потому что теперь они точно знали: жизнь может быть хрупкой, страшной, несправедливой. Но пока бьются сердца — одно, два, четыре, сколько бы их ни было в этой большой, шумной, невозможной семье, — у любви всегда есть шанс победить.

Эпилог.

Прошло пять лет.

Буэнос-Айрес снова был залит весенним солнцем — мягким, золотистым, почти ласковым. Оно ложилось на фасады домов, отражалось в витринах, цеплялось за листья старых платанов и делало город похожим на воспоминание, которое наконец перестало болеть. После политических бурь, похищений, больничных коридоров и ночей, когда счастье казалось слишком хрупким, этот день выглядел почти невозможным. Простым. Обычным. Настоящим.

По одной из главных улиц шла женщина, которую всё ещё узнавали. Некоторые прохожие оборачивались, кто-то шептал её имя, кто-то пытался понять, действительно ли перед ними та самая сеньора Бустаманте — бывшая звезда Erreway, жена президента, мать большой семьи, женщина, которую пресса когда-то хоронила, спасала, обсуждала и снова пыталась превратить в красивую картинку. Но наследница Колуччи давно научилась не жить чужими взглядами. Золотистые волосы мягкими волнами падали на плечи, светлое платье подчёркивало её зрелую красоту, а уверенная походка говорила о том, что перед городом идёт не девочка из Elite Way, не сбежавшая невеста и не испуганная жена политика, а женщина, которая прошла через слишком многое, чтобы снова бояться собственного счастья.

В руках она держала тонкую папку с документами. С виду — обычную. Для неё — почти символ. Там лежал контракт. Первая большая актёрская роль после долгого перерыва, после детей, после политики, после восстановления, после тех лет, когда бывшая певица снова собирала себя по кусочкам и училась произносить вслух: я всё ещё имею право мечтать не только как мать и жена, но и как я сама.

…

У входа в Центральный парк блондинка остановилась. На секунду закрыла глаза и глубоко вдохнула. Когда-то давно она бежала из Буэнос-Айреса, уверенная, что исчезновение спасёт тех, кого любит. Теперь возвращалась в каждое место своей жизни не беглянкой, а человеком, который наконец понял: любовь не требует исчезать. Любовь требует оставаться.

На детской площадке было шумно. Очень шумно. И этот шум оказался самым прекрасным звуком на свете.

У горки спорили двое подросших детей — Алехандро и Лусия, старшие близнецы семьи Бустаманте Колуччи. Сын Пабло уже вытянулся, стал удивительно похож на отца: те же серьёзные голубые глаза, та же упрямая складка между бровями, когда что-то не устраивает. Его сестра, напротив, улыбалась так, как когда-то улыбалась их мать в юности, если собиралась сделать что-то безумное и уже знала, что её всё равно простят. Чуть дальше младшие дети — Франко и София, те самые малыши, за чьи сердцебиения когда-то боролись врачи, — строили из песка «президентский дворец», который больше походил на крепость после нападения пиратов. У качелей маленькая девочка с ярко-рыжими кудрями командовала двумя мальчиками так уверенно, что в ней легко узнавалась дочь Мариссы и Франциско. Марина Бланко в свои пять лет уже умела смотреть на мир так, будто он обязан подчиняться её планам.

…

За детьми наблюдали взрослые. Бустаманте стоял у скамейки в светлой рубашке, без галстука и без охраны на расстоянии вытянутой руки — редкая роскошь для бывшего президента, который после второго срока наконец позволил себе стать просто мужем, отцом и музыкантом. В нём всё ещё чувствовалась власть: в осанке, в спокойном взгляде, в привычке замечать каждую деталь. Но рядом с семьёй он был другим. Мягче. Живее. Настоящим.

Рядом с ним Марисса Спиритто-Андраде Колуччи Бланко спорила по телефону с мужем, одновременно следя за Мариной, которая пыталась объяснить Франко, почему именно она должна быть «главной королевой песочницы». Рыжеволосая женщина всё ещё была огнём — только теперь этот огонь не сжигал всё вокруг, а грел дом. Она смеялась громко, говорила резко, любила отчаянно и защищала своих так, что даже спустя годы бывший президент предпочитал не спорить с ней без крайней необходимости.

…

Мия улыбнулась, увидев эту картину. Всё, о чём она когда-то боялась мечтать, было здесь: дети, сестра, муж, друзья, смех, жизнь после боли.

— Паблито, дорогой! — позвала она, и голос прозвучал легко, почти по-девичьи.

Голубоглазый мужчина обернулся первым. На его лице тут же появилась та улыбка, из-за которой жена даже через столько лет иногда забывала, что собиралась сказать. Он подошёл быстро, но не слишком — привычка беречь её осталась в нём навсегда, даже когда врачи давно разрешили жить без постоянного надзора.

— Наконец-то, — сказал он, обнимая её за талию. — Я уже начал подозревать, что режиссёр передумал отпускать тебя домой.

— Ещё немного, и ты бы отправил за мной службу безопасности?

— Я исправился. Теперь сначала звоню.

— Огромный прогресс.

— Я горжусь собой.

Сеньора Бланко отключила телефон и сразу направилась к сестре, прищурившись.

— Так. Судя по твоему лицу, либо ты прошла пробы, либо купила платье и пытаешься сделать вид, что это карьерный успех.

Блондинка прижала папку к груди.

— Я прошла.

На секунду все звуки вокруг будто стали ярче. Пабло выдохнул, рыжеволосая женщина распахнула глаза, а Лусия, услышав знакомое слово «прошла», уже неслась к матери, хотя понятия не имела, о чём речь.

— Тебе предложили роль? — спросил Бустаманте, и в его голосе была такая гордость, будто это он сам стоял на пробах.

— Да. Главную. Съёмки начнутся через два месяца. Режиссёр сказал, что я «вернулась другой». Не знаю, комплимент это или намёк на возраст.

— Это комплимент, — твёрдо сказал муж.

— Конечно комплимент, — вмешалась Марисса и с визгом обняла сестру. — Господи, Ми! Я знала! Я же говорила, что ты всех там уничтожишь!

— Ты говорила: «Если они тебя не возьмут, я лично приду и объясню им, что у них нет вкуса».

— Это тоже форма поддержки.

— Ты меня задушишь, сеньора Бланко.

— Терпи. Я пять лет ждала, когда ты снова сделаешь что-то только для себя.

Бывшая певица рассмеялась, но глаза уже блестели. Ей казалось, что она давно пережила все возможные слёзы: страх, боль, облегчение, материнство, потерю, возвращение. А оказалось, счастье тоже умеет подступать к горлу.

— Без тебя я бы не решилась, — сказала она тихо.

Рыжеволосая жена Франциско отстранилась, но рук с её плеч не убрала.

— Неправда. Решилась бы. Просто дольше мучила бы всех разговорами о том, что «сейчас не время».

— Сейчас действительно не самое спокойное время.

— У тебя четверо детей, муж Бустаманте, семейная история с похищениями, две бывшие звезды Erreway в ближайших родственниках и я в качестве сестры. Спокойного времени у тебя не будет никогда.

Пабло обнял жену крепче.

— Я тоже горжусь тобой, родная. Очень. Ты правда можешь всё.

— Не говори так, а то я поверю и соглашусь на второй проект.

— Соглашайся.

Она удивлённо посмотрела на него.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я буду дома с детьми, ездить с тобой на съёмки, носить папки, спорить с продюсерами и делать вид, что не ревную к партнёру по фильму.

Марисса хмыкнула.

— Делать вид — ключевая часть.

— Спасибо за доверие, Спиритто-Андраде Колуччи Бланко.

— Всегда пожалуйста, бывший президент.

Дети добежали до них почти одновременно. Лусия первой врезалась в мать, обхватив её за талию.

— Мам, ты теперь будешь в кино?

— Похоже на то.

— А я могу быть в кино?

— Сначала школа.

— Это нечестно.

Алехандро подошёл спокойнее, но глаза у маленького Бустаманте светились гордостью.

— Я скажу всем, что моя мама актриса.

— Ты можешь сказать, что твоя мама просто попробовала.

— Нет. Я скажу, что ты лучшая.

Сеньора Бустаманте наклонилась и поцеловала сына в макушку.

— Весь в отца.

Пабло сделал вид, что не слышит, но улыбка выдала его с головой. Франко и София подбежали следом, а Марина, как истинная дочь своей матери, подошла последней и с деловым видом спросила:

— Тётя Ми, если ты теперь знаменитая, ты можешь сказать, чтобы мне дали мороженое без очереди?

— Марина! — возмутилась сеньора Бланко.

— Что? Я думаю о семье.

Бустаманте рассмеялся.

— Опасный ребёнок.

— Моя дочь, — гордо сказала рыжеволосая мать.

— Это многое объясняет.

…

К детям присоединился Франциско, появившийся у входа в парк с пакетами мороженого. Бланко выглядел так, как обычно выглядел рядом с семьёй: спокойный, немного уставший и бесконечно счастливый. За ним шёл Гвидо Лассен, который нёс не только мороженое, но и какие-то воздушные шары, явно купленные без согласования. Рядом с бывшим школьным шутником была Лаура — та самая женщина, с которой у него наконец всё стало не шуткой. Она смеялась над его попытками удержать шар в форме гитары, а Лассен делал вид, что это сложная операция международного уровня.

— Я принёс радость! — объявил Гвидо, едва подошёл к компании.

— Ты принёс липкую катастрофу, — сказала Марисса, глядя на мороженое, которое уже начало таять.

— Радость часто липкая.

Лаура покачала головой.

— Не слушайте его. Он просто увидел шары и не смог пройти мимо.

— Я артист. Мне нужны визуальные эффекты.

— Ты взрослый мужчина с шариком в форме гитары, — заметил Франциско.

— Именно. Жизнь удалась.

…

Чуть позже к ним присоединились Мануэль и Селена. Агиррэ вёл за руку их сына, шумного и темноглазого мальчика, а хореограф несла маленькую дочь на бедре и одновременно успевала рассказывать кому-то по телефону, что «никакая сцена не развалится без неё за двадцать минут». С годами яркая жена мексиканца не стала тише. Просто её энергия обрела дом. Сам музыкант рядом с ней выглядел так, как человек, однажды попавший в бурю и решивший, что именно там ему и место.

— Я слышала крики, — сказала Селена, целуя Мию в щёку. — Это успех или кто-то снова спорит с Мариссой?

— Успех, — ответила наследница Колуччи. — Я получила роль.

— Конечно получила. Иначе я бы пошла туда танцевать на столе, пока они не передумают.

— Видишь? — Марисса ткнула пальцем в сторону хореографа. — Вот это настоящая поддержка.

— Это угроза общественному порядку, — сухо сказал Пабло.

— Ты бывший президент, тебе положено ценить порядок, — отмахнулась Селена. — А мы творческие люди.

— Я тоже творческий человек.

— Ты тревожный муж с гитарой.

Смех сеньоры Бустаманте прозвучал так легко, что Пабло на секунду просто замер. Он любил этот звук. После больниц, после ночей, когда жена просыпалась от кошмаров, после долгих месяцев охраны и восстановления он всё ещё считал её смех самым честным доказательством того, что они победили.

…

День в парке растянулся почти незаметно. Дети ели мороженое, спорили из-за качелей, гонялись за шарами, строили планы, в которых взрослым отводилась роль водителей, кормильцев и зрителей. Мужчины ушли к лавке у фонтана обсуждать что-то, что начиналось со слов «новый благотворительный концерт Erreway» и подозрительно быстро перешло в спор о том, кто забыл аккорды старой песни. Женщины остались на траве, под тенью дерева, наблюдая за малышнёй.

И именно там, среди солнца, смеха и запаха растаявшего ванильного мороженого, сеньора Бланко вдруг посмотрела на сестру слишком внимательно.

— Ты сегодня сияешь не только из-за роли.

Блондинка замерла.

— Не начинай.

— Я ещё ничего не сказала.

— У тебя лицо «я всё поняла».

— Потому что я всё поняла.

Мия отвела взгляд к детям. София сидела рядом с Мариной и пыталась убедить рыжеволосую кузину, что песочный дворец нуждается в саде. Алехандро обсуждал с Мануэлем, можно ли играть на гитаре «как папа», а Лусия уже просила Селену показать танцевальное движение. Франко стоял рядом с отцом и серьёзно помогал держать стаканчики с мороженым. У бывшей певицы сердце сжалось от нежности и страха одновременно.

— Я не хотела говорить сегодня, — призналась она тихо. — День и так был слишком хороший.

Марисса медленно выпрямилась.

— Ми…

— Я беременна.

Сеньора Бланко открыла рот, но впервые за много лет ничего не сказала сразу. Потом резко обняла сестру.

— Господи.

— Только не кричи.

— Я пытаюсь не кричать.

— Очень плохо пытаешься.

— Ты беременна! Как я должна реагировать? Деловым кивком?

Мия засмеялась, но в смехе была дрожь.

— Я ещё не сказала Пабло.

— Почему?

— Потому что… — она посмотрела на мужа, который помогал Франко открыть упаковку с мороженым и одновременно слушал, как Лусия рассказывает ему что-то важное. — Потому что он пережил слишком много. Мы пережили слишком много. Я боялась, что он испугается.

Марисса взяла её за руку.

— Он испугается.

Мия резко повернулась к ней.

— Спасибо за поддержку.

— Подожди. Он испугается, потому что любит тебя до безумия. Потом начнёт носить тебя на руках, спорить с врачами, проверять подушки, запрещать лестницы и делать вид, что не плачет на УЗИ. Но ни на секунду не будет несчастлив.

— Ты уверена?

— Этот мужчина смотрит на тебя так, будто каждый день заново удивляется, что ты настоящая. У вас уже четверо детей, дом, история, от которой нормальные люди поседели бы навсегда, и он всё равно улыбается, когда ты входишь в комнату. Конечно, он будет рад.

Колуччи Бустаманте закрыла глаза. Ей снова стало двадцать. Снова страшно. Снова хотелось спрятать правду, чтобы никого не ранить. Но теперь рядом была Марисса, и за годы сестра научилась не просто кричать, а держать.

— А ты? — спросила блондинка вдруг.

— Что я?

— Ты тоже странная сегодня.

Рыжеволосая женщина замерла.

— В каком смысле?

— В таком, что ты ела солёные огурцы с клубникой, плакала, когда Марина подарила тебе листик, и десять минут назад сказала Франциско, что он слишком громко дышит.

Марисса медленно прикусила губу.

— Чёрт.

— Ты тоже?

— Я собиралась сказать Франу вечером.

На секунду они просто смотрели друг на друга. А потом обе рассмеялись — сначала тихо, почти неверяще, потом громче, до слёз, до того самого смеха, который когда-то спасал их от всего. Две сестры, пережившие потери, бегство, славу, страх, больницы, похищение и слишком много чужих попыток разрушить их жизнь, сидели в парке и смеялись над тем, что судьба снова решила прийти к ним не по одной, а сразу двумя новостями.

— Наши мужья умрут, — сказала Марисса.

— Сначала побледнеют.

— Потом начнут считать комнаты.

— Потом Пабло позвонит врачу.

— Франциско скажет «любимая, как ты себя чувствуешь?» таким голосом, что я заплачу.

— Ты уже плачешь.

— Это гормоны. Не используй против меня.

К ним вернулись мужчины с детьми и мороженым. Бустаманте сразу заметил слёзы в глазах жены, а Бланко — слишком яркий румянец своей рыжеволосой половины. Оба остановились почти одновременно.

— Что случилось? — спросил Пабло.

— Кто-то обидел? — голос Франциско стал тише и опаснее.

Сестры переглянулись.

— Нет, — сказала Мия, уже улыбаясь. — Наоборот.

Марисса встала рядом с ней, взяла за руку и подняла подбородок с той самой дерзостью, которая никогда её не покидала.

— Любимые, поздравляю, — объявила сеньора Бланко. — Готовьтесь снова менять подгузники.

Пабло сначала посмотрел на жену. Потом на Мариссу. Потом на Франциско, как будто надеялся, что тот понял быстрее.

— Что? — выдохнул бывший президент.

Бланко моргнул.

— Вы обе?

— Похоже, — сказала Мия.

— Не «похоже», — поправила рыжеволосая женщина. — Очень даже похоже. У меня тест дома. Два. Потому что я не доверяю одной палочке, это несерьёзно.

Бустаманте несколько секунд стоял неподвижно. Потом сделал шаг к жене, остановился, будто боялся спугнуть момент, и вдруг рассмеялся — тихо, потрясённо, почти мальчишески.

— Родная…

— Ты не злишься?

— Я? — он подошёл ближе и взял её лицо в ладони. — Мия, я сейчас стараюсь не расплакаться посреди парка при бывших избирателях.

— То есть рад?

— Я счастлив. До ужаса. До паники. До желания немедленно купить все витамины в Буэнос-Айресе.

— Вот, — сказала Марисса. — Я же говорила.

Франциско уже обнимал жену. Бланко прижал её к себе так крепко, что сеньора Бланко привычно возмутилась:

— Фран, я беременна, не фарфоровая.

— Дай мне минуту.

— Одну.

— Две.

— Ладно, две.

Дети, конечно, ничего толком не поняли, но уловили главное: взрослые счастливы, значит, праздник продолжается. Лусия первой закричала, что хочет сестрёнку, Алехандро заявил, что лучше брата, Франко спросил, можно ли назвать малыша в честь динозавра, а Марина серьёзно сообщила, что если у неё будет младшая сестра, она научит её командовать правильно.

— Вот этого я и боюсь, — сказал Франциско.

— Поздно бояться, — ответила Марисса.

***

Через восемь месяцев госпиталь снова стал местом, где страх и счастье шли рядом. Но на этот раз всё было иначе. Не было выстрелов, крови, бегущих врачей и людей с рациями у каждой двери. Была обычная боль родов, обычная паника мужчин, обычные слёзы женщин и та странная священная суета, которая всегда сопровождает появление новой жизни.

У семьи Бланко родилась девочка. Рыжеволосая, громкая, с крошечными кулачками и таким возмущённым криком, что молодая мать, едва увидев её, слабо рассмеялась.

— Это точно моя дочь.

Франциско сидел рядом, совершенно разбитый счастьем, и смотрел на малышку так, будто впервые в жизни увидел настоящее чудо.

— Как назовём?

Марисса провела пальцем по крошечной щеке.

— Марина.

— Марина Бланко, — повторил он. — Красиво.

— Марина Спиритто-Андраде Колуччи Бланко, если она вдруг захочет звучать грозно.

— У неё с такой матерью не будет выбора.

— Правильный ответ.

…

В соседней палате сеньора Бустаманте держала на руках сына. После долгих месяцев осторожности, врачебного надзора и бесконечных семейных «ты не устала?», всё закончилось благополучно. На этот раз беременность была одна, не двойня, но подарок судьбы оказался двойным иначе: два ребёнка родились в один день в двух семьях, которые давно уже стали одной.

Сына Мия и Пабло назвали Паблито — не официально, конечно, потому что в документах он был Пабло Франсиско Бустаманте Колуччи, но дома сразу стало ясно: Паблито. Маленький мальчик с тёмными ресницами и упрямым подбородком выглядел так, будто уже собирался спорить с судьбой.

Бустаманте сидел у кровати жены, держа сына так осторожно, будто боялся вдохнуть слишком громко.

— Ты снова плачешь, — заметила Мия устало, но с улыбкой.

— Нет.

— Милый.

— Хорошо. Да.

— Сколько раз ты плакал при рождении детей?

— Каждый раз.

— Я знаю. Просто люблю уточнять.

Он наклонился и поцеловал её в лоб.

— Спасибо.

— За что?

— За всех них. За Алехандро, Лусию, Франко, Софию, Паблито. За жизнь, которая стала больше, чем я мог выдержать, но всё равно хочу ещё.

— Ты говоришь опасные вещи в роддоме.

— Я эмоционален.

— Очень.

…

Через час коридор наполнился детьми. Старшие влетели почти строем: Алехандро держал за руку Лусию, Франко нёс игрушечного медведя для младшего брата, София — маленькую голубую ленточку «для красоты», Марина Бланко-старшая, как её тут же прозвал Гвидо, пришла знакомиться с новорождённой тёзкой и выглядела возмущённой тем, что теперь её имя придётся делить.

— Она маленькая, — сказала девочка, глядя на младшую сестру.

— Все младенцы маленькие, — объяснил Франциско.

— Я была красивее?

Марисса, лежавшая на подушках, даже после родов нашла силы приподнять бровь.

— Ты была громче.

— Это хорошо?

— В нашей семье — да.

Гвидо, появившийся в дверях с огромным букетом и коробкой пирожных, объявил:

— Я требую официального титула крёстного дяди, спасителя настроения и поставщика сахара.

Лаура, стоявшая рядом, мягко толкнула его локтем.

— Сначала помой руки.

— Романтика семейной жизни убивает пафос.

— Зато спасает младенцев от твоих пирожных пальцев.

…

Мануэль и Селена вошли следом. Агиррэ смотрел на обе палаты так, будто снова видел тот самый круг, который начался много лет назад в школе: дружба, ошибки, сцена, любовь, потери, примирения, дети. Хореограф уже снимала короткое видео для семейного архива, одновременно командуя, кто где должен стоять, чтобы свет падал красиво.

— Селена, это роддом, а не фотосессия, — сказал музыкант.

— Любимый, важные моменты обязаны выглядеть хорошо.

— Они и так важные.

— Вот поэтому я и снимаю.

Все смеялись. Дети шумели. Младенцы спали. Мужчины спорили, кому идти за кофе. Женщины обменивались взглядами, в которых было всё: усталость, победа, нежность и та самая тихая благодарность, которую не всегда можно выразить словами.

***

Время шло. Оно больше не казалось врагом. Раньше время отнимало: родителей, юность, простоту, иллюзии, безопасность. Теперь оно дарило. Первые шаги. Первые школьные концерты. Первые семейные поездки без политического сопровождения. Первые репетиции Erreway уже не как группы, которая должна что-то доказать, а как друзей, которым иногда просто хотелось снова петь вместе.

…

Летним вечером большой загородный дом Бустаманте-Колуччи наполнился людьми. В саду развесили гирлянды, на длинном столе стояли блюда, фрукты, лимонад, бокалы вина для тех, кому уже можно, и бесконечные тарелки для детей, которые всё равно ели только то, что успевали схватить между играми. Пахло жасмином, травой после полива, горячим хлебом и дымом от гриля. Где-то в глубине сада Гвидо настраивал гитару, уверяя, что «публика ждёт», хотя публика в лице детей требовала не концерт, а десерт.

Мия стояла на террасе рядом с Пабло и смотрела на сад. Алехандро и Лусия помогали младшим строить шалаш из покрывал. Франко и София спорили с Мариной, кто будет капитаном воображаемого корабля. Паблито спал в коляске рядом с маленькой Мариной, а Марисса строго следила, чтобы никто не называл её дочь «Марина-младшая» слишком часто.

— Помнишь, как всё начиналось? — спросила сеньора Бустаманте.

Пабло встал рядом, обнял её за плечи.

— С твоего побега?

— Я надеялась, ты выберешь что-нибудь романтичнее.

— С мороженого, мяча и испачканного платья.

— Вот так лучше.

Он улыбнулся.

— Помню всё. И то, как боялся сказать, что люблю. И как потом боялся потерять. И как понял, что семья — это не когда всё спокойно. А когда даже после бури ты всё равно находишь дорогу домой.

Она положила голову ему на плечо.

— Мы нашли?

— Да.

…

Внизу Марисса спорила с Франциско из-за того, можно ли давать детям третий кусок пирога. Бланко утверждал, что нельзя. Рыжеволосая жена говорила, что «счастливые воспоминания важнее сахара», и, судя по лицу её мужа, он уже проиграл. Мануэль и Селена пытались научить детей старому движению из хореографии Erreway. Гвидо наконец взял правильный аккорд, Лаура зааплодировала первой, и бывший шутник поклонился так, будто выступал на главной сцене страны.

— Мы столько пережили, — сказала Мия тихо. — Иногда мне кажется, этого слишком много для одной жизни.

— Возможно. Но посмотри, что из этого выросло.

Она посмотрела. На детей, которые смеялись под гирляндами. На сестру, которую больше не боялась потерять каждую секунду. На друзей, ставших семьёй. На мужа, который когда-то был юношеской невозможностью, а стал домом. На жизнь, которая не стала идеальной, но стала их собственной.

Марисса подняла голову и, заметив взгляд сестры, крикнула:

— Эй, Колуччи Бустаманте! Если ты сейчас опять философствуешь вместо того, чтобы идти есть пирог, я лично поднимусь и утащу тебя вниз!

— Видишь? — Пабло поцеловал жену в висок. — Некоторые вещи не меняются.

— И слава Богу.

Мия взяла его за руку, и они спустились в сад — туда, где их ждали шум, смех, пирог, музыка, дети и все люди, ради которых стоило выжить.

Они не получили сказку без боли. Не получили лёгкую дорогу, где никто не ошибается, не боится и не теряет. Их история была другой: с побегами, признаниями, разбитыми сердцами, сцепленными руками, песнями, больничными коридорами, выстрелами, новыми рождениями и возвращениями туда, где любят.

И всё же в конце, среди летнего света и детского смеха, стало ясно: это и было их долго и счастливо. Не идеальное. Не тихое. Не безоблачное. Живое. Шумное. Упрямое. Настоящее. И именно поэтому — заслуженное.

Эпилог 2. Наследники бунта.

Пятнадцать лет спустя.

Elite Way School почти не изменился — и именно это раздражало взрослых сильнее всего. Те же ворота, через которые когда-то входили слишком уверенные в себе подростки с чемоданами, амбициями и разбитыми сердцами. Те же коридоры, где слухи распространялись быстрее школьного интернета. Те же лестницы, на которых признавались в любви, ссорились навсегда, мирились через пять минут и принимали решения, способные изменить всю жизнь. Только теперь на стенах висели современные экраны, в классах стояли новые проекторы, вместо старых досок появились интерактивные панели, а ученики научились нарушать правила ещё изобретательнее, чем их родители. Школа жила, шумела, дышала и совершенно не подозревала, что история собирается повториться. Не как копия прошлого. Не как аккуратная семейная легенда, которую взрослые рассказывают за ужином. А как новая глава — более взрослая, более сложная и, возможно, ещё более опасная.

…

В актовом зале пахло свежей краской, пылью старых декораций и музыкой. На сцене стояла Лусия Бустаманте Колуччи — высокая, красивая, светловолосая, с микрофоном в руке и видом девушки, которая готова спорить с целым миром, если тот попробует сказать ей, кем она должна быть. Внешне дочь Мии и Пабло казалась уверенной до дерзости. Внутри нервничала так сильно, что пальцы едва заметно дрожали вокруг микрофона. Через неделю должен был состояться большой благотворительный концерт выпускников Elite Way School. На сцену собирались выйти не только нынешние ученики, но и легендарные выпускники школы — их родители. А это автоматически превращало обычное школьное мероприятие в национальное событие.

…

Пресса уже сходила с ума. Фанаты Erreway тоже. Социальные сети несколько месяцев обсуждали возможное совместное выступление старого и нового поколения. Билеты раскупили за несколько часов. Телевидение готовило прямую трансляцию, музыкальные критики заранее спорили о том, смогут ли дети легенд оправдать ожидания публики, а школьная администрация делала вид, что контролирует ситуацию, хотя на самом деле давно потеряла контроль. Именно поэтому Лусия чувствовала себя так, словно ей предстояло сдавать экзамен перед всей страной. Она ненавидела это чувство. Ненавидела, когда её сравнивали с матерью. Ненавидела, когда говорили, что талант достался ей по наследству. Ненавидела, когда забывали, сколько часов она сама провела на репетициях, сколько раз срывала голос, сколько ночей переписывала тексты песен. Но больше всего юная Бустаманте боялась одного: что однажды люди окажутся правы. Что без фамилии Бустаманте Колуччи её никто бы не заметил.

…

У рояля сидел Алехандро Бустаманте Колуччи. Старший сын Мии и Пабло, наследник знаменитой фамилии, любимец преподавателей, гордость семьи и человек, который ненавидел все эти определения. Он был высоким, светловолосым, с серьёзными голубыми глазами, в которых слишком часто узнавали взгляд бывшего президента. Алехандро носил школьную форму так, будто это был не костюм ученика, а броня. Со стороны казалось, что молодой Бустаманте собран, холоден и уверен в себе. На самом деле он постоянно чувствовал на плечах чужие ожидания. Все ждали, что он пойдёт по стопам отца: политика, общественные проекты, выступления, лидерство. В худшем случае — музыка, но обязательно большая, серьёзная, «достойная Erreway». А он просто хотел писать. Иногда песни. Иногда инструментальные мелодии. Иногда такие тексты, которые никому не показывал, потому что боялся услышать: «очень похоже на Пабло».

— Ещё раз с припева, — сказала Лусия, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — И пожалуйста, без ощущения, что мы провожаем человечество в последний путь.

Алехандро нажал несколько клавиш и даже не поднял глаз.

— Может, проблема в том, что песня действительно драматичная?

— Песня прекрасная.

— Ты говоришь это потому, что сама её написала.

— Именно поэтому я знаю, что она прекрасная.

— Логика железная.

— Спасибо.

— Это был не комплимент.

— Всё равно спасибо.

Из зала раздался смешок. Марина Бланко подняла голову от блокнота. Рыжие волосы были собраны в высокий хвост, на носу сидели очки, которые она ненавидела, но носила исключительно потому, что считала себя в них умнее. На самом деле дочь Мариссы и Франциско действительно выглядела умнее — и прекрасно это знала. Наследница Бланко унаследовала от матери огонь, а от отца способность замечать то, что остальные предпочитали игнорировать. Она писала статьи для школьной газеты, вела популярный блог, умела задавать вопросы, после которых людям становилось неуютно, и мечтала однажды стать журналисткой мирового уровня. В семье её называли «маленькой Мариссой», но это было неточно. Марина была опаснее: она не только взрывалась, но и запоминала, кто поднёс спичку.

— Вы двое напоминаете семейную пару после двадцати лет брака.

— Замолчи, Марина, — одновременно ответили Лусия и Алехандро.

Рыжеволосая девушка довольно улыбнулась.

— Видите?

— Что?

— Уже заканчиваете друг за друга предложения.

…

Франко Бустаманте Колуччи рассмеялся. Он сидел на краю сцены с гитарой — самый спокойный из детей семьи, самый творческий и самый опасный в эмоциональном плане. Потому что именно такие люди обычно пишут песни, после которых половина школы начинает страдать. Франко редко говорил о своих чувствах, зато превращал их в музыку. Названный в честь Франко Колуччи, он с детства ощущал это имя как нечто большее, чем просто семейную память. Сеньора Бустаманте никогда не давила на сына, но каждый раз, когда произносила его имя, в её голосе звучала особая мягкость. И мальчик, а теперь уже почти взрослый парень, понимал: от него не ждут великой судьбы, но ему доверили часть семейного сердца. Иногда это было тяжелее любых ожиданий.

— Я предлагаю репетировать, пока родители не приехали, — сказал младший Бустаманте, перебирая струны. — Потому что если папа услышит вступление, он начнёт рассказывать, как они играли его в две тысячи втором.

— А мама скажет, что раньше все были моложе, — добавила София, не отрываясь от сценария концерта.

…

София Бустаманте Колуччи лежала прямо на сцене, подперев подбородок ладонью и делая пометки в распечатке. Внешне она была пугающе похожа на Мию в юности: светлые волосы, большие глаза, тонкие черты, почти фарфоровая красота. Но внутри в ней жило что-то более тихое, закрытое, почти опасное. София редко говорила много, но когда говорила — её слушали даже преподаватели. Она была самой загадочной из детей семьи: спокойной, наблюдательной, удивительно взрослой для своего возраста. Иногда Мия смотрела на дочь и вспоминала себя после всех пережитых испытаний. Только Софии не пришлось проходить через боль, чтобы научиться понимать людей. Или, по крайней мере, так думали взрослые.

Марина лениво перевернула страницу блокнота.

— А тётя Марисса скажет, что раньше музыка была лучше.

— А дядя Мануэль начнёт вспоминать Мексику, — подхватил Франко.

— А дядя Гвидо принесёт гитару, — закончила София.

Все замолчали и одновременно посмотрели на дверь. Алехандро обречённо вздохнул.

— Он принесёт гитару.

Лусия кивнула.

— Сто процентов.

…

В этот момент дверь действительно распахнулась. В зал влетел Паблито Бустаманте Колуччи — младший сын Мии и Пабло, самый обаятельный, самый безответственный и самый любимый всеми родственниками, что было совершенно несправедливо. В пятнадцать лет он уже обладал редким талантом попадать в неприятности и выходить из них с улыбкой. Учителя жаловались на него постоянно, но почему-то тоже любили. Паблито был похож на отца в том возрасте, когда Пабло ещё не успел стать осторожным. И это тревожило всех, кроме самого подростка.

За ним вошла Марина-младшая — дочь Мариссы и Франциско, которую дома всё чаще называли Риной, чтобы не путать со старшей сестрой. У девочки были рыжие волосы, упрямый подбородок и взгляд, в котором уже сейчас читалось: если мир не даст ей сцену, она сама построит её посреди коридора. Рина была младше остальных, но вела себя так, будто возраст — это бюрократическая ошибка.

— У меня плохие новости, — объявил Паблито.

София подняла глаза.

— Они приехали?

— Они приехали.

— Все?

— Все.

Наступила тишина.

Франко отложил гитару.

— Мы обречены.

— Мы ещё можем сбежать, — предложила Марина.

Алехандро посмотрел на неё как на человека, который не понимает масштаба катастрофы.

— Поздно.

— Может, выключить свет?

— Они всё равно найдут нас.

Рина деловито поправила хвост.

— Особенно мама.

Марина посмотрела на младшую сестру с уважением.

— Наконец-то в этой семье кто-то мыслит стратегически.

Паблито плюхнулся в первый ряд и закинул ноги на соседнее кресло.

— Кстати, тётя Селена уже видела кусок хореографии.

Лусия застыла.

— Какой кусок?

— Тот, где вы решили «осовременить классику».

— И?

— Она сказала: «Интересно».

София закрыла сценарий.

— Мы мертвы.

— Она сказала «интересно» тем голосом? — уточнил Франко.

— Тем самым.

Алехандро медленно провёл ладонью по лицу.

— Прекрасно. Концерт через неделю, родители в здании, Селена нас уже мысленно похоронила, а Лусия считает, что припев недостаточно живой.

— Он действительно недостаточно живой, — упрямо сказала светловолосая девушка.

— Он уже страдает. Чего ещё ты хочешь?

— Чтобы страдал красиво.

Марина подняла палец.

— Вот это я запишу. «Чтобы страдал красиво» — девиз семьи Бустаманте Колуччи.

…

Двери актового зала открылись через несколько минут, и прошлое вошло внутрь так уверенно, будто никогда отсюда не уходило.

Первой появилась Мия. Она остановилась посреди прохода и улыбнулась тому самому залу, той самой сцене, тому месту, где когда-то началась её взрослая жизнь. Время сделало её спокойнее, глубже, мягче в движениях, но не забрало света. Рядом шёл Пабло. Бывший президент тоже смотрел вокруг, но гораздо внимательнее — словно пытался увидеть не стены, а воспоминания. Он держал жену за руку привычно, почти незаметно для тех, кто не знал, сколько раз эта рука удерживала их обоих на краю.

Следом вошли Марисса Спиритто-Андраде Колуччи Бланко и Франциско. Рыжеволосая женщина оглядела сцену так, будто оценивала не школьную репетицию, а готовность мира к очередной катастрофе. Бланко держался рядом, спокойный, внимательный, с тем выражением лица, которое у него появлялось каждый раз, когда жена собиралась сказать что-то слишком честное. За ними появились Мануэль и Селена, Гвидо и Лаура, несколько старых преподавателей, бывшие выпускники, друзья семьи. Школа словно на мгновение вернулась на пятнадцать лет назад. Только теперь они были не учениками, а родителями. И это пугало гораздо сильнее.

Гвидо, конечно, держал гитару. Франко тихо выдохнул:

— Я же говорил.

Лассен вскинул руку.

— Я слышал! И горжусь тем, что моя репутация стабильна.

Лаура покачала головой.

— Он хотел взять две.

— Вторая была для моральной поддержки, — возмутился бывший шутник.

Марисса остановилась перед сценой и сложила руки на груди.

— Ну что, дети революции, показывайте, что натворили.

Марина страдальчески прикрыла глаза.

— Мам.

— Что?

— Можно хотя бы поздороваться?

— Добрый день.

— Спасибо.

— Теперь показывайте, что натворили.

Франциско тихо кашлянул.

— Любимая.

— Я поддерживаю молодёжь.

— Очень своеобразно.

— Зато честно.

Мия рассмеялась, а Пабло сел в первый ряд, не отрывая взгляда от Алехандро у рояля. Бывший президент видел, как сын напрягся. Это было почти незаметно: плечи стали чуть прямее, пальцы легли на клавиши жёстче, лицо замкнулось. Но для отца этого хватило. Когда-то он сам так реагировал на Серхио, на фамилию Бустаманте, на ожидания, которые превращали воздух в клетку.

— Начинайте, — спокойно сказал он.

…

Музыка зазвучала не сразу. Сначала дрогнули клавиши. Потом вступила гитара. Потом голос Лусии — чистый, сильный, живой. Она пела так, словно рассказывала собственную историю, но каждое слово почему-то отзывалось в тех, кто сидел в зале и помнил, какими болезненными бывают первые мечты. Франко подхватил вторую партию. София неожиданно вступила на припеве — голос оказался ниже, глубже, чем ожидали взрослые, и Мия резко подняла голову. Марина добавила гармонию — дерзкую, с лёгкой хрипотцой, совсем как когда-то её мать, только холоднее и взрослее. Рина, стоявшая сбоку, тихо отбивала ритм, а Паблито, который до этого делал вид, что ему всё равно, неожиданно подпел на последней строке. Всё сложилось.

…

Старый актовый зал Elite Way School наполнился музыкой. Тот самый зал, где когда-то начиналась история Erreway, теперь слушал их детей. Не копии. Не тени. Не аккуратное продолжение родительской славы. Новые голоса, новые страхи, новые интонации. Взрослые молчали. Даже Марисса. Даже Гвидо. Даже Селена, которая обычно не могла смотреть на хореографию без комментариев.

Когда песня закончилась, несколько секунд никто не двигался. Потом раздались аплодисменты. Первым захлопал Гвидо, потом Лаура, Мануэль, Селена, Франциско. Марисса аплодировала молча, но по её лицу было видно: она тронута куда сильнее, чем собирается признать. Мия сидела с блестящими глазами и смотрела то на Лусию, то на Софию, то на сыновей. Пабло поднялся медленно, очень медленно, и смотрел только на Алехандро.

— Это твоя музыка? — спросил он.

Старший Бустаманте напрягся.

— Да.

— Полностью?

— Да.

— И ты молчал?

Алехандро убрал руки с клавиш.

— Потому что не хотел сравнений.

Тишина стала плотнее. Мия сразу поняла, к чему идёт разговор, и напряглась тоже.

— Сравнений с кем? — спокойно спросил отец.

— С тобой.

Никто не пошевелился. Даже Марисса замолчала, что уже было историческим событием.

— Все ждут, что я буду похож на тебя, — продолжил Алехандро. — Все ждут, что я стану политиком. Или президентом. Или великим музыкантом. Или кем-то ещё. Но обязательно великим. Обязательно достойным фамилии. Обязательно похожим на родителей. А если я просто хочу быть собой?

…

В зале стало совсем тихо. Мия почувствовала, как сжалось сердце, потому что слишком хорошо понимала сына. Когда-то она сама жила под грузом фамилии Колуччи, под ожиданиями, под чужими мечтами, под чужими решениями. Пабло долго смотрел на Алехандро. В его лице не было обиды. Только боль узнавания. Та самая, которую отец чувствует, когда понимает: ребёнок унаследовал не только его глаза, но и его страхи.

Бустаманте поднялся на сцену. Подошёл ближе. И неожиданно обнял сына. Просто обнял. Без речей, без политики, без советов. Алехандро замер, как будто такого ответа не ожидал. Потом медленно, почти неуверенно, ответил на объятие.

— Я никогда не хотел, чтобы ты был мной, — тихо сказал Пабло.

Парень поднял глаза.

— Правда?

— Правда.

— Тогда кем я должен быть?

Бывший президент улыбнулся.

— Собой.

— И этого достаточно?

— Более чем.

У Мии защипало глаза. Марисса тихо выдохнула. Франциско обнял жену за плечи, а Гвидо демонстративно полез за салфеткой.

— Я не плачу.

Лаура мягко посмотрела на него.

— Конечно нет.

— Это пыль.

— Весь зал плачет от пыли?

— Очень пыльный зал.

Селена, которая до этого молчала, наконец поднялась.

— Ладно, эмоциональное примирение прекрасно. Но хореография во втором куплете — преступление.

Лусия сразу ожила.

— Мы сделали по-своему.

— Я заметила. Поэтому и называю это преступлением.

— Это современно.

— Это хаос с руками.

— Тётя Селена!

— Что? Я поддерживаю честность Мариссы, но в танцах.

Мануэль усмехнулся.

— Осторожно, дети. Сейчас начнётся диктатура ритма.

— В отличие от политики, — сказала хореограф, поднимаясь на сцену, — диктатура ритма спасает жизни.

Паблито наклонился к Рине:

— Твоя мама тоже такая страшная, когда говорит о статьях?

Рина посмотрела на него с подозрением.

— Моя мама всегда страшная.

— Это звучит как комплимент.

— В нашей семье — да.

…

Репетиция превратилась в то, чем неизбежно становилось любое семейное мероприятие с участием бывших Erreway: в шум, спор, смех, попытки всех командовать одновременно и ощущение, что школа снова стала живой. Селена исправляла движения Лусии и Марины, спорила с Софией о расстановке, заставила Паблито перестать «улыбаться вместо работы» и неожиданно похвалила Франко за чувство ритма. Гвидо всё-таки достал гитару и попытался показать «как надо», после чего Лаура забрала у него инструмент под предлогом, что молодёжь должна иметь шанс. Мануэль сел рядом с младшим Бустаманте и тихо показал ему другой перебор. Франциско разговаривал с Мариной о школьной газете, а Марисса, услышав, что дочь хочет написать статью о давлении фамилий, сначала нахмурилась, потом сказала:

— Пиши. Только честно.

Марина удивлённо посмотрела на мать.

— Ты не против?

— Я против плохих текстов. Хорошие — публикуй.

— Даже если тебе не понравится?

— Особенно если мне не понравится. Значит, есть шанс, что там правда.

Франциско улыбнулся краем губ.

— Вот теперь я узнаю свою жену.

— Ты всегда узнаёшь меня, Бланко.

— Иногда слишком хорошо.

— И всё равно женился.

— Лучшее рискованное решение в моей жизни.

Марина сделала вид, что её тошнит.

— Пожалуйста, не при детях.

— Ты уже не ребёнок, — заметила Марисса.

— Когда вы флиртуете, я предпочитаю быть сиротой.

Сеньора Бланко рассмеялась так громко, что несколько учеников выглянули в зал из коридора.

…

К вечеру репетиция закончилась только формально. На самом деле дети разбрелись по школе, как когда-то их родители. Лусия вышла во двор. Солнце уже клонилось к закату, на спортивной площадке тренировалась футбольная команда, у фонтана сидели ученики, кто-то играл на гитаре, кто-то целовался, кто-то спорил. Обычная школьная жизнь, которая почему-то всегда казалась началом чего-то большего. Дочь Мии присела на край фонтана, сняла с плеча сумку и наконец позволила себе выдохнуть. Весь день она держалась. Спорила, командовала, шутила, пела. А теперь, когда вокруг стало тише, тревога снова вернулась.

— Красиво.

Она обернулась. Рядом стоял молодой парень — высокий, темноволосый, незнакомый. В школьной форме, но с таким видом, будто он уже успел найти в правилах все слабые места.

— Что красиво?

— Ты поёшь.

Лусия удивлённо моргнула.

— Спасибо.

— Я новенький.

— Поздравляю.

— Это звучало не очень дружелюбно.

— Я нервничаю перед концертом.

— Тогда прощаю.

Он улыбнулся, и почему-то от этой улыбки стало немного теплее. Не слишком. Не так, чтобы потерять голову. Просто достаточно, чтобы заметить: у незнакомца были тёмные глаза и совершенно неприличное спокойствие для человека, который только что подошёл к дочери Бустаманте Колуччи без приглашения.

— Меня зовут Томас.

— Лусия.

— Я знаю.

— Конечно знаешь.

— Вся школа знает.

— Это ужасно.

— Возможно. Но ты поёшь так, что люди забывают фамилию где-то ко второму куплету.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Это была попытка комплимента?

— Удачная?

— Пока не решила.

— Значит, у меня есть шанс.

Лусия не хотела улыбаться. Улыбнулась.

— Ты всегда такой самоуверенный?

— Нет. Иногда я сплю.

— Прекрасно. Ещё один Паблито.

— Это оскорбление?

— Семейное предупреждение.

Он рассмеялся. Разговор продолжился — сначала о концерте, потом о школе, потом о музыке. Неожиданно оказалось, что им легко вместе молчать. Ещё неожиданнее — что им интересно слушать друг друга. Ни один из них ещё не понимал, что этот разговор станет началом чего-то гораздо большего. Но Лусия, уходя обратно в здание, уже знала: Томас был не просто новеньким. Он был нарушением привычного ритма.

…

Тем временем в другом конце школы происходила совершенно другая история. Марина Бланко сидела на лестнице возле старого музыкального крыла, спрятав блокнот под локтем. Она убежала не потому, что устала. Вернее, не только поэтому. Её раздражали эмоции. Не чужие — свои. После песни, после взгляда родителей, после разговора о статье, после странного ощущения, что все они стоят на краю чего-то нового, рыжеволосой девушке захотелось тишины.

Рядом появился Франко. Он не спросил разрешения, просто сел на ступеньку ниже. Так он делал с детства: появлялся рядом не громко, не навязчиво, но именно в тот момент, когда Марина меньше всего хотела признавать, что ей кто-то нужен.

— Ты сбежала.

— Я отдыхаю.

— От чего?

— От людей.

— Тогда почему сидишь в школе?

— Хороший вопрос.

Франко положил гитару рядом.

— Ты будешь писать статью?

— Возможно.

— О нас?

— О фамилиях. О детях легенд. О том, как взрослые говорят «будь собой», а потом удивляются, если ты действительно пытаешься.

— Звучит опасно.

— Хорошие тексты должны быть опасными.

— Моя мама сказала бы, что хорошие песни тоже.

Марина посмотрела на него.

— Ты боишься выступать?

Он усмехнулся, но взгляд отвёл.

— А ты?

— Я не выступаю. Я наблюдаю.

— Это неправда. Ты всегда выступаешь, даже когда сидишь молча.

— Бланко не сидят молча.

— Вот именно.

Они несколько минут молчали. Спокойно. Без необходимости что-то говорить. И это было странно. Слишком странно для Марины, которая обычно заполняла паузы шутками, вопросами или язвительными замечаниями. Франко первым нарушил тишину:

— Ты когда-нибудь думала, что мы слишком похожи на родителей?

Рыжеволосая девушка усмехнулась.

— Каждый день.

— И?

— Потом вспоминаю, что родители тоже были идиотами в нашем возрасте.

Он рассмеялся.

— Это очень утешает.

— Правда?

— Нет.

— Тогда отлично.

Франко посмотрел на неё внимательнее.

— Ты не похожа на тётю Мариссу так сильно, как думаешь.

Марина напряглась.

— Правда?

— Да. Ты громкая, когда нужно. Но чаще слушаешь. Она в твоём возрасте сначала взрывала дверь, потом смотрела, была ли она закрыта.

— Ты сейчас назвал мою мать безрассудной?

— Я сказал это с любовью и страхом.

— Умно.

— Я учусь у лучших.

Марина улыбнулась, но слишком быстро спрятала улыбку за блокнотом.

— А ты не похож на дядю Пабло.

— Я и не должен.

— Нет. Я к тому, что ты тише. Но когда играешь — весь зал слушает только тебя.

Франко замер. На секунду его лицо стало таким открытым, что Марина пожалела о своей честности. Потом он тихо сказал:

— Спасибо.

— Не привыкай. Я редко говорю приятное.

— Я записал.

— Не смей.

Они снова замолчали. И оба почему-то улыбались. Потому что рядом друг с другом было удивительно спокойно. Слишком спокойно. Настолько, что ни один из них пока не хотел задумываться, почему именно.

…

В старом музыкальном классе взрослые собрались ближе к вечеру. Там, где когда-то репетировал Erreway, теперь пахло кофе, деревом и прошлым. Гитары всё ещё висели на стенах. Старые фотографии украшали коридор. На одной из них юная Мия смеялась рядом с Пабло, Марисса строила гримасу в камеру, Мануэль держал гитару, а Гвидо выглядел так, будто придумал шутку, за которую его сейчас выгонят из школы. Время словно остановилось, чтобы дать им возможность понять: они действительно вернулись. Только уже не за собой. За теми, кто шёл дальше.

Мия стояла у окна и смотрела во двор, где Лусия разговаривала с незнакомым темноволосым парнем. Сеньора Бустаманте ничего не сказала, но Пабло, встав рядом, сразу проследил за её взглядом.

— Кто это?

— Не знаю.

— Почему он разговаривает с нашей дочерью?

— Потому что она человек и умеет разговаривать.

— Слишком близко.

— Между ними два метра.

— Один и восемьдесят.

Мия повернулась к мужу.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Пабло.

— Я спокоен.

— У тебя лицо, как в день дебатов перед вторым туром.

— Тогда я тоже был спокоен.

— Ты сломал ручку.

— Она была некачественная.

Марисса подошла к ним и тоже посмотрела во двор.

— О, начинается.

— Что начинается? — спросил Бустаманте слишком быстро.

— То, что мы делали в их возрасте. Только с лучшим интернетом и худшими последствиями.

— Не помогает, — сухо сказал бывший президент.

— Я и не пыталась.

Франциско обнял жену за плечи.

— Любимая, может, не будем пугать Пабло раньше времени?

— Поздно. Он уже напуган.

Мануэль сел на край парты, глядя на сцену через открытую дверь.

— Они выросли.

— К сожалению, — ответила Марисса.

Мия улыбнулась.

— Ты говоришь как моя мама.

— Это страшное оскорбление.

— Но правдивое.

Селена, которая до этого просматривала видео репетиции на телефоне, подняла голову.

— Они хорошие. Правда хорошие. Не потому что наши дети. Хотя, конечно, потому что наши дети тоже. Но там есть что-то своё.

Гвидо прижал гитару к груди.

— Я всегда говорил, что новое поколение нуждается в наставнике.

Лаура даже не посмотрела на него.

— Нет.

— Я ещё не сказал, что наставник — это я.

— Именно поэтому нет заранее.

— Ты убиваешь мечты.

— Я спасаю детей.

Все рассмеялись. Но смех быстро стал тише, потому что каждый из взрослых думал об одном и том же: дети действительно выросли. Их больше нельзя было защитить от всех ошибок. Нельзя было прожить за них первую любовь, первое разочарование, первый провал, первый успех, первую настоящую боль. Можно было только стоять рядом. Иногда — вовремя протянуть руку. Иногда — вовремя отпустить.

Пабло посмотрел через стекло на Алехандро, который стоял у сцены и спорил с Лусией о темпе. В сыне было столько его самого, что это пугало. И столько не его, что это восхищало.

— Они справятся, — сказал Бустаманте.

Мануэль повернулся к нему.

— Откуда такая уверенность?

Бывший президент улыбнулся.

— Потому что они уже начали.

В этот момент в коридоре раздался шум. Несколько учеников пробежали мимо музыкального класса, кто-то крикнул, что в школьной газете уже появился анонс завтрашней статьи Марины Бланко. Рыжеволосая журналистка, оказывается, времени не теряла. Франциско достал телефон, открыл школьный сайт и на секунду застыл.

— Что там? — спросила Марисса.

Бланко медленно повернул экран к жене.

Заголовок был коротким: «Дети легенд: кто имеет право на собственный голос?»

Марисса прочитала. Потом ещё раз. Потом улыбнулась — гордо, опасно, почти по-матерински хищно.

— Моя дочь.

Франциско вздохнул.

— Завтра будет скандал.

— Значит, текст получился.

Мия посмотрела на Пабло. Тот уже понял, что это только начало. Концерт, статья, новый парень рядом с Лусией, музыка Алехандро, странная тишина между Мариной и Франко, хореография Селены, младшие дети, которые уже слишком внимательно смотрят на старших. Всё начинало двигаться. Тот самый механизм, который когда-то запустил их собственную историю.

…

Позже, когда школа почти опустела, дети снова собрались в актовом зале. Без взрослых. Без преподавателей. Без камер. Просто они — новое поколение, которому предстояло выйти на сцену и доказать не стране, не родителям, не прессе, а самим себе, что их голоса имеют право звучать.

Алехандро сел за рояль. Лусия взяла микрофон. Франко устроился с гитарой. София села на край сцены со сценарием. Марина встала у первого ряда с блокнотом, но на этот раз ничего не писала. Паблито и Рина переглянулись у колонок, как два человека, которые обязательно устроят катастрофу, но пока ещё выбирают масштаб.

— С начала? — спросил Франко.

Лусия посмотрела на брата, потом на остальных.

— Нет. С того места, где начинается наша часть.

Алехандро улыбнулся едва заметно.

— Наконец-то разумная идея.

— Не привыкай.

— Поздно.

Музыка началась мягко. Не как репетиция. Не как попытка соответствовать. А как признание.

…

В пустом зале Elite Way School голоса детей тех, кто когда-то изменил свою жизнь песней, звучали иначе. Смелее. Честнее. Беспокойнее. Они ещё не знали, что через неделю концерт станет событием, после которого их имена перестанут быть просто фамилиями. Не знали, что статья Марины вызовет скандал в прессе. Не знали, что Томас окажется связан с человеком из прошлого их родителей. Не знали, что первая любовь Лусии будет совсем не такой безопасной, как надеялся Пабло. Не знали, что Франко и Марина слишком долго будут притворяться друзьями. Не знали, что Алехандро однажды придётся выбирать между музыкой и политикой, от которой он так долго бежал. Они не знали почти ничего. И именно поэтому всё было впереди.

…

В коридоре, за приоткрытой дверью, Мия остановилась, услышав первые аккорды. Пабло подошёл рядом, но ничего не сказал. Марисса, Франциско, Мануэль, Селена, Гвидо и Лаура тоже задержались у входа, хотя никто из них не признался бы, что подслушивает. Они смотрели на сцену, на детей, на новую версию старой мечты и молчали.

— Страшно? — тихо спросила Марисса.

Мия кивнула.

— Очень.

— Мне тоже.

— Они повторят наши ошибки?

Сеньора Бланко посмотрела на сцену, где их дети уже снова спорили, смеялись и пытались доказать друг другу, кто прав.

— Конечно повторят. Только по-своему.

Мия тихо рассмеялась.

— Утешила.

— Я не обещала утешать. Я обещала быть рядом.

Пабло взял жену за руку.

— Они справятся.

— Мы тоже так думали о себе, — заметила она.

— И справились.

На сцене Алехандро снова взял первый аккорд. Лусия подняла микрофон. Франко вступил гитарой. Марина Бланко улыбнулась так, будто уже знала, что этот концерт изменит больше, чем взрослые готовы признать. София перевернула страницу сценария. Паблито подмигнул Рине и получил от неё такой взгляд, что стало ясно: новая история уже началась.

Родители думали, что вернулись в Elite Way ради благотворительного концерта. На самом деле школа снова открывала двери для любви, музыки, ревности, дружбы, бунта и тех ошибок, без которых невозможно вырасти.

Мия смотрела на сцену и вдруг поняла: их история не закончилась. Просто сменила голоса.

И первые аккорды нового поколения уже звучали.