Драко Малфой и очень строгое зеркало

Глава 1

Мир — параллельный: здесь Драко Малфой с рождения девочка. Романтики не будет

У Драко Малфой было ровно три достоинства: имя, выдержка и осанка. Имя ей досталось от отца, выдержка — от матери, а осанку она в своё время выработала сама. Как именно — история умалчивала до сего дня. Этот рассказ — как раз о том, откуда она взялась.

Она только что окончила Хогвартс с отличием. Серебряно-белые волосы — в безупречной косе, спина — как натянутая струна, взгляд — такой, что домовой эльф чувствовал себя виноватым ещё на подлёте.

В гостиной поместья стояло новое приобретение отца — бронзовое зеркало, купленное на аукционе конфискованного имущества. Ходили слухи, что характер у него скверный: оно показывало людям не их отражения, а то, чего каждый стыдится. Проходя мимо с бокалом, Драко задела раму плечом.

Зеркало хрустнуло и затянуло её в себя. Бокал остался на паркете — целый, но осиротевший.

Драко пришла в себя в слизеринской гостиной. Зелёные лампы, камин, декоративные черепа — обстановка была до боли знакомой. Точнее — такой, какой гостиная бывает только на первом курсе: когда и лампы зеленее, и черепа черепастее. Вдобавок она стояла посреди собственного одиннадцатилетия в выпускном платье — и это, как выяснилось через минуту, было не самое странное, что с ней в тот вечер случилось.

На диване — вверх ногами, на его спинке — сидела она сама. Лет одиннадцати. Волосы растрёпаны, на мантии чернильное пятно, в руке зелёное яблоко, которое она с хрустом грызла, чавкая на весь факультет и роняя слюну на пергамент с домашним заданием.

— ...и тогда я сказала этому гриффиндорскому троллю Долгопупсу, что его нос похож на сморщенный гриб! — визжала она, обращаясь к съёжившейся первокурснице. — А он мне: «А ты сама кто такая?!» А я ему: «Я Малфой, идиот, я тебя в Азкабан отправлю!» [1]

Драко медленно закрыла глаза и беззвучно, по-аристократически, вздохнула. Значит, параллельный мир. Значит, где-то здесь ходит свой Люциус, свой Снегг и своя война за лучшие места у камина.

— Прекрати это немедленно, — сказала она негромко.

Голос был тихий — но слушать его хотелось стоя.

Младшая поперхнулась яблоком, свалилась с дивана, вскочила и злобно сверкнула серыми глазами, уже почуяв в незнакомке что-то подозрительно знакомое.

— А ты кто такая? Новая училка по зельям? Или Снегг прислал двоюродную сестру, чтоб всех муштровать?

Старшая выпрямилась и посмотрела на неё так, словно та была пятном на идеальном ковре.

— Я твоя наставница, — солгала она с безупречным спокойствием. — И если через три секунды ты не вытрешь рот и не сядешь как человек, я сломаю тебе позвоночник. Шучу. Но осанку поправь: ты сидишь, как квиддишный тролль, который упал с метлы и ещё не решил, что унизительнее.

Младшая нашла в себе силы оскорбиться, но не нашла — возразить.

Возражение нашлось через минуту — из-за стола, с безопасной дистанции: младшая высунула руку и показала ей жест, подхваченный у магглорождённой однокурсницы вместе со словечками, которых в поместье не слышали даже эльфы.

Старшая поймала жест в тёмном оконном стекле — за ним стояла вода, но жест читался безупречно.

Старшую резануло не то, что подумали, а то, откуда: жест был маггловский. Грубость она видела на аукционах и в исполнении куда более изысканном. Но маггловское — это в поместье Малфоев ловят, как насморк.

— Я видела, — сказала она, не оборачиваясь. — Мало того что невежливо — так ещё и ворованное. Свободный человек ругается собственными словами.

И только ночью, в отведённой ей пустой спальне на седьмом этаже, она честно призналась себе, что чувство было не возмущением. Мелкая показала всё, что думает, — и мир не рухнул. Эльфы не принесли извинений. Даже черепа не поморщились. Чувство было: зависть. Осмыслять его она не стала — отвыкла с четырнадцати лет.

К утру весь Слизерин гудел: в гостиной поселилась кузина Далия из французской ветви рода, хранительница фамильного этикета, присланная самой мадам Нарциссой. Слух объяснял всё: фамильное лицо, ледяные манеры и то, почему она никому не подаёт руки. [2]

Имя — Далия — пришло ей в голову само, быстро и без объяснений, словно она знала его всю жизнь. Что это значит, она решила не выяснять. Никогда.

Снегг, повидавший Малфоев двух поколений, посмотрел на её лицо, потом на младшую Драко, потом снова на её лицо — и молча предложил чаю. Больше он не задал ни одного вопроса — возможно, из профессиональной солидарности с хорошей ложью.

— Манеры, — сказал он наконец, ставя чашку так, что звук фарфора о блюдце был единственным звуком в кабинете. — У вас фамильные. До последней косточки.

— Благодарю, профессор.

Он кивнул. И, уже у двери, не оборачиваясь:

— Третий этаж, западное крыло. Там пустая аудитория. Никто не ходит после шести.

Это не было разрешением. Это было соучастием.

Обучение началось в тот же вечер. И было адом. Для обеих.

— Спина! — сказала старшая, когда младшая потянулась за супом в Большом зале. Не громко. Не зло. Просто — спина, как приговор, произнесённый ровно.

Младшая замерла с ложкой на полпути.

— Ты ешь, как полтергейст: громко, страшно и с брызгами. Держи ложку так, будто она из стекла и ты боишься её разбить. Локти к телу.

— Это неудобно!

— Аристократ вообще неудобная профессия, — сказала старшая, терпеливо поправляя младшей подбородок двумя пальцами. — Идеальная вежливость страшнее любого крика: от неё враг чувствует себя ничтожеством — и ещё благодарит за беседу.

Младшая посопела. Потом выпрямилась. Ложка дрогнула, но не расплескалась.

— Хорошо, — сказала старшая. — Ещё три ложки. Молча.

Младшая ела. Три ложки. Молча. На четвёртой рука у неё затряслась от усилия, и она поставила ложку обратно с таким звуком, будто разоружалась.

— Ненавижу вас, — сообщила она шёпотом.

— Прекрасно, — ответила старшая. — Ненависть — отличное топливо. Завтра продолжим.

Урок второй случился через три дня. Не в аудитории — в коридоре.

— Войди в комнату, — сказала старшая, стоя перед дверью пустого класса. — Так, чтобы все обернулись.

Младшая толкнула дверь и шагнула внутрь. Плечи вперёд, подбородок задран, шаг быстрый — как в атаку.

— Нет, — сказала старшая из коридора. — Ты не штурмуешь. Ты позволяешь на себя посмотреть. Ещё раз.

Младшая вышла. Вошла снова. Медленнее. Но всё равно — как будто ей нужно было занять место, пока не заняли другие.

— Нет.

Третий раз. Четвёртый. На шестой раз младшая взорвалась:

— Да что не так?! Я иду! Я не бегу! Чего ещё?!

Старшая не ответила. Она просто подошла к двери, открыла её и вошла сама.

Не быстро. Не медленно. Ровно. Плечи не вперёд и не назад — на месте. Подбородок не задран и не опущен — параллелен полу. Взгляд не в пол и не в потолок — перед собой, на уровне глаз невидимого собеседника. Шаг был один, но казалось, что комната сама подалась навстречу.

Она дошла до середины класса. Остановилась. Не оглянулась.

— Вот так, — сказала она в пустоту. — Ты не входишь в комнату. Комната замечает, что ты в ней. Разница в том, что ты не просишь внимания. Ты его принимаешь. Как данность.

Младшая стояла в дверях. Рот был приоткрыт.

— Ещё раз, — сказала старшая, выходя. — Но теперь не думай про плечи. Думай про то, что тебе некуда торопиться. Никогда. Никуда. Весь мир подождёт, потому что он ниже тебя по расписанию.

Седьмая попытка была неидеальна. Но в ней впервые не было спешки.

— Лучше, — сказала старшая. — Завтра повторим. И вычисти чернильное пятно на мантии. Немедленно.

На вторую неделю произошло то, чего старшая не ждала: Слизерин начал замечать.

Пэнси Паркинсон подсела к младшей за ужином и открыла рот — по привычке, чтобы затараторить про чью-то мантию, — и осеклась. Младшая сидела прямо. Локти прижаты. Вилка двигалась бесшумно. Она не смотрела на Пэнси. Она смотрела сквозь неё — не злобно, не высокомерно, а как смотрят на предмет обстановки, который не заслужил прямого взгляда.

Пэнси закрыла рот. Потом тихо спросила:

— Драко... ты заболела?

Младшая повернула голову. Медленно. Посмотрела на Пэнси — и чуть, на долю миллиметра, приподняла бровь. Не ответила. Вернулась к ужину.

Пэнси отодвинулась. Больше в тот вечер не заговаривала.

А на следующий день рассказала всем, что Драко Малфой научилась смотреть так, что хочется извиниться за то, что ты вообще существуешь в одной с ней комнате. Слух разошёлся к вечеру. К утру он оброс подробностями, которых не было. К обеду младшая стала легендой первого курса — и не сделала для этого абсолютно ничего, кроме как не сделала.

Старшая наблюдала за этим из угла гостиной и не вмешивалась. Это была не её победа. Это был первый росток, пробившийся без её рук.

Кризис случился на третьей неделе. В четверг. На перемене между зельями и травологией.

Младшая стояла у окна в коридоре, когда мимо прошла компания гриффиндорцев. Один из них — рыжий, веснушчатый, из тех, кто считает громкость аргументом, — повернулся к приятелям и сказал, не понижая голоса:

— Слышь, а правда, что у Малфоев мать — ручная? Говорят, Люциус её на привязи держит, как домового эльфа. Только без подушки.

Коридор не замер. Коридор продолжал жить. Никто не обернулся. Никто не возмутился. Мир не остановился.

Младшая обернулась.

Старшая видела это из арки в трёх шагах. Видела, как у младшей дёрнулась челюсть. Как пальцы сжались в кулаки. Как воздух вошёл через нос — резко, коротко, по-звериному.

И видела, как младшая открыла рот.

И остановилась.

Не потому, что вспомнила урок. Не потому, что испугалась. А потому, что на секунду — на одну-единственную секунду — в глазах у неё мелькнуло не бешенство. Страх. Страх, что если она закричит, то станет тем, кем её назвали. Дочерью «ручной». Дочерью на привязи. Если закричит — подтвердит.

Она закрыла рот.

Подошла к гриффиндорцу. Не быстро. Не медленно. Ровно. Остановилась в полушаге. Посмотрела на него — не в глаза, чуть выше, на переносицу, так что казалось, будто она смотрит сквозь череп, — и произнесла негромко:

— Повтори. Пожалуйста.

Голос был тихий. Ровный. Почти ласковый.

Гриффиндорец открыл рот. Закрыл. Посмотрел на приятелей — те не помогли. Посмотрел обратно на серые глаза, в которых не было ни злости, ни обиды, а было только терпение, бесконечное и холодное, как зима в поместье, и понял, что повторить — значит согласиться, что это было сказано всерьёз. А значит, нужно будет отвечать. А отвечать — нечем.

— Я... это... шутка была, — пробормотал он.

— Разумеется, — сказала младшая. — Шутки у тебя всегда такие. Неуклюжие. Иди дальше.

Он пошёл. Быстро. Не оглядываясь.

Младшая стояла у окна ещё минуту. Спина прямая. Руки по швам. Потом она повернулась, увидела старшую в арке — и лицо у неё треснуло. Не заплакало. Не скривилось. Просто треснуло, как фарфор, на котором слишком долго держали трещину изнутри.

Она подошла. Встала рядом. Плечом к плечу. И сказала очень тихо:

— Я хотела ему врезать. По-настоящему. Кулаком. В зубы.

— Знаю, — сказала старшая.

— Почему я не врезала?

Старшая помолчала. Потом:

— Потому что кулак — это доказательство, что он тебя достал. А ты его не достала. Ты выше этого. Не потому, что так положено. А потому, что это правда.

Младшая молчала. Потом выпрямилась — сама, без напоминания. И пошла на травологию. Не оглянулась.

Старшая смотрела ей вслед. И думала: я не помню, чтобы меня этому учили. Я помню, что я это знала. Но не помню, кто. Мысль была неуместная. Она её не развила.

Вечером, в пустой аудитории на третьем этаже, старшая сказала:

— Итак. Оскорби меня. Но так, как это сделала бы я.

Младшая надулась. Подумала. Выпрямилась — на этот раз сама, без команды, — прищурилась и произнесла:

— Ваше платье, кажется, вышло из моды в прошлом сезоне, мадам. И ваш чай пахнет кипячёной водой из-под крана.

— Неплохо, — признала старшая, и в глазах у неё мелькнуло одобрение. — Голос ровный, взгляд холодный. Но «мадам» замени на «мисс»: я ещё не замужем. И добавь усмешку в уголок губ — без неё комплимент неполный. У нас это синонимы.

Младшая усмехнулась. Уголок губ. Миллиметр. Но в нём было всё: и превосходство, и скука, и приглашение продолжить, если осмелишься.

— Лучше, — сказала старшая. — Ещё раз. Теперь про походку.

— Ваша походка, мисс, напоминает мне о том, что метла — не единственное, на чём можно сидеть верхом, не умея.

Старшая моргнула.

— Это было грубо, — сказала она.

— Вы сказали «как сделала бы я».

— Я сказала «как сделала бы я». В пятнадцать. В шестнадцать я бы сделала тоньше. Но для одиннадцати — годится. Садись. Пей чай. Без звука.

Младшая села. Взяла чашку. Отпила. Без звука. Поставила. Без звука. Посмотрела на старшую. В глазах было что-то новое — не дерзость, не страх. Что-то, чему она ещё не придумала названия. Уважение, может быть. Или его тень.

— Наставница, — сказала она. — А вас кто учил?

Старшая отпила из своей чашки. Медленно. Поставила. Без звука.

— Не помню, — сказала она. — Давно было.

Это была правда. И не была. Обе это знали. И ни одна не стала уточнять.

Проходили недели. Младшая больше не бегала по коридорам. Не чавкала. Не визжала. Крикливая дерзость, выдающая неуверенного ребёнка, понемногу покрывалась льдом — не мёртвым, не хрупким, а тем самым, который держит вес: глубокий, тёмный, с зелёным отливом, как озеро в ноябре.

Она научилась входить в комнату так, чтобы в ней стихали. Молчать так, чтобы другим делалось не по себе. Пить чай без единого звука. Смотреть на людей так, будто те слегка прозрачны.

И однажды утром она поймала себя на мысли: мне не тяжело. Раньше — было тяжело. Раньше спина болела, и ложка дрожала, и хотелось кричать. А сегодня она просто была такой. Прямой. Тихой. Не потому, что заставляли. Потому что иначе было — неудобно. Как носить чужую мантию.

И это было самое странное. Что клетка стала кожей.

Она не знала, радоваться этому или пугаться. И решила — по-новому, по-взрослому, — что не будет решать. Пока.

Кульминация случилась в конце ноября: в Хогвартс на заседание попечительского совета прибыл Люциус Малфой. После заседания полагалось показать наследницу — Люциусы не ездят зря.

Младшую Драко вызвали в кабинет директора. Кузина Далия встала в углу, у портрета, и не дышала. Это был экзамен, и сдавать его следовало на отлично.

Дверь открылась. Вошёл Люциус — плащ, трость, привычка смотреть на мир сверху вниз, даже если мир — потолок. Трость стукнула о каменный пол. Раз. Два. Три. Он остановился у стола. Не сел.

Раньше — старшая помнила это в себе, в костях, — младшая бросилась бы к отцу: хвастаться оценками или, того хуже, жаловаться на Снегга. Повисла бы на руке. Затараторила бы.

Но сейчас она стояла у окна. Услышав шаги, медленно повернулась. Спина — идеально прямая. Плечи — расправлены. Руки — сложены перед собой. Лицо — маска безупречного холодного благородства.

— Добрый день, отец, — произнесла она ровно и негромко, и в голосе звенела сталь. — Я рада вас видеть. Надеюсь, дорога из поместья не была утомительной.

Люциус остановился.

Он смотрел на дочь. Долго. Три секунды, четыре, пять. Старшая, из своего угла, видела, как у него шевельнулись пальцы на трости — чуть, едва заметно, как у человека, который хотел что-то поправить, но не нашёл что. Не нашёл зачем.

Он не видел капризного ребёнка. Не видел чавкающего яблока и чернильного пятна. Он видел Малфоя. Настоящего, выдержанного, опасного. Одиннадцатилетнего — и уже опасного.

— Добрый день, Драко, — медленно ответил он. Пауза. Ещё одна. Пальцы на трости замерли. — Манеры... допустимы.

На языке Малфоев это была ода. На языке Люциуса — больше, чем ода. Это было признание, что дочь перестала быть проектом и стала фактом.

Младшая сделала безупречный реверанс:

— Благодарю вас, отец.

Люциус кивнул. Развернулся. Плащ мёл воздух. Трость стукнула: раз, два, три. Дверь закрылась.

И только тогда младшая выдохнула. Плечи у неё чуть осели — на дюйм, не больше, но старшая увидела. Увидела, как дрогнули пальцы, сжатые в замок. Увидела, как она моргнула — часто, быстро, прогоняя то, что не должно было быть.

Она повернулась к наставнице с горящими глазами:

— Я сделала это! Я не закричала! Я не бросилась на шею! Я была... я была как лёд!

— Ты была великолепна, — сказала старшая и улыбнулась по-настоящему. Это был второй раз за осень, когда она себе это позволила. Первый был, когда младшая вошла в комнату правильно и не попросила похвалы.

И тут воздух задрожал. За её спиной он свернулся в знакомый водоворот: магия параллельного мира отпускала гостью.

— Ты уходишь? — младшая нахмурилась, и в голосе впервые не было дерзости. Только вопрос. Чистый, одиннадцатилетний, без брони. — А кто будет следить, чтобы я не ела локтями?

— Ты уже всё знаешь, — старшая шагнула к мерцанию и обернулась. — Помни: кричит только тот, кто слаб. Твоя сила — в твоём спокойствии. И вычисти чернильное пятно на мантии. Немедленно.

Помолчала. Водоворот тянул за плечи, как сквозняк.

— А палец не выбрасывай, — добавила она. — Своё когда-нибудь заведи — для души. А этот прибереги. Не для гриффиндорцев — для министерства: там без него не обходится ни одна сделка.

Младшая усмехнулась. Уголок губ. Миллиметр. Безупречно.

— Разумеется, наставница.

И выпрямила спину. Сама. Без команды. В последний раз — и в первый.

Старшая кивнула. И шагнула в водоворот.

В гостиной поместья Драко вышла из зеркала так же спокойно, как вошла. Подняла бокал с паркета. Отпила. Вино было ещё холодным.

В зеркале была она сама — как ни странно, обычная. Не стыд. Не кошмар. Просто она. Слегка задумчивая. Слегка уставшая. С прямой спиной.

Она не задавала себе вопросов с четырнадцати лет — считала это дурной привычкой. Но один всё-таки настиг, тихий, как сквозняк: кто научил всему этому меня саму?

Вопрос был неуместный. И Драко его задавать не стала. Магия любит аккуратные петли и не любит, когда их разматывают при ней.

Проходя мимо зеркала, она на всякий случай поправила осанку. Где-то прямо сейчас какая-то одиннадцатилетняя девочка задевает плечом бронзовую раму. К этому лучше быть готовой. [3]

[1] Угроза отправить в Азкабан в одиннадцать лет считается в семье Малфоев первым проявлением политического дарования.

[2] Французской ветви рода Малфоев не существовало. Но за шесть столетий Малфои доказали: любая ветвь существует, пока о ней молчат.

[3] На языке магии это называется «петля причинности». На языке Малфоев — «семейная традиция».