Дороги, которые мы выбираем

Пролог или предыстория обыкновенной попаданки

Примечание:

Пролог, в принципе, можно не читать. Краткое содержание: жила-была женщина, потом умерла. Если читаете - всё описанное в этой части было на самом деле, но не сразу и не с одним человеком.

Фомина Мария Ивановна всю жизнь старалась всё делать только на «отлично». Правда, школу она окончила без золотой медали, но только потому, что в советские времена на общеобразовательную школу полагалось выдавать только одну медаль на весь выпуск, а так сложилось, что в один год с Машенькой аттестат получал сын главы городского комитета по образованию, которому медаль была совершенно необходима для поступления в институт международных отношений. Но свой красный диплом в педвузе по специальности «математика» Мария честно выцарапала упорным трудом. Потом перспективная молодая учительница всего за пять лет стала заместителем директора общеобразовательной школы, и рассчитывала стать самым молодым директором в городе, когда прежний уйдет, наконец, на пенсию.

Это было время перестройки, и Мария, как и многие, была преисполнена оптимизма и надежд на большие перспективы, и для себя лично, и для всего общества. Тем более, в личной жизни тоже всё складывалось. Замуж Мария вышла не поздно, не рано — в двадцать четыре года. Муж Марии, солидный мужчина, хоть и не умел отличить Хайнлайна от Хемингуэя, и путал Ван Гога с Ван Даммом, но зато успешно строил свой бизнес. Сынок родился здоровеньким и развивался, как по новомодному учебнику доктора Спока.

А потом надежды сменились горем и унынием. У мужа вдруг оказалась молодая любовница, которая никогда не рассказывала ни про какую чёртову математику, не грузила проблемами, а умела с придыханием говорить «пусик», делать минет и с шиком носить леопардовые лосины. Впрочем, развестись и обрести своё леопардовое счастье, успешный бизнесмен не успел — обширный инфаркт поставил жирную точку во всех его земных планах. Бизнес растащили по кускам конкуренты — сын был ещё мал, а Мария Ивановна не знала и с какой стороны подступиться. Посчитать конечную стоимость товара с учетом процента, который следует заплатить смотрящим и надзирающим, женщина не умела. Хорошо, хоть «долги» не навесили, знала она и такие случаи. Оставалось только взять в школе нагрузку побольше — сына надо было поднимать.

Тем временем, продукты в магазинах стали пропадать, появились карточки. Цены росли, а зарплату задерживали и на месяц, и на два. Мария Ивановна стала подрабатывать дворником: вставала в четыре часа утра, чтобы подмести или расчистить снег вокруг здания городского центра занятости населения. Это учреждение должно было, по идее, переобучать, трудоустраивать и всячески изгонять самый призрак безработицы. На самом деле, никого этот центр устроить на работу не мог, но давал приют и небольшую зарплату дюжине старых бухгалтеров и секретарей, одной уборщице, и вот — теперь и Марии Ивановне тоже. Главное — платили тут зарплату вовремя и деньгами. А не так, как в одном райцентре, когда в счет зарплаты работникам школы предложили продукцию местной ритуальной конторы: гробы, венки, надгробия. Это называлось — бартер. Самой Марии Ивановне выдали за последние два месяца коробку сливочного масла и ящик фиников — ну это хоть съесть можно было.

Но всё-таки информация о возможных вакансиях в центр занятости стекалась. Так что важной новостью с Марией Ивановной, как «со своей», поделились в первую очередь. Новость была действительно знатная. Какой-то богатей из новых решил отвалить денег вроде как на благотворительность, да ещё чуть ли не лично Джордж Сорос выдал грант настоящим зелёными деньгами[1]. Открывался центр по развитию и образованию особенных детей. Прежде в городе была специальная школа, у которой все особенности были прописаны открыто медицинскими терминами в названии учреждения. Но потом эту школу сперва перевели в другое здание под предлогом ремонта и сократили штат, а через год и это здание признали аварийным, после чего убыточное учреждение вовсе расформировали. И всех особенных деток стали распределять по обычным школам, и велено было городским образовательным начальством всем делать вид, что детки постигают общеобразовательную программу наравне со своими сверстниками. Теперь же в новеньком здании битком набитом новенькой мебелью и новеньким оборудованием открывался центр с красивым названием «Крылья надежды».

Мария Ивановна заколебалась. Ясно было, что бином Ньютона и логарифмические уравнения воспитанники центра не постигнут. Но уж очень зарплату предлагали хорошую. Сын учился уже в институте, учился не хуже, чем Мария Ивановна в своё время, но некоторые зачеты, например, по физкультуре, было просто невозможно сдать без купюры, вложенной в зачетку. Марию Ивановну направили поучиться на курсах, и с сентября она приступила к работе на новом месте.

На деле оказалось, что не только логарифмические, но и простые линейные уравнения Марии Ивановне теперь ни к чему. Детишки учились отличать «один» и «много», круглое солнышко от квадратного домика, считали собственные пальчики. И неважно, в каком классе числились ученики — в первом или пятом, потому что, на следующем уроке всё это приходилось повторять заново, так сказать, «с белого листа». Мария Ивановна, которая всё привыкла делать «на отлично», старалась не унывать: придумывала новые обучающие картинки, коротенькие стишки и сказочки, радовалась маленьким удачам своих учеников. Но на самом деле, не могла дождаться, когда сын закончит институт и будет уже по-взрослому себе зарабатывать. Тогда можно будет уже вернуться в обычную школу, хоть и на неполную ставку — самой-то Марии Ивановне много не надо.

Всё круто переменилось в один майский вечер, когда сын вернулся домой раньше обычного. Мальчик был в полном отчаянии. Оказывается, сын хотел подработать и устроился в частную фирму, но там его подставили, и теперь он должен деньги. Очень большие деньги. И отдать надо быстро, а то фирму эту «крышуют» очень серьезные люди. И упаси Бог, мама, не надо обращаться ни в какую милицию, люди действительно серьезные, и у них всё схвачено.

Больших денег у Марии Ивановны не было, но сына надо было спасать, пришлось продать квартиру. Хорошо, что коллега приютила в дачном домике ставшую бездомной Марию Ивановну вместе с остатками её нераспроданных вещей. Сын-то к тому времени уже больше года снимал комнату. И в милицию Мария Ивановна, как сын и просил, не стала обращаться. Но пару лет назад Мария Ивановна учила сына нынешнего заместителя главы городской прокуратуры. Папа-прокурор был мужчиной рассудительным, понимал, что деньги-деньгами, а чтобы всёрьез учиться в серьёзном вузе, нужно и в голове кое-что иметь. И учительнице математике, которая, по старой закалке, возилась с его балбесом не за деньги, а за совесть, был благодарен. И сейчас в просьбе не отказал, пообещал разобраться и не спустить расследование «на тормозах».

Ох, лучше бы Мария Ивановна с этой просьбой не обращалась. Выяснилось, что фирма та самому же сыну и принадлежала, деньги ему понадобились на её развитие, а идея «вытрясти бабки из бабки» принадлежала компаньону сына. Сын, вроде как, сначала возмутился такой идеей, но компаньоном была девица пылкая и настойчивая, умела с придыханием говорить «пусик», делать минет, и с шиком носить платье-футляр, так что — уговорила. И деньги за квартиру, отданные сыну из рук в руки, вернуть не было никакой законной возможности.

Так и осталась Мария Ивановна без жилья и без сына, потому, что считать человека, согласившегося на такой способ раздобыть денег, своей роднёй, старая учительница никак не могла. Она и жила по инерции в чужом дачном домике, ездила оттуда на работу, но смысла во всём этом уже не видела. Старая печка грела плохо, дымила, и одним холодным ноябрьским утром Мария Ивановна не проснулась.

Дорога первая. Часть 1

Мария Ивановна брела через туман по неровной тропе среди серых остроугольных камней. Идти было неудобно — в строгом деловом костюме с белой блузкой и туфлях-лодочках по пересечённой местности не походишь. «Что ж я, старая растяпа, ботинки туристические и штаны не надела, коли в поход собралась» — вяло удивилась Мария Ивановна.

— А в чём в гроб тебя положили, в том и пришла, — отозвался звонкий голос.

Мария Ивановна подняла взгляд от камешков под ногами. Прямо перед ней оказалась пирамидка в рост человека, сложенная из камней больших и поменьше. Мария Ивановна хаживала по молодости в походы, и знала, что на севере такие пирамидки называют сейдами. Но не это показалось диковиной, а то, что на вершине сейды сидела птица с человеческим лицом. Тёмно-серое оперение отливало то ночной тьмой, то золотом, личико с круглыми карими глазами и маленьким ртом было румяно, как у здорового малыша.

— Сирин? — удивилась Мария Ивановна.

— Не-е-е, — захихикала дева-птица. — Сирин — та всё плачет. А я — Алконост, я пою и смеюсь.

— Ясно, — кивнула Мария Ивановна, удивляясь, что ничему не удивляется. — А меня после смерти, значит, к тебе?

— А то ж, — отозвалась радостно Алконост. — Ты в церковь не ходила, Богу не молилась, но и не унывала, за себя боролась, пока не отчаялась. Таких ко мне направляют, душа чистая, бесприютная, именованная Мария.

— И куда мне теперь? — спросила Мария.

— А сама выбирай! — махнула крылом Алконост. Туман за её насестом-сейдой чуть рассеялся и стало видно, что дальше по каменной равнине разбегаются тропинки. — По какой пойдешь — та твоя будет.

Сказала так дева-птица, и лицо крыльями закрыла, вроде как задремала. А Мария задумалась. За жизнь прожитую свою ей не стыдно было. Жила по совести, делать всё старалась как следует, а когда не получалось — так не со всем человек может справиться. Одно её всё мучило — сына она, как оказалось, упустила, не воспитала как надо. Всё казалось, нужно работать — зарабатывать, чтобы на жизнь хватало, а сын и сам, глядя на неё, поймёт, как надо жить и к людям относится. Ан не понял, не по хорошему с родной матерью поступил. Видно, не сумела ему показать-объяснить. Вот если бы можно было эту оплошность свою исправить…

И когда обо всём этом подумалось — правая дорога засветилась в тумане светом золотым. И побрела по ней Мария, ушла с головой в светящийся туман…

***

Очнулась Мария на роскошнейшей кровати. Такую кровать она раньше видела только в отеле, где её муж заказывал номер на неделю после свадьбы. «Должно быть и впрямь какой-то отель», — подумала Мария, когда увидела, что рядом с кроватью хлопочет женщина в коричневом платье, белом переднике и чепце — явно форма горничной. Женщина расставляла на небольшом столике какие-то пузырьки и стаканчики. Мария попыталась окликнуть женщину — ужасно хотелось пить, а сил не было даже руку поднять — изо рта вырвался какой-то невнятный вздох. Горничная вздрогнула, всплеснула руками:

— Ах, мадам, наконец вы пришли в себя! Я сейчас доктора позову! Он как раз осматривает мастера Реддла.

И умелась за дверь. Вернулась через несколько минут с мужчиной, который выглядел точь-в-точь, как постаревший доктор Ватсон из фильма про приключения означенного доктора в компании знаменитого сыщика. Мужчина и впрямь оказался доктором, правда фамилия его оказалась Джоунс. Посчитал пульс, посмотрел зрачки, сменил повязку на голове, велел горничной напоить пациентку какой-то горькой микстурой из синей баночки[2]. Потом разрешил запить эту горечь подкисленной водой и сказал успокоительно:

— Теперь вы быстро пойдёте на поправку, мадам Томсон.

Почему-то от этого имени (а может быть от микстуры) у Марии сильно-сильно закружилась голова, боль ударила в висок, разлилась по всей голове и отпустила. Вдруг, разом, припомнилась жизнь достопочтенной[3] Мэри Джоан Томсон и пришло понимание, что эта почтенная богатая старая дева тридцати двух лет от роду[4] — теперь она и есть. Мисс Томсон, в отличии от Марии Фоминой, замужем сроду не была, имела собственный дом, независимый доход и проводила дни, управляя своим имуществом и навещая родственников и знакомых. Вот и ныне, достопочтенная Мэри Томсон приехала в гости к своей старшей сестре, бывшей замужем за Томасом Реддлом.

Хотя дом уже украшали к Рождеству, повод для родственного визита не был радостным. Единственный сын и наследник Том Реддл-младший почти год назад неожиданно, без предупреждения, разорвал помолвку и сбежал из дома, прихватив все свои личные деньги и ценности. Недавно же он вернулся, но радость мистера и миссис Реддл была омрачена тем, что сын был явно не в себе. Он отказывался объяснить свой дикий поступок, только бормотал «околдовала, околдовала», вообще изъяснялся сумбурно и, казалось, боялся выйти за порог дома.

Родители пытались увещевать, потом обратились к врачу. Доктор Джоунс заверил, что телесно молодой человек вполне здоров, лишь слегка похудел, но явно испытал какое-то сильное душевное потрясение. Доктор посоветовал отвлекать пациента от тяжёлых мыслей беседой. Желательно с кем-то, к кому мастер Том питает уважение. Наибольшим уважением у молодого Реддла пользовалась тётушка Мэри (тётушку трепетно уважали все её племянники и племянницы, опасаясь её крутого нрава, но рассчитывая на упоминание в завещании).

Миссис Реддл написала младшей сестре, приглашая провести вместе Рождество и попытаться образумить племянника. Мисс Томсон немедля отправилась в путь, но навстречу коляске, в которой она ехала от станции железной дороги в поместье Реддлов, выскочил местный сумасшедший. Напуганная лошадь понесла, коляска перевернулась. Кучер отделался помятыми ребрами, а мисс Томсон ударилась виском. Её принесли в дом Реддлов, где неделю она лежала без сознания между жизнью и смертью. И вот — пропустив все праздники, в первый день нового года мисс Томсон пришла в себя. Правда, это была уже не совсем она, но сообщать об этом кому-либо она не собиралась. Пока заживал глубоко рассеченый висок, да спадали синяки под глазами, Мария… нет, теперь уже Мэри, лежала и размышляла, собирая воедино то, что помнила из прежней и нынешней жизни. Особенно заставило призадуматься имя сумасшедшего Марволо Гонта, что напугал её лошадь.

Мария Ивановна вообще много и с удовольствием читала. Классику брала в руки — вспомнить, литературу по специальности изучала — само собой. Но просматривала и всякие новые сказки, которые назывались фэнтези, детскую литературу, хотя некоторые тексты казались ей вовсе неподходящими для детского чтения. Во всяком случае, слово «попаданец» было Марии Ивановне знакомо, да и книжки про Мальчика-который-выжил-и-победил-Тёмного-Лорда она просмотрела, а цепкая память сохранила сюжет и имена. И вот сейчас сочетание имен Гонта и Реддлов в совокупности с датой в ежедневной газете заставляло задумываться о том, что раньше казалось лишь выдумкой для забавы неокрепших умов. Но ведь не зря, наверное, Алконост предложила самой выбирать дорожку? И раз уж эта дорожка привела в новую жизнь, то и прожить её надо лучше прежней.

Едва доктор Джоунс разрешил вставать с постели, Мэри Томсон нанесла визит племяннику, и без всякой скидки на его и свою слабость и болезненное состояние, вытрясла из него подробный рассказ о его похождениях. По словам милого юноши Тома, десять месяцев тому назад он влюбился… то есть он думал, что влюбился, а на самом деле гадкая ведьма его околдовала, чтобы он на ней женился. Но теперь злые чары рассеялись, и он, Том, не желает иметь с этой ведьмой ничего общего. Этот рассказ сопровождался сочувственными и поощрительными охами и ахами миссис Реддл. Но мисс Томсон, не заостряя внимание на душевных терзаниях племянника, спросила главное, со своей точки зрения:

— Уверен ли ты, Том, что супруга твоя не была в тягости, когда ты её оставил?

— Ну причем здесь это? — воскликнула миссис Реддл.

— К чему мне ублюдок этой нищенки? — возмутился Том.

— Ублюдок, дорогой племянник, — невозмутимо поправила тётушка Мэри, — это дитя, чьи родители не соблаговолили пожениться. А ты мне сам только что поведал, что сочетался с Меропой Гонт законным браком.

— Но… — попытался возразить Том.

— Но даже если бы это было не так, бросить без помощи невинное дитя — подлость. — уверенно заявила тётушка. — Не может же наследник Реддлов и Томсонов быть подлецом?

Вот так и получилось, что дабы очистить свою репутацию от подозрения на звание подлеца, Том Реддл вынужден был сопровождать тётушку в её поездке в Лондон. Оказалось, что найти нужного человека в Лондоне сложно, но можно. Прибегнув к услугам полиции и адвоката, Том Реддл и тётушка Мэри, спустя всего неделю обнаружили приют, в котором умерла злосчастная Меропа. Узнав, что Божьим промыслом сделался вдовцом, Том едва удержался от радостного «алилуия!». Младенец, поименованный со слов Меропы Томом Марволо Реддлом, был извлечен из благотворительной люльки и вручен тётушке Мэри. Том-самый-младший-из-Реддлов оказался действительно очаровательным ребёнком. Он вел себя тихо, пищал только когда хотел кушать или чистый подгузник, осмысленно смотрел синими глазками и пытался гулить. Несмотря на всё его младенческое очарование, в семействе Реддлов на него смотрели как на самую огорчительную обузу. Тётушка Мэри при виде такого семейного единомыслия заявила, что охотно избавит родственников от этой печали, и увезла малыша в своё поместье, расположенное в «самом центре Англии»[5].

Мария Ивановна ничего не смыслила в управлении сельскими угодьями, потому не пыталась заниматься прогрессорством и менять порядок, заведённый достопочтенной Томсон. Так же проверяла счета, раздавала задания работникам и присматривала за выполнением, собирала арендную плату, платила зарплату, платила обещанные её родителями пенсии, платила налоги, следила за покупками, принимала обязательное участие в жизни общины небольшой деревушки, в двух милях от которой было расположено её поместье. Дел оказалось так много, что пришлось нанять для Тома нянюшку. Шестнадцатилетняя Дженни, старшая из одиннадцати детишек, была счастлива, что теперь ей приходится присматривать только за одним малышом, да при этом ещё кормят и жалование дают. Тем более, что подрастающий Том становился ещё милее.

Все вечера и каждую свободную минуту тётушка Мэри проводила со своим воспитанником. Больше всего Том любил, сидя на диване под боком у тётушки, слушать сказки и истории, рассматривать картинки в книжках. К четырём годам годам он уже знал все буквы, к пяти — научился читать. Простенькие и посложнее арифметические примеры, логические задачки, география и история, ботаника — его чистый ум легко впитывал знания. При этом Том мог по часу и больше сидеть в саду, рассматривая травы или насекомых. Когда Том изрисовал весь свой блокнот бабочками, ромашками, кошками и феями, тётушка Мэри купила ему лучшие карандаши и краски, какие только можно было раздобыть в этом времени за деньги. Теперь стены детской, а потом и гостиной, украсились рисунками — наивными и радостными.

И магия Тома являлась на свет такими же наивными и радостными чудесами. То баночка с малиновым джемом сама собой перевернётся прямо в тарелку с овсянкой, над которой заскучал сладкоежка Том. То розы расцвели на неделю раньше срока: Дженни посетовала, что весна холодная, кусты никак не распушатся после зимы, а хорошо бы цветочков к хозяйкиному дню рождения…

Когда тётушка Мэри увидела, как Том тихонько шипит с ужиками и небольшой чёрной гадюкой, то испугалась, что кто-то ещё узнает об этом его таланте, и обидит малыша. А потому присела рядом на травку и напомнила том, как в церкви[6] рассказывали о Змее, который беседовал с девицей, и от этого начались в мире всякие беды.

— Так что, Том, если кто-то услышит, как ты шипишь, могут подумать про тебя недоброе.

— Буду со змейками только тогда говорить, когда никто не услышит, — послушно согласился Том. — А с птичками говорить можно?

Оказалось, что Том так же оживлённо пересвистывается с синицей и понимает мурлыканье кота. Садовник только крестился и поминал святого Патрика — тот тоже, мол, умел со всякими тварями разговаривать.

Том никогда ничего не просил для себя, но радовался любому подарку. Единственный раз мальчик обратился с просьбой к своей воспитательнице, когда достопочтенная Томсон привезла пятилетнего Тома в поместье Риддлов — познакомиться с дедушкой и бабушкой. Том был сначала весел и приветлив, как обычно, потом — тих и вежлив, и только вечером, прижавшись к тёплому боку своей самой родной тёти Мэри пушистой головой, умоляюще проговорил:

— Тётя Мэри, пожалуйста, ну пожалуйста, можно мы уже завтра уедем домой?

— Можно, Том, — ответила тётя ласково. А сама кипела от гнева на Реддлов. Как, ну вот как можно, к такому славному малышу относиться как к грязи?

И они уехали на следующий день, а потом пару раз в год ездили куда-нибудь, где можно увидеть что-то интересное, но больше не наносили родственных визитов.

Накануне того, как Тому должно было исполниться десять лет, они отправились в Линкольн: посмотреть на собор, купить кое-что полезное и что-нибудь приятное на ярмарке. И вот там Том впервые увидел Белль.

Дорога первая. Часть 2

Мэри давно уже планировала купить себе наручный хронометр — её старенькие часы-кулон были очаровательно элегантны, но совершенно непредсказуемо то уходили, то отставали. Так что ничего удивительного, что бродя по ярмарке, тётушка Мэри вместе с Томом заглянули в том числе в лавку часовщика. Там, кроме разнообразных часов, были выставлены сложные и дорогие игрушки: несколько музыкальных шкатулок, отряды игрушечных солдатиков с артиллерией и походными шатрами, небольшая шарманка, домик-пагода с нарядными китайцами, которые умели кивать и качать головами. На отдельной подставке сидела кукла — фарфоровое личико с синими глазами, чёрные локоны виднелись из-под шляпки-капора с бархатной лентой. Наряжена кукла была в бежевое атласное платье с бисерным шитьем и кружевами, на ногах — кожаные башмачки.

К удивлению Мэри, да и хозяина лавки, Том был совершенно очарован куклой. Ни солдатики, ни китайцы его не заинтересовали. Впрочем, солдатики у него уже были, хоть и не столь искусно сделанные. Часовщик, в надежде на прибыль, занимательно и многословно рассказал, что кукла эта привезена из Европы ещё его отцом, но вот покупатель так и не нашёлся, так что возможно уступить… но даже с уступкой цена казалось солидной. Так что Том, который отлично умел считать, с отчаянной решимостью замотал головой:

— Я знаю, что это слишком дорого. Она очень красивая… но, тётя Мэри, я знаю, что тебе нужны часы.

Выбирать часы, когда Том не мог оторвать восторженно-страдальческого взгляда от куклы, Мэри не стала. Они вернулись в гостиницу. Том был тих и задумчив. После ужина много рисовал в своём блокноте. Когда тётушка Мэри попросила посмотреть, покраснел:

— Ах, тётя, это совершеннейшие пустяки.

«Пустяками» оказались прекрасные наброски той самой куклы, на рисунках Тома она выглядела совершенно живой, с тенью лукавой улыбки на фарфоровом личике. Так могла бы выглядить старшая сестра Тома.

На следующее утро тётушка Мэри попросила Тома посидеть пару часов в их номере. Мол, ей нужно сходить за некоторыми предметами одежды, которые лучше выбирать без мужского общества. Том только рассеянно кивнул. Среди их вчерашних покупок была, в том числе, книга американского автора[7] о приключения золотоискателей на Аляске, и Том сейчас был там, на Крайнем Севере, среди ледяных просторов, в компании Мейлмюта Кида и его ездовых собак.

Тётушка Мэри действительно заглянула в бельевой магазинчик, купила себе полдюжины панталон и нижних рубашек. Но основная цель её была — лавка часовщика. Достопочтенная Томсон и часовщик славно побеседовали о доходах, налогах, прогрессе и напряженности в Европе, о шиллингах и гинеях, и в конце концов сошлись на цене, которая обоим показалась приемлимой. Заветная кукла была упакована в шелковую бумагу и картонную коробку. Странно, конечно, было покупать куклу для мальчика, который ростом почти догнал тётушку. Но когда она вручила воспитаннику подарок, это показалось самым правильным, что только можно было придумать. Затаив дыхание, Том извлёк куклу из коробки, усадил на кровать, расправил каждую складочку и ленточку. А потом кинулся обнимать тётушку, бормоча:

— Спасибо! Большое-пребольшое спасибо! Она такая красивая! Я буду называть её Белль.

Так Белль поселилась в поместье, в комнате Тома. Том обращался со своей своей новой соседкой весьма почтительно. Большую часть времени Белль сидела в кресле у окна. Иногда Том выносил её «погулять» в другие комнаты. Том всё время разговаривал с Белль: рассказывал ей о своих уроках, рисунках, книжках, о том, что видел во время поездок с тётей и о том, что происходит в поместье. Сначала это казалось тётушке Мэри милым и забавным, но потом стало тревожить. Десятилетний мальчик мог бы так болтать с живой девочкой, но с живыми детьми Том общался неохотно и отстранённо. В окрестностях поместья все знали, что Том воспитанник и возможный наследник владелицы самого крупного земельного владения, поэтому задевать никто не смел. Но и дружбы не было. Только сейчас Мэри задумалась о том, что мальчику может быть одиноко, и не хватает общения с ровесниками.

Тем временем появились новые причины для беспокойства. Том, который никогда раньше не болел, стал плохо себя чувствовать. Он похудел, побледнел, хотя ел как прежде. Тому снились кошмары, он порой хныкал во сне, как хнычут малыши, а утром не мог поднятся с постели. Встревоженная тётушка Мэри пригласила доктора. Она понимала, что медицина этого времени не совсем та, что будет через пятьдесят лет, но у местного сельского врача был огромный опыт и наблюдательность. Однако, ничего определенного доктор не смог сказать встревоженной женщине.

— Я не нахожу признаков какой-то определённой болезни, кроме общей нервной возбудимости. — говорил врач. — Но такое порой бывает у подростков от естественных причин, связанных с ростом их тела, и проходит со времением. Понаблюдаем, возможно мастер Том перерастёт это своё состояние. А пока попробуйте чай из ромашки с валерианой и пусть гуляет побольше.

Но вот Дженни, которая была пару лет назад повышена из нянюшки до горничной, в отличии от доктора не сомневалась, что точно знает причину беды.

— Это всё из-за куклы, да сохранит нас Всевышний от нечистого и его происков! — решительно заявила Дженни во время ужина прислуги на кухне. — Как стал мастер Том возиться с этой куклой, так и заболел. А страшная она какая! Я в комнате прибираю, а она смотрит-смотрит своими глазищами.

— Лишнее болтаешь, — заворчала старшая горничная. — Подумаешь, кукла. Господа любят красивые вещи.

Но кухарка была согласна с Дженни.

— В самом деле, третьего дня, когда я пекла имбирное печенье, мастер Том зашел с этой своей куклой на кухню. Так сначала её усадил, тарелочку с печеньем поставил, только потом сам стал кушать, и что-то ей рассказывает, из книжки. Не по возрасту, тем более мальчику, так играть. Да и на игру это не похоже было, мастер Том как будто прислуживал этому чучелу. Даже жутко стало.

Сторож сказал, что все женщины любят придумывать всякие страшилки и сами пугаются собственных выдумок, садовник с ним согласился.

Но на следующий день жутко стало всем обитателям поместья. Дженни натирала воском перила лестницы, что вела из холла на второй этаж большого дома. И вдруг кусок прочного резного дуба отломился под её рукой, и девушка с криком покатилась по ступеням. Достопочтенная Томсон тотчас лично оказала Дженни первую помощь, убедилась, что у той сломана нога, и отправила сторожа за врачом. Врач наложил гипсовую повязку и велел лежать не меньше недели. Дженни плакала, что нипочём не останется в доме, хоть ползком уползёт, и уверяла всех, кто готов был слушать, что это кукла скинула её с лестницы. Мол, в тот момент, когда перила сломались, совсем рядом раздалось такое тихое злое хихиканье. И проклятая кукла сидела на лестнице, смотрела прямо на неё, Дженни, а потом пропала. Достопочтенная Томсон строго велела не придумывать то, чего не было. Дженни тряслась от страха, но привыкла слушаться. Единственное, на что она осмелилась — попросить кухарку устроиться на ночь в одной комнате. Всё не так страшно.

Тётушка Мэри в тот вечер тоже долго сидела у кровати Тома, не решаясь уйти к себе. Ей всё казалось, что с мальчиком может случиться что-то дурное.

— Не волнуйся, тётя Мэри, — успокаивал её Том. — Со мной всё будет хорошо. Белль за мной присмотрит. Она сказала мне, что всегда будет со мной.

Женщина только головой покачала — вот уж фантазия у ребёнка.

Не иначе как, от этих событий и разговоров у самой Мэри разыгралось воображение. Во сне ей чудилось злорадное хихиканье, какие-то шорохи, как будто скрежет металла и лёгкое постукивание. А утром они проснулись от отчаянных воплей старшей горничной. Должно быть, кухарка от вчерашних волнений забыла убрать непрогоревшие угли из камина, а вьюшку закрыла. Так что обе — и Дженни, и кухарка угорели насмерть.

— Ни минуты здесь не останусь, — твердила старшая, а теперь единственная горничная. Она собрала свой саквояж, и ушла пешком в деревню, даже не дожидаясь жалования за почти отработанный месяц. Сторож уехал за коронером, тот прибыл, осмотрел тела, и сделал заключение о несчастном случае. Потом всё тот же сторож отправился сопровождать коронера, который должен был доставить тела покойных в морг. В поместье сторож уже не вернулся. Так что к вечеру этого безумного дня, во всём большом доме остались только тётушка Мэри и Том. Садовник ушел спать в сторожку, отгоняя страхи и холод бутылкой домашней наливки.

Наплевав на английские традиции и принципы, Мэри уложила Тома в своей кровати, а сама устроилась на диване. По правде говоря, ей было страшно оставаться в темноте и в одиночестве. Мэри рассказывала потихоньку историю о том, как Мерлин обуздал двух драконов, Том дремал под её бормотание. Потом вдруг завозился, захныкал:

— Тётя Мэри! Белль! Я совсем позабыл о ней, а она там одна. Тётя Мэри, надо сходить, принести её сюда.

— Нет, Том, — воспротивилась тётушка Мэри. — В доме очень холодно. Мы не будем сейчас вставать из-под одеял. Можно сильно простудиться.

По правде говоря, Мэри сейчас охотно закуталась бы в одно одеяло с Томом, просто, чтобы не замерзнуть. Её останавливало только то, что он уже большой мальчик, хоть и выглядел сейчас испуганным малышом. Том повозился ещё немного, потом сонно засопел. Мэри не спалось. Нервы казались туго натянутыми струнами. Ночь тянулась чёрной патокой. Угли в камине догорели, только окно слабо мерцало отражённым лунным светом. Вдруг со стороны двери послышался тихий отчетливый скрип. Мэри встрепенулась, всматриваясь в темноту. Ей почудилось, что в комнате стало чуть темнее. Женщина повернулась к окну, и замерла, чувствуя, как волосы на голове шевелятся под тёплым чепцом. На подоконнике виднелся силуэт куклы. Мэри отчетливо видела в лунном свете, как та сущность, что проникла в дом под именем и видом куклы, смотрит на неё со злой усмешкой. Раздалось жутковатое хихиканье и вдруг на оконном стекле проступила каллиграфицеская надпись, будто сделанная фосфорной краской:

«Ты не разлучишь меня с Томом. Он мой. Ты сама пригласила меня в дом.»

Когда утром Мэри проснулась от тяжёлого сна, то сперва подумала, что ей приснился кошмар. Но, к своему ужасу, увидела надпись на стекле и куклу на подушке рядом с Томом. Мальчик был бледен, но радостно улыбался:

— Смотри, тётя Мэри, Белль сама пришла ко мне!

— Том, — осторожно проговорила тётушка Мэри. — Давай, мы вернём Белль в твою комнату.

— Нет! — закричал Том. Его красивое лицо исказилось страдальчески-злобной гримасой. — Я буду только с Белль!

— Хорошо, — покладисто ответила тётушка Мэри. — А кушать вы будете? Овсянку с малиновым джемом?

Том согласился, накануне он ничего не съел за ужином. Достопочтенная Томсон побрела на кухню. Всё её некогда твёрдое материалистическое мировоззрение, которое вполне уживалось и с волшебством Тома, и с собственным попаданием, вдруг, в одночасье, рухнуло от злой усмешки на кукольном личике. По дороге Мэри заглянула в свой кабинет, и прихватила из сейфа флакон синего стекла. Когда месяц назад ей прописали от головных болей лаунданум, она не стала его принимать. Ещё наркоманкой она не была, лучше боль потерпеть. Но флакон сохранила — вдруг пригодится. Пригодился. Пока варила кашу, рассчитала дозу, трижды перепроверила, и осторожно накапала в тарелку Тома. Мальчик ел с аппетитом, но всё время придерживал одной рукой свою Белль. Тётушка Мэри не делала замечаний, старательно улыбалась и делала вид, что сама тоже ест.

После завтрака Том стал тереть глаза — снотворное действовало быстро. Тётушка Мэри помогла мальчику лечь, накрыла одеялом. Осторожно вытащила из рук спящего куклу, завернула в полотенце. И побежала со всех ног из дома, туда, где в парке стояла большая железная печь, в которую садовник складывал сухие ветки и траву, чтобы потом сжечь. Сунула туда куклу. Торопливо чиркнула спичкой, сломала… Ветер закрутил сухие листья со снегом, завыл, дёргая полы тёплого халата. Обломанные ветки полетели в лицо, ударили по рукам, расцарапывая до крови.

Следующая спичка загорелась, сбережённый между ладонями огонёк скользнул по сухим стеблям гербер, которые чудно украшали летом цветник, затрещали колючие ветки роз, огонь поднялся. Треск пламени перебил злобный визг… и стих. Мэри ещё немного посмотрела на огонь, закрыла дверцу печи, и побрела в дом. Невыносимо было думать о том, что если бы она чуть раньше задумалась о том, что не снилось мудрецам, может быть две женщины остались бы живы. Да ещё неизвестно, что с Томом ещё будет.

Вернулась в спальню, послушала тихое дыхание спящего мальчика. Его лицо порозовело, он чуть улыбался во сне. Мэри подкинула дров в камин, прилегла на диван. Голова кружилась, глаза болели от бессонной ночи и невыплаканных слёз раскаяния. Мэри задремала, казалось, всего на минуту. Проснулась от запаха дыма. Вскочила с дивана. Том, стоя у камина, ворошил кочергой угли, высыпая их понемногу на коврик. Ворс дымил, доски пола тоже начинали тлеть.

— Том, что ты делаешь? — в ужасе воскликнула Мэри.

Мальчик повернулся к ней каким-то механическим движением. Его обычно живые глаза выглядели сейчас как пуговицы. В правой руке он держал кочергу, а в левой — целёхонькую куклу. Казалось пламя не тронуло её. Мэри кинулась к своему мальчику, но Том уронил кочергу и поднял руку, обратив её ладонью от себя. Женщину отбросило к стене, ударило головой о деревянную панель. Сознание помутилось. Последнее, что Мэри услышала в этой жизни, был голос существа, которое сейчас выглядело, как Том.

— Мы ведь говорили тебе, что всегда будем вместе. Не надо было пытаться нас разлучить.

***

Сторож, который как раз возвращался после ночёвки в деревенском трактире, придумывая убедительные аргументы, оправдывающие его ночное отсутствие, рассказывал потом, что крышу господского дома в минуту как будто сорвало пламенем. Полыхало так, как будто весь дом был набит сухой травой. Даже окажись рядом люди, пожарный расчет, кто угодно — потушить не было никакой возможности. Только к вечеру пламя само угасло, и на месте

дома, что стоял в самой середине Англии, осталась лишь груда почерневших камней.

Дорога вторая

Мария Ивановна (или всё-таки достопочтенная Мэри Томсон) брела через туман по знакомой уже тропе среди серых остроугольных камней. Идти было неудобно — в тёплом халате поверх длинного платья и мягких домашних туфлях по пересечённой местности не походишь.

— Пора уж привыкнуть, что ко мне всяк приходит в том, в чём оттуда уходит, — проговорил звонкий голос.

Птица Алконост по прежнему сидела-прихорашивалась на своём насесте-сейде.

— Ясно, — кивнула Мария-Мэри, радуясь тому, что это место стирает все эмоции.

Только что она умерла мучительной смертью под развалинами горящего дома. Только что осознала, что вновь не смогла уберечь сына, на этот раз приёмного, от превращения в монстра, более того — своими руками купила эту проклятую куклу. А вот же — стоит, смотрит спокойно, как завивается прядями туман, как отряхивает с перьев золотые искры дева-птица. Чувствует себя так, как называла её уже Алконост — душой чистой, бесприютной.

— Верно думаешь, — радостно поддакивает её мыслям Алконост. — Здесь все прежние дороги заканчиваются, новые начинаются, все грехи и мучения смываются туманом здешним. Но довольно болтать, ступай себе.

— Что, снова выбирать? — спросила Мария.

Алконост только крылом махнула на каменную равнину с тропинками-жизнями. А Мария вновь задумалась. Вот говорят: «Если бы знать наперёд…» Ведь знала она наперёд, какие беды могут случиться. А что проку? Несбывшиеся беды руками развела, а новые своими же руками сотворила. Получается — сколь не хлопочи, что-нибудь да упустишь. Может быть и не стоит всю ответственность на себя нагружать? Наверное, надо больше о своём удобстве заботиться, и, как говорила её первая начальница, «уметь делегировать полномочия»? А то как-то она устала за две прожитые жизни. Душой утомилась. Прежде, когда была она ещё Марией Ивановной, рассердилась бы на себя за такие мысли, призвала бы саму себя к дисциплине, а сейчас решила позволить себе полениться.

И так легко ей стало — вовсе память о неудавшейся жизни и ужасной смерти куда-то на задворки памяти ушла, да снегом забытья осыпалась. Вот тогда средняя дорога засветилась в тумане светом серебряным. И заспешила по ней Мария, ожидая новой судьбы…

***

Очнувшись, Мария сразу увидела, что кровать в доме Реддлов не хуже, чем была в прежней жизни. И горничная такая же ловкая и услужливая. Однако, пробудившаяся память подсказывала, что в этой жизни она богаче, чем была прежде. Кроме поместья и независимого дохода, она теперь владеет отличным домом в Лондоне. Да не одним. Но, как известно — если в одном месте прибыло, в другом — неприменно убудет. Если в прошлой жизни достопочтенная Томсон не вышла замуж потому, что сама не желала обременять себя обязанностями супруги и матери семейства, то здесь у неё оказалось слабое здоровье. Болезнь сердца предписывала осторожность, неторопливость, отсутствие тягот и волнений — рекомендации, несовместимые с семейной жизнью.

А вот повод для родственного визита был по прежнему не радостным. Единственный сын и наследник Том Реддл-младший неожиданно, без предупреждения, разорвал помолвку и сбежал из дома, прихватив все свои личные деньги и ценности. Оскорбленные родители невесты Тома разорвали всякие отношения с семьей Реддлов. У мистера Реддла-старшего случился удар, отнялся язык и ноги. Миссис Реддл преданно ухаживала за супругом, но при этом волновалась за сына, поэтому написала младшей сестре. Просила её помочь найти и образумить племянника. Мисс Томсон решила сначала заехать в поместье Реддлов, просмотреть письма, бумаги и другие вещи Тома Реддла-младшего. Она увлекалась чтением произведений сэра Артура Конан Дойля, и полагала, что сумеет найти подсказки, где искать племянника. Вот только по пути случилось с ней несчастье. Местный сумасшедший Марволо Гонт, оказывается, частенько прогуливался вдоль дороги, что вела от станции железной дороги в поместье Реддлов. Ему нравилось пугать лошадей и шоферов. Так что и в этот раз достопочтенная Томсон попала в поместье родственников без чувств с разбитой головой, и у бедной миссис Реддл вместо одного пациента оказалось на руках двое. К счастью, осознав себя, Мария-Мэри стала быстро поправляться.

Едва доктор Джоунс разрешил вставать с постели, Мэри Томсон нанесла визит в комнаты племянника, где действительно нашла несколько газет с отчёркнутой карандашем рекламой семейных пансионов и недорогих гостиниц в Лондоне. Когда достопочтенная Томсон показала миссис Реддл свою находку, та всплеснула руками, расхвалила наблюдательность и проницательность младшей сестры, и просила продолжить поиски. Мисс Томсон ничуть не медля отправилась в Лондон. Оказалось, что найти нужных людей в Лондоне вполне можно, особенно располагая их возможными адресами и материальными средствами. Прибегнув к услугам шустрого типа, который именовал себя частным сыщиком, тётушка Мэри, спустя всего три дня обнаружила пансион, в котором упивались семейным счастьем Том Реддл-младший со своей законной Меропой.

Тётушка Мэри повела переговоры со всей любезностью, но решительно. В самом деле, зачем скрываться во второсортной гостинице, расстраивать родителей, если можно жить в совершеннейшем комфорте в поместье? Меропа пришла в ужас. Сама мысль вернуться туда, где она могла столкнуться с отцом и братом, повергала её в трепет. Том был во всём согласен с супругой и не желал ей ни в чём перечить. Тогда достопочтенная Томсон предложила молодой семье гостеприимство своего лондонского дома. Потом припугнула трудностями и дороговизной проживания в гостинице, прикрикнула. Услышав командный тон, Меропа привычно послушалась. К вечеру семейство молодых Реддлов уже водворилось в гостевые покои лондонского дома достопочтенной Томсон. Мэри написала подробное письмо сестре, чтобы успокоить её, наняла двух младших горничных и лакея, и теперь тратила время поровну между деловыми бумагами, зрелищами, которые мог предложить Лондон двадцать шестого года, и наблюдениями за семьёй племянника.

Том Реддл был профессиональным бездельником. Отлично он умел только ездить верхом, стрелять, играть в карты и быть любезным с дамами. Меропа оказалась совсем не такой некрасивой, как рисовало сочувственное воображение. Если судить по меркам двадцать первого века, молодая миссис Реддл могла бы быть стильной особой со своим тонким нервным лицом и роскошными волосами. Даже лёгкое косоглазие её не портило, придавая этакую пикантность. Могла бы выглядеть красавицей, если бы ухаживала за собой и держалась с апломбом. Но, к сожалению, Меропа была из тех женщин, которые часами жалуются по телефону или в чате на ожирение и подлеца-мужа, но никогда, ни за что, не запишутся в фитнес-клуб, не подадут на развод и не наведут порядок у себя на кухне. Она всего боялась, ничего не умела, и находила много поводов страдать. Том обожал её нелицемерно, но только ночами, а днём и по вечерам предпочитал проводить время в менее депрессивном обществе, составляя компанию тётушке или посещая клуб.

Тем временем, беременность Меропы стала очевидной, что послужило ещё одной причиной страданий юной женщины — она была твёрдо уверена, что роды не переживёт, и охотно делилась этими соображениями со всеми, кто готов был слушать. Собственно, так и произошло. Том-самый-младший-из-Реддлов появился на свет в канун нового года. Доктор, который принимал роды, прямо сказал достопочтенной Томсон, что если пациент так решительно настроен умереть, как молодая миссис Реддл, то медицина бессильна. Со смертью Меропы с её возлюбленного точно спало какое-то наваждение. Том Реддл не сокрушался о покойной супруге и в недоумении смотрел на сына. Будто только что осознав информацию о болезни отца, Том спешно засобирался к родителям, поручив младенца и похороны Меропы заботам тётушки.

— И снова мы вместе, Томми, — несколько уныло проговорила достопочтенная Томсон, вернувшись с кладбища, где кроме неё присутствовали только священник и два гробовщика. Томми ответил ей лишь взглядом синих глаз, слишком осмысленным для ребёнка, которому от роду всего неделя.

Нет невозможного для человека с интеллектом. Мария Ивановна ничего не смыслила в управлении сельскими угодьями, но прожив десяток лет достопочтенной Томсон, разобралась в арендной плате, прямых и косвенных налогах и даже в севообороте и породах крупного рогатого скота. Но сейчас, кроме поместья в самом центре Англии, за которым присматривал вполне надежный управляющий, на её попечении оказалось ещё несколько доходных домов в Лондоне. Нет, никаких ужасов в стиле мистера Сарториуса[8], вполне респектабельные дома с респектабельными жильцами, но за всем этим хозяйством надо было присматривать. Дел оказалось много, а сердце сбоило, порой темнело в глазах и одолевала слабость. Доктор прописал горькие пилюли[9], которые временно отгоняли симптомы.

Для Тома наняли двух нянюшек, потом и гувернёра, которому вменялась в обязанности прививать юному мастеру Реддлу приличные манеры и обучать началам наук. Тётушка Мэри вовсе не стремилась каждую свободную минуту проводить со своим воспитанником. Она здоровалась с ним раз в день, она выслушивала доклад гувернёра, обычно сдержанно-восторженный, поскольку Том проявлял отличные способности. Если достопочтенная Реддл обедала дома, то Том со своим воспитателем приглашались к её столу. Отстраниться душой от внучатого племянника казалось неправильным, но постепенно стало привычным.

Магия Тома являлась на свет в основном практичными и полезными чудесами. После того, как Тома оставили без сладкого за то, что позволил себе выйти к столу с разлохмаченными волосами, его прическа всегда была безупречна. Раз-другой проведет расческой — и весь день волосок к волоску. На Томе не мялись шорты и не пачкались манжеты. Идеальная память сама по себе казалась чудом. Но более всего Тому удавалось внушение. Когда он говорил что-то с повелительными интонации, то взрослые люди слушались мальчика, а потом сами придумывали объяснение своим поступкам. Только с тётушкой Мэри это не работало. Однажды шестилетний Том попытался приказать тётушке, чтобы она купила ему удава. Он только накануне пообщался с ужом в саду городского дома и желал проверить, сможет ли договориться со змеёй покрупнее. Достопочтенная Томсон преспокойно объяснила, что Том может только просить, а если попытается ещё раз говорить с ней таким тоном, то будет наказан.

— Серьезно наказан, Том, — подчеркнула тётя Мэри. — Не просто — оставить без сладкого.

— Простите, тётя Мэри, — пробормотал юный манипулятор с самым почтительным видом.

— Я знаю, Том, что ты — волшебник, — спокойно продолжила достопочтенная Томсон. — Твоя мама была волшебницей, но её магия была слабой, потому она умерла, передав всю свою силу тебе. А ты будешь сильным волшебником, но, я надеюсь, ты всегда будешь помнить, что большая сила — это большая ответственность.

— Но тогда мне нужно учиться волшебству, — резонно заметил Том. — А не только математике, правописанию и естествознанию.

— Я слышала, что есть специальная школа для волшебников, но в неё приглашают тех, кому исполнилось одиннадцать полных лет. А математика… как ты думаешь, повредит ли знание математики тому, кто хочет правильно считать денежки?

— Не повредит, — согласился Том. И уважительно добавил: — Спасибо, тётя Мэри, что рассказала. Я буду ждать.

И Том продолжал заниматься математикой, правописанием, естествознанием. Потом к этим урокам добавились французский язык, латынь и греческий, занятия фехтованием и боксом, и прочие науки, приличествующие юному джентльмену. Так они и жили в усердных трудах до тех пор, пока однажды в конце июля в дверь особняка не постучался высокий мужчина с рыжими волосами и бородой, одетый в экстравагантный костюм фиолетового бархата.

— Альбус Дамблдор, профессор школы Хогвартс, — представился мужчина.

Пока Том сосредоточенно изучал своё письмо, профессор Дамблдор наслаждался превосходным чаем и пирожными в обществе достопочтенной Томсон. Мэри столь же сосредоточенно изучала Дамблдора. Ни светочем, ни гадом он не выглядел. Просто усталый сдержанный человек. Коллега.

Тем временем Дамблдор со вздохом сожаления отказался от третьего пирожного и сказал:

— Я вижу, вы не слишком удивлены, мадам Томсон. С Томом, наверное, случалось что-нибудь удивительное?

— Случалось, — без конкретики ответила достопочтенная Томсон. — Но главное — покойная матушка Тома была волшебницей.

— Ну что ж, — с пониманием кивнул профессор Дамблдор. — В таком случае, позвольте сопровождать вас в Косой переулок за покупками к школе.

Том отправился в школу с новеньким сундуком, в котором были новенькие учебники, новенькие мантии, перья и пергамент лучшего качества. Юный Реддл распределился в дом Слизерин, во время знакомства с однокурсниками упомянул маму из рода Гонт и папу-сквиба, после чего получил прозвище Змей-Полукровка. Дважды в месяц Том присылал тётушке Мэри письмо, в котором выражал почтение и сообщал об успехах. Сама тётушка Мэри тем временем вывезла из лондонского особняка всё ценное и весьма выгодно продала свои доходные дома.

В Европе уже шла большая война. Мария Ивановна знала, что эта война будет разгораться и захватит едва не весь земной шар. Сердце женщины болело ещё сильнее при мысли о тех бедствиях, которые для неё когда-то были историей, а здесь им ещё предстоит случиться. Ей приходилось когда-то, в позапрошлой жизни, читать о храбрых попаданцах в прошлое, которые своим вмешательством изменяли историю, и наступал мир и благоденствие. Бывшая Мария Ивановна, ныне лояльная подданная британской короны достопочтенная Мэри Томсон, не чувствовала себя готовой к таким свершениям. Женщина слишком отчётливо понимала, что любая попытка достучаться до тех, кто может повлиять на ход событий, в лучшем случае будет игнорирована. В худшем — она сама исчезнет из этой жизни, а события пойдут своим чередом, да кабы не хуже. Поэтому достопочтенная Томсон вложила часть свободных средств в ферму на две дюжины коров в своём поместье и сделала ещё кое-какие распоряжения, чтобы обезопасить свои средства и людей, за которых чувствовала ответственность. Когда Британия вступила в войну, достопочтенная Томсон предоставила свой лондонский дом в качестве помещения для госпиталя, сама же уехала в своё поместье, присматривать за фермой и огородом.

Когда Том в письме спросил, может ли он на каникулы пригласить несколько друзей, то тётушка Мэри ответила: «Привози всех, кому некуда деваться». В конце-концов, работала она когда-то, в предполагающей жизни начальником школьного летнего лагеря? Что ж, оказалось, что юные маги пропалывают картошку, а потом её пекут в костре и лопают ничуть не хуже, чем обычные подростки из другого времени. Вот только среди гостей Тома не было ни одной девочки.

— Неужели среди учениц этой вашей школы нет ни одной магглорождённой ведьмы? — спросила достопочтенная Томсон. — Можно было пригласить, разбавить ваше мужское общество. Я бы присмотрела за девочками.

— Есть, мадам, — ответил ей Элайджа Аткинс, тощий, жёсткий парень, ученик Рейвенкло. — Двое. Они уехали к своим семьям.

— Только двое? — удивилась мисс Томсон. — Почему так мало? А мальчиков шестеро.

— Даже больше, мадам, — поправил Аткинс. — Здесь не все парни-грязнокровки Хогвартса, некоторые уехали по домам. Вот только… — парень замялся. — Я сам подкидыш, вырос в приюте Вула, это в Лондоне, мадам, всякого там и на улицах повидал. Так я думаю, девочки-грязнокровки, они просто не выживают до школы. Кроме тех, у кого в семье ведьму не боятся. От страха, мадам, люди могут всякое сделать.

— Элайджа, — окликнул его Том. — Мы ведь договорились, что не будем называть никого этим словом. Вы — новая кровь магии. Новокровки, и никакой грязи.

А потом добавил, обращаясь к тётушке:

— Слышал ещё от старших слизеринцев, что некоторых девочек забирают к себе чистокровные семьи. Назовут какой-нибудь племянницей по браку четвертой тётушки пятого прадедушки, и примут в род, чтобы разбавить кровь.

Достопочтенная Томсон не нашлась, что сказать в ответ. Эти двенадцати-четырнадцатилетние мальчики сейчас казались ей намного старше неё самой.

***

Каждый день наполнен делами и кажется длинным — от утра и до вечера столько всего случиться и сделаться успевает. А оглянешься — куда год подевался? или пять лет? Вот уже и Том Хогвартс окончил, и приехал тётушку Мэри навестить. Высокий крепкий юноша с безупречной осанкой и манерами, сейчас он даже не пытался любезно улыбаться. Красивое лицо кривилось от гнева. Том рассказывал о том, как устраивался на работу. Вернее, пытался устроиться.

— В отделе тайн мне отказали — они преимущественно работают с семейными артефактами, а у меня ведь нет чистокровной семьи. От Гонтов же ничего не осталось, кроме хижины-развалюхи и семейного перстня, который таскает мой полоумный дядюшка. В отделе международных отношений мне прямо сказали, что Британию может представлять лишь приличный маг с правильной фамилией и родословной. Диппет обещал, что возьмет меня на работу, ещё когда я оканчивал шестой курс, но он ушёл на покой, а вместо него директором поставили этого гриффиндорца Дамблдора. Он ведь победитель тёмных волшебников, герой. Так этот светлый волшебник весьма любезно объяснил, что у меня недостаточно истинно магического опыта, чтобы обучать юных магов. Никому в чёртовом магическом мире я оказался не нужен без правильной родословной, сколько бы экзаменов я не сдал на «отлично».

— Том, но ты можешь позволить себе не наниматься на работу, — заметила тётушка Мэри. — Я ещё за год до твоего поступления в школу создала на твоё имя вклад в банке, сейчас он в полном твоём распоряжении. Займись наукой, путешествуй.

— Я-то могу не наниматься благодаря тебе, — усмехнулся Том. — А другие парни?

— Почему бы им не вернуться к обычным людям? — спросила Мэри. — Сейчас много работы.

— За которую платят гроши, — перебил её Том. Видимо, тема была болезненной, обычно Том был безупречно вежлив с тётушкой. — У парней нет никакого образования, кроме магического. А магическому миру они не нужны, разве на самую опасную, противную или малооплачиваемую работу возьмут. Всё остальное поделено между чистокровными семьями, а ведь полукровки и новокровные волшебники тоже должны быть наделены правом на жизнь, свободу и стремление к счастью.

Тут Том замолк и спустя минуту задумчиво пробормотал: «Если правительство становится губительным для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить его и учредить новое правительство, которое, как ему представляется, наилучшим образом обеспечат людям безопасность и счастье.»[10]

— Спасибо, тётушка Мэри, — сказал Том с весёлой злостью в голосе. — Я, кажется, знаю, чем мне следует заняться!

И смылся своим колдовским способом (кажется, это называлось — аппарировал) быстрее, чем тётушка Мэри, прожившая некогда жизнь в стране с непредсказуемой историей, успела объяснить, что именно с таких благих намерений начинается длинная череда смут и бедствий.

***

Вновь её время, время не связанной значимыми узами стареющей женщины, потянулось-покатилось своим чередом. Сердце всё чаще стучало с перебоями, пилюли перестали помогать. Не только путешествия и развлечения, но повседневные дела были в тягость. Два раза в месяц незаметная серая сова сбрасывала ей в руки коротенькое письмо от Тома: осваиваю политику магического мира, приходится много говорить и писать, за сим кланяюсь и прочее. Каждый раз после получения письма её мучили предчувствия, что всё не так складно, как пишет Том. И так продолжалось до тех пор, пока под вечер в её гостиную не вывалился покрытый копотью и кровью парень, в котором она с ужасом узнала Элайджу Аткинса, того, кто всё время щитом стоял за левым плечом Тома. Она кинулась было — перевязать, напоить, но тот вцепился в руку, прохрипел:

— Я сейчас уйду… опасно для вас… Том просил передать.

Конечно, её предчувствия были верны. В ортодоксально-традиционном обществе магов призывы Тома к свободе и равенству были сочтены общественно опасными, а его «Союз Новой крови» — объявлен незаконной организацией. При попытке задержать Тома и его сторонников, «новокровные» оказали сопротивление, тем самым поставив себя вне закона магического общества. Это стало началом войны, в которой каждый обученный волшебник был самостоятельной боевой единицей. А потом среди «новокровных» нашёлся предатель…

Пока Элайджа торопливо рассказывал, Мэри уже чувствовала, что Тома, её Тома больше нет. И как она не пыталась отстраниться… она даже ни разу не сказала мальчику, что любит его…

— Том просил передать, что любит Вас и просит его простить. — проговорил Элайджа, но его уже не слышали. Сердце достопочтенной Мэри Томсон засбоило, затрепетало последний раз и остановилось.

Дорога третья

Мария вновь оказалась в тумане на знакомой серой равнине. Села, где стояла, не чувствуя, как рвется деликатный муслин домашнего платья об острые края каменных обломков. Раскачивалась в безысходном отчаянии, которого не мог заглушить даже здешний туман.

— Не пойду, не пойду больше, — бормотала, захлёбываясь слезами.

— Не пойдешь добром — пойдешь поневоле! — отозвался звонкий голос.

Увидела Мария, что сидит она у самого подножья пирамидки-сейды, а по вершинке птица Алконост похаживает, с насмешкой на Марию поглядывает.

— Не пойду! — крикнула Мария — Ладно я, но мальчишка чем виноват?

Ничего не ответила Алконост, только крыльями захлопала и запела песню без слов. Туман за её насестом-сейдой вверх взвился, а каменная равнина, по которой тропки вились, вдруг повернулась, наклонилась, стеной стала. И покатилась Мария кубарем под горку по левой дорожке.

***

Очнулась Мария от горестных причитаний:

— Ах, мадам, вот беда-то! А доктора-то позвали? Мастер Реддл, а точно никак нельзя хоть на диван мадам Томсон перенести?

Мужской голос отвечал:

— Никак нельзя с места даже трогать. Если у тётушки позвоночник поврежден — мы её совсем убьем, если поднять попытаемся.

— Не дождётесь, — пробурчала женщина и медленно села, придерживая рукой здоровенную шишку на затылке.

— Ах, мадам! Тётушка! — вполне искренне обрадовались девушка в форме горничной и красивый молодой человек, одетый, как подобает джентльмену, когда он собирается на охоту. Тётушку Мэри со всем почтением подняли с пола и осторожно переместили в кровать. До появления доктора Джоунса женщина дремала, пытаясь справиться со вновь нахлынувшей памятью. Доктор диагностировал ушибы, растяжение связок на левой ноге и лёгкое сотрясение мозга. Рекомендовал прикладывать пузырь со льдом к голове, повязку на ногу и свинцовые примочки, чтобы свести синяки. «Это я ещё легко отделалась» — подумала женщина. Достопочтенная Мэри Томсон поскользнулась на слишком хорошо натёртом паркете и прокатилась по всем двенадцати ступеням парадной лестницы. Тут из неё и вышибло дух, в прямом смысле слова, и снова на её место явилась душа бесприютная.

— Теперь вы быстро пойдёте на поправку, мадам Томсон, — приговаривала утешительно горничная, сервируя лёгкий завтрак. — А эту бестолковую Меропу уже уволили. Тоже имечко! вовсе для прислуги не подходящее, а работать не умеет, вечно всё перепутает, переврёт. Это же надо было додуматься — натирать паркет средством для чистки бронзы! А хозяин Реддл сказал, что надо бы в полицию её — это же покушение на убийство по неосторожности получается.

— Не надо в полицию, — сказала достопочтенная Томсон, пробуя прекрасный куриный бульон. — Уволили — и слава Богу.

Чувство тревоги не покидало мисс Томсон, хотя повод для родственного визита на этот раз был радостным. Единственный сын и наследник Том Реддл-младший с благословления родителей заключал помолвку с достопочтенной Сесилией Финч-Флетчли. Молодые люди чудно подходили друг другу. К счастью, мисс Томсон быстро оправилась от своего падения, и ничего не омрачало праздничного настроения в усадьбе Реддлов. Родители мисс Сесилии были люди весьма строгих взглядов, и пока тётушка Мэри болела, дозволяли молодым людям проводить время вместе только в гостиной под строгим взглядом миссис Финч-Флетчли и снисходительным — миссис Реддл.

Но как только доктор Джоунс заверил, что мадам Томсон вполне здорова, тотчас возобновились прогулки на свежем воздухе. Мисс Сесилия в коляске — красуется новой шляпкой и прелестным румянцем, рядом — мадам Томсон — в качестве дуэньи. Том Реддл сопровождает коляску верхом, с удовольствием поглядывая на невесту.

Мисс Сесилия понравилась тётушке Мэри прежде всего тем, что девушка она оказалась здравомыслящая и не капризная. Немного романтичная, но это уж в соответствии с возрастом и модой. Поэтому весьма странным показалось достопочтенной Томсон то, что в один прекрасный, солнечный день мисс Сесилия ну очень настойчиво стала просить «посмотреть на дом колдуна». Речь шла о хижине Гонтов, которая пользовалась в округе заслуженно дурной славой. Том Реддл почему-то умилился, заявил, что жениху должно быть лестно угождать капризам невесты, и вдвоём они уговорили тётушку Мэри на эту нелепую экскурсию.

Хижина и её окрестности выглядели точь-в-точь, как подобает обиталищу злого колдуна: корявые и полузасохшие деревья, под ними заросли крапивы и чертополоха, старинный домишко серого камня с дерновой крышей и полуразрушенной каминной трубой. И невыносимая духота, неестественная ранней весной. Из-за невысокой каменной ограды испуганно выглянула чумазая девушка:

— Что вам угодно, господа? Если отец и брат увидят вас здесь — будет нехорошо.

— И впрямь — поедем отсюда. — надула розовые губы мисс Сесилия. — Ничего здесь интересного нет.

А вот Том оглядывался с каким-то детским любопытством. При этом заметно было, что ему очень жарко в его твидовом костюме для верховой езды: он сдвинул шляпу на затылок и вытер лоб платком. Меропа выбралась из-за ограды своего дома с глиняным кувшином и кружкой в руке.

— Жаркий день сегодня, господин, как будто лето. Не хотите ли холодной воды? Колодец у нас хорош.

Том потянулся за кружкой, привычно улыбаясь, как он всегда улыбался всем существам женского пола — от старушки в церкви до кухонной кошки. Меропа робко улыбнулась в ответ. Но тётушка Мэри зорко наблюдала за всей этой сценой, которая выглядела точно постановка какой-то старой сказки, и заметила хищный отблеск в глазах робкой замарашки. Достопочтенная Томсон перегнулась через борт коляски и ловким движением трости перевернула кружку. Резко прикрикнула:

— Ты о чём думаешь, Том? Сырая вода из неизвестного колодца и неизвестно какой посуды? Так можно тиф подхватить или что похуже!

Том словно опомнился, бросил серебряную монетку Меропе, которая едва сдерживала слёзы, и развернул коня. Кучер прикрикнул на лошадей и коляска с дамами покатила следом за наездником по заросшей травой дороге.

Тётушка Мэри теперь особенно зорко присматривала за мисс Сесили и её женихом. Том Реддл был, конечно, профессиональный бездельник, но добрый малый, и тётушка Мэри от всей души желала ему долгих лет счастья с душечкой Сесили. А главное — твёрдо решила воспрепятствовать явлению на свет злосчастного Тома Марволо Реддла. Впрочем, Меропа Гонт более не попадалась им на глаза до того самого дня, когда после торжественного бракосочетания молодые мистер и миссис Реддл уехали в свой новый дом в центральном городе графства. Только после этого достопочтенная Томсон с чувством выполненого долга отправилась в своё поместье, которое в этой жизни было её единственным источником дохода, а значит, требовало пристального внимания.

Минуло лето и осень, с приходом зимы земля и люди отдыхали от летних трудов. Близилось Рождество, и миссис Реддл настойчиво приглашала младшую сестру вместе провести праздники. Небольшое общество, маленькие приятные подарки, пунш, традиционный гусь и пудинги — всё соответствовало атмосфере Старой Доброй Англии. Но в полдень последнего дня года случилось событие, которое показало, что доброй Англия (как и любая другая страна) бывает не для всех.

Достопочтенная Томсон вышла пройтись вокруг дома — вдохнуть свежий зимний воздух, нагулять аппетит к праздничному обеду. Ещё издали она увидела, что сторож пытается прогнать какую-то попрошайку. Даже и за две жизни достопочтенной Томсон бывшая Мария Ивановна не прониклась убеждением, что бедняки сами виноваты в своей бедности, ибо это — наказание Божье за грехи или же испытание твердости веры[11]. Раздать своё состояние никогда не собиралась, но немного поделиться — душа требовала. Поэтому сейчас нащупала в кармане несколько монет — пусть и у этой бродяжки будет горячий обед в канун нового года, даже если она сама виновата в своей нищете.

Подойдя ближе, достопочтенная Томсон увидела, что парой монет здесь не обойдётся — попрошайкой оказалась глубоко беременная и едва стоящая на ногах Меропа Гонт. С неожиданной резвостью ведьма — а сейчас юная женщина выглядела самой настоящей ведьмой — вцепилась в руку достопочтенной Томсон.

— Поклянись, маггла, — присипела Меропа, — что позаботишься о моём ребёнке.

— Почему я должна делать это? — взмутилась мисс Томсон, которая, как большинство людей не любила требования и всякое принуждение.

— Это ты лишила меня единственного шанса на любовь любимого, и теперь моё дитя — это дитя насилия, но я всё равно не хочу, чтоб ребёнок погиб, а о нём некому позаботиться. Я умру сегодня, и этот ребёнок будет последний Гонт, последний чистокровный Гонт… — и Меропа то ли засмеялась, то ли закашлялась.

— Я защищала свою семью, и на мне нет долга тебе, — ответила мисс Томсон. — И ты сама знаешь, что приворотное зелье — не любовь.

— Тогда знай, — прохрипела Меропа, — если ты возьмёшь на себя заботу об этом ребёнке — то последнее моё доброе пожелание будет с тобой. Если же откажешься или возьмёшься, но нарушишь слово, то последнее проклятье моё на тебя и на всю твою семью.

И с этими словами Меропа стала заваливаться на бок, снег под её ногами окрасился кровью. Достопочтенная Томсон чертыхнулась так, что сторож уважительно присвистнул. Потом, взывая к милосердию, и клятвенно обещая компенсировать все траты и убытки, мисс Томсон начала распоряжаться. Перенести потерявшую сознание Меропу в сторожку. Позвать одну из служанок, чтобы принесла туда старые простыни и горячей воды. Позвать жену аптекаря, которая подрабатывала повитухой.

Младенец появился на свет незадолго до полуночи, он был вял и тихонько запищал, когда аптекарша окунула его в тазик с тёплой водой и закутала в лоскут старой простынки. Меропа ненадолго пришла в себя. Мисс Томсон, которая всё это время оставалсь в сторожке, иногда помогая, а иногда просто не мешая, внятно проговорила, отвечая на требовательный взгляд ведьмы:

— Обещаю, что позабочусь о том, чтобы у твоего сына была еда, одежда и крыша над головой, пока он не сможет сам позаботится о себе.

— Да будет благословение моё с тобой в той мере, в какой ты позаботишься о мальчике. Назови его Том, Том Гонт. — прохрипела Меропа и впала в забытье. К утру её не стало. И все её заботы перешли к живым. Одна из служанок, чьё добросердечие было подкреплено гинеей из кармана достопочтенной Томсон, согласилась побыть нянькой новорожденному. Разбавила козье молоко, нашла рожок для кормления, а роль колыбельки должна была выполнить корзина, выложенная старой шерстяной шалью. Аптекарша и сторож также получили от достопочтенной Томсон плату — первая за труды, второй — за беспокойство.

— Что ты возишься с этим отродьем, Мэри? — брезгливо морщилась миссис Реддл.

— Предлагаешь выбросить невинное дитя, бедного сироту, на мороз, сестрица? — невинным тоном поинтересовалась достопочтенная Томсон.

— Что за гадости ты говоришь, Мэри! — возмутилась миссис Реддл. — Есть же приюты для таких детей — там ему самое место.

— Поблизости такого приюта нет, а везти ребёнка — что в Лондон, что в моё поместье. Там отдам его в добрую семью, буду платить за содержание, проверять — вырастет работник.

Такой практичный подход примирил миссис Реддл с существованием подкидыша. А мисс Томсон не могла объяснить сестре, да и никому, что после предсмертных слов последней ведьмы из рода Гонт, на руке у невольной опекунши появился невидимый браслет. Невидимый, но ощутимый. Который согревает за верные решения и больно сдавливает за неверные мысли. Так что достопочтенная Томсон отправилась в своё поместье, расположенное в «самом центре Англии»[12], и чистокровнейший Том Гонт отправился вместе с ней. Причём Мэри отлично понимала, что ни работником, ни волшебником этому Тому не бывать.

Том вел себя тихо, пищал только когда хотел кушать. Мышцы маленького тельца были всё время вялыми, малыш даже не пытался схватить палец, щекочущий его ладошку. На плоском лице с маленьким носом выделялись широко расставленные раскосые глаза, которые ни на чём не фокусировались. Мария Ивановна в своё время видела все эти признаки у детишек постарше, но всё-таки решила посоветоваться с доктором, надеясь… наверное, на чудо. Она понимала, что медицина этого времени не совсем та, что будет через пятьдесят лет, но у местного сельского врача был огромный опыт и наблюдательность. Однако, ничего утешительного доктор не смог сказать.

— Вы же понимаете, что монголизм[13] — это даже не болезнь, но врождённая особенность, а потому не лечится, — говорил врач. — К тому же у несчастного малыша прослушиваются нарушения тонов сердца, возможно врождённый порок. Так что всё, что вы можете — во имя христианского милосердия позаботиться, что ребёнок был сыт и не страдал, а до взрослого возраста он не доживёт[14].

Достопочтенная Томсон не могла совсем забросить дела по управлению поместьем, так что пришлось нанять для Тома нянюшку. Шестнадцатилетняя Дженни, старшая из одиннадцати детишек, была счастлива, что теперь ей приходится присматривать только за одним малышом, да при этом ещё кормят и жалование дают. Правда, потом пришлось поручить кухарке присматривать за самой Дженни. С точки зрения девицы, жизнь маленького больного Тома была совершенно бесполезна, так что и усердствовать особо не нужно. Можно бросить Тома одного и уйти болтать с работниками, пожаловаться уродец[15] всё равно не сможет — ни в два, ни в три года Том так и не научился говорить. Наказанная штрафом и обещанием увольнения, Дженни стала более усердна, но не добра.

Все вечера и каждую свободную минуту тётушка Мэри проводила со своим подопечным. Она нашила из ярких лоскутков простеньких безопасных игрушек: мягкие кубики, которые Том громоздил друг на друга, а потом разбрасывал, лохматого зверя, похожего то ли на медведя, то ли на кота, которого Том тискал и таскал за хвост. Больше всего Том полюбил пёструю игрушечную змею. Тётушка Мэри вшила внутрь змейки проволочную пружинку, обернутую во много слоёв ваты, так что игрушка извивалась, почти как настоящая змея. Сидя на диване под боком у тётушки, Том тихонько шипел что-то своей змейке. Тётушка Мэри рассказывала — даже не Тому, а скорее самой себе, простенькие стишки и сказки. В хорошую погоду выводила мальчика в сад, Том рассматривал травы или насекомых. К четырём годам Том начал говорить отдельными словами и коротенькими предложениями. Слуги называли достопочтенную Томсон — «мадам», Том повторял за ними «ма».

И магии у этого Тома не было вовсе, поэтому ничего не защищало его от зимних простуд. Он сам не понимал, что нужно беречься от холода, стоило недосмотреть — мог выйти на террасу босиком, съесть горсть снега. Потом тяжело кашлял, задыхался. Тётушка Мэри отпаивала его малиновым и липовым чаем. Помогала высморкаться — сам он этого не умел. Том обнимал её своими слабыми руками, ласково прижимался лохматой головой. Когда Тому было восемь лет, он простудился — в этот раз очень серьезно. Хватался за ухо, тихо плакал от боли, хрипел и скулил. Потом затих, только цеплялся за руку тётушки Мэри. А потом маленькие пальцы разжались.

***

Последнего чистокровного Гонта похоронили в дальнем углу парка. Мэри Томсон чувствовала себя бессмысленно и бесприютно. Она подобрала черного котика с белой грудкой и назвала его Том. Котик оказался кошечкой и принёс котят. Достопочтенная Томсон пьяненько хихикала над Томасиной и её выводком — леди повадилась тихомолком покупать бренди и прятать в платяном шкафу от прислуги.

Увидев себя вновь на каменистом плоскогорье, Мэри также захихикала и побрела к насесту Алконост. Дева-птица взирала с интересом — как профессор Абрикосов[16] на лягушку. Вдруг из тумана соткалась призрачная фигура и сказала голосом Меропы:

— Ты позаботилась о Томе, как могла. Теперь я позабочусь о тебе. Пойдём со мной.

И Мария с искренней благодарностью поняла, что исчезает насовсем, превращается в туман над равниной. Когда не осталось никого, Алконост встряхнула перьями и протянула с сожалением:

— Жаль. Интересно было. Надо новую игру начинать.

Примечание к части

Ну, с днём рожденья меня.