Дорога Жизни

Часть 1

— Не закрывать дверь.

— Холодно! Ветер ледяной!

— Так, — дюжий водитель полуторки повернулся к пассажиру на соседнем сиденье. Густые светлые брови водителя были нахмурены. Левая бровь рассечена шрамом поперек. — Разговорчики! У меня приказ, довезти вас целым и невредимым. Полночи вас на маяке жду. Колонна еще вечером уехала, только мы одни остались. В эвакуацию не соберешь до кучи! Следующие тридцать километров до Кобоны вы под мою ответственность. А значит, под моим командованием. Приказ: не закрывать дверь и сидеть смирно! Холодно ему…

Он взглянул на единственного пассажира внимательно, удивляясь про себя тому, что ради него одного до полуночи задержали машину, отделив её от колонны. Это был молодой человек с азиатскими глазами и выраженными скулами. В руках он держал небольшой чемодан. Дорогое пальто с отложным меховым воротником и шапка из такого же меха. Брюки со стрелочками и… видавшие виды яловые солдатские ботинки - часть летней военной формы советского пехотинца. «Наверно носки шерстяные поддел», — подумал водитель и завел мотор.

Зимняя ночь 1941 года пронизывающим ветром выдувала из кабины последнее тепло, не позволяя даже надышать, чтобы не мерзли носы. Впереди расстилалось Ладожское озеро с ледовой трассой Осиновец — Кобона, Военно-автомобильная дорога № 101, сокращенно — ВАД-101. Дорога Жизни блокадного Ленинграда.

Фары включать было нельзя, чтобы не выдавать своего местоположения. Но это сейчас и не требовалось — свет полной луны отражался от снега и делал дорогу заметной. Как и одинокую полуторку на ней.

— Разрешите обратиться, товарищ командир? — гневно шипел ленинградец.

— Разрешаю, — вальяжно протянул водитель, приосаниваясь.

— Представьтесь по форме. Хочу знать, чьи приказы я должен выполнять следующие тридцать километров.

Дверь ленинградский модник не закрыл и придерживал ногой, оставляя небольшую щель. Дверь со стороны водителя была распахнута настежь. Они выехали на лед, и шофер сосредоточил свое внимание на дороге.

— Рядовой Красной Армии Михайлов Вадим Михайлович.

— А… Рядовой… — разочарованно протянул пассажир, зарываясь носом в поднятый меховой воротник пальто.

— А кого за вами надо было прислать? Генерала? С какого переляху? Я вообще кого везу? Или мне по званию это знать не положено?

— Алтан Дагбаев, — неохотно пробормотал пассажир, сквозь мех воротника

— Иди ты! — Вадим вытаращился на него, бросая короткие взгляды на дорогу и чуть не уехал в сугроб, — Оперный певец Дагбаев? Золотой голос Союза? Это ты?

— Да, — недовольно сверкнули на него миндалевидные карие глаза, в приглушенном свете почему-то казавшиеся красными. — Вы меня знаете?

— А как же! «Царская невеста», «Евгений Онегин», «Русалка», «Свадьба в Малиновке» мне очень нравится!

— Были в опере? — теперь уже Дагбаев удивленно посмотрел на своего спутника. Ватная стеганая куртка, подпоясанная потертым ремнем, такие же штаны, шапка ушанка — ничто не выдавало в шофере ценителя искусства. — А где вы меня слышали? В Мариинском? Или в Ленинградской Консерватории?

— Да какая там консерватория? Я из Белгородчины. Механик в МТСе при колхозе. Мы радио слушаем по вечерам. Радиопостановки. Маме моей ты нравишься. Все время ждет, когда тебя объявят. В клубе пластинки твои крутят. Девки аж рыдают под них! Ничего, что я на «ты»? Молоденький ты просто. Дробненький, — улыбнулся Вадим, обнажая крупные хищные зубы.

Дагбаев снова недовольно посмотрел на своего спутника. Год назад тенора специально фотографировали в сценических образах, и были выпущены открытки с его фотографиями. Так что широкая публика уже знала Дагбаева в лицо. Но простому механику из Белгородского колхоза изображения оперных артистов были, конечно, не интересны. Удивительно уже то, что он оперу по радио слушает, а не какие-нибудь частушки под гармошку.

Машину покачивало. Скользкая колея не растекалась водой — несколько дней назад ударил мороз. Ветер продолжал бушевать. «Дробненький. Что это еще за слово такое? — Подумал Алтан и тоскливо скосил глаза в окно своей не до конца закрытой двери. Увидел отчетливую тень от машины на снегу. Луна светила ярко. — Тридцать километров придется терпеть этого хама!»

— Ничего, — ответил он, еще больше вжимая голову в плечи и кутаясь в пальто.

— Уже решил, куда в эвакуацию поедешь? В родной Казахстан куда-нибудь? — спросил Вадим, потому, что ленинградцам, которые не являлись рабочими на заводах и не были эвакуированы вместе со своими предприятиями, предоставляли выбирать место эвакуации. Их были готовы принять Вологодская, Кировская, Ивановская, Молотовская, Челябинская области. А еще можно было оказаться в Башкирской, Чувашской, Удмуртской АССР.

— Я бурят. Сказали, в Москву отвезут, — глухо отозвался попутчик.

— А… — кивнул Вадим, — По-русски ты чисто поешь.

Алтан усмехнулся. Он свободно говорил на французском, немецком и итальянском. Начал учить, чтобы исполнять шедевры мировой классики. Потом увлекся, и это стало одним из любимых занятий. В мае этого года взялся за английский. Но судьба распорядилась так, что стало не до изучения языков.

Шофер тем временем думал о том, что по сводкам с фронтов «От Советского Информбюро», немцев погнали от Москвы еще в начале декабря. Но отбросили не далеко, километров на двести. Тревожно сейчас в Москве. Уж лучше бы за Урал отвезли. Но озвучивать свои мысли он не стал. Вместо этого сказал, чтобы приободрить:

— В Москву — это правильно. Такой голосяка на дороге не валяется. Пропасть не должен.

Алтан вздохнул. Шерстинки дорогого меха на его воротнике уже начали покрываться инеем.

Его голос был центром всей его жизни.

Рано заметив у сына способности к пению, идеальный слух, мать настояла, чтобы он учился музыке. Первое образование Алтан получил в родном Верхнеудинске — столице Бурято-Монгольской АССР. Опасения матери, что с возрастом голос мальчика сломается и изменится к худшему, не оправдались. После ломки голоса в подростковом возрасте Алтан запел тенором. Особую красоту представлял верхний регистр, его высокое теноровое «до» — «верхнее до», до второй октавы. Это «королевские» ноты, за которые в Италии и в других странах мира певцу платят большие гонорары.

Мать хотела, чтобы Алтан продолжил обучение и выступал в лучших консерваториях СССР. Она разругалась с дедом, не желавшим покидать родную Бурятию, и отправилась с сыном в Ленинград. Отрочество Алтан провел в коммунальной квартире с неблагополучными соседями, которых мать по возможности избегала. Алтану также было запрещено общаться с соседской молодёжью. Он рос робким цветком у ног матери, погруженный в классическую музыку, созерцание красот города и уверенный в своей исключительности. Хотя и состоял в комсомольской организации, проникнутой духом коллективизма.

Успешные выступления в оперных постановках не заставили себя ждать. Постепенно ему были отданы ведущие партии. Аудитория перед ним была спокойным морем лиц, погруженных и внимательных слушателей. По залу разносился звук, непохожий на все остальное в их обычной жизни, мелодия, которая поднималась высоко вверх и не оставляла пустым и равнодушным ни один дальний уголок. Алтан Дагбаев пел с артистизмом, который был безошибочно узнаваем. Его богатый тенор заполнил музыкальные залы и сердца советских людей.

Алтан чувствовал волнение каждый раз, когда дирижер поднимал свою палочку, показывая начало выступления. Его тело оживало, когда инструменты подчинялись командам его голоса. Он со страстью поглощал ноты своих коллег, когда они пели друг другу, переговариваясь, делясь эмоциями и смыслами на прекраснейшем в мире языке — языке Шаляпина, Козловского и Лемешева. Музыка гремела вокруг него, заполняя огромный зал Ленинградской Консерватории. Его исполнение «Евгения Онегина» Чайковского было идеальным, каждая нота звучала с высокомерием и энергией. И со всем цинизмом, которого заслуживал персонаж Онегина.

Зал взрывался аплодисментами, и Алтан грелся в лучах восхищения вместе со своими коллегами, которые были менее удачливы, чем он. Люди смотрели на него. Только на него. Тихая улыбка всегда украшала его лицо, при взгляде на аудиторию. Бисеринки пота усеивали лоб в свете прожекторов. Он стоял непоколебимо, гордый сын бурятской матери, любимый ребенок Родины. Для них обоих впереди были испытания, которые нужно преодолеть, новые высоты и новые ноты, которых нужно достичь. И он стремился быть лучшим, вести себя до предела и даже дальше.

Когда Дагбаев покидал свет сцены, он чувствовал удовлетворение, смягченное озабоченным пониманием. Вести из-за рубежа были тревожными. Мир менялся, и война, бушующая по всей Европе, угрожала уничтожить мечты молодых мужчин, вроде него. Но пока, он мог наслаждаться музыкой, в знании того, что сегодняшняя опера была еще одним его шедевром.

Выступления перед первыми лицами государства, пластинки, разошедшиеся миллионными тиражами, радиопостановки, горы писем от поклонниц. С известностью пришел достаток — отдельная квартира, гонорары, на которые он неизменно покупал антикварные драгоценности для матери.

Все начало рушиться в 1941 году. Сердце почитаемой сыном эжы («матери») остановилось в один из теплых майских вечеров. Потерю Алтан переживал тяжело.

А вскоре на страну обрушилось всеобщее несчастье. Война сломала привычный уклад и наполнила жизни людей тяжелым трудом на грани сил и постоянным страхом, горем смертей близких и родных.

8 сентября 1941 года кольцо блокады сомкнулось вокруг Ленинграда. Почти весь автомобильный транспорт был мобилизован на фронт. К концу ноября начались перебои с электричеством. 8 декабря встали трамваи. Город стал пешим. Помимо дефицита продовольствия и электричества, ленинградцев испытывала на прочность суровая зима.

Оперное искусство отошло на задний план, стало чем-то ненужным. Многие артисты считали, что совестно петь и плясать на сцене, когда другие отдают свои жизни в боях за страну. Все, чему Алтан посвятил свою жизнь — служение матери и искусству, покидало его. Парики, грим, сценические костюмы, постоянные репетиции — все это теперь казалось насмешкой над тяжелым положением страны и народа. Молодой тенор начал искать себе место в новой реальности.

Он несколько раз подавал заявление о зачислении его добровольцем в Красную армию. Но раз за разом получал отказ. Тогда Алтан отправился на сборный пункт при заводе Полиграфмаш. Там в это время формировалась третья дивизия народного ополчения для дислокации в районе Красного села. Однако и на этот раз его не взяли в армию. Военный комиссар пытался убедить певца, что он принесёт больше пользы на музыкальном поприще. Очевидно, так считали и вышестоящие власти, намеренные держать Золотой голос Союза в относительной безопасности до лучших времен. И вот, было принято решение в особом порядке эвакуировать певца в Москву.

В эвакуацию разрешалось взять до пятидесяти килограмм груза на человека. Но все самое ценное в жизни Алтана уместилось в небольшой чемодан. Теплые сапоги пришлось обменять на еду, а вместо них приобрести поношенные солдатские ботинки. Жилплощадь сохранялась за эвакуированными ленинградцами даже при отсутствии квартплаты. Но Алтан запер квартиру, и не горел желанием возвращаться сюда. С тяжким ощущением, что все в его жизни потеряло смысл, что он остался ни у дел и никому не нужен, Дагбаев прибыл на место отправки. И теперь трясся на израненной обстрелами полуторке с открытыми дверьми по льду Ладожского озера во тьму и неизвестность.

Погруженный в свои невеселые мысли, он не сразу заметил, что к реву мотора машины примешался равномерно нарастающий гул, знакомый теперь всем ленинградцам. Он вынырнул из меха и встревоженно посмотрел на Вадима. Опасения подтвердились. Шофер, бормоча ругательства, пытался разглядеть что-то в небе, то наклоняясь к лобовому стеклу, то высовываясь через дверной проем.

Юнкерсы летели бомбить город.

— Не было печали… — скрипнул зубами Вадим.

Часть 2

— От говорили мне, крась машину в белый цвет, — проворчал Вадим и прибавил скорость. — Держись!

Алтан не знал, за что ухватиться, только уперся рукой в переднюю панель, а второй рукой крепче прижал чемоданчик к себе. О налетах немецкой авиации на колонны машин в городе ходили страшные слухи. Что из каждого десятка машин как минимум две тонут вместе с грузами и людьми. Что до позиций противника в южной части Шлиссельбургской губы всего двенадцать километров. Что юнкерсы пролетают так низко, что можно разглядеть лица пилотов.

Холодный страх взял за горло, но Алтан только зло стиснул зубы. Показывать слабость он был не намерен.

— Не один, штук семь — девять, как обычно, — навскидку посчитал Вадим самолеты. — Они знают, что колонна уже прошла. Значит летят бомбить город. Может проскочим! А там и зенитчики проснутся, умоют этих тварей.

Словно в ответ ему небо прочертили прожектора. Но в следующую минуту рев самолета стал приближаться. В таком шуме стрекот пулемета был почти не слышен. Но луна светила достаточно ярко, и Алтан заметил, как справа от кабины снег начал взрываться фонтанчиками.

— Вадим! — Дагбаев двинул шофера в плечо кулаком, привлекая внимание.

Михайлов обернулся и заметил пулеметную очередь.

— В гроб твою душу! — он резко выкрутил руль, съезжая с колеи на лед и уходя с линии огня.

Кабину сильно тряхнуло. Алтан почти завалился на водителя боком. Щелчок, с которым захлопнулась пассажирская дверь в таком грохоте и рёве никто не заметил.

Сильный ветер кое-где размел снег до чистого льда, а в других местах намел сугробы. Вадим объезжал заносы, и полуторка петляла, как заяц, уходя от погони. Самолет взмыл в небо и начал заходить на второй круг.

— Сгинь, сволочь! Пусти перебраться! — рычал на него шофер. — На что мы тебе?! Ща тебе зенитки дадут прикурить!

Упираясь ногами в пол, чтобы не мотало по кабине, Алтан проклял тот день, когда они с матерью уехали из Бурятии. «Зачем мне была эта опера?! Стал бы каким-нибудь учетчиком в леспромхозе, как дед хотел!»

В Ленинграде он пережидал большинство налетов в бомбоубежище. Там чаще всего было многолюдно. Но когда оказывался дома во время бомбежки, звуки воздушной тревоги и грохот взрывов заставляли его цепенеть от страха. Кажется, что каждый снаряд летит прямо в твой дом. И не знаешь, бежать ли на улицу или притаиться в квартире, чувствуя, как сотрясается пол и качается люстра под потолком. Ждешь каждую секунду, что тебя погребет под обломками или начнется пожар. Окна были заклеены полосками бумаги крест-накрест. Чтобы во время обстрела взрывная волна не выбила стекла. Чтобы они не раскололись на сотни мелких кусочков и не поранили.

Сидя в такие минуты один в пустой квартире Алтан завидовал тем, у кого есть семья. Хотя, как бы ужасно это не звучало, даже хорошо, что мать не дожила до войны и не страдала теперь вместе. Но, с другой стороны, когда есть кого обнять в такие страшные минуты, сам становишься немного сильнее.

Сейчас Вадим заражал Дагбаева своей злостью, и Алтан был благодарен за то, что тот ругается, а не молчит. Наверное, это не первый налет, который переживает шофер. Значит есть шанс выбраться.

Юнкерс приближался к ним неумолимо.

— Что ему от нас надо?! — попытался перекричать рёв моторов Алтан.

Было странно, что летящий на боевое задание бомбардировщик гоняется за единственной машиной на ледовой трассе.

— Ни х… не надо! — заверил Вадим непечатным словом. — Он просто играется, сволочь! Чтоб ему потом Геббельс навтыкал за то, что от группы отбился!

Крутой поворот руля - и пулеметная очередь снова осталась позади. Но машину на скользкой поверхности начало заносить.

— Юзом пошла! Держись! — Вадим попытался выровнять ход.

В этот момент впереди метрах в ста упала бомба, взметнув фонтан воды из образовавшейся полыньи. По льду побежали трещины, которые быстро разрастались. Шофер попытался остановиться перед одной из них. Но длина тормозного пути на льду была слишком большой, а скользящая полуторка уже не слушалась руля. Она угодила обоими левыми колесами в черную трещину и начала тонуть, заваливаясь на левый бок.

— Прыгай! — отдал приказ водитель, и сам выпрыгнул из распахнутой двери на край ледяной трещины.

Алтан дернул свою дверь и с ужасом понял, что она не только захлопнулась, но и не открывается! Заклинило замок! Левая дверь уже почти полностью была под водой. Дагбаев не успел ничего сообразить, как на него посыпались осколки стекла. Оказавшийся на правом боку кабины Вадим разбил стекло пассажирской двери тяжелым каблуком и за шиворот пальто вытащил хрупкого пассажира через окно. Чемоданчик Алтан схватить успел, но ботинки подмокли ледяной воде.

Вадим бегом потащил его за рукав в укрытие: неподалеку торчал вмерзший в лед деревянный кузов другой полуторки, которая провалилась кабиной вниз.

Беглецы притаились в тени кузова, тяжело дыша и прислушиваясь. Гул самолета удалялся. Вдали глухо бухали зенитные орудия.

— Ласточка моя… На кого ж ты меня… — горько простонал Вадим, глядя, как в нескольких метрах от них тонет доверенная ему машина. А та полностью скрылась подо льдом.

Еще через несколько минут он выглянул из укрытия и убедился, что опасности поблизости нет. А потом грубо схватил за воротник пальто и вытащил из-под кузова своего пассажира.

— Я сказал, не закрывать дверь! — загремел он в лицо Алтану.

— Я н-не за-акрывал! — как можно более зло огрызнулся тот, хотя у самого зуб на зуб не попадал от холода и страха.

Но Вадим уже не слушал. На Дагбаева обрушился поток отборнейшей нецензурной брани. Большинство этих слов Алтану не приходилось слышать никогда. А те, что слышал, никогда не произносили в его адрес. Тем более таким тоном.

Если сказать все то же самое приличными словами, речь Вадима звучала бы примерно так: «Тебе жить надоело?! Что ты о себе возомнил?! Идет война! Целые армии людей гибнут, чтобы вас защитить! Солдаты жертвуют жизнями, выполняя приказы. А такие капризные артисты считают, что имеют право приказы не выполнять!», и так далее.

Шок от всего произошедшего навалился на Алтана разом, выбив из колеи и перемешав все мысли…

Немного успокоившись и снова обретя возможность соображать, Алтан обнаружил себя сидящим на сколоченном из досок куске борта полуторки, под кузовом которой они прятались. Видимо, кусок откололся при аварии, а может из-за попавшей в кузов пулеметной очереди, и теперь лежал на снегу рядом с машиной. Чемоданчик Алтан все еще прижимал к себе.

— Куришь?

Певец вздрогнул и повернулся на голос. Рядом сидел Вадим, чиркая солдатским огнивом. Это самодельное приспособление состояло из четырех частей: трута-фитиля из туго скрученных толстых нитей, спрятанных в гильзу от винтовочного патрона, кремня, дававшего при ударе искры, и обломка напильника с крупной насечкой. Шофер в очередной раз стукнул по кремню, искры посыпались, и трут затлел.

— Называется «Катюша», — Вадим показал огниво поближе. В голосе его больше не было злости и смотрел он спокойно. — А, тебе ж нельзя, наверное, курево, голос испортишь. Ты это… не серчай, что я тут… пошумел. Нервы ни к черту. Шутка ли: мне партия такой самородок доверила везти - Золотой голос. А я чуть не утопил!

Алтан потер замерзающее на ветру лицо руками, окончательно приходя в себя. Шапку он потерял.

— Ник-какой партии я не ну-ужен, — уверенно сказал он, стараясь унять дрожь. — Людям не до оперы и не до музыки вообще. Меня даже в-в армию добровольцем не берут. Я несколько раз ходил в военкомат. Я никому нигде не-не нужен! Ни с голосом, ни без голоса.

— Та ты шо, контуженый? — мягко сказал Вадим, разведя руками. — Тебя потому в армию и не берут, что берегут. Таких как я механиков пруд пруди. А ты один на всю страну. Ты должен петь. Для нас. Чтобы народ не отчаивался. Вот, бывало, где гармошка на привале заиграет — мирную жизнь вспомнишь, мамку, сестрёнку, и сердце радуется. И злобы на врага — до кровавой пены на зубах. За советскую Родину, где работать — почетно, а к человеку — по-человечески. За власть рабочих и крестьян, за которую отец мой погиб. Чтоб все жили достойно, и у всех было будущее. Чтоб в колхозах — стада коров, поля до самого горизонта. И чтобы мы сели с семьей вечером в комнате чай пить, а по радио опера. За тебя, чтоб ты эту оперу пел. Ты ж — наше секретное оружие, не хуже танка или самолета.

Алтан слышал много похвал в свой адрес от разных людей и принимал восхищение со снисходительным самодовольством. Но сейчас, когда прошлая жизнь была разрушена, а в будущем он не видел смысла, такие слова простого шофера по-настоящему тронули его. У него даже зубы стучать перестали.

— Спасибо… Спасибо, что вытащил, — тихо произнес Дагбаев, опустив голову, — что еще ждешь от меня чего-то…

Вадим затянулся самокруткой:

— Ну, не буровь. Соберись с духом и береги голос. Замерз? Шапка твоя где?

Алтан прислушался к себе и только тут понял, что ступней почти не чувствует. Он отложил чемодан и стащил с ноги один ботинок, который сверху уже начал покрываться ледяной корочкой.

— Я ноги промочил.

Михайлов вытаращил глаза и подавился табачным дымом.

— Вот… — было видно, что он сдерживается из последних сил, — бить тебя нельзя. Но матом я б тебя еще раз покрыл. Ты какого хрена молчишь?! Растирай ноги! Живо!

На этот раз певец принялся выполнять приказ беспрекословно. Но руки тоже окоченели и растирание мало помогло. Тем временем Вадим залез в кузов и вытащил оттуда пустой мешок из-под муки. Видимо, вмерзшая в лед машина везла пустую тару из Ленинграда. Еще в кузове нашелся топор и большой моток толстой веревки. Шофер присел рядом с Дагбаевым и схватил его за пятку.

— Эй! — гневно вскрикнул певец, дернувшись от такой бесцеремонности.

— Ледышки, — проворчал Вадим, расстегнул ремень и куртку. Под курткой обнаружился уже немного засаленный, но очень длинный пуховый шарф, обернутый вокруг шеи несколько раз. Шофер выправил из штанов свитер и рубаху, и приложил холодные ступни Алтана к своему теплому животу. Снова опустил одежду и запахнул куртку, сохраняя тепло.

Дагбаев притих - таким способом Вадим согревал ему ноги. Он вспомнил, как добирался с матерью из родного Верхнеудинска в Ленинград на поездах зимой. На одном из вокзалов отключили отопление. Маленький Алтан сидел укутанный в материнский клетчатый платок поверх пальтишка и просил пить. Мама достала бутылку с молоком, но та остыла на морозе. Тогда мама сунула бутылку себе за пазуху и согревала молоко своим телом, чтобы сын не пил холодное и не простудил горло.

— Молока бы сейчас парного… — невпопад вздохнул Алтан. — Любишь молоко?

— Не очень, — Вадим тем временем разматывал шарф.

— Просто ты так говорил про коров…

— Где коровы, там и доярки. Соображать надо, — хитро ухмыльнулся и подмигнул шофер, достал из поясной сумки нож, грустно вздохнул, словно собираясь с духом, и… стал резать шарф пополам.

Алтан не успел его остановить. Его ноги обрели чувствительность и теперь их чуть покалывало. Он чувствовал стопами, как упругий поджарый живот под ними приподнимался и опадал вместе с дыханием. Было странно сидеть вот так с малознакомым человеком. Алтан вообще не любил чужих прикосновений. Но сейчас забота этого деревенского мужика была залогом выживания.

Убедившись, что ноги согреты, Михайлов намотал половины теплого шарфа на ноги артиста, да так ловко, что не было никаких складок, а концы подоткнуты. Шарф не развязывался и не болтался. Затем Вадим разрезал мешок и укутал ноги сверху мешковиной, обернув в несколько слоев. Получилось что-то похожее на громоздкие валенки, перевязанные веревкой.

— Все равно по снегу идти — замерзнешь, — недовольно цокнул языком шофер, осмотрев обмотки из мешковины.

В этот момент Алтан снова услышал нарастающий гул и тревожно обернулся в сторону города. Вадим проследил за его взглядом — освещенные полной луной, юнкерсы возвращались с боевого задания.

— Быстро, — шофер без спроса подхватил певца на руки и перенес под кузов полуторки, где оба притаились, пока опасность не миновала.

— Пролетели, кажется, — предположил Алтан.

— Скатертью — по ж*пе, — угрюмо отозвался его спутник, вытащил его и снова усадил на сколоченные доски.

— Подождем до утра? Колонна поедет и подберет нас, — предложил Дагбаев.

— Трасс несколько. Пойдет колонна здесь или по другой, мы не знаем. Замерзнем до утра. Будем пробиваться по колее. Каждые семь километров есть палатки обогрева. Ну или на зенитный расчет набредем. Сиди, на снег не наступай. Сейчас что-нибудь придумаю.

Вадим снова залез в кузов, светя карманным фонариком, но больше оттуда ничего полезного добыть не удалось кроме еще нескольких пустых мешков.

— Вот чего! — Михайлов спрыгнул на снег и пересадил Алтана на край кузова. — Раз у нас одна пара сапог на двоих, мы сейчас сделаем санки. Вот на этих досках я тебя потащу. Постелю пару мешков, сядешь на них, остальными укроешься от ветра. А веревки я вот здесь зацеплю.

— А ты? Ты ж замерзнешь. Вон, метель начинается.

— Та шо мне будет? — он принялся топором вырубать изо льда кусок кузова, на котором они до этого сидели. — Свети фонариком сюда. Да не кисни, как простокваша! Русского мужика с топором без хрена не сожрешь.

Вадим обращался с топором так же ловко, как Алтан — со своим голосом на сцене. Вскоре сбитые доски были очищены ото льда, края выровнены, а веревки закреплены.

— Аж жарко! — Вадим выдыхал клубы пара, как сказочный дракон. — Поешь ты здорово. А вот, скажем сплясать? Балет, там, ногами трали-вали? Нет?

— Пусть тебе твои доярки пляшут! — сердито отозвался Алтан.

— Жаль. А то бы щас выкинул пару коленцев, сразу бы согрелся.

Раздраженно хмыкнув, Дагбаев раскрыл чемоданчик, где помимо сменной пары белья, документов и крепко закрытой шкатулки с узорной крышкой, лежал свернутым шерстяной платок его матери. Алтан на миг уткнулся в него носом — шерсть еще хранила слабый аромат её духов «Красная Москва». Потом он расстегнул пальто и стал укутывать горло на манер шарфа.

— Кто ж так делает? Дай-ка сюда! — не слушая протестов, Вадим отобрал платок, сложил наискось, накинул Алтану на голову, как косынку, длинные концы перекрестил на груди поверх пальто, завел под мышки и завязал узлом у певца на спине. — Во! Мы Лерку, сестренку мою, так вот в первый класс зимой снаряжали, — захохотал он.

В ответ на него из платка сверкали красные злые глаза. Рот оказался полностью скрыт, да и кончик носа певец мог бы спрятать под платок, если бы приподнял плечи. Лицо согревалось дыханием, а морозный воздух, прежде чем попасть в горло, проходил через платок, и был уже не таким холодным.

Вадим устроил его на мешках как можно удобнее и укутал в них с головой. Веревку протянул поперек своей груди, как на картине Репина «Бурлаки на Волге». Топор положил рядом с Алтаном и велел беречь — вдруг пригодится.

— Забыл, ты по национальности якут?

— Бурят. А что?

— Ничего.

«Хорошо бы нам якутку …

на санях, по первопутку».

— Болтун! Но, пошел! — Алтан дернул веревками, как вожжами.

Вадим усмехнулся, довольный, что теперь настрой у певца боевой. Он уперся ногами в снег и потянул. Без полозьев по снегу такие санки поддавались туго.

Они обошли машину спереди — Вадиму было интересно, как она утонула кабиной вниз. Он размел снег, взял у Алтана фонарик и посветил, пытаясь что-то разглядеть в толще льда.

— Ух, б…! — в следующий момент он дернулся всем телом и отпрянул назад.

Алтан не успел зажмуриться сразу — кое-что из увиденного навсегда запечатлелось в памяти. Из толщи льда на них смотрело бледное до синевы лицо трупа. Страшные распахнутые белесые глаза, открытый в последнем крике рот, поперечный шрам на переносице.

— Шурка… — узнал погибшего Вадим, присмотревшись. — Ах ты черт… Как же тебя угораздило…

— Ты знал его? — Алтан старательно избегал страшной картины.

Вадим, наоборот, присев на корточки, горестно снял ушанку с головы и смотрел в толщу льда.

— Курили вместе несколько раз. Молоденький совсем. Приписал себе лет, чтобы взяли на фронт, — от веселости в голосе шофера не осталось и следа. — Наверное, вон, нога за что-то зацепилась, когда кабина под воду ушла. Почти выбрался.

— Семья у него была, не знаешь? — зачем-то спросил Алтан, кутаясь в мешки.

— Он вроде детдомовский. Рассказывал, что уже на фронте в медсанбате нашел его какой-то мужик пожилой, сказал, что родственник его матери. Врач. Шурка рад был очень. Письма от него получал часто. И сам ему писал все время. Ну, а теперь последнее письмо — похоронка. И все.

— Почему ему никто не помог? Он же ехал в составе колонны, наверное.

— У нас приказ: видишь тонущую машину — не останавливайся. Главное — довести груз. Утонувших потом вытаскивают, если не глубоко и течением не унесло. — Немного помолчав, он погладил лед рукой. — Холодно тебе, братишка? Потерпи, родной. Доберемся — сообщим о тебе обязательно. Достанут тебя оттуда и похоронят как следует. За мешки и топор спасибо. Эх… жить да жить еще…

Санки снова тронулись с места. Метель усиливалась. Мелкие снежинки хлестали по лицу, кололись, словно осколки стекла. Морозный ветер не давал вздохнуть. Алтан, щурясь от ветра, фонариком освещал колею трассы, чтобы Вадим не сбился с пути. Ладонь, держащая фонарик быстро промерзла до костей.

Михайлов, сгорбившись, с усилием тащил тяжелый кусок кузова с пассажиром на нем в бешено крутящийся снег. Иногда он отклонялся влево и начинал уходить в сторону. В свисте ветра окриков он не слышал, и Алтан резко дергал правую «вожжу». Вадим встряхивал головой, как усталый конь, и послушно возвращался в колею.

Закутанный в мешки Алтан мысленно ругал себя. Как он мог думать, что не нужен стране? Отдельной машиной его везли из голодающего города, чтобы переправить в Москву. Этот удивительный человек изо всех сил старается доставить его не только живым, но и здоровым.

А в это время из толщи льда смотрел на поверхность мертвыми глазами незнакомый ему Шура. Никто не помог ему выбраться из ледяной воды, хотя до поверхности оставались считанные сантиметры. Никто не приехал забрать его, чтобы похоронить по-человечески. Вот он-то оказался действительно никому не нужен, кроме своего знакомого старого врача. Но тот далеко и не знает о его судьбе.

Хотя и так рассуждать несправедливо. Партия направляет множество людей, которые из последних сил помогают изможденному Ленинграду. Бьются за каждую жизнь — везут продовольствие оставшимся в городе, берегут уезжающих в эвакуацию. Иначе зачем все эти колонны машин упрямо идут под огнем противника? Зачем, не разгибая спин, укрепляют ледовую трассу? Зачем палатки обогрева? Зачем зенитные орудия в ледяных крепостях?

А Шура, пропавший без вести… Что ж, за всеми не уследишь. Всем не поможешь. И не партия виновата в его смерти, а враг, который вторгся на советскую землю. Но теперь Вадим доложит о погибшем товарище, его вытащат, и он обретет покой. Шура тоже был нужен стране. Свой долг Родине он отдавал до последнего вздоха.

Алтан стиснул зубы и решительно смотрел в темноту с мечущимся снегом и маячившей спиной его водителя. Нельзя сдаваться! Он выживет и будет полезным, как умеет. Если людям нужен его голос, он будет петь.

Часть 3

Ветер все выл. Алтан покачивался на санках, которые шли не так ровно, как в начале. Теперь их постоянно дергало вперед отдельными рывками. Видимо, каждый шаг давался Вадиму с трудом.

Холод пробирался под мешки, под платок и пальто. Алтан мелко дрожал. Круговерть снега и луч фонарика сливались перед глазами. Усталая рука, державшая фонарик, постепенно опускалась. Веки слипались…

И вот Алтан оказался в поезде, на котором ехал с мамой в Ленинград. Он еще ребенок и прижимается к теплому боку матери, зарываясь носом в её душистый клетчатый платок. Вагон покачивается, летя в ночную тьму. Мерно стучат колеса. Перемены не страшны. Потому что родной надежный человек рядом.

Внезапно их сильно тряхнуло, будто поезд затормозил. Потом еще! И еще! Алтан испуганно распахнул глаза. Вадим грубо встряхивал его за плечи.

— Не спи! Не спи, дурак! Замерзнешь!

— Не могу… — Дагбаев едва шевелил озябшими губами.

— Ну-ка!

Михайлов попытался дать ему отрезвляющую пощечину, но попал по платку. Алтан встряхнулся и уже хотел возмутиться. Но Вадим повернулся к нему спиной и сел на корточки.

— Забирайся на спину! Живо! Одной рукой держи меня за шею. Так. Второй на, держи фонарик, — он подхватил певца под согнутые коленки, поднялся и зашагал в метель. — Не смей засыпать! Уронишь фонарик — мы его не найдем. В темноте заплутаем и все. Слыхал?!

— Да… — Алтан закивал головой, потираясь носом о суконный верх ушанки шофера.

Шапка пахла бензином и крепким табаком. Очевидно, Вадим часто брался за неё немытыми руками. Но Алтану было не противно. Это запахи живого рабочего человека, они лучше, чем стерильный морозный ветер, который несет смерть. Алтан держался за этот запах, чтобы не выпасть из реальности. На нем была огромная ответственность — он освещал дорогу.

Как только рука с фонариком начинала опускаться, Вадим вздергивал своего пассажира повыше. Тот приходил в себя и светил ровнее.

— Как настрой? — иногда спрашивал шофер.

— Боевой! — как можно бодрее отвечал певец.

— Отлично! Битый небитого везет, — смеялся Вадим, хотя сам спотыкался и поскальзывался на ровном месте все чаще.

— Пусти, я сам пойду.

— Сиди! — прикрикивал Михайлов и пытался ускорить шаг.

Наконец снежная туча пролетела. Метель стала не такой плотной и вскоре закончилась совсем. Ветер еще пронизывал настывшую одежду, но луч фонарика бил дальше, а глаза не застилало белой пеленой.

Алтан снова начал задрёмывать. Но тут Вадим остановился, тяжело дыша, и вдруг сказал:

— Богиня…

Дагбаев вскинулся и увидел, что в лунном свете на снегу стоит человек в белом маскировочном комбинезоне. И целится в них из ружья.

- Стой, стрелять буду! - закричала белая фигура звонким девичьим голосом.

- Свои-свои, сестричка! - ответил Михайлов.

- Точно свои? А ну: если идет отряд походным порядком, где должен быть командир?

- Ишь! Затейница. Впереди, на лихом коне!

- А показывают диспозицию на чем?

- На картошке. Свои мы!

Подозрительная фигура опустила ружье и подошла поближе. Разглядела красную звезду на ушанке Вадима, заторопилась.

— Ребята! Вы откуда? Скорей, идемте!

— Спасительница ты наша! — растаял Вадим.

— Раненый? — она кивнула на Алтана. — Давай, понесу!

— Что ты! Что ты! Иди вперед, показывай дорогу. Он замерз просто.

Алтан облегченно выдохнул. Фонарик выпал из повисшей плетью руки. И «богиня» подобрала его из снега.

***

Потом было какое-то теплое помещение. Незнакомый мужской бас спросил:

— Что это у тебя за «матрона»?

— Сам ты матрона! Это боевой товарищ! — огрызнулся Вадим.

С Алтана торопливо сняли одежду, оставив в одном белье. От резкого запаха спирта он сморщил нос. По спине заходила мокрая шерстяная ткань. Все тело пробирала крупная дрожь. Но тепло начало расходиться по натертой коже, возвращая жизнь.

— Дрожи, дрожи, — говорила девушка, растирая его. — мышцы сокращаются и тело согревается.

Дагбаев наконец поднял голову и взглянул на неё. На вид, не старше двадцати. Светлые волосы подстрижены под каре. Нос и щеки припухшие, неестественного темного цвета.

Они были в большой палатке. Несколько застеленных деревянных нар у стен. Стопки одеял. Печка-буржуйка в углу. Тусклая керосиновая лампа. Вадим, завернутый в одеяло, тихо пересмеивался с каким-то мужиком. Кроме них четверых в палатке никого не было.

Спасенным дали «для сугреву» по стопке водки. К удивлению Вадима, певец выпил, не поморщившись и со знанием дела занюхал сухариком. Оба уселись возле буржуйки, кутаясь в одеяла и не желая уходить от источника тепла. Девушка налила им по кружке кипятка, и Алтан с удовольствием грел руки о жестяные бока кружки.

— Есть хотите? — хлопотала около них девушка.

— Ничего мы не хотим, угомонись, — ласково сказал Вадим. — Ложись отдыхай. Тебя как зовут?

— Рядовой Исаева.

— Звать тебя как? — мягко улыбнулся шофер.

— Оля…

Он бережно взял её руку и накрыл своей широкой мужской ладонью.

— Олюнь, ложись спать. Рассвет скоро. Ты устала. Мы — два взрослых мужика, дальше сами о себе позаботимся.

Когда Ольга и дежуривший с ней мужчина, оказавшийся связистом, уснули, Вадим печально вздохнул:

— Даже младше нашей Лерки. Видел у неё на руках язвы от волдырей? Обморозила.

Он был суров и мрачен в эту минуту. Алтан смотрел на него и думал, как заботливо Михайлов обращался с девушкой. После разговора о доярках, Дагбаев решил, что у шофера к женщинам потребительское отношение, как к удовлетворению своих животных потребностей. Такими в представлении Алтана и должны быть «темные» крестьяне. Но Вадим бережно и заботливо обращался с ним, испугался, когда Алтан чуть не утонул. Он заботился о Шуре, которому холодно во льду. Теперь он был внимателен и добр к Ольге. Откуда в малообразованном механике эта чуткость и уважение к тем, кто слабее? Откуда привычка вести себя не по-скотски, как пьющие соседи по коммунальной квартире Алтана, с которыми мама запрещала ему общаться? Вадим спокойно брал ответственность и все трудности на себя, не показывая, что ему тяжело. Вести себя достойно, смело и ответственно — идеал советского мужчины. Далеко не все знакомые Алтана, творческие люди, могли похвастаться этими качествами. Дагбаев с горечью признавался себе, что и он не всегда вел себя подобным образом.

— Лера, это твоя сестра? — осторожно начал расспрашивать Алтан, подавая Вадиму сухарик и с хрустом откусывая свой.

— Да, младшая.

— Ты женат?

— Нет. А у тебя семья есть?

— Мама. Умерла в прошлом мае, — Алтан поспешно отхлебнул кипятку и обжег язык.

Вадим похлопал его по плечу, выражая поддержку и сочувствие.

— У меня вот мама и сестра, — поделился он. — Мы все в одном колхозе работали. Но Белгородчина сейчас под немцами. Никаких вестей от моих нет. Хоть бы Лерка догадалась к партизанам уйти и мать забрать.

— Зачем к партизанам в такой мороз? Да может их не тронут! — попытался поддержать его Алтан. — Ну, расквартируются немцы в хате, кур порежут. Или просто полицаев назначат по деревне. Ты же не знаешь наверняка. Они просто не могут тебе написать сейчас. Ну не всех же… — он не стал договаривать ужасных слов.

— Ты что, немецкие листовки читал? — нахмурился Вадим.

— Нет, конечно!

- А с кем-нибудь с оккупированных территорий разговаривать приходилось?

Алтан отрицательно мотнул головой.

— Ты пойми, это война за землю, — терпеливо объяснил Михайлов. — Нам политрук рассказывал. Им нужна наша земля без людей на ней. Оставят только немножко рабов, как раз столько, чтобы обрабатывали землю, но не могли поднять бунт. Во многих деревнях всех истребляют на корню. Вообще всех! У нас же чернозём. Украина, Курск, Белгород — самые плодородные земли. Это фашисты устроили в Ленинграде голод, разбомбили продовольственные склады. Чтобы люди в городе перемерли. Чтобы место освободить. Им в Германии, видишь ли тесно! А Лерка партийная. Таких на оккупированных землях в первую очередь… — глухо сказал Вадим и устало потер лоб ладонью. — И че ж на нас все сыпется? Только вздохнули, мирно пожили, как опять… Мы же семья красного командира Михайлова. Слыхал про такого?

— Это тот, которого на Урале белогвардейцы сожгли живьем в заводской печи*? — осторожно уточнил Алтан. Он слышал историю про командира красных партизан Михайлова и всегда старался не думать о том, сколько костей нужно сломать человеку, чтобы засунуть в печь.

Вадим кивнул.

— Батя за советскую власть помирал — мучился. И мы хлебнули горюшка тогда. Семнадцатый год. Победят красные или белые, неизвестно. По стране шатаются черт-пойми какие банды. Нас у матери пятеро было. Трое померли. Остались я да Лерка. Мне двенадцать, Лерке три месяца. Мамка — нас в охапку и бежать из родной деревни. Подальше, где нас никто не знал. Осели на Белгородчине. Мать нанялась батрачить к одному кулаку. От зари до зари в поле. Придет — кости так ломит, долго уснуть не может. Дитё кормить некогда, молоко в груди перегорает. Жар поднимается, она мечется в бреду. Я ей какие-то компрессы из отваров прикладывал. А толку… Потом кровь у неё начала течь… по ногам. Ну, понимаешь… Мне сказала, что надорвалась. Но приходить стала в синяках. Наш хозяин, кулацкая рожа, узнал, кто мы такие и… притеснял её. Я тогда уже постарше был. Падла эта не долго тешился. В речке утонул… с чего-то.

Он присел на корточки, открыл заслонку буржуйки, помешал кочергой внутри и подбросил туда небольшое полено. Пламя печи сверкнуло в его тяжелом, как чугун взгляде. Алтану стало жутко. Вадим снова пересел на нары. Достал мешочек с табаком, понюхал его. Но курить в помещении не стал, а продолжил рассказ.

— Потом пришла советская власть. Семью его раскулачили.

Коллективизация. Колхоз. Нашей семье хату выделили. Легче гораздо стало. Да и Лерка выросла. А сначала… Мамка в поле. Хозяйская скотина на мне. Дом на мне. Двор на мне. И сестра тоже. Привяжу её к спине холстиной и весь день на себе таскаю. Доля у меня, видать, такая — всех младших на своем горбу таскать. — Он тепло усмехнулся, поглядев на Алтана, и продолжил с тяжелым вздохом: — За день намаюсь, упаду уже за полночь. Хоть бы поспать. На часик забыться… Так нет же. Дитё начинает реветь. Этот крик её… — Вадим сморщился, как от зубной боли. — Душу вынает. Будто её режут. Я на любой её всхлип кидаюсь. Ночью захнычет — в охапку её и бегом на двор. Чтобы мать не разбудила. Матери поспать надо перед работой. Хожу по двору, качаю её. Руки оттянет, спина лопается. А она не унимается все….

Он потер глаза и сгорбился под одеялом, отставив кружку в сторону и медленно устало моргая. Взгляд не останавливался ни на чем конкретно, устремленный вглубь воспоминаний, в прошлое. Алтан, замерев глядел, как смыкаются отяжелевшие веки собеседника, словно заново переживая ту страшную усталость, непосильную для мальчика двенадцати лет.

— А на дворе… был колодец… черная дыра… — все более невнятно говорил Вадим. — Оттуда и летом… холодом веяло. Стою над ним с девчонкой на руках. Думаю… скажу… что нечаянно упала… сама, — голова его склонилась на грудь.

Алтан не верил своим ушам. Он поспешно подсел к Вадиму и потряс за плечо:

— Кто упала? — спросил он, боясь услышать правду.

— А? Что, тревога? — вскинулся тот, ошалело вертя головой и тараща глаза.

— Нет. Она правда упала?

— Кто?

— Твоя Лера.

— Куда?

— В колодец.

При слове «колодец» обветренное лицо шофера побелело, как полотно. Он опасливо оглянулся. Медсестра и связист крепко спали.

— Какой колодец? Кто сказал: «колодец»? — попытался он растянуть губы в улыбке. Получилось неестественно.

— Да ты же сказал!

— Я не говорил, — пожал он плечами. — Не было никакого колодца. Никто никуда не падал. Ты чего? Лера выросла, в школу пошла. Потом на зоотехника отучилась. В нашем же колхозе работает.

Дагбаев недоверчиво сверлил его взглядом.

— Приснилось тебе, наверное, — отмахнулся Вадим. — Покажутся ж тебе с устатку всякие ужасы. А ты чего не спишь? — он широко зевнул.

— А ты чего?

— Я не хочу, — соврал шофер, глаза которого опять стали закрываться.

— Ну-ка ложись, — твердо потребовал Алтан, поднимаясь на ноги и упирая руки в бока, как делала его мать, когда говорила строго. — Это приказ младшего по званию. Сейчас же.

— Чего ты пристал… — заворчал Вадим, тем не менее медленно укладываясь на бок и подтягивая колени к груди. — До Кобоны я тебе председатель… — он снова зевнул, закрыл глаза и задышал глубоко и размеренно.

Алтан подобрал его одеяло и некоторое время держал у печки, согревая. Потом укрыл Вадима, подоткнув одеяло с боков. Тот, почувствовав тепло, растянулся во весь свой немалый рост. Дагбаев укрыл его ноги, а под голову положил еще одно свернутое одеяло из стопки.

Сам Алтан хотел обдумать то, что услышал. Человек, которым он только что восхищался, сейчас признался в ужасных вещах.

Но как только голова Алтана коснулась подушки, он сразу провалился в глубокий сон.

***

Ему снился гул самолетов. Он приближался, нарастал вместе со страхом и паникой. Надо было срочно куда-то бежать, чтобы не провалиться в ледяную воду и не вмерзнуть в лед. Из-подо льда с треском вырвалась синюшная рука и схватила Алтана за ногу. Мертвец-Шура потянул его к себе, страшно разевая черный рот. Алтан брыкнул ногами, едва не свалившись со своих нар и проснулся.

В палатке было пусто, но снаружи действительно что-то гудело. Он быстро завернулся в одеяло, сунул ноги в чьи-то валенки, проковылял к выходу и выглянул наружу.

Мимо палатки по ледовой трассе шла колонна автомобилей по направлению к городу. Тяжелые полуторки ревели, нагруженные мешками с продовольствием и бочками с топливом. Сзади к каждой были прикреплены наскоро сколоченные сани, тоже нагруженные с верхом.

Вадим недалеко от палатки колол дрова. Почти без напряжения он взмахивал особым топором, который назывался колун. Он состоял из небольшого, но толстого полотна и длинного топорища. В доме у деда Дагбаева такой тоже был, и Алтан помнил, какой он чудовищно тяжелый. Лезвие не было острым, но за счет тяжести в умелых руках разрывало на куски самую плотную древесину.

Это сейчас и происходило. Вадим мощными взмахами разрубал массивные пеньки на четыре части, а связист обычным топором раскалывал их на поленья поменьше, которые хорошо поместятся в печь, отделял кору и щепу для розжига.

Вчерашний ветер разогнал облака и утих. Выглянуло солнце и в его лучах в воздухе поблескивала микроскопическая снежная пыль. Вадим остановился передохнуть, пар валил у него изо рта. Он оглянулся на палатку. Увидев Дагбаева, махнул рукой и подошел к нему.

— Здоров же ты спать, приятель! Во… — он кивнул на последнюю в колонне машину, которая удалялась от них, покачивая кузовом. — Обратно в Кобону поедут, и нас подберут.

Пока ожидали обратного рейса, Алтана нарядили в ватник и теплые штаны, нахлобучили шапку-ушанку, почти как у Вадима, только без красной звезды. Ему вручили совковую лопату и сказали расчищать снег вокруг палатки после вчерашней метели.

Алтан был не очень подготовлен к физическому труду. Вдобавок, в Ленинграде он уже некоторое время жил впроголодь. А спрессованные ветром сугробы оказались такими плотными, что приходилось отрезать лопатой тяжелые пласты снега и с силой откидывать в сторону.

Алтан быстро устал и присел вместе с Вадимом и связистом отдохнуть на деревянные ящики возле палатки. Вадим снова рассказывал о сестре:

— Лерку в двадцать лет приняли в партию, — хвастливо улыбался он. — Она у меня боевая такая, знаешь, решительная! Устав партии от зубов отлетает. Кругом положительная, строгая. Вот был у нас на деревне такой Киря. Не парень, а шило. Безотцовщина, понятно. Хулиганье. Подворовывать начал. Председатель видит, катится хлопчик, колонией закончит. Так Лерка взяла его на поруки! По струнке у неё ходил! Глядь — в восемнадцать лет приличный комбайнер.

Связист восхищенно хмыкнул.

— Ну что ты хочешь, если она еще в школе… — продолжил Вадим. — Им на уроке объясняют: когда у нас день, в Америке, значит, ночь. А она: так им и надо, буржуям!

Связист засмеялся и предложил закурить. Вадим охотно угостился табаком.

— Вот думаю иногда, кем бы она стала, не будь советской власти, — шофер огрубевшими пальцами скручивал очередную цигарку.

— Никем, — уверенно сказал связист, мужчина в возрасте. — Очередной темной бабой, которая любую болезнь заговорами лечит, да на грозу крестится. Кулак бы с ней забавлялся, как хотел, а поп забивал бы в голову, что так все и должно быть. Ты уж не обижайся, брат. Мы-то помним, как оно было.

— Да, — зло скрипнул зубами Вадим. — Если бы власть тогда не переменилась… Сейчас надо отстоять. Надо отстоять, чтобы наши люди уж никогда к такому не вернулись.

— Я вот простой рабочий. А дочушка моя тоже выучилась, в Ленинградском институте работала, где, знаешь, растения, новые сорта выводят.

Вадим понятливо закивал и уже открыл рот, чтобы похвалить, как связист закончил тихим голосом, опуская глаза.

— Померла недавно.

С Вадима тот час слетела веселость и между нахмуренных бровей залегла складка.

— Бомбежкой убило? — осторожно спросил он.

— Нет. От голода. В институте этом хранилище с семенами разной пшеницы, ячменя, картошки. Ценные, урожайные очень. Иные у нас еще ни разу и не сеяли, — продолжил связист, видимо, долго молчавший о своем горе и наконец желавший выговориться. Но слова выходили тяжело, с трудом. Падали с губ, словно тяжелые свинцовые капли. На войне свинец несет смерть человеку. Но и горе, словно пуля, ранит душу и сокращает жизнь. — Так она с другими работниками берегла хранилище. Печки топила, чтобы не испортились семена, крыс гоняла, чтоб не пожрали. А сами они получали по сто двадцать пять граммов хлеба. Ни единого зернышка не съели. Кровиночка моя… двадцать пять годков… как свечка растаяла…

Его цигарка смялась в дрожащих огрубевших пальцах, табак просыпался на снег. Он отвернулся, но Вадим положил руку на его плечо, утешающе похлопал.

— Держись, брат, держись. Она — герой. Не о себе думала, о том, что после войны сеять, как страну накормить. За людей муки принимала. Спасибо тебе за такую дочь. Героя ты воспитал.

Связист стащил с головы шапку и утер ею лицо.

— Все через это зверье проклятое, — рыкнул Вадим, кивнув куда-то в сторону Шлиссельбургской губы. — Вот когда жалею, что в пехоте не служу. В рукопашную охота - аж страсть!

После небольшого перекура приведение в порядок хозяйства палатки продолжилось. И не зря — обратно колонна машин везла людей в эвакуацию. Несколько полуторок пришлось остановить у палатки обогрева, потому что кому-то из пассажиров стало совсем плохо от голода и холода.

Вадим бегал от одной машины к другой в поисках мест для себя и Дагбаева. Но водители находили множество отговорок, чтобы не брать их «на борт».

Алтан не понимал, почему так происходит. На его вопрос Вадим ответил:

— Мы свою машину утопили, и теперь, вроде как приносим несчастье. Здоровые советские мужики, а в приметы верят. Мракобесы! Вот почему надо вступать в партию, там тебя быстро научат...

В это время из палатки им навстречу вышла Ольга, неся в каждой руке по пустому ведру. Вадим шарахнулся от неё в сторону и обошел палатку кругом, только чтобы не идти по той дороге, по которой шла «баба с пустыми ведрами».

С другой стороны палатки обнаружилась еще одна полуторка, водитель которой ожидая возвращения доверенных ему людей, возился под капотом машины и ворчал ругательства сквозь зубы. Это был суровый коренастый мужчина с обожженной кожей вокруг глаз.

— О! Вов! Володька, здорова! — Михайлов заспешил к нему, на ходу раскрывая кисет, чтобы задобрить табаком. — Чего там у тебя не ладится? Давай, гляну, я ж механик.

Владимир прикурил, и оба приятеля полезли под капот. Алтана позвали в палатку помочь переносить больных. Некоторое время он был занят, а когда вышел с ведром, набрать снега, чтобы натопить воды, увидел возле полуторки нешуточную перепалку.

— Говорю, искры у неё нету! А ты своё толдычишь! — горячился Владимир.

— Какой, к чертям, искры! Ты поддон пробил и масло ушло! Почему не следишь за машиной, едрить твою душу!

— Чья бы корова мычала. Ты уж за своей проследил

Вадим побелел от возмущения и уже набрал в грудь воздуха для достойного ответа.

— Ну-ка потише, там дети и женщины в палатке! — прикрикнул Алтан, ведь до едущих в эвакуацию могла донестись грубая брань. А про себя подумал, что эта машина их точно не повезет. Но через полчаса стало слышно — мотор заработал. Сначала с перебоями и выхлопами, потом все ровнее. Вадим с довольным видом зашел в палатку и попросил воды и соли.

— Все нормально! — хлопнул он Алтана по плечу, пожевывая папиросу. — С Володькой поедем. Сейчас только рассолом стекло протрем, чтоб не замерзло.

Дальнейший путь до Кобоны прошел без приключений. Они тряслись в кузове, поместившись между ленинградцами, сидящими как можно плотнее друг к другу и державшими узлы и чемоданы с вещами. С приближением конечного пункта их совместного пути, Алтан стал непривычно разговорчив и засыпал Вадима вопросами:

— Почему машины не проваливаются под лед?

— В лед вморожены доски и стальная сетка.

— Почему женщин тут называют богинями?

— Как-то само прижилось. Спасают они нас. Да и в белом комбинезоне она на статую похожа. Я в учебнике истории видел.

— Как зенитчики узнают, какой модели немецкий самолет, когда его еще не видно?

— У них такие звукоуловители стоят — раструбы большие. И работают слепые слухачи. Небо слушают. По звуку мотора определяют самолет. У них-то слух получше, чем у зрячих.

— Почему фашисты не бомбят Кировский завод?

— Наши пустили слух, что там работают пленные немцы. Но я думаю, это ворьё просто хочет себе все станки оттуда растащить.

Кобона встретила их тревожным шумом людской речи, окриков командиров, ржанием лошадей, стонов раненых и ревом моторов машин. Вадим доложил своему командиру, что оперный певец Алтан Дагбаев по приказу в Кобону доставлен. Командир принял рапорт и отчеканил:

— Благодарю за службу!

— Служу Советскому Союзу! — отдал честь Вадим.

Дальше он рассказал о судьбе рядового Александра Воскресенского — Шуры, и сам вызвался вырубить его изо льда. Командир дал добро, сказал, что рапорт о списании утопленной полуторки на боевые потери напишут позже. А пока Михайлова направили загружать следующую колонну машин в Ленинград. Алтану нужно было в другую сторону.

Дагбаев не знал, как задержать Вадима еще хоть на минуту, но тот сам предложил остановиться перекурить. Алтан курить не стал. Он стоял рядом, сжимая ручку своего чемодана и лихорадочно соображал, что бы сделать хорошего для своего спасителя на прощанье.

— Ты состоишь в партии? — наконец спросил он.

— На испытательном сроке, — Вадим выдохнул клуб дыма, наполнивший воздух запахом табака-самосада.

— Сколько тебе осталось?

— Четыре месяца.

— Тебя примут. Обязательно, — уверенно кивнул Алтан. — Хочешь, я за тебя поручусь?

— У меня уже есть два поручителя. И потом, поручиться может тот, кто в партии не меньше пяти лет. Но за предложение спасибо, — тепло улыбнулся он, почему-то опуская глаза, в углах которых залегли глубокие морщины, белесые на фоне покрасневшей от мороза кожи.

— Я с восемнадцати лет в партии, — гордо вскинул голову Алтан. — А сейчас мне двадцать три.

— О… — уважительно закивал головой Михайлов. Ненадолго наступило молчание. — Ладно, пойду я… — вздохнул он, но почему-то не уходил.

— Вадим! Когда война кончится, бери свою маму и сестру и приезжайте в Ленинград. Придете в Ленинградскую консерваторию, спросите меня. Я устрою вас переночевать и всем билеты в первый ряд в оперу… какую захотите… я с удовольствием… спою для вас. Все будет хорошо. Обязательно.

Вадим вынул изо рта ставший совсем коротким окурок и странно посмотрел на своего пассажира.

— Спасибо, — сказал он тихо и принялся шарить по карманам.

Наконец достал тот самый фонарик, с которым они пробивались через метель и протянул его Алтану:

— На, держи. Пой для нас. Освещай нам путь.

Он повернулся и зашагал по протоптанной в снегу тропинке. А Дагбаев остался стоять, глядя ему вслед и сжимая в руке холодный корпус фонарика, пока фигура Вадима не смешалась с толпой таких же солдат.

* За основу взята история о командире Красных партизан Сергее Георгиевиче Лазо. Согласно распространённой версии, после пыток его сожгли в паровозной топке живьём казаки-белогвардейцы.

Часть 4

«Здравствуй, братишка! Мы с мамой очень обрадовались, когда получили весть из госпиталя. До того думали, что тебя потеряли.

Во время оккупации, мы были в партизанском отряде. Когда Белгородчину освободили, я просилась на фронт, но меня отправили на восстановление колхоза. Страну надо кормить. Будем поднимать молочную ферму.

Пока партизанили, мама в лесах застудилась. Сейчас очень слабая. Но к нам прислали нового фельдшера. Надеюсь, мама поправится.

Я в партизанском отряде замуж вышла. Но мужа моего через неделю фашисты схватили и замучили. Мы потом два их поезда под откос пустили, ловили полицаев. Но милого моего не вернешь.

А еще…»

— Хватит-хватит! Софочка, голубушка, не рви мне сердце. Прекращай.

— Не прекращу! Так и буду читать, пока у вас совесть не проснется! Глядите, чего выдумал — домой не пишет! Чего отчаялся? Вениамин Самуилович еще не сказал, что это навсегда! Вот снимут с глаз повязку, и прозреете.

Она говорила еще что-то, но раненый с забинтованной головой и глазами, думал: «Я — мужик, вся моя жизнь — работа. А теперь что мне делать? Маскировочные сетки плести? Я теперь обуза. Домой не поеду. Еще у моих баб на шее сидеть… Кто им только сообщил обо мне?»

Медсестра погладила его по плечу:

— Ну что ты, миленький? Продиктуй письмо родным. Я напишу и отправлю.

— Напиши, сестричка. Напиши, что я умер.

***

— Товарищ Дагбаев… Товарищ Дагбаев.

Алтан вскинулся и огляделся. Главврач военного госпиталя товарищ Рубинштейн легко касался его плеча.

— Все в порядке? — приветливо улыбнулся он.

— Да-да, — Алтан кивал головой, протирая глаза. — Задремал просто.

— Может завтра выступите? Сегодня отдохнете, выспитесь.

— Нет. Мы завтра дальше поедем.

Врач вздохнул.

— Тогда через двадцать минут начинаем. Но вы не сильно спешите. Пациенты пока доковыляют…

— Спасибо.

Доктор удалился, чтобы не мешать певцу приводить себя в порядок. Алтан посмотрелся в зеркало, висящее на стене в процедурной, и поправил галстук.

Два года назад, по приезде из Ленинграда в Москву, он наотрез отказался выходить на сцену Большого Театра. А вместо этого ходил на партсобрания творческих коллективов с пламенной речью о том, как важна поддержка солдат на передовой, каким ценным для них бывает любой глоток мирной жизни, в том числе и песня. Алтана даже перестали пускать на такие собрания. Поскольку музыканты оставляли свои коллективы и шли за ним, чтобы отправиться в неизвестность. Туда, где рвутся снаряды и свистят пули, где холодные землянки и сырые окопы, где крестьяне, рабочие и интеллигенция смешивались воедино, но выживали далеко не все. В конце концов, вокруг Алтана сложилась небольшая группа музыкантов и артистов: «Ансамбль имени красного партизана Михайлова», готовый для отправки в действующие части Красной Армии.

Антикварные драгоценности своей матери, бережно сохраненные Алтаном в узорной шкатулке, он отдал на строительство самолетов. Этих средств хватило на два новеньких истребителя Як-3. За это Дагбаев получил благодарственную телеграмму от высшего партийного руководства. Хотел написать на самолетах напутствие врагам: «Скатертью — по ж*пе!», но такое конечно бы не разрешили. Попросил написать: «Дадим прикурить!». С этой надписью самолеты и ринулись в бой.

Алтан не считал совершенное неуважением к матери. Тысячи матерей в стране страдают в тылу на непосильных работах, находятся на оккупированных территориях, гибнут в концлагерях. Каждая единица боевой техники приблизит конец этого кошмара. Он оставил себе на память только брошь — золотой гладиолус с янтарем, который носил во внутреннем кармане у сердца.

Дагбаев сменил сценические костюмы на простой строгий пиджак и брюки. Но это надевалось на выступления. А зачастую в длительных переездах зимой он кутался в ватник, летом носил застиранные рубашки. Артистам запрещено было подъезжать к передовой ближе, чем на тридцать километров. Но «Ансамбль имени Михайлова» лез в самое пекло. Например, выступал на развалинах только что освобожденных городов, поздравляя солдат с очередным шагом к победе.

Особенно тяжело было петь в госпиталях. Здесь все было пропитано обреченностью и горем. Их слушали искалеченные люди, навсегда потерявшие здоровье и возможность нормально жить, быть нужными членами общества. Сначала Алтан был в растерянности. Что он может сказать им? Чем подбодрить в такой ситуации? Но затем он услышал историю о Зине Туснолобовой — медсестре, вынесшей с поля боя больше ста двадцати раненых, которую война оставила без рук и ног в двадцать три года. Но Зина не сдалась! Любимый человек остался с ней несмотря ни на что. Она заново училась ходить, писать, обслуживать себя. Её письма поддерживали солдат и придавали мужества работающим в тылу.

Свои выступления Алтан начинал прежде всего с песни-благодарности солдатам. С его личной благодарности за сохраненную ему жизнь.

***

— Вадюх, хорош лежать! Вставай, там артисты московские приехали. В соседней палате выступать будут. Пошли, я тебя провожу.

— Вот, сам и гляди на них. У тебя хоть один глаз есть, — Вадим отвернулся от источника голоса.

Но Максим, приятель Вадима из соседней палаты, потерявший один глаз, не унимался, строчил, как пулемет:

— Вон, соседа твоего нету уже. Ушел, небось, на концерт, даже палку свою забыл — бегом побежал.

— Помер Федор Иваныч. Ночью еще.

Максим ненадолго замолчал.

— Ну что ж… земля — пухом. Но мы-то живые еще! Пошли, что ты киснешь, как простокваша! Вот сейчас один уйду, без тебя!

— Скатертью — по ж*пе…

Максим не обиделся, но понял, что уговаривать бесполезно, махнул рукой, и вышел из палаты. Вадим остался лежать, вспоминая радости жизни, которые ему теперь недоступны: видеть лица матери и сестры, деревенские закаты и рассветы, высокое звездное небо. Радость проделанной работы, когда налаженная тобой машина вновь уходит на сбор урожая. Когда видишь, как девки, засучив юбки, утопая крепкими полными ногами в сыпучем золоте, перебрасывают пшеницу лопатами, чтобы не «загорелось» в буртах. А ты знаешь, что в богатом урожае есть и твоя заслуга. Когда заканчиваешь очередной рейс в блокадный Ленинград. Когда в рукопашной фашист падает, напоровшись на штык твоей винтовки. Радость субботних танцев под гармошку в родном клубе, где играют пластинки Дагбаева. Как он там, кстати? Москву отстояли. Наверное, с Алтаном все хорошо. Поет себе оперу, радует слух и глаз… тех, у кого есть глаза.

Вадим вспомнил его голос — украшение мирной жизни. Он вспомнился так четко, что казалось, звучит сейчас, на самом деле, в этом госпитале. Хотя… кажется, ему не кажется… Михайлов резко привстал и навострил уши. Песня точно звучит! И это Дагбаев, его ни с кем не спутаешь!

— Максим! Максимка, дорогой! Ты здесь? — завертел перебинтованной головой Вадим, надеясь, что друг еще не ушел и проводит его в соседнюю палату.

Но Максим не отозвался. Кажется, Вадим остался в палате один. Ну и что? Руки-ноги есть, он и сам дойдет! Доползет если надо! Нельзя вот так просто сдаваться! Хоть один раз услышать живой голос, что когда-то дарил ему радость! Московские артисты… это не пластинка играет. Поет живьем! Алтан! Он здесь!

«Только пой. Продолжай петь! И я найду, где ты!»

И песня лилась:

«Ой, ветер, мой ветер…

Скажи мне: куда ты

Торопишься целую ночь.

Скажи ты мне, ветер —

товарищ крылатый.

Не хочешь ли мне ты помочь?»

Вадик зашарил по кровати покойного Федора Ивановича в поисках трости. Прислоненная сбоку палка, упала со стуком на пол. Вадик слез со своей койки. Стоя на коленях, ударяясь головой о ножки соседней кровати и её каркас, нашел на ощупь трость на полу и поднялся.

В эту палату он попал уже с повязкой на глазах, и не знал, где тут что расположено. Но направления, по которым ходил на перевязки, примерно помнил. Хорошо, что кровати стояли близко друг к другу. Держась за грядушки одной рукой, а второй нащупывая дорогу тростью, он продвигался по проходу к двери. Он не чувствовал расстояний до предметов, все время забирал вправо, прихрамывая раненой ногой. Он натыкался на все подряд, шипел от досады. Идти нужно было быстрее — звучал уже второй куплет:

«Лети ты — мой ветер…

Мой ветер — лети ты.

Скорее, лети — не ленись».

В этой ужасной пустоте, которая теперь окутала мир Вадима, с возникающими ниоткуда препятствиями, голос Алтана, словно луч фонаря в метель, освещал дорогу, пробуждал желание стремиться к чему-то, когда, казалось, стремиться уже не к чему.

Вадим пошел быстрее, споткнулся о тумбочку с какими-то склянками и упал на колени. Трость укатилась, он не стал её искать. О край тумбочки он ободрал только недавно заживший ожог на руке от запястья до локтя. Рукав пижамы тут же пропитался теплой кровью и прилип к болезненной коже. Уже почти в отчаянье Вадим нашарил перед собой стену, и двинулся по направлению звучавшего голоса, который был все ближе. Внезапно рука провалилась в пустоту — дверной проем! Он вышел из своей палаты. Двинулся на голос — вправо. Споткнулся о поставленную в коридоре койку, упал. Поднялся. Обошел койку. Снова ориентир на стену. И снова открытая дверь!

«И друга-солдата

На фронте найди ты.

И в ноги ему поклонись!» — пел Алтан.

Вадим не хотел, чтобы его заметили. Только сделал шаг вперед, чтобы слышать лучше. Но под ноги попалось что-то живое. Голос снизу возмутился:

— Да куда ты? Слепой, что ли?

Скорее всего, Вадим помещал безногому инвалиду на каталке — дощечке с четырьмя маленькими колесиками.

— Тихо, тихо! Прости, браток. Не вижу, — вполголоса сказал он.

Песня оборвалась, послышались торопливые шаги и гомон раненых. Вадим не понимал, что происходит вокруг и как себя вести, чтобы не привлекать внимания. Его руку, выставленную вперед, чтобы найти ориентир, вдруг взяли за запястье и положили на чье-то крепкое плечо.

Золотой голос Союза сказал:

— Вадим, держись за меня.

Конец.