Доакс, Джеймс мать его Доакс

Зарисовка

Чужая клетка

Сознание возвращалось нехотя, казалось кто-то судорожно дергает ручку стартера, а упрямый мотор не хочет никак заводиться — будто кто-то переключал тумблер в моей голове: щелчок — темнота, щелчок — мутный свет, щелчок — снова темнота. Горло горело огнем. В легких хрипело, и каждый вдох отдавался болью в груди. Я попытался открыть глаза — веки будто свинцом налили. Первое, что я увидел, когда зрение сфокусировалось, — металлические прутья прямо перед моим лицом. Я стоял, вернее, висел, вцепившись в эти прутья, потому что ноги подкашивались и не держали. Холодный металл обжигал ладони. Я оторвал одну руку, посмотрел на неё — чужая рука. Широкая ладонь, черная, мозоли, шрамы на костяшках, которых у меня никогда не было.

И тут же в голову хлынули воспоминания. Не моя память.

Джеймс Доакс. Сержант полиции Майами. Сорок три года. Морская пехота, спецоперации, потом полиция. Вспыльчивый, упрямый, принципиальный. Никогда не брал взяток, за что начальство его недолюбливало. Трижды отстраняли за превышение — каждый раз за то, что бил подозреваемых, которые этого заслуживали.

Его, моя... мать — пожилая афроамериканская женщина, живет в маленьком доме во Флориде, каждое воскресенье ждет его звонка. Две сестры — младшая, Рони, счастлива в браке, растит двоих детей и работает в банке, а старшая, Джесс, работает медсестрой в госпитале Майами. Они гордятся им, даже когда он вляпывается в неприятности. Не представляю что с ними сейчас происходит, когда они узнали, что я сейчас в бегах.

Я знал его жизнь, как свою. Его память разворачивалась передо мной: первое дело в полиции, первые убийцы, которых он ловил, первые разочарования в системе. И последние месяцы — слежка за Декстером Морганом. Шкатулка с пробирками крови. Друг на Гаити, которому он отдал образцы. Обыск, шкатулка, найденная у него дома. Розыск. Побег. Схватка у хижины. Вода. Удушение. Темнота.

Я — это он. И я — это я.

Моё сознание, мои знания, моя личность — в его теле, с его рефлексами, с его привычками. Я чувствовал, как пальцы сами сжимаются в кулаки при мысли о несправедливости. Как челюсть сжимается от злости. Как тело помнит каждую тренировку, каждый бой.

Я знал этот мир. Я смотрел «Декстера» от начала до конца. Знал, что этот тихий лаборант с глазами мертвой рыбы — не просто убийца, а санитар, следующий кодексу своего отца. Знал про Риту, про детей, про Лайлу, которая скоро ворвется в его жизнь и всё разрушит.

И я знал, что просто орать и требовать бесполезно. С Декстером нужно говорить на его языке.

Я перевел дыхание, заставил себя отлепиться от прутьев и сесть на холодный бетонный пол, прислонившись спиной к клетке. Осмотрелся.

Высокий потолок хижины терялся в полумраке. Тусклая лампа под потолком выхватывала из темноты стол с инструментами, пластиковые листы на стенах, тёмные разводы на полу — видимо, недавно здесь разделывали тело. В углу пусто, только свежие пятна.

Декстера не было.

Я остался один в клетке, запертый, в теле разыскиваемого копа, в мире, где мои знания могут стать либо спасением, либо смертным приговором.

— Ну здравствуй, новая жизнь, — прохрипел я вслух. Голос был чужим — ниже, грубее, с хрипотцой.

Я закрыл глаза и начал ждать.

Мысль о матери кольнула где-то под ребрами. Она сейчас сидит в своем маленьком домике, смотрит новости и видит там его лицо. «Сержант Доакс подозревается в серийных убийствах». Интересно, она плачет или просто молчит, сжимая в руках четки? Надо будет позвонить ей, если выберусь. Если Декстер не прикончит меня раньше.

Сколько прошло времени, я не знал. В Эверглейдс время текло иначе — лягушки квакали, рыба плескалась, где-то далеко ухала выпь. Я сидел, перебирая в голове всё, что знал о Декстере и об этом мире. Мой мозг — точнее, мозг Доакса — работал как часы: морпеховская выучка не позволяла расслабляться. Я прислушивался к каждому звуку, анализировал, запоминал.

Где-то через несколько часов я услышал мотор. Сначала далеко, потом ближе. Лодка подошла к пирсу. Шаги.

Дверь открылась.

Декстер вошел, и свет лампы осветил его лицо. В руках — рюкзак и пакет из закусочной. Он увидел меня сидящим на полу, спокойного, и на секунду замер.

— Ты не орешь, — сказал он. Не вопрос. Просто отметил факт.

Я посмотрел на него. Вблизи он оказался именно таким, как в сериале — обычный, неприметный, с глазами, в которых не читалось никаких эмоций. Но я знал, что под этой маской скрывается.

— А смысл? — ответил я. Голос сел окончательно, пришлось откашляться. — Орать буду — глотку драть. Ты же не выпустишь, пока не захочешь.

Он подошел к клетке, достал из рюкзака бутылку воды и просунул сквозь прутья.

— Пей.

Я взял. Руки слегка дрожали — то ли от слабости, то ли от того, что организм Доакса требовал еды и нормального питья. Сделал несколько жадных глотков. Вода была теплой, но казалась нектаром.

Декстер наблюдал. Не отрываясь. Как за подопытным.

— Есть будешь? — спросил он, протягивая пакет.

Я кивнул, взял. Чизбургер, уже холодный, с размокшим салатом. Я ел медленно, чувствуя, как пища проваливается в пустой желудок. Доакс не ел почти двое суток — это я тоже знал из его памяти.

— Ты не пытаешься торговаться, — снова заметил Декстер, усаживаясь на ящик с инструментами напротив клетки. — Не угрожаешь. Не обещаешь, что тебя найдут.

Я дожевал, запил остатками воды.

— А ты бы поверил?

— Нет.

— Вот и я о том же.

Он чуть наклонил голову. Жест, который я помнил по сериалу — он так делал, когда что-то анализировал.

— Ты изменился, Доакс. Раньше ты бы уже разнес эту клетку голыми руками.

Я усмехнулся. Усмешка вышла горькой, но я постарался, чтобы она прозвучала естественно.

— Раньше я не тонул. Знаешь, когда идешь ко дну и понимаешь, что сейчас умрешь, — мозги хорошо прочищаются. И... было время подумать.

Он промолчал. Но я видел, что он слушает. Оценивает.

— Тот парень, что лежал в углу, — сказал я, кивая на мешки. — Гарза. Я знаю, кто он.

— Знаешь? — в голосе Декстера мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Торговля наркотиками. Полгода искал, судья выпустил под залог, и он сбежал. У меня до сих пор на столе папка с его делом лежит, — я посмотрел Декстеру прямо в глаза. — Если бы я нашел его первым — пристрелил бы без суда. Как того урода с Гаити из эскадрона смерти.

Декстер молчал. Но в его взгляде что-то изменилось.

— Я не всегда был копом, — продолжил я. И тут во мне заговорила память Доакса — его опыт, его прошлое. Я чувствовал это кожей. — До полиции — морская пехота. Спецоперации. Мы убивали плохих людей. Террористов, полевых командиров, наркобаронов. Тех, до кого закон не мог дотянуться. Никто их не судил. Мы просто приходили ночью и делали работу.

Я перевел дух. Воспоминания Доакса нахлынули — жар иракского солнца, запах пороха, лица тех, кого мы убирали. Ни одного детского лица. Ни одного невиновного.

— Так что не надо мне рассказывать про справедливость, Декстер. Я знаю, что это такое — делать грязную работу, потому что больше некому.

Декстер смотрел на меня долго. Очень долго. Я видел, как в его глазах что-то меняется — не доверие, нет. Скорее признание. Признание во мне равного.

— Ты поэтому пошел за мной? — спросил он. — Не чтобы поймать, а чтобы понять?

— Я пошел за тобой, потому что ты подставил меня. Та шкатулка с кровью — твоя. Я нашел ее у тебя. А потом она оказалась у меня, и меня объявили в розыск.

— Я не подставлял тебя.

— Знаю, — я кивнул. — Ты бы сделал это аккуратнее, не оставил бы следов. Кто-то другой перепрятал улики. Кто-то, кто следит за нами обоими.

Декстер нахмурился. Впервые за разговор на его лице появилась эмоция — озабоченность.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я знаю, как работают профессионалы. А тот, кто подбросил шкатулку, — дилетант. Хотел, чтобы мы перегрызлись. Чтобы я сел, а ты засветился. И пока мы мочили друг друга, он сидел бы в кустах и собирал остатки.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Надо было рискнуть.

— У меня есть друг на Гаити. Мы служили вместе. Я отдал ему образцы крови из той шкатулки. Он проверяет их через свои каналы. Когда придут результаты, мы узнаем, чьи там жертвы. И, возможно, найдем отпечатки того, кто к ним прикасался.

— Если результаты придут раньше, чем тебя поймают.

— Если ты меня выпустишь — успеем.

Декстер смотрел на меня. Я видел, как он просчитывает варианты — убить, оставить гнить, рискнуть. В его голове сейчас работал тот самый механизм, который позволял ему выживать столько лет.

— Ты предлагаешь союз? — спросил он.

— Я предлагаю перемирие. Ты выпускаешь меня. Я ухожу в тень — в розыске мне всё равно не светиться. А ты помогаешь мне очистить имя. У тебя доступ к лаборатории, к базе, к материалам дела. Ты можешь найти того, кто подставил нас.

— А что получу я?

— Ты получишь копа, который знает правду и молчит. И который должен тебе, — усмешка сама появилась на моих губах. — Долг копа в бегах — это немало, Морган. Когда-нибудь пригодится.

Он встал с ящика. Подошел к клетке вплотную. Достал ключ.

— Приди с этим к Марии... она меня не сдаст, скажи я попросил.

Подумав несколько секунд Декстер на это предложение согласно квинул.

— Если ты меня предашь, Доакс, я тебя найду. Где бы ты ни был.

— Если я тебя предам — значит, заслужил. Да и как я понял ты не убьёшь невиновного, — от моих слов Декстер замер на мгновение, затем ещё раз кивнул.

Замок щелкнул. Дверца открылась с противным скрипом.

Я вышел из клетки. Ноги подкосились, и я схватился за прутья, чтобы не упасть. Декстер смотрел, не предлагая помощи.

— Сколько я тут просидел? — спросил я, разминая затекшие плечи.

— Почти двое суток.

— Ни хрена себе.

Я сделал шаг, другой. Кровь снова побежала по жилам, возвращая чувствительность пальцам. Тело Доакса откликалось на каждое движение — мышцы помнили, что такое боль и восстановление.

— Идем, — сказал Декстер. — Нужно спрятать тебя, пока я не очищу твоё имя. У меня есть пара мыслей.

— Уверен, что есть. Ты же у нас гребаный гений.

Он чуть заметно усмехнулся — впервые за все время.

— Пошли. Времени мало.

Следующие две недели я жил как крыса.

Декстер устроил меня в старом трейлере на окраине Эверглейдс. Место принадлежало какому-то его знакомому, который был должен ему жизнь — я не спрашивал подробностей, у Декстера нет друзей, значит возможно его "друг" сейчас уже на дне моском. Трейлер стоял в ещё большей глуши, чем хижина, среди мангровых зарослей, куда даже комары залетали с опаской. Внутри — продавленный диван, стол, газовый баллон для плиты и ржавый холодильник с парой банок пива. Окна занавешены одеялами — ни единого лучика света наружу. Я сидел там дни напролет, прислушиваясь к каждому звуку, готовый в любую секунду рвануть в болото. Чуть не рехнулся нахер. Декстер приезжал раз в два-три дня. Всегда ночью. Привозил еду, воду, свежие газеты и новости.

Я не звонил матери. Не мог. Слишком рискованно — их телефоны наверняка прослушивают. Но каждую ночь, лежа на продавленном диване, я думал о ней. О сестрах. О том, что они сейчас переживают. Старшая, Линда, наверное, рвет и мечет, пытается достучаться до адвокатов. Младшая, Сара, плачет по ночам, чтобы муж не видел. Мать молчит и молится.

Я вернусь к ним. Обязательно вернусь. Чистым.

— Хенриксен, — сказал Декстер в один из приездов, бросая на стол бумажную папку с личным делом, когда я зажёг лампу, открывая папку.

— Кто?

— Сержант Хенриксен. Отдел по наркотикам. Уволен год назад.

Я открыл папку. Фотографии, рапорты, служебные записки. Хенриксен когда-то был восходящей звездой — молодой, амбициозный, с хорошим послужным списком. Потом его отстранили за жестокость при задержаниях. Дважды. В третий раз — уволили.

— Он знал про меня, — продолжил Декстер. — Следил почти три месяца. Даже видел, как я вхожу в эту хижину. Фотографировал. Собирал материал.

— И решил подставить меня, винит меня в том, что его выпнули под зад и полиции.

— Но он решил просто отомстить тебе. Он хотел убить двух зайцев. Ты копал под меня, он это знал. Он перепрятал шкатулку к тебе, чтобы ФБР нашло ее при обыске. Ты становишься главным подозреваемым.

— И я думаю, что это ты меня подставил, и убираю тебя, — продолжил уже я, дополняя картину, что рисовал криминалист.

— Или ты убираешь меня, ему всё равно, он ловит или серийного убийцу или копа совершившего самосуд на подозреваемым. Возвращает тебе должок, как он думает.

— Он сидит в кустах и собирает все сливки. За такое его бы вернули в органы — герой выживший в схватке с Мясником, потерявший брата полицейского. Идеально.

— Мерзкий кусок дерьма, — я помнил этого выскочку.

— Это еще не все.

Декстер протянул еще один лист. Старый рапорт. Пять лет назад. Дело о задержании наркодилеров в порту. Я помнил тот случай — мы брали крупную партию, Хенриксен тогда избил задержанного до полусмерти прямо на причале. Доакс был свидетелем. Доакс написал рапорт.

— Это ты его закопал, — сказал Декстер. — Твои показания стали причиной первого отстранения. А потом покатилось. Он потерял все из-за тебя. Карьеру, пенсию, уважение. Жена ушла. Друзья отвернулись.

Я молчал, переваривая. Пять лет назад. Пять лет этот человек вынашивал план. И все это время Доакс даже не подозревал, что у него есть враг.

— Что теперь?

— Теперь я иду к нему. А ты сидишь здесь. Ты в розыске, тебя нельзя светить.

— Что ты сделаешь?

Декстер посмотрел на меня. В его глазах не было злобы — только холодная, просчитанная решимость.

— То же, что он хотел сделать с нами. Подставлю его. У него дома есть коллекция — вещи с мест преступлений, фотографии. Я знаю, где это. ФБР найдет, и ему уже никто не поверит.

— А если не сработает?

— Сработает. Я не оставляю следов.

Я смотрел на него и понимал, почему Доакс проиграл в этой схватке. Декстер — не человек. Он машина. Идеально настроенный механизм для уничтожения тех, кто заслужил.

Но сейчас эта машина работала на меня.

— Спасибо, — сказал я. Просто. Без лишних слов.

Декстер кивнул.

— Ты бы сделал то же самое. Для своего.

Я подумал о матери, о сестрах. О том, что они для меня значат — даже для меня, попавшего в чужое тело, эти женщины стали родными. Их лица я видел во сне. Их голоса звучали в памяти Доакса.

— Сделал бы, — ответил я. — Обязательно.

Через неделю всё закончилось.

Агент Фрэнк Лэнди лично арестовал Хенриксена. В его гараже нашли вещи с мест преступлений, фотографии жертв, записи слежки за Декстером и за мной. Отпечатки на пробах с кровью совпали с его. Мои адвокаты подали ходатайство о пересмотре дела. Выяснилось, что во время трети убийств Мясника из Бэй-Харбор я был вообще в другой стране и с железным алиби в виде зачистки логов различных террористических ячеек. Впрочем детали никому не сообщили, ибо гриф секретности с этих дел еще лет пятьдесят не снимут. А что было снят так это мой розыска и мой статус подозреваемого. В помойку истории.

Я вернулся в участок через месяц после того, как очнулся в клетке. ЛаГуэрта орала, обнимала, снова орала. Коллеги хлопали по плечу. Вечером, когда все бумаги были оформлены, я был восстановлен на службе... поехал в дом к матери.

Она открыла дверь и просто повисла у меня на шее. Молча. Сестры приехали через час — Джес с красными глазами, Рони с детьми. Мы сидели на кухне, пили чай, и я рассказывал им версию, которую придумали с Декстером. Они верили. Или делали вид, что верят.

— Ты вернулся, — сказала мать, когда сестры ушли. — Это главное.

— Я вернулся, мам.

Она погладила меня по щеке. Рука у неё была теплой, морщинистой, пахла рагу которое она готовила когда я приходил. В последний раз когда привёл Дебру Морган, сестру Декстера в гости на ужин. Это был другой я, старый, тот я обречённый умереть.

— Ты похудел. И глаза у тебя другие.

— Вода была холодная, — ответил я, и она не поняла, но кивнула.

Ночью я лежал в своей старой комнате, смотрел в потолок и думал о своей будущей жизни. О том, что мы теперь в расчете. О том, что Лайла наверняка нанесёт удар, и мне придется выбирать — вмешаться или остаться в стороне. И о том почему вселенная дала мне такой шанс... почему канон сериала сделал такой финт ушами и появился этот Хенриксен? Я помнил его по памяти старого Доакса. Он был в этом мире. В этой версии мира где существует Декстер Морган и Джеймс Доакс. Теперь здесь не будет Куина, ведь его взяли мне на замену, если бы я погиб, не будет Андерсена из ЧИкаго, которого убил украинский мафиози. Я стал той самой фишкой домино, что вопреки судьбу не упала, а устояла и теперь судьба Декстера Моргана кардинально изменилась — как минимум тем, что Магия ЛаГуэрта не будет на него охотиться пытаясь очистить моё имя, своего бывшего напарника и любовника. И ещё много его дальше пойдёт иначе. И мне теперь всё это разгребать.

Но это уже другая история.

А пока — я жив. Я чист. Я дома.

Рядом, в соседней комнате, спят люди, которые меня ждали.

И этого чёрт побери достаточно.