Далия Малфой и очень неудачное зелье

Глава 1

Мой первый рассказ на животрепещущую :) у фанатов тему.

Драко Малфой проснулся в ту субботу в прескверном настроении, что само по себе не было новостью. Новостью было другое: голос, которым он сказал «Крэбб, принеси мне зеркало», оказался высоким, звонким и совершенно, категорически не его.

Зеркало подтвердило худшее. Из полированной серебряной рамки на Драко глядела девушка — бледная, точёная, с длинными волосами цвета платины и серыми глазами, в которых застыло выражение человека, только что проглотившего лимонную дольку целиком, вместе с косточками. Глаза были его собственные, серые; всё остальное — чужое: овал мягче, скулы выше, подбородок решительно не малфоевский.

«Уизли, — подумал Драко. — Это Уизли. Это его шуточка. Когда я найду заклинание...»

Но это была не шуточка Уизли. Это было зелье. Вчерашнее, двухчасовое. Они варили зелье живой смерти — самое мудрёное, что Снегг задавал за всю неделю, — и у Драко выходило почти прилично, ровно до той секунды, когда Долгопупс, отпрыгнув от собственного дымящегося котла, высыпал в соседний котёл целую горсть сонных бобов. Бобы ушли на дно, зелье вскипело через край и плеснуло Драко — на рукав, на мантию, за воротник. Снегг тогда лишь приподнял бровь и произнёс: «Пять баллов с Гриффиндора*, Долгопупс, за порчу чужого зелья», — но, как выяснилось к утру, испорчено было далеко не только зелье.

Снегг, надо признать, поступил безупречно: стёр брызги одним взмахом палочки и немедленно отправил Драко к мадам Помфри. Та глянула на него, не нашла ничего, кроме испорченной мантии и испорченного настроения, и отпустила. Зелью живой смерти полагалась целая ночь, чтобы свернуться, и никто — ни Помфри, ни Снегг, ни сам Драко — не знал, во что именно оно свернётся.

Драко сидел на кровати и с ужасом думал об одном: во-первых, отец, во-вторых, отец, и в-третьих — отец. Люциус Малфой всю жизнь мечтал о наследнике, а не о наследнице, и уж тем более не о наследнице с растрёпанными волосами и в пижаме с маленькими дракончиками, которых мама вышила ему на Рождество десять лет назад, когда он ещё не умел говорить «мама, это несолидно».

За дверью послышалось сонное ворчание Крэбба и Гойла.

— Драко? Ты чего кричишь? Там девчонка у тебя?

— Никакая не девчонка! — пискнул Драко и сам вздрогнул от этого писклявого звука. — То есть... девчонка! То есть не подходи! То есть ПОДОЖДИ!

Словом, утро выдалось насыщенным.

В больничном крыле мадам Помфри осмотрела Драко с профессиональной грустью человека, который за тридцать лет повидал учеников, отращивающих щупальца, хвосты и, в одном незабываемом случае, вторую голову.

— Зелье живой смерти, — сказала она, принюхавшись к его мантии, — только перегретое и с лишней горстью сонных бобов. В правильной дозе такое снадобье усыпляет. В вашей оно, видимо, решило не убивать, а переделать. Зовите это зельем перемены и радуйтесь, что не наоборот.

— У меня на этой неделе квиддичная тренировка! — возопил Драко голосом, показавшимся ему самому совершенно истеричным.

— Вот и хорошо, — невозмутимо ответила мадам Помфри. — Девушки, говорят, летают быстрее. Что-то в устройстве метлы, милочка.

— Не называйте меня «милочкой»!

— Противоядие будет готово через неделю. Зелье должно «перебродить» в организме. А пока, мистер... мадам... Малфой, выберите себе имя. На неделю. Не всё же мне звать вас «мистер-мадам».

Драко скрестил руки на груди, что вышло гораздо менее грозно, чем он рассчитывал.

— Далия, — сказал он наконец.

Он сам не понял, откуда взялось это слово. Оно просто лежало наготове, будто ждало много лет, — и лишь вечером, засыпая, Драко вспомнил, как мать, поливая далии в зимнем саду поместья, обмолвилась однажды: «Если бы судьба была справедливее, у тебя была бы сестра, и мы назвали бы её так». Тогда он решил, что мать имеет в виду очередную малфоевскую условность. Теперь он решил не думать об этом вовсе.

***

Неделя, которая должна была стать худшей в жизни Драко Малфоя, началась в гостиной Слизерина — с Панси Паркинсон, которая оглядела Далию с ног до головы, просияла и объявила себя её «подругой детства, с этой недели».

— Это же очевидно, — сказала она первокурсникам тоном, не терпящим возражений. — У Малфоев сложная семейная магия**. Никакого зелья и не было. Аристократическая причуда. В старых родах это в порядке вещей.

— И она спит в вашей спальне? — недоверчиво спросил Блейз Забини — он вечно слушал, что говорят другие.

— В расширенном крыле, — без запинки ответила Панси, хотя никакого расширенного крыла в спальне не было и в помине.

Что было даже к лучшему: ночевать Далию отправили в больничное крыло — мадам Помфри рассудила, что зелью лучше «перебродить» под присмотром.

Крэбб и Гойл стали проблемой отдельно взятой. С новым голосом они слушались Драко ещё хуже, чем когда-либо. Далия дважды сказала «Крэбб, подай вон ту книгу», и дважды Крэбб невозмутимо разглядывал потолок. На третий раз пришлось добавить «пожалуйста» — и Крэбб вскочил так поспешно, что опрокинул кресло. Оказалось, команда Крэбба и Гойла была рассчитана на басовые ноты***, а пискливому голосу приходилось объяснять дважды — или один раз, но со словом, которое у их няни означало «сейчас будет беда».

А ещё Панси подарила Далии помаду — «оттенок „холодный серебристый", тебе пойдёт» — и Драко, против всякого ожидания, взял её. Отказать значило объяснять. Объяснять значило разговаривать. Разговаривать с Панси в её нынешнем состоянии было всё равно что играть с троллем в шахматы: правила, конечно, существуют, но помогут ли?

***

К понедельнику замок проведал, что в Слизерине завелась новенькая, — и понеслось.

Портреты в коридорах перешёптывались и передавали новость из рамы в раму быстрее любой совы: у портретов, в конце концов, нет ни уроков, ни стыда. Доспех на повороте к восточному крылу поворачивал шлем вслед. Почти Безголовый Ник, встретив Далию у лестницы, изобразил призрачное шарканье и молвил «мадемуазель» с такой галантностью, будто имел честь видеть обменную студентку из Шармбатона. Разубеждать призрака Драко не стал: призраки не признают новых обстоятельств, только старые скандалы.

К среде слух дополз до Гриффиндора — разумеется, в самом точном и потому самом оскорбительном виде. Джинни Уизли заметила за завтраком, что «у Малфоя хотя бы волосы стали лучше», за что получила от старосты выговор — при всех, что было особенно обидно: реплика была, в сущности, единственным комплиментом, полученным Драко за все эти дни.

К пятнице в версии Пуффендуя Далия успела стать тайной наследницей дома ле Фей, присланной в Хогвартс инкогнито ради её же безопасности****. Драко, узнав об этом, никого разубеждать не стал. Род Морганы ле Фей был чистокровным, когда Малфои ещё не обзавелись фамилией.

***

В среду за завтраком к нему прилетела сова.

Сову он узнал издалека: крупная, серая, скучная, как отчётность. Совы из поместья всегда подлетали с южной стороны, потому что Люциус Малфой считал, что всякое дело, включая почту, должно производить впечатление.

Письмо было коротким.

«Драко. Мне доложили об одном обстоятельстве, которого, как я понимаю, больше нет и не было. Я написал директору попечительского совета о падении стандартов преподавания зельеварения — без упоминания причин, разумеется. Если обстоятельство повторится, повторюсь и я. Люциус Малфой. P.S. Матери не сообщал. Незачем её расстраивать».

Дочитав, он аккуратно сложил письмо пополам и подумал, что за всю жизнь не получил от отца ни одного послания, которое нельзя было бы без изменений переслать в Министерство. Даже это. Особенно это.

— Инсендио, — сказал он.

Пепел посыпался в овсянку, и Далия Малфой докончила завтрак с выражением человека, у которого наконец всё ясно. Куда яснее, чем неделю назад.

В тот же вечер — может, от письма, а может, от слова «далии», которое весь день ходило за ним по пятам, — он поймал себя на том, что смотрит в зеркало. Не изучает. Не морщится. Просто смотрит, как смотрят на давно не виденного знакомого. А вот это было страшнее утреннего превращения. Превращение было зельем — зельям положено заканчиваться. Это было другое.

***

С тренировкой, к слову, вышло проще всего.

Маркус Флинт оглядел новенькую, прикинул в уме — судя по звукам, немного — и изрёк:

— Скорость важнее фамилии. Вылетаем в четверг.

Далия и впрямь летала быстрее — как и обещала мадам Помфри. Что именно это значило, Драко предпочёл не выяснять: метла слушалась, виражи сходились, снитч был пойман за четыре с половиной минуты — на целую минуту быстрее, чем когда-либо. Может, дело было в весе. Может, в балансировке. А может, в том, что ловить маленькое, быстрое и злое теперь приходилось изнутри другого маленького, быстрого и злого — и они лучше понимали друг друга.

— Малфой! — крикнул снизу Флинт. — То есть...

— Далия, — устало подсказал Драко. — На этой неделе — Далия.

— А. Ну да, — сказал Флинт так, будто это всё объясняло. Слизерин умел объяснять всё, что касалось своих.

После тренировки он поднялся выше, туда, где воздух холодный и разреженный, и на минуту позволил себе то, чего не позволял внизу: посмотреть на мир из этого тела без злости. Мир смотрел в ответ. Прищурившись, как на солнце.

***

А потом, в четверг, случилось самое непостижимое.

Драко шёл мимо озера, чувствуя себя в новом теле, как в чужой мантии на два размера меньше, когда увидел Поттера и Грейнджер, о чём-то споривших на берегу. Инстинкт взял своё: Драко уже открыл рот, чтобы произнести что-нибудь убийственное про грязнокровку и очки.

Слово было готово — отточенное, наследственное, произносимое с пяти лет с прищуром и соответствующей интонацией. Драко вдруг услышал, как оно прозвучит сейчас: высоким звонким голосом, из этого бледного точёного лица, девочкой, которая стоит одна у воды и говорит гадость двум незнакомым людям. Гадость не стала бы от этого хуже. Она стала бы просто нелепой. А хуже нелепости ничего нет — это Малфоям объясняют раньше, чем слово «пожалуйста».

В эту самую секунду Грейнджер повернулась и вежливо сказала:

— Извините. Мы не помешали? Вы, кажется, новенькая?

— Нет, — сказал Драко и сам не узнал собственного, всё ещё чужого голоса. — Не помешали.

— Мы вас раньше не встречали. Из Рейвенкло? — спросил Поттер, щурясь против солнца, и в его лице не было ни раздражения, ни этой вечной гримасы «о, опять Малфой». Просто любопытство. Почти приветливость.

— Из Слизерина, — сказал Драко. И, помолчав, добавил: — Хотя, признаюсь, порой я сам устаю от наших.

Грейнджер посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалось что-то подозрительно похожее на одобрение.

— Это точно, — сказала она. — Мы тоже.

Они проговорили ещё минуту — о квиддиче (Поттер, оказывается, слыхал, что у Слизерина новая ловчиха, «летает как прирождённая») и о зельях (Грейнджер, к тихому восторгу и тихому ужасу Драко, спросила что-то про сонные бобы, и он ответил правильно, потому что не ответить было бы стыднее). Потом они расстались — так, как расстаются люди, которым не пришло в голову, что они враги.

Всю обратную дорогу до замка Драко прокручивал этот разговор и не знал, что хуже: то, что Поттер был с ним почти мил, или то, что ему, пожалуй, это было не противно. А на ступенях его догнала тихая, ровная мысль, с которой он не знал, что делать: «А ведь они, когда не знают, кто ты, разговаривают с тобой как с человеком». Мысль была обидная, потому что справедливая, и неудобная, потому что обсудить её было не с кем: Крэбб не понял бы, Панси поняла бы слишком хорошо, а Снегг... Снегг понял бы лучше всех, и вот это было хуже всего.

***

В следующую субботу, ровно через неделю, противоядие было готово. Мадам Помфри проследила, чтобы он выпил всё залпом, при свече, с соблюдением всех предосторожностей, и к вечеру в больничном крыле снова сидел Драко Малфой — недовольный, помятый и на всякий случай трижды себя проверивший.

Помаду «холодный серебристый» он, поколебавшись, оставил на тумбочке. Возвращать её было незачем, а выбросить — не поднялась рука. Пусть лежит, решил он: у мадам Помфри всякие бывают пациенты.

В коридоре он наткнулся на Долгопупса, который нёс куда-то ведро лягушачьей икры и смотрел в пол.

— М-малфой... — пролепетал он. — Слушай, прости за то зелье, я правда не хотел...

Драко открыл рот. Слово «тролль» уже выстроилось на языке в боевую позицию. И тут он вспомнил серые глаза в зеркале, Поттера против солнца и странную тихую мысль на ступенях.

— Ладно, — сказал Драко. — Следи за котлом, Долгопупс. И за огнём.

И пошёл дальше, очень быстро, пока не передумал.

А в учительской Северус Снегг записал в журнал: «Малфой принял прежний облик. За неделю — ни одной жалобы. Отца не упомянул ни разу. За пять лет — впервые».

Он посмотрел на страницу, и ему припомнилась серая сова из поместья, прилетевшая в среду и улетевшая без ответа. Снегг был единственным из взрослых, точно знавшим, что ответа не будет.

Он немного подумал и добавил, хоть это и не требовалось: «Продолжать наблюдение».

* Гриффиндор к тому вечеру располагал запасом примерно в шестьдесят баллов и, следовательно, потери не заметил.

** Слизеринский факультет за свою историю объяснил «семейной магией» много чего: бороду третьекурсника Стэнли Бэрка, лишний палец на левой руке старосты сорок седьмого года и один особенно мрачный случай, когда наследник семейства Гринграссов три недели провёл комодом. Во всех трёх случаях репутация семьи пострадала меньше, чем пострадала бы от правды.

*** Голос у их няни тоже был басом. Как, впрочем, и почти всё у этой няни.

**** Пуффендуй вообще не умеет хранить секреты — не от злого умысла, а от избытка веры в лучшее в людях. К четвергу в версии Когтеврана Далия успела побывать обменной студенткой из Шармбатона, что обидно вдвойне: Когтевран обычно точен.