Чужое место за столом

Глава 1. Лишняя тарелка

Летом Нора всегда казалась немного больше, чем была на самом деле. Дело, вероятно, заключалось не в размерах дома, который и без того никогда не отличался особенной стройностью и, казалось, с каждым годом приобретал всё новые пристройки, лестницы, скрипучие ступеньки и комнаты, возникавшие там, где ещё недавно была вполне обычная стена, а в том, что в тёплое время года дом словно распахивался навстречу всему окружающему миру. Окна оставались открытыми до самого вечера, через них в комнаты проникал запах травы и нагретой солнцем земли, где-то во дворе лениво стрекотали насекомые, а из кухни почти постоянно доносились звуки, которые в любом другом доме можно было бы принять за признаки небольшого стихийного бедствия. В Норе это означало лишь одно: семья собирается к ужину. В тот вечер Гарри сидел за столом рядом с Роном и наблюдал за тем, как тот с совершенно серьёзным видом доказывает Джорджу, что нельзя считать честной победой выигрыш в шахматы, если противник отвлёкся на то, чтобы увернуться от летящего в него картофельного пюре. Джордж, в свою очередь, утверждал, что отвлекаться на картофельное пюре во время шахматной партии — исключительно личная проблема противника и никак не влияет на результат, а Фред, который вообще не имел никакого отношения к спору, поддерживал обе стороны по очереди, в зависимости от того, кто в данный момент говорил громче.

— Я всё ещё рассказываю! — напомнила Джинни, сидевшая напротив них.

— Ты рассказываешь уже минут пять, — заметил Рон.

— Именно поэтому я хотела бы закончить.

— Мы тебе не мешаем, — сказал Джордж.

— Вы разговариваете одновременно со мной.

— Это не мешает, — возразил Фред. — Это создаёт атмосферу.

Гермиона, которая до этого пыталась спокойно намазать маслом кусок хлеба, подняла голову и посмотрела на близнецов с тем выражением, которое Гарри уже научился распознавать как предвестник короткой, но весьма убедительной лекции о необходимости вести себя прилично за столом. Однако лекция так и не состоялась, потому что Молли Уизли в этот момент появилась из кухни с большой миской картофеля и, поставив её посреди стола, одним взглядом заставила сразу троих сыновей вспомнить, что у них вообще-то есть матери и что некоторые матери способны различать совершенно одинаковые на первый взгляд голоса даже сквозь стены.

— Если я ещё раз услышу слово «шахматы», — сказала она, — то завтра никто из вас не получит ничего, кроме овсянки.

— Даже если это будут обычные шахматы? — осторожно спросил Рон.

— Особенно если это будут обычные шахматы.

За столом раздался смех, и Рон решил благоразумно промолчать, хотя по выражению его лица было ясно, что он считает угрозу совершенно несправедливой. Гарри улыбнулся, глядя на всё это, и поймал себя на знакомом ощущении, которое каждый раз возникало у него в Норе: здесь было невозможно найти по-настоящему тихое место, зато было почти невозможно почувствовать себя одиноким. В Хогвартсе шум обычно означал толпу учеников, коридоры, лестницы, разговоры за спиной и десятки людей, которых ты знаешь лишь по имени, тогда как шум Норы состоял из совсем других вещей — стука посуды, хлопающих дверей, чей-то ругани из соседней комнаты, голоса Молли с кухни, смеха Джорджа, который почти всегда звучал так, будто он только что придумал что-то совершенно неприличное, и Артура, который мог с одинаковым интересом обсуждать старый чайник и устройство маггловского автомобиля. Здесь даже беспорядок казался частью порядка, и, наверное, именно поэтому Гарри нравились такие вечера больше, чем он когда-либо мог объяснить.

Молли тем временем принялась расставлять тарелки. Делала она это быстро и привычно, почти не глядя на стол: одна перед Артуром, одна перед Джинни, две напротив Рона и Гарри, ещё несколько для близнецов и Гермионы. Гарри уже собирался потянуться за кувшином с тыквенным соком, когда Молли вдруг остановилась. Она стояла у края стола, держа в руках белую тарелку с тонкой синей полоской по краю, и несколько секунд смотрела на неё так, словно тарелка каким-то образом могла объяснить, откуда она взялась.

— Мама? — спросил Рон. — Что случилось?

— Ничего.

Молли поставила тарелку на стол.

Затем посмотрела на неё ещё раз.

— Я положила семь.

— Семь чего? — спросил Джордж.

— Тарелок.

Джордж оглядел стол.

— И?

— Нас шестеро.

На несколько секунд за столом стало тихо. Потом Фред, не переставая жевать, посмотрел на свободную тарелку.

— Может быть, она голодная.

— Фред.

— Что? Ты сама говоришь, что надо хорошо кормить посуду, иначе она начинает стареть раньше времени.

— Я никогда такого не говорила.

— Значит, это была бабушка.

Молли вздохнула, взяла лишнюю тарелку и убрала её со стола.

— Вот и всё.

Она вернулась на кухню так спокойно, будто ничего необычного не произошло, и через несколько секунд снова появилась с корзинкой хлеба. Рон проводил её взглядом, затем посмотрел на Джорджа.

— Это ты?

— Что — я?

— Тарелка.

— Разумеется, нет.

— Ты слишком быстро ответил.

— Потому что я невиновен с необычайной скоростью.

— Это вообще ничего не значит.

— Значит то, что я хороший человек.

— Ты подложил мне в ботинки лягушку в понедельник.

— Именно поэтому я хороший человек. Она была маленькая.

Гермиона закатила глаза, но промолчала. Джинни наконец получила возможность закончить свою историю, хотя теперь её слушали вполуха, потому что Рон и Джордж уже успели перейти от тарелки к спору о том, можно ли считать лягушку домашним животным, если она прожила в ботинке меньше десяти минут. Артур попытался вмешаться, чтобы защитить честь лягушек, Фред предложил открыть семейный питомник, а Молли, вернувшись на кухню, крикнула, чтобы никто даже не думал заводить в Норе ещё кого-нибудь, пока она сама не разрешит. Через пару минут лишняя тарелка была забыта всеми, включая Молли, а вечер продолжился так, будто ничего необычного в нём и не было.

Только Гарри, когда однажды случайно посмотрел в сторону кухонного шкафа, заметил, что дверца, за которой Молли убрала тарелку, была закрыта не до конца. Он уже собирался спросить, зачем она оставила её приоткрытой, но в этот момент Рон сунул ему под нос кусок пирога и потребовал решить спор, который, судя по всему, каким-то образом успел возникнуть между ним и Джорджем за те тридцать секунд, пока Гарри смотрел на шкаф. Гарри выбрал пирог вместо спора и решил, что это было самое разумное решение за весь вечер.

После ужина всё постепенно вернулось к обычному вечернему беспорядку Норы: Артур отправился в гостиную, прихватив с собой газету, хотя было совершенно очевидно, что через пять минут он начнёт рассказывать вслух о какой-нибудь статье, которую никто не просил его читать; Рон и Джордж исчезли наверху, продолжая спорить о том, кому именно принадлежит старый набор шахмат, причём спор этот, судя по всё более громким голосам, уже давно перестал иметь какое-либо отношение к шахматам; Джинни ушла следом за ними, чтобы выяснить, почему её братья снова устроили переполох, а Гермиона задержалась в столовой, помогая Молли собрать посуду. Гарри тоже остался, хотя Молли несколько раз сказала ему, что он вовсе не обязан помогать, если хочет отдохнуть. Впрочем, Гарри давно понял, что в Норе подобные слова означают не «можешь идти», а скорее «если останешься, я буду рада», поэтому он молча собрал несколько стаканов и понёс их на кухню.

Кухня к этому времени уже почти вернулась в своё нормальное состояние. Вода шумела в раковине, над плитой поднимался лёгкий пар, а Молли с привычной скоростью складывала вымытые тарелки на полотенце, время от времени поглядывая в сторону двери, словно ожидала, что кто-нибудь из детей сейчас ворвётся и объявит о новом семейном происшествии. Гарри поставил стаканы рядом с раковиной и уже собирался взять следующую стопку, когда Молли вдруг остановилась. В руках у неё была тарелка, которую она только что вытерла, и несколько секунд она смотрела на неё, не двигаясь. Потом медленно подняла глаза на шкаф.

— Молли? — спросил Гарри.

— Ничего, милый.

Она открыла дверцу шкафа и стала ставить посуду внутрь. Сначала чашки, потом небольшие блюдца, затем две глубокие тарелки, и только после этого её рука остановилась перед пустым местом на средней полке. Молли нахмурилась, наклонилась чуть ближе и вытащила оттуда ту самую белую тарелку с тонкой синей полоской по краю, которую всего несколько часов назад убрала со стола. Она держала её обеими руками и смотрела на неё с таким выражением, словно тарелка лично нарушила данное ей обещание.

— Нет, — тихо сказала Молли.

Гарри не сразу понял, что она обращается к тарелке.

— Что случилось?

— Она снова здесь.

Гермиона, складывавшая ложки в ящик, тут же обернулась. Гарри посмотрел на тарелку, потом на шкаф, потом снова на Молли, которая всё ещё держала её в руках.

— Но ведь вы её убрали, — сказал он.

— Именно.

Молли поставила тарелку на столешницу и открыла шкаф шире. Она заглянула на полку, будто надеялась обнаружить там ещё одну такую же, но тарелка была только одна. Никаких сомнений быть не могло: это была та самая. Тонкая синяя полоска возле края, небольшая царапина у самого ободка, которую Молли помнила ещё со времён, когда Рон был достаточно маленьким, чтобы использовать кухонную посуду в качестве щита во время игры в рыцарей. Молли медленно выдохнула и положила ладонь на стол.

— Я убрала её сюда, — сказала она. — Сама. Дверцу закрыла.

— Может быть, кто-то её достал, — предположила Гермиона.

— Кто?

Ответить на этот вопрос было несложно.

Через минуту на кухне уже стоял Рон, вызванный голосом матери и совершенно не понимавший, почему его подозревают в преступлении, о существовании которого он ещё две минуты назад даже не знал. Следом появились Джинни и близнецы, причём Фред успел прийти первым и теперь с нескрываемым интересом разглядывал тарелку на столешнице, тогда как Джордж выглядел почти оскорблённым тем, что его не позвали первым. Гермиона попыталась объяснить, что именно произошло, но Рон перебил её ещё до середины рассказа.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказала.

— Но я уже знаю, что вы собираетесь сказать.

— И что же?

Рон ткнул пальцем в сторону тарелки.

— Что это сделал я.

Молли посмотрела на него поверх очков.

— А ты сделал?

— Нет!

— Ты слишком быстро ответил, — заметил Джордж.

— Я не слишком быстро ответил!

— Очень быстро, — подтвердил Фред. — Даже подозрительно быстро.

— Потому что я не делал этого!

— Разумеется, — сказал Джордж. — Так обычно и говорят.

— Вы двое вообще можете хоть раз не обвинять друг друга?

— Можем, — ответили близнецы одновременно.

— И?

— Не хотим.

Гермиона прикрыла глаза рукой, а Гарри невольно улыбнулся. Молли, однако, юмора не оценила. Она скрестила руки на груди и посмотрела на сыновей так, что близнецы почти сразу перестали улыбаться.

— Кто-нибудь из вас взял эту тарелку из шкафа?

— Нет, — ответил Рон.

— Нет, — сказали близнецы.

— Джинни?

— Я вообще не заходила на кухню после ужина.

— Гермиона?

— Я была здесь всё время.

Все посмотрели на Гарри.

— Я тоже нет, — сказал он.

Молли снова перевела взгляд на тарелку. Несколько секунд никто ничего не говорил, и в этой короткой тишине было что-то странно торжественное, будто семья собралась не вокруг кухонной посуды, а вокруг какого-то особенно сложного преступления. Первым её нарушил Фред.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда остаётся очевидное объяснение.

— Какое? — спросила Джинни.

— Тарелка вернулась сама.

Рон фыркнул.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

— Конечно, не шутишь.

— Подумай сам. Она исчезла из шкафа и появилась здесь. Значит, либо у нас завёлся очень маленький вор, либо тарелка умеет ходить.

— Тарелки не ходят.

— Откуда ты знаешь? Ты их не спрашивал.

Джордж взял тарелку со стола и внимательно осмотрел её с обеих сторон.

— Нет, — объявил он наконец.

— Что «нет»? — спросил Рон.

— Она действительно не разговаривает.

— Я рад, что мы это выяснили.

— Пока, — добавил Джордж.

Фред тут же подхватил:

— Может, ей просто не о чем говорить. Давайте поставим рядом пудинг. Если она потребует вторую порцию, дело становится серьёзным.

Молли вырвала тарелку из рук Джорджа.

— Хватит.

— Но мама...

— Хватит, я сказала.

Она поставила тарелку на край стола, затем, немного подумав, снова взяла её и попыталась поставить в шкаф. Но едва дверца закрылась, Рон услышал короткий стук изнутри. Все повернулись. Молли медленно открыла шкаф.

Тарелка стояла на полке.

Там же, где её только что поставили.

На этот раз никто не засмеялся.

— Хорошо, — произнесла Гермиона, и по её голосу Гарри сразу понял, что она включила тот самый режим, который Рон называл «сейчас начнётся исследование». — Давайте не будем делать выводов, пока не проверим её как следует.

— Как следует? — переспросил Рон.

— Да.

Гермиона взяла тарелку, поставила её на стол и принялась рассматривать при свете лампы. Она провела пальцами по краю, заглянула под донышко, несколько раз перевернула её и даже достала палочку.

— Ты собираешься наложить на неё заклинание? — спросил Рон.

— Нет.

— Жаль. Я бы хотел посмотреть, как тарелка защищается.

— Рон.

— Молчу.

Гермиона коснулась палочкой края тарелки и произнесла несколько проверочных заклинаний. На мгновение над фарфором мелькнуло слабое свечение, тут же исчезнувшее, а затем ничего больше не произошло. Гермиона повторила проверку с другой стороны, потом постучала по тарелке костяшками пальцев и нахмурилась.

— Ничего.

— Совсем ничего? — спросил Гарри.

— Никаких активных чар. Никаких следов перемещения. Никаких скрытых надписей. Даже простейших бытовых заклинаний нет.

Фред задумался.

— А если она просто очень хорошо притворяется?

— Фред.

— Проверяю варианты.

Гермиона вздохнула и положила палочку на стол.

— Это обычная тарелка.

— Вот! — торжествующе сказал Рон. — Я же говорил.

— Ты ничего не говорил.

— Но думал.

— Это не считается.

Молли всё ещё стояла возле шкафа. Она явно не собиралась признавать, что происходящее её тревожит, однако Гарри заметил, что она несколько раз бросила взгляд на тарелку, прежде чем наконец вздохнула.

— Хорошо. Я просто уберу её подальше.

— Куда? — спросила Джинни.

— В кладовую.

— А если она и оттуда вернётся?

Молли посмотрела на дочь.

— Тогда я буду очень недовольна.

Фред тихо сказал Джорджу:

— По-моему, это первое предупреждение, которое тарелка должна принять всерьёз.

Молли действительно унесла её в кладовую, поставила на верхнюю полку, закрыла дверь и вернулась на кухню. После этого разговор постепенно снова стал обычным: Рон начал доказывать, что Гермиона недостаточно тщательно проверила тарелку, Гермиона объясняла, что фарфоровая посуда не нуждается в полном магическом обследовании, а близнецы принялись строить совершенно нелепые версии о том, как тарелка могла бы участвовать в их будущей лавке. Гарри слушал их вполуха, пока Молли не поставила перед ним кружку чая, и тогда заметил кое-что, на что раньше не обратил внимания.

На столе, прямо там, где несколько часов назад стояла лишняя тарелка, осталось маленькое круглое влажное пятно.

Гарри посмотрел на него, потом на шкаф, за которым теперь находилась тарелка, и почему-то подумал, что всё это действительно начинает выглядеть немного странно.

Но Нора была домом, где странности происходили достаточно часто, чтобы не каждая из них заслуживала отдельного расследования, и потому Гарри решил, что завтра утром тарелка наверняка окажется там, где её оставила Молли. Это было самым разумным объяснением, и, как Гарри уже успел заметить за годы знакомства с Уизли, разумные объяснения в Норе обычно держались ровно до следующего завтрака.

На следующий день Молли решила, что с тарелкой пора покончить. Не потому, что происходящее действительно её пугало — по крайней мере, она ни за что не призналась бы в этом вслух, — а потому, что у неё было достаточно дел и без того, чтобы какая-то кухонная посуда начинала самостоятельно менять своё местоположение. Утром она достала тарелку из кладовой, внимательно посмотрела на неё, словно надеялась заметить на совершенно обычном белом фарфоре ответ на мучивший её вопрос, а затем поставила обратно на полку, причём на этот раз так далеко, что для того, чтобы её достать, пришлось бы взять стремянку. После этого Молли несколько раз проверила, закрыта ли дверца, и только тогда вернулась к своим делам. Однако уже к обеду выяснилось, что избавиться от проблемы таким способом не получится: когда Молли открыла шкаф, тарелка снова стояла среди остальных, причём не просто на видном месте, а аккуратно выдвинутая вперёд, словно кто-то позаботился о том, чтобы её было удобнее взять. Молли несколько секунд молча смотрела на неё, затем закрыла шкаф и решила, что больше не станет обращать внимания на эту глупость до самого ужина.

Именно поэтому вечером она специально не достала тарелку.

На столе появились миски, приборы, стаканы, хлеб, картофель, мясо и всё остальное, что требовалось для обычного ужина в Норе, но белой тарелки с синей полоской среди них не было. Молли пересчитала посуду дважды, потом ещё раз пересчитала сидящих за столом и убедилась, что всё сходится. Гарри, Рон, Гермиона, Джинни, Артур и она сама. Шесть человек. Шесть тарелок. Всё правильно.

— Почему ты так смотришь на стол? — спросил Артур, устраиваясь на своём месте.

— Никак я не смотрю.

— Ты смотришь на него так, будто он тебе денег должен.

— Артур.

— Хорошо, хорошо.

Рон, который уже тянулся за картофелем, заметил, что мать не сводит глаз с пустого места справа от себя, и тоже посмотрел туда. Ничего необычного там не было. Обычный край стола, деревянная поверхность, небольшая царапина, оставшаяся, вероятно, ещё со времён, когда близнецы решили выяснить, кто из них сможет дольше удерживать на столе вращающуюся ложку, и свободное место рядом с Молли. Рон пожал плечами и принялся накладывать себе картофель, а Гарри, сидевший напротив, заметил, что Гермиона тоже смотрит на это место. Они ничего друг другу не сказали. Впрочем, по лицу Гермионы было ясно, что она уже мысленно составляет список возможных объяснений, а по лицу Рона — что он собирается составить список виноватых.

Ужин начался совершенно обычно. Джинни продолжила вчерашний рассказ, который наконец смогла закончить, хотя в процессе успела трижды поправить Рона, дважды обвинить Фреда во лжи и один раз заставить Артура признаться, что он действительно понятия не имеет, о каком именно событии идёт речь. Гарри слушал, время от времени улыбаясь, а Гермиона пыталась объяснить Рону, почему нельзя использовать вилку как средство убеждения в споре, особенно если спор идёт о том, кто должен завтра вымыть котёл. Всё шло так хорошо, что минут через десять даже Молли перестала думать о тарелке. Она передала Артуру соус, попросила Джорджа не класть локоть на стол и только собиралась взять себе кусок хлеба, когда Гарри вдруг замолчал.

Белая тарелка с синей полоской стояла справа от Молли.

Никто не видел, как она появилась.

Несколько секунд Гарри просто смотрел на неё. Тарелка стояла совершенно спокойно, как будто находилась здесь с самого начала вечера. На ней ничего не было, но рядом лежала вилка, которой до этого не было, а стакан Молли оказался чуть сдвинут в сторону, словно место для ещё одного человека действительно было предусмотрено заранее. Гарри посмотрел на Рона. Тот тоже заметил тарелку и медленно положил вилку.

— Мама.

Молли подняла голову.

— Что?

Рон указал на стол.

Молли посмотрела туда и застыла.

На этот раз она не сказала ни слова.

Фред первым нарушил тишину.

— Ну вот.

Джордж кивнул с видом человека, который только что получил долгожданное подтверждение собственной теории.

— Я же говорил.

— Что именно ты говорил? — спросила Гермиона.

— Что это не я.

— Ты этого не говорил.

— Но теперь могу сказать с полной уверенностью.

Молли медленно встала из-за стола и подошла к тарелке. Она коснулась её пальцами, словно проверяя, не горячая ли она, затем подняла и посмотрела на всех по очереди.

— Кто это сделал?

— Не я, — немедленно сказал Рон.

— Никто не спрашивал тебя, — заметила Джинни.

— Меня всегда спрашивают первым.

— Потому что ты обычно виноват первым.

— Это клевета.

Джордж протянул руку к тарелке, но Молли тут же убрала её от него.

— Даже не думай.

— Я просто хотел посмотреть.

— Ты уже смотрел.

— Тогда потрогать.

— Нет.

— А если очень аккуратно?

— Джордж.

— Всё, понял.

Фред тем временем изучал пустое место на столе с искренним интересом.

— По-моему, ей здесь нравится.

— Тарелкам ничего не нравится, — сказала Гермиона.

— Ты это уже говорила вчера.

— Потому что это правда.

— Но она вернулась.

— Это не значит, что она живая.

— А что это значит?

Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но ничего не сказала. Гарри увидел, как она нахмурилась, и понял, что ей не нравится отсутствие ответа. Она снова достала палочку, произнесла несколько проверочных заклинаний, но на этот раз результат оказался тем же: тарелка оставалась совершенно обычной.

— Ничего, — сказала она наконец. — Абсолютно ничего.

— Значит, это Нора, — сказал Рон.

— Что значит «Нора»?

— Дом.

— Дом не может переставлять тарелки.

— Наш может.

— Почему?

Рон задумался.

— Потому что он наш.

Гермиона посмотрела на него так, будто собиралась возразить, но затем передумала. Артур, до этого молча наблюдавший за происходящим, вдруг улыбнулся.

— Знаете, — сказал он, — в старых домах иногда бывают странные привычки.

— Папа, — предупредила Джинни, — не начинай.

— Я ничего не начинаю. Я просто говорю, что дом, в котором много лет живут люди, иногда хранит больше вещей, чем кажется.

— Например, тарелки? — спросил Фред.

— Например, тарелки.

— Отлично. Значит, у нас очень хозяйственный дом.

Молли поставила тарелку обратно на стол.

— Хорошо. Оставим её.

Все посмотрели на неё.

— Оставим? — переспросила Гермиона.

— Да. Раз уж она так настойчиво возвращается, посмотрим, что будет дальше.

— Может, она снова исчезнет? — предположила Джинни.

— Может.

— А если нет?

Молли вздохнула.

— Тогда завтра разберёмся.

Джордж поднял руку.

— У меня предложение.

— Нет.

— Но ты даже не слышала.

— Мне достаточно опыта.

— Я хотел предложить положить на неё пудинг.

Фред немедленно поддержал брата:

— Очень разумно. Если тарелка его съест, у нас будет доказательство.

— А если не съест? — спросил Рон.

— Тогда съешь ты.

— Почему я?

— Потому что ты ближе всех.

Рон возмущённо посмотрел на братьев, и через несколько секунд за столом снова начался спор, уже совершенно не связанный ни с тарелкой, ни с магией, ни с чем-либо, что могло бы иметь отношение к происходящему. Молли вернулась на своё место, Артур продолжил ужин, Джинни наконец договорила историю, которую пыталась рассказать ещё вчера, а Гермиона, хотя и продолжала время от времени бросать на тарелку настороженные взгляды, постепенно тоже перестала обращать на неё внимание. Даже Гарри поймал себя на том, что странность исчезла из его мыслей почти так же быстро, как исчезала любая другая мелочь в Норе, где за один вечер могло произойти столько всего, что к концу ужина уже никто не помнил, из-за чего началась первая ссора.

Однако Джордж не собирался позволять загадке просто исчезнуть. Он дождался, пока Молли встанет из-за стола, и торжественно объявил:

— Я снимаю с себя все обвинения.

Рон нахмурился.

— Какие ещё обвинения?

— В том, что я поставил тарелку.

— Никто тебя не обвинял.

— Именно. Поэтому я снимаю их заранее.

Фред хлопнул его по плечу.

— Мудро. Но если бы это сделал ты, Джордж, тарелка хотя бы умела что-нибудь интересное.

— Разумеется.

— Что, например?

Джордж задумался.

— Требовала бы пудинг.

— Тогда это была бы хорошая тарелка.

— Нет, — сказал Рон. — Это была бы ужасная тарелка.

— Почему?

— Потому что она бы напоминала тебя.

Фред и Джордж переглянулись, и через секунду оба рассмеялись.

— Вот теперь, — сказал Джордж, — я действительно думаю, что виновата Нора.

Гермиона фыркнула.

— Нора не может быть виновата.

— Почему?

— Потому что Нора — это дом.

— Именно, — ответил Джордж. — А дом всё это время был слишком тихим.

Гарри снова посмотрел на тарелку.

Он ожидал увидеть что-нибудь странное — дрожь, слабое свечение, следы заклинания, хотя бы какую-нибудь царапину, которая могла бы оказаться тайным знаком. Но ничего такого не было. Она просто стояла на своём месте, рядом с Молли, и выглядела настолько естественно, что Гарри вдруг поймал себя на неожиданной мысли: если бы он не знал, что несколько минут назад этой тарелки здесь не было, то вообще не заметил бы в ней ничего необычного. Она не казалась лишней. Напротив, в окружении всей остальной посуды ей словно не хватало только одного — человека, который должен был сидеть рядом.

Гарри нахмурился и тут же отбросил эту мысль.

Наверное, это просто усталость.

И всё же, когда Молли собрала тарелки после ужина, она почему-то не стала убирать эту.

Она оставила её на столе.

Глава 2. Тарелка, которую невозможно убрать

К утру тарелка снова исчезла со стола, но теперь это никого особенно не удивило: Молли обнаружила её в шкафу, поставила обратно на полку, а затем, подумав, переставила на самый верх, где хранилась праздничная посуда, которой в Норе пользовались примерно два раза в год и каждый раз после этого Молли ещё неделю напоминала всем, чтобы никто не смел брать её без разрешения. Однако уже к завтраку тарелка снова оказалась внизу, среди обычных, и Рон, увидев её рядом со своей кружкой, так долго смотрел на неё, что Джинни в конце концов спросила, не собирается ли он позавтракать посудой вместо овсянки. Рон ничего не ответил, только нахмурился и дождался, пока Молли поставит на стол чайник, после чего совершенно неожиданно сказал: — Нам нужно провести расследование. Гермиона подняла глаза от книги, Артур перестал читать газету, а Джордж, сидевший рядом с Фредом, медленно повернулся к брату с таким выражением, словно только что услышал от него нечто крайне серьёзное. — Какое расследование? — спросила Джинни. — Тарелки. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Рон, — сказала Гермиона, — это обычная тарелка. — Обычные тарелки не появляются в других местах сами по себе. — Она не появляется сама по себе, — возразила Гермиона. — Кто-то её переставляет. — Вот это и выясним.

К удивлению Гарри, Рон действительно оказался настроен серьёзно. Он даже не стал спорить с Гермионой, когда она назвала его затею нелепой, а вместо этого после завтрака вытащил из шкафа чистый лист пергамента и положил его на стол с таким видом, будто собирался расследовать исчезновение редкого магического артефакта. Гермиона, конечно, не смогла остаться в стороне, особенно после того, как Рон попытался записать первое наблюдение на обороте старого объявления о продаже метёл, поэтому через несколько минут у них появился настоящий план: тарелку не трогать без необходимости, отметить её точное положение, следить за тем, кто входит на кухню, и, самое главное, выяснить, каким образом она перемещается. Джинни наблюдала за этим с откровенным весельем. — Ты ведь понимаешь, что всё это записываешь? — спросила она, когда Гермиона аккуратно вывела время первого наблюдения. — Да. — И что ты собираешься потом сделать с этими записями? — Проанализировать. — Конечно. — Возможно, даже составить таблицу. — Гермиона, — вмешался Джордж, — если ты начнёшь выпускать книгу под названием «Исследование феномена кухонной посуды», я требую процент с продаж. — Только если в книге будет отдельная глава о том, как два взрослых человека проводят вечер, следя за тарелкой. — Почему взрослых? — спросил Фред. — Мы ещё слишком молоды для таких серьёзных научных достижений.

К вечеру весь дом уже знал о расследовании, хотя никто, кроме Рона и Гермионы, не относился к нему хотя бы вполовину серьёзно. Артур пообещал не вмешиваться, но это обещание продержалось меньше часа, потому что он несколько раз проходил мимо кухни и каждый раз ненадолго задерживался, чтобы узнать, не появилось ли новых фактов. Молли сначала ворчала, что у всех слишком много свободного времени, а затем сама трижды переспросила, куда именно они собираются поставить тарелку. В конце концов было решено перенести её в гостиную, где за ней было легче наблюдать: Рон настоял, чтобы никто не оставался рядом после того, как тарелку поставят, Гермиона аккуратно отметила её положение на поверхности стола, а Джордж предложил привязать к ней колокольчик, за что получил от Гермионы такой взгляд, что благоразумно отступил. Когда всё было готово, тарелку накрыли перевёрнутым ведром. Получилось настолько нелепо, что Гарри несколько минут пытался понять, почему зрелище вызывает у него такое ощущение дежавю, пока не вспомнил, что за последний год привык видеть в Норе вещи, которые в любом другом доме сочли бы совершенно ненормальными.

— Всё, — объявила Гермиона, проверив записи. — Теперь никто её не трогает.

— А если она сама себя тронет? — спросил Фред.

— Тогда мы это увидим.

— А если не увидим?

— Тогда, Фред, у нас будет гораздо более серьёзная проблема, чем тарелка.

Рон кивнул, явно довольный тем, что Гермиона наконец признала существование проблемы, и все постепенно разошлись. Гарри поднялся наверх вместе с Роном, но тот ещё долго не ложился спать, время от времени выглядывая на лестничную площадку, словно надеялся застать подозрительную тень, крадущуюся к гостиной. В конце концов Гарри спросил, зачем он вообще так переживает из-за тарелки, и Рон, немного помедлив, ответил, что дело не в тарелке. Если кто-то переставляет её ночью, значит, кто-то ходит по дому, когда все спят. Если же никто не переставляет, тогда оставалось другое объяснение, которое Рон произносить не хотел. — Какое? — спросил Гарри. Рон пожал плечами. — Не знаю. Но если мы не знаем, кто это делает, значит, кто-то специально пытается нас вывести из себя. — Кто? — Вот это и выясним завтра.

Утром первым проснулся Гарри, хотя и не настолько рано, чтобы застать восход солнца, и, спускаясь вниз, уже издали увидел перевёрнутое ведро в гостиной. Оно стояло точно там же, где его оставили вечером. Рядом не было ни одного человека, ни следов беспорядка, ни чего-либо ещё, что могло бы объяснить происходящее. Гарри позвал Рона, тот прибежал через несколько секунд, за ним появилась Гермиона, а затем почти сразу весь остальной дом, привлечённый не столько шумом, сколько выражением лиц первых троих. Рон торжественно подошёл к ведру, посмотрел на Гермиону и медленно поднял его.

Под ним ничего не было.

Тарелки не оказалось.

Некоторое время никто не произносил ни слова. Затем Джордж, стоявший в дверях, посмотрел на пустой участок пола и сказал:

— Ну что ж.

Фред кивнул.

— Кажется, она научилась убегать.

Рон медленно повернулся к нему.

— Она не могла исчезнуть.

— Почему?

Рон открыл рот, но ответа не нашёл.

Гермиона уже смотрела на свои записи.

Вчера вечером тарелка была под ведром.

Утром ведро осталось на месте.

А тарелки под ним не было.

И впервые с начала этого нелепого расследования никто не засмеялся.

Несколько секунд никто не двигался. В гостиной стояло перевёрнутое ведро, совершенно обычное, деревянное, с потемневшей от времени ручкой, и выглядело оно теперь так нелепо, словно именно его, а не исчезнувшую тарелку, следовало подозревать в случившемся. Рон первым нарушил молчание, осторожно приподняв ведро и заглянув под него ещё раз, хотя все уже видели, что там ничего нет.

— Я знал, что так будет, — заявил он наконец.

— Ты пять минут назад говорил, что если тарелка исчезнет, то мы должны признать, что это магия, — напомнила Гермиона.

— Именно. Я и говорю, что я это знал.

— Ты говорил совсем другое.

— Это неважно, — отмахнулся Рон и подозрительно посмотрел на Джорджа, который стоял у дверей, прислонившись плечом к косяку и с таким выражением лица, будто происходящее его чрезвычайно забавляло. — Это ты.

Джордж медленно поднял брови.

— Я?

— Да, ты.

— Почему я?

— Потому что это похоже на тебя.

— Очень лестно, — заметил Джордж. — Но если бы это был мой розыгрыш, тарелка сейчас сидела бы у тебя на голове.

— Тогда это Фред.

— Меня даже не было здесь ночью, — сказал Фред.

— Ты мог вернуться.

— И пройти мимо нашей комнаты так тихо, что даже я бы не проснулся?

— Ты иногда храпишь так, что можно разбудить весь Уэльс, — вставила Джинни.

— Не меняй тему.

— Я не меняю. Я просто говорю, что для человека, который якобы умеет незаметно ходить по дому, ты не очень убедителен.

Рон уже открыл рот, чтобы возразить, но тут Джинни посмотрела на Молли и, прищурившись, сказала:

— А может, это мама?

Молли, стоявшая возле лестницы с полотенцем в руках, резко обернулась.

— Что — я?

— Ты могла специально всё это устроить, — продолжила Джинни с совершенно невинным видом. — Поставила тарелку, потом убрала, потом снова поставила, а теперь проверяешь, кто первый заметит.

— Джинни.

— Просто предположение.

— Я не устраиваю детям загадки с посудой.

— А жаль, — пробормотал Джордж. — Было бы очень воспитательно.

Молли смерила его таким взглядом, что тот немедленно перестал улыбаться, хотя по тому, как дрогнули уголки его губ, было ясно: ненадолго.

— Я эту тарелку вчера вечером убрала в шкаф, — сказала Молли. — Потом утром нашла её на полке, переставила повыше, а вечером она снова оказалась на столе. Сегодня ночью она стояла под этим самым ведром. Я даже не знала, что вы решили её накрыть.

— Значит, ты не при чём? — уточнил Рон.

— Нет.

— Совсем?

— Рональд.

— Просто уточняю.

— А я просто отвечаю.

Гермиона, которая всё это время смотрела не на спорящих, а на ведро, наконец присела и провела пальцами по полу вокруг него. На деревянных досках осталась тонкая пыльная полоса, показывавшая, что ведро действительно никто не двигал. Рядом лежал листок пергамента, на котором она вечером записала время и поставила маленькую отметку возле положения тарелки. Всё было именно там, где должно было быть, — кроме самой тарелки.

— Никто не входил сюда ночью? — спросила она.

— Я спал, — сказал Рон.

— Это не ответ.

— Тогда да, никто.

— Ты уверен?

— Гермиона, если бы я просыпался каждый раз, когда кто-нибудь проходит по лестнице, я бы вообще никогда не спал.

— Это правда, — признал Гарри. — Прошлой ночью я дважды слышал, как ты разговаривал во сне.

Рон повернулся к нему.

— Я не разговариваю во сне.

— Ты спорил с кем-то насчёт квиддича.

— Я этого не помню.

— Вот именно.

Джинни прыснула со смеху, и напряжение на несколько секунд снова исчезло, словно его и не было. Но Гермиона не улыбнулась. Она поднялась, аккуратно сложила пергамент и посмотрела на Рона.

— Хорошо. Предположим, никто не заходил. Тогда тарелку не могли просто взять и убрать.

— Спасибо, Гермиона, — сказал Рон. — Это именно то, что я пытался сказать.

— Нет, ты пытался обвинить Джорджа.

— Это был первый этап расследования.

— Очень научный подход, — заметил Джордж.

— Зато честный.

Они всей компанией направились на кухню, и именно там обнаружили тарелку. Она стояла на столе, в том самом месте, где её видели вчера вечером, рядом с молочником и корзиной хлеба. Никто не услышал ни звона, ни скрипа, ни малейшего движения; казалось, тарелка не исчезала вовсе, а просто решила воспользоваться тем коротким промежутком времени, когда все смотрели в другую сторону. Молли остановилась в дверях и некоторое время молча смотрела на неё.

— Вот, — сказала она наконец. — Опять.

— Она вернулась, — поправил Рон.

— Откуда?

— Не знаю.

— Тогда почему ты говоришь, что вернулась?

Рон задумался.

— Потому что если она снова здесь, значит, где-то была.

— Очень убедительно, — сказала Гермиона.

Артур, до этого наблюдавший за происходящим с выражением спокойного интереса, подошёл к столу и взял тарелку в руки. Он повертел её, внимательно осматривая голубую полоску по краю, затем перевернул и посмотрел на донышко. На мгновение он даже достал очки, хотя для такого расстояния они ему явно не требовались.

— Старенькая, — заметил он.

— Это мы уже выяснили, — сказала Молли.

— Нет, я не только про возраст. Посмотрите сюда.

Он указал на едва заметную неровность возле края. Гермиона тут же подошла ближе.

— Это след заклинания?

— Не обязательно, — ответил Артур. — Может быть просто производственный дефект. Такие вещи встречаются постоянно, особенно на старой посуде.

— Тогда почему она перемещается?

Артур улыбнулся.

— Вот это уже интереснее.

Он снова посмотрел на тарелку, и в его лице появилось то особенное выражение, которое Гарри уже видел несколько раз, когда Артур находил что-нибудь необычное среди магловских вещей. Он не спешил объявлять находку великой тайной и не пытался немедленно найти объяснение; напротив, ему, казалось, нравилось само отсутствие ответа.

— Когда мы въехали сюда, в Норе уже было много старых вещей, — сказал он. — Некоторые из них достались ещё от прежних хозяев, другие переходили из комнаты в комнату задолго до того, как мы здесь поселились. А бытовые чары вообще удивительная вещь. Люди накладывают их, чтобы дом сам поддерживал порядок, чтобы двери закрывались, очаг не тух, чтобы посуда возвращалась на свои места…

— Но эта тарелка не возвращается на своё место, — заметила Гермиона. — Она возвращается на одно и то же место.

Артур посмотрел на неё.

— Возможно, для неё это и есть своё место.

Гермиона нахмурилась.

— Если на тарелке есть чары, я должна была бы их почувствовать.

— Если это обычное активное заклинание — скорее всего.

— Значит, это не заклинание.

— Я не сказал этого, — спокойно ответил Артур.

— Но если магия настолько старая, что её невозможно обнаружить…

— Я сказал только, что старые чары не всегда ведут себя так, как мы ожидаем.

Гермиона хотела что-то возразить, но остановилась. Артур говорил без тени уверенности, и именно поэтому его слова звучали гораздо убедительнее любой громкой догадки. Он не утверждал, что тарелка заколдована, не говорил, что Нора решила самостоятельно переставлять посуду, и уж тем более не пытался объяснить исчезновение каким-нибудь редким видом магии. Он всего лишь напомнил им о вещи, которую в волшебном мире все привыкли забывать: далеко не всякая магия была создана недавно, и далеко не всякая магия вообще нуждалась в том, чтобы кто-нибудь ею управлял.

Рон посмотрел на тарелку, потом на отца.

— То есть дом может делать это сам?

— Я этого тоже не сказал.

— Но ты подумал.

— Возможно.

— Папа, — вмешалась Джинни, — ты сейчас говоришь так, будто Нора решила завести себе любимую тарелку.

— У домов бывают привычки, — сказал Артур.

— У нашего дома слишком много привычек, — заметил Джордж. — Например, он регулярно пытается убить меня лестницей.

— Ты сам прыгаешь через четыре ступеньки, — напомнила Молли.

— Это не отменяет его участия.

Фред уже собирался поддержать брата, но Гарри почти не слышал их. Он смотрел на тарелку, стоявшую на столе, и вдруг заметил то, чего раньше не замечал. Она не казалась оставленной кем-то случайно. Не выглядела вещью, которую забыли убрать после завтрака. Она стояла аккуратно, ровно, чуть правее остальных тарелок, словно для неё действительно было предусмотрено место, которое никто не считал нужным объяснять.

И впервые за всё время ему пришла в голову мысль, от которой шутить почему-то не хотелось: возможно, они всё это время пытались убрать не тарелку.

Возможно, Нора просто пыталась поставить её обратно.

Гермиона, стоявшая рядом, тоже смотрела на пустующее место возле Молли. Потом перевела взгляд на саму тарелку, затем на старую деревянную поверхность стола, будто пыталась увидеть в ней что-то, чего остальные пока не замечали.

— Нам нужно проверить старые фотографии, — сказала она.

Никто не ответил сразу.

Молли посмотрела на Гермиону, и на её лице впервые появилось не раздражение и не усталость, а что-то похожее на тревогу.

— Зачем?

— Просто проверить, — ответила Гермиона. — Если это действительно какая-то старая привычка Норы, возможно, она существовала задолго до того, как мы заметили тарелку.

Молли чуть крепче сжала полотенце.

— Старые фотографии ничего нам не скажут.

Но сказала она это слишком быстро.

И Гермиона это заметила.

Сцена 3. Самое странное место

Гермиона предложила проверить старые фотографии почти буднично, словно речь шла о поиске давно потерянного рецепта или даты рождения какого-нибудь дальнего родственника, однако Молли почему-то сразу перестала улыбаться. Она ещё несколько секунд стояла у стола, держа в руках полотенце, затем положила его рядом с раковиной и сказала, что фотографии находятся наверху, в старом шкафу, где хранятся семейные альбомы. Рон тут же вызвался помочь, главным образом потому, что слово «старые» в сочетании с «семейными» обещало возможность обнаружить что-нибудь интересное, а Джордж заявил, что идёт исключительно для того, чтобы убедиться: никто не собирается обвинить его в исчезновении людей с фотографий.

— Люди с фотографий пока никуда не исчезали, — заметила Гермиона.

— Ты слишком рано это говоришь, — ответил Джордж.

Через несколько минут вся компания уже собралась в маленькой комнате наверху, куда Молли складывала вещи, которыми редко пользовались, но которые было жалко выбрасывать. Здесь пахло пылью, сухой древесиной и чем-то ещё, едва уловимым, что Гарри всегда связывал с местами, где слишком долго хранились воспоминания. На верхней полке действительно стояли альбомы, некоторые в толстых коричневых обложках, другие перевязанные лентами, а один настолько старый, что его корешок давно потерял первоначальный цвет. Рон снял его осторожнее, чем можно было ожидать, и положил на стол.

— С чего начинаем? — спросил он.

— С самого старого, — ответила Гермиона.

— Почему?

— Потому что если мы хотим понять, откуда взялась привычка, нужно посмотреть, была ли она раньше.

— А если окажется, что тарелка появилась только вчера?

— Тогда мы потратили десять минут на просмотр фотографий.

— Это всё равно лучше, чем десять минут слушать Джорджа.

— Эй, — возмутился Джордж. — Я могу развлекать людей гораздо дольше десяти минут.

— К сожалению, — сказала Джинни.

Молли почти не участвовала в разговоре. Она стояла немного в стороне и смотрела, как Гермиона осторожно перелистывает страницы. Первые фотографии были совсем старыми: Молли и Артур ещё совсем молодые, несколько снимков возле дома, который Гарри не знал, фотографии детей, которых он уже видел на других семейных снимках, но здесь они были такими маленькими, что Рон долго не мог поверить, что мальчик с огромными ушами на фотографии действительно он. Фотографии сменяли одна другую, и за ними было удивительно легко наблюдать: жизнь Норы постепенно собиралась из отдельных мгновений, из праздников, дней рождения, поездок, случайных снимков возле сада и неизбежных фотографий, где кто-нибудь пытался спрятаться от камеры.

— Вот, — сказала Гермиона.

Она остановила палец на одном из снимков.

На фотографии был накрыт стол во дворе. Судя по количеству людей, за ним едва хватало места всем присутствующим: дети сидели бок о бок, Артур стоял позади, кто-то из близких родственников смеялся в самом центре кадра. Но рядом с Молли, справа от неё, действительно оставалось свободное место. Причём настолько аккуратное, что казалось, будто человек, который расставлял стулья, специально оставил там промежуток.

— Просто не хватило стула, — сказал Рон.

— Там есть ещё два свободных стула, — заметила Гермиона.

— Тогда кто-то не захотел сидеть рядом с мамой.

Молли бросила на него короткий взгляд.

— Очень смешно.

Гермиона перелистнула страницу.

На следующей фотографии стол стоял уже внутри Норы. На этот раз за ним было меньше людей, но справа от Молли снова оставалось свободное место. Потом ещё одна фотография. И ещё одна.

Они начали замечать это не сразу, потому что снимки были разными, столы переставляли, людей за ними становилось то больше, то меньше, кто-то сидел на подоконнике, кто-то ел стоя, дети постоянно менялись местами. Но всякий раз, когда в кадре оказывалась Молли, пространство справа от неё словно само собой оставалось свободным.

— Подожди, — сказал Гарри.

Он взял альбом ближе к себе и посмотрел на предыдущие страницы. На одном снимке Молли сидела за столом с пятью детьми, на другом — с Артуром и несколькими родственниками, на третьем вокруг неё было столько народу, что Рон шутил, будто половина семьи пришла исключительно ради пирога. И всё же место рядом оставалось незанятым.

— Здесь тоже, — сказал Гарри.

Рон наклонился над альбомом.

— И здесь.

— А вот тут нет, — возразил Джордж.

Гермиона быстро перевернула страницу.

— Здесь Молли сидит с другой стороны.

— Значит, правило действует только справа, — сказал Джордж.

— Это не правило, — ответила Гермиона.

— Конечно. Это совершенно случайное совпадение, которое повторяется пять раз.

Гермиона хотела возразить, но не стала. Она снова начала перелистывать страницы, уже внимательнее, иногда задерживаясь на фотографиях дольше, чем прежде. Теперь и Рон смотрел не на людей, а на столы, стулья и свободное пространство между ними. Даже Джинни перестала шутить и время от времени брала альбом, чтобы проверить ещё один снимок.

— Может, мама просто любит, когда справа никто не сидит, — предположила она.

— Я не люблю, когда справа никто не сидит, — сказала Молли.

Все посмотрели на неё.

Она, кажется, сама удивилась собственным словам.

— То есть… я никогда об этом не думала.

— Вот именно, — сказала Гермиона мягко.

Молли пожала плечами и отвернулась к окну.

— Наверное, просто так получалось.

Никто не стал спорить. Объяснение было простым, и именно поэтому оно не удовлетворяло никого.

Гарри снова посмотрел на фотографию. На ней Молли была моложе, чем сейчас, а рядом с ней стоял стол, накрытый к какому-то празднику. Он уже собирался перевернуть страницу, когда заметил маленький предмет, почти скрытый за плечом Артура.

— А это что?

Гермиона наклонилась ближе.

— Что?

— На столе.

Они некоторое время всматривались в фотографию, пока наконец не увидели чашку. Небольшую, белую, с тонкой голубой полоской по краю.

Гарри почувствовал, как внутри что-то неприятно шевельнулось.

— Она похожа на тарелку.

Рон посмотрел на него, затем на чашку.

— Такая же полоска.

— Именно, — сказала Гермиона.

Молли подошла ближе.

На несколько секунд она забыла обо всех остальных. Её взгляд остановился на чашке, и выражение лица изменилось настолько заметно, что Гарри почти пожалел, что указал на фотографию. Это было не узнавание, которое бывает, когда человек внезапно вспоминает давно забытую вещь. Скорее, Молли словно увидела что-то, что должно было остаться за закрытой дверью, и теперь не знала, почему эта дверь вдруг оказалась открыта.

— Это просто чашка, — сказала она.

— Ты её помнишь? — спросила Гермиона.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Молли уже отвернулась от альбома, словно вопрос был незначительным, и начала собирать лежавшие рядом фотографии.

— Наверное, она давно разбилась. Или мы её кому-нибудь отдали. Я не знаю.

— Но ты даже не посмотрела на неё как следует, — сказал Рон.

— Рон.

Он замолчал.

Гермиона ничего не сказала, только осторожно забрала фотографию из рук Молли и положила её поверх остальных. Гарри заметил, что Молли больше не смотрит на альбом. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и наблюдала за садом, хотя за стеклом не происходило ничего интересного.

Артур, до этого молча рассматривавший снимки через плечо жены, наконец взял фотографию и посмотрел на неё ещё раз.

— Странно, — произнёс он.

— Что именно? — спросил Гарри.

Артур не ответил сразу. Он провёл пальцем по краю фотографии, словно надеялся, что вместе с пылью и временем с неё можно будет стереть что-нибудь ненужное.

— Я тоже не помню эту чашку.

В комнате стало тихо.

Даже Джордж не нашёл шутки.

Гермиона посмотрела сначала на Артура, потом на Молли, а затем снова на фотографию. В ней было что-то совершенно обычное: старый стол, семейный праздник, молодые лица, чашка возле свободного места. И всё же теперь это свободное место выглядело иначе.

Оно больше не казалось случайным.

Гарри вдруг подумал, что, возможно, за этим столом когда-то действительно должен был сидеть кто-то ещё. Не гость на один вечер и не случайный знакомый, которого пригласили ради приличия, а человек, для которого место справа от Молли когда-то было таким же естественным, как место Рона или Джинни.

И если это было правдой, оставалось только одно странное обстоятельство: почему никто из них не мог вспомнить, кто именно.

Молли закрыла альбом.

Сделала это слишком быстро, почти резко, и сказала, что пора спускаться, потому что обед сам себя не приготовит.

Но Гермиона ещё несколько секунд смотрела на закрытую обложку, а затем на Молли, которая уже направлялась к двери.

Она ничего не сказала.

Пока.

Потому что теперь у них была не просто тарелка, которая возвращалась на стол.

У них появилось место, которое, похоже, ждало кого-то гораздо дольше, чем они думали.

Глава 3. Место, которое ждёт

После обеда Гермиона всё-таки не позволила остальным сделать вид, будто ничего особенного не произошло. Альбомы вернулись на своё место, Молли занялась посудой, Артур ушёл в мастерскую, а Рон, Джордж и Фред почти сразу нашли какое-то совершенно неотложное дело, связанное с коробкой старых деталей, которую им было необходимо разобрать именно сейчас, однако Гермиона осталась в комнате и некоторое время смотрела на закрытый шкаф, словно надеялась, что за его деревянными дверцами находилось объяснение, которое можно было обнаружить простым внимательным взглядом. Наконец она повернулась к Гарри и Джинни.

— Мы не закончили.

Джинни вздохнула, но без особого недовольства.

— Я так и знала, что ты это скажешь.

— Что именно?

— Что нельзя оставлять странность без внимания.

— Потому что нельзя.

— Иногда странность — это просто странность.

— А иногда это человек, которого никто не помнит, хотя он есть на семейных фотографиях.

Джинни посмотрела на неё, потом на Гарри.

— Хорошо. Это звучит уже немного хуже.

Гарри ничего не сказал, потому что думал о том же самом. С тех пор как они нашли фотографию с незнакомцем, который стоял у камина рядом с Молли, ему всё время казалось, что в этой истории есть какая-то неправильность, которую он пока не мог сформулировать. Сам по себе незнакомый человек в старом семейном альбоме не был чем-то необычным. В доме Уизли за столько лет побывало множество людей, и Гарри уже давно понял, что у семьи, в которой детей было больше, чем стульев, знакомых, друзей и дальних родственников наверняка хватало на несколько дополнительных домов. Но этот человек появлялся не как случайный гость. На фотографиях он выглядел так, словно ему не нужно было спрашивать, можно ли сесть за стол, словно он уже знал, где лежит хлеб, кому передать чашку и в какой момент лучше отойти в сторону, когда Молли начинала сердиться на близнецов.

Через несколько минут они снова сидели на полу возле шкафа, а перед ними лежали раскрытые альбомы. Рон сначала попытался сделать вид, что его это совершенно не интересует, и даже устроился на кресле с выражением человека, которого несправедливо заставили присутствовать на лекции о свойствах лягушачьей икры, однако стоило Гермионе найти первую фотографию, на которой среди Уизли появился незнакомый человек, как он перестал притворяться.

— Это кто? — спросил Рон.

— Вот именно это мы и пытаемся выяснить, — сказала Гермиона.

На первой фотографии мужчина стоял во дворе Норы рядом с Артуром. Они были заняты каким-то механизмом, разобранным прямо на траве, и Артур что-то показывал своему собеседнику, размахивая руками с таким энтузиазмом, будто речь шла о величайшем изобретении века. Незнакомец держал в руках длинную металлическую деталь и улыбался, глядя на Артура. На заднем плане виднелась Молли, которая, судя по выражению лица, уже собиралась позвать обоих в дом.

— Он помогал папе, — заметил Рон.

— Похоже на то.

— Может, это его коллега?

— Возможно.

Следующая фотография была сделана возле камина. На ней мужчина сидел на корточках рядом с Фредом и Джорджем, а оба близнеца, ещё совсем маленькие, пытались одновременно что-то ему показать. Он смеялся, запрокинув голову, а один из близнецов держал его за рукав. На третьем снимке мужчина стоял у стола во время какого-то праздника, и Молли протягивала ему блюдо с едой. На четвёртом он сидел рядом с Артуром и разговаривал с ним, пока остальные дети носились где-то за пределами кадра.

Гермиона перелистнула страницу и остановилась.

— Странно.

— Что? — спросил Гарри.

— Ни на одной фотографии нет подписи.

Рон нахмурился.

— И что?

— Обычно мама подписывает фотографии.

Он оказался прав. На полях старых снимков действительно встречались короткие надписи: даты, места, имена, иногда забавные замечания Молли, сделанные много лет назад. «Первое Рождество в Норе», «Рон пытается съесть свечу», «Джинни научилась ходить», «Фред и Джордж клянутся, что больше так не будут». Иногда подписи были настолько подробными, что Гермиона удивлялась, как Молли вообще находила время их писать. Но рядом с этим человеком не было ничего.

Ни имени.

Ни даты.

Ни даже короткого «наш гость».

— Может быть, мама просто не знала, как его зовут, — предположила Джинни.

Рон посмотрел на фотографию.

— Не похоже.

— Почему?

— Потому что он сидит за нашим столом.

Гермиона подняла глаза.

Рон говорил совершенно серьёзно. На фотографии мужчина действительно сидел среди остальных, причём не где-нибудь в углу, а достаточно близко к Молли, чтобы она могла без труда поставить перед ним блюдо. Это было не то положение, которое занимал случайный посетитель, заглянувший на несколько минут. Он выглядел человеком, который уже успел стать частью привычного порядка Норы.

— Давайте найдём ещё, — сказала Гермиона.

Они нашли ещё три фотографии.

На одной мужчина стоял возле старого забора и держал в руках молоток, а рядом с ним Артур смеялся, наблюдая за тем, как он что-то чинит. На другой он сидел за столом вместе с детьми, и Рон, совсем маленький, выглядывал из-за его плеча. На третьей мужчина стоял у камина рядом с Молли. Она держала в руках большую кастрюлю, а он что-то говорил ей, отчего она улыбалась.

Гарри долго смотрел на последний снимок.

— Он здесь выглядит как член семьи.

— Потому что он, наверное, был другом семьи, — сказала Джинни.

— Тогда почему никто не помнит его?

Ответа не последовало.

Рон забрал фотографию и некоторое время рассматривал её с таким вниманием, будто мог заставить память заговорить одним усилием воли. Потом перевернул снимок.

Ничего.

Только пожелтевшая бумага.

— Тут тоже ничего нет.

Гермиона кивнула.

— Именно.

В этот момент в дверях появилась Молли. Она пришла забрать альбомы, но остановилась, увидев фотографии, разложенные по полу.

— Вы всё ещё этим занимаетесь?

— Мы нашли ещё несколько снимков, — сказала Гермиона.

Молли посмотрела на них.

Сначала на фотографию.

Потом на Гермиону.

Потом снова на фотографию.

— Кто это? — спросил Гарри.

Молли чуть помедлила, но всего лишь на мгновение.

— Просто знакомый.

— Чей?

— Артура.

— А как его звали?

Молли взяла фотографию из рук Рона и положила её обратно в альбом.

— Я не помню.

Она произнесла это спокойно, но слишком быстро, словно заранее знала, какой вопрос последует, и хотела закончить разговор до того, как он начнётся.

— Он часто здесь бывал? — спросила Гермиона.

— Иногда.

— Давно?

— Очень давно.

Молли закрыла альбом.

— Всё это было много лет назад. Зачем вам сейчас это нужно?

— Из-за тарелки, — ответил Рон.

Молли посмотрела на него, и на этот раз её лицо стало совершенно серьёзным.

— Не всё, что происходит в Норе, обязательно связано с тарелкой.

— Но это может быть связано, — сказала Гермиона.

Молли ничего не ответила. Она только подняла альбом и понесла его к шкафу, а затем, уже почти выйдя из комнаты, остановилась и сказала:

— И не выдумывайте лишнего. Это был просто знакомый.

Дверь закрылась.

Рон некоторое время смотрел ей вслед.

— Когда мама говорит «просто знакомый», это обычно означает, что она что-то знает.

— Рон, — тихо сказала Гермиона.

— Что?

— Не надо сейчас.

Он пожал плечами, но спорить не стал.

Гарри же снова посмотрел на фотографию, которую Гермиона успела оставить на столе. Мужчина на снимке улыбался кому-то за пределами кадра, и от этой улыбки фотография почему-то казалась теплее остальных. Он не выглядел человеком, который пришёл в Нору случайно. Не выглядел и тем, кто собирался задержаться ненадолго. В том, как он стоял рядом с Молли, как держал в руках молоток возле Артура, как позволял близнецам тянуть себя за рукав, было что-то совершенно домашнее.

Словно он когда-то знал это место не хуже них.

И, возможно, именно поэтому отсутствие имени на фотографии казалось теперь гораздо страннее самой тарелки.

Рон ещё долго не отходил от стола после того, как Молли унесла альбом, хотя всем остальным уже хотелось вернуться к своим делам. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на закрытую дверцу шкафа, словно надеялся, что за ней каким-то образом осталась фотография, способная подсказать ему ответ. Потом вдруг нахмурился и сказал:

— Я его видел.

Гермиона, которая как раз собиралась убрать оставшиеся снимки, подняла голову.

— Кого?

— Его.

— Ты только что сказал, что не помнишь, кто это.

— Я не помню, кто это, — уточнил Рон. — Но я его видел.

Джинни пожала плечами.

— Мы все его видели. На фотографиях.

— Нет, я не об этом.

Рон говорил теперь медленнее. Он снова сел на край кресла и некоторое время смотрел в пол, будто пытался найти там потерянную мысль. Гарри знал это выражение: Рон обычно выглядел так, когда пытался вспомнить что-то, что находилось где-то на самом краю памяти и никак не желало оттуда выходить. Несколько раз он уже открывал рот, чтобы что-то сказать, но передумывал.

— Он когда-то жил здесь, — произнёс он наконец.

Гермиона перестала складывать фотографии.

— Ты уверен?

— Не совсем.

— Рон.

— Я был маленьким, — раздражённо ответил он. — Очень маленьким. Не требуй от меня точных воспоминаний десятилетней давности.

— Это не десять лет, — заметила Джинни.

— Тем более.

Гарри сел напротив него.

— Что ты помнишь?

Рон пожал плечами.

— Не знаю. Он просто был. Иногда утром я видел его на кухне. Или во дворе. Он что-то чинил.

— Что именно?

— Всё подряд.

— Очень точное описание, — сказала Гермиона.

— Он умел чинить вещи, — повторил Рон уже увереннее. — Помню это. Папа постоянно что-нибудь приносил ему. Какие-то штуки, детали, инструменты. А тот всегда говорил, что попробует.

— И получалось? — спросил Гарри.

Рон усмехнулся.

— Иногда.

— А ещё?

Рон задумался.

— Он сделал мне одну вещь.

— Какую?

— Игрушку.

Джинни заинтересованно посмотрела на него.

— Какую игрушку?

— Деревянную.

— Что за деревянную игрушку?

— Не знаю.

— Рон!

— Я же сказал, что не знаю! — возмутился он. — Я помню, что она была деревянная. И что он сделал её сам. Кажется, там были колёса.

Гарри заметил, как на лице Рона появляется странное выражение, почти улыбка.

— Красная? — спросил он.

Рон посмотрел на него.

— Да.

Гермиона быстро повернулась к нему.

— Ты помнишь цвет?

— Кажется.

— Значит, ты действительно его помнишь.

— Я этого не говорил.

— Ты только что…

— Я помню игрушку, а не человека.

Рон замолчал и снова посмотрел на фотографию, лежавшую на столе.

— Но, кажется, он был добрый.

Это прозвучало настолько просто, что никто не нашёлся с ответом.

Джинни взяла фотографию и посмотрела на мужчину.

— Я ничего не помню.

— Ты была младше меня, — сказал Рон.

— На фотографиях я тоже есть.

— Ты могла не обращать внимания.

— На человека, который жил у нас?

Рон пожал плечами.

— Тогда всё казалось обычным.

Эти слова почему-то задержались в комнате дольше остальных.

Гарри подумал, что именно в этом и заключалась самая странная часть всей истории. Если человек действительно жил в Норе, ел вместе с ними, помогал Артуру, разговаривал с Молли и возился с детьми, то для Рона и Джинни он не был чем-то необычным. Он был частью дома. А дети редко запоминают то, что кажется им естественным. Они не запоминают человека только потому, что он каждый день сидит за одним столом, не задаются вопросом, почему он спит в соседней комнате, почему утром помогает чинить окно и почему вечером Молли ставит перед ним тарелку. Для ребёнка это просто устройство мира.

А потом человек исчезает из этого мира, и вместе с ним постепенно исчезает необходимость помнить его.

— Сколько он здесь жил? — спросила Гермиона.

Рон снова нахмурился.

— Недолго.

— Насколько недолго?

— Несколько недель.

Он помолчал.

— Или месяцев.

— Это большая разница.

— Я был маленьким!

Гермиона вздохнула.

— Хорошо. Несколько недель или месяцев.

— Да.

— Ты помнишь, где он спал?

Рон задумался ещё сильнее.

— Наверху. Наверное.

— В какой комнате?

— Не знаю.

— Почему ты вообще его помнишь?

Рон посмотрел на неё так, словно вопрос был глупым.

— Потому что он сделал мне игрушку.

Гарри улыбнулся.

— Значит, всё-таки хорошая игрушка.

— Очень хорошая.

— А где она сейчас?

Рон перестал улыбаться.

Он оглядел комнату, словно надеялся увидеть её где-нибудь рядом.

— Не знаю.

— Ты не помнишь?

— Нет.

— Может быть, она где-то в Норе, — предположила Джинни.

— Может быть.

Но Рон уже не выглядел заинтересованным в поиске игрушки. Он снова смотрел на фотографию, и Гарри заметил, что теперь его взгляд изменился. Он больше не рассматривал незнакомца как человека с фотографии. Он пытался сопоставить его лицо с каким-то очень старым воспоминанием, которое никак не хотело становиться ясным.

— Странно, — сказал Рон.

— Что?

— Я точно помню, что он был здесь. Но не помню, когда он ушёл.

Гермиона осторожно положила ладонь на край фотографии.

— Может быть, ты просто забыл.

— Наверное.

— Это нормально.

— Знаю.

Рон помолчал.

— Только почему тогда мама тоже забыла?

Никто не ответил.

Даже Джинни больше не шутила.

Гарри посмотрел на фотографию ещё раз. Теперь он видел её совсем иначе. Мужчина стоял рядом с Молли у камина, держал в руках кружку и смотрел на кого-то за пределами кадра. Молли улыбалась. В этом не было ничего необычного, но Гарри вдруг понял, что фотография не похожа на снимок гостя. Гость обычно старается выглядеть так, будто он здесь ненадолго. Этот человек выглядел так, будто ему здесь было удобно.

Слишком удобно для просто знакомого.

— Может, он был каким-нибудь странным приятелем папы, — сказал Рон, пытаясь вернуть разговору привычную лёгкость. — Папа всегда знакомится с какими-нибудь странными людьми.

— Это слышит твой отец, — сказала Джинни.

— Он сам это знает.

Гарри усмехнулся, но Рон почти сразу перестал улыбаться.

Шутка не сработала.

Слишком многое в ней оказалось правдой.

Гермиона собрала фотографии в одну стопку и поднялась.

— Я думаю, нам стоит спросить Артура.

— Мама всё равно ничего не скажет, — заметил Рон.

— Тогда спросим папу.

— Он может тоже не помнить.

Гарри посмотрел на него.

— Но если помнит?

Рон пожал плечами.

— Тогда узнаем, кто это.

Они спустились вниз почти сразу после этого. В доме снова началось обычное движение: где-то хлопнула дверь, с улицы донёсся голос Джорджа, Молли звала кого-то помочь ей на кухне, а Артур что-то искал в своей мастерской. Всё вокруг оставалось прежним, и от этого найденная фотография казалась ещё более странной. Совершенно невозможно было представить, что когда-то здесь жил человек, о котором теперь никто не мог рассказать почти ничего.

Позже, когда Рон и Джинни ушли во двор, а Гермиона задержалась наверху, чтобы убрать альбомы, Гарри вернулся на кухню за водой. Он уже собирался войти, когда услышал голоса Молли и Артура.

Гарри остановился.

Он не собирался подслушивать.

Просто в тот момент, когда он подошёл к двери, Артур сказал имя, которое Гарри не расслышал, а Молли ответила:

— Я не понимаю, почему мы вообще должны сейчас об этом говорить.

Гарри замер у стены.

Он мог уйти.

Но почему-то не ушёл.

Гарри остался у двери, стараясь не издать ни звука. Он слышал, как внутри Молли переставляет что-то на столе, а Артур, судя по тихому скрипу стула, сел напротив неё. Несколько секунд они молчали, и Гарри уже подумал, что лучше всё-таки уйти, пока его отсутствие не заметили, но затем Артур произнёс:

— Я просто не понимаю, как мы могли его забыть.

Молли тяжело вздохнула.

— Артур, прошло много лет.

— Я знаю.

— Тогда почему ты удивляешься?

— Потому что я помню, как он здесь жил.

Гарри осторожно прислонился спиной к стене. Теперь он уже не сомневался, что речь шла о человеке с фотографий.

— Я тоже помню, — сказала Молли после некоторой паузы. — Просто… не сразу.

— Это и странно.

— Не всё, что мы забываем, странно.

— Но мы забыли человека, который жил с нами.

На этот раз Молли не ответила.

Гарри услышал, как она поставила на стол чашку. Звук был тихим, но в тишине кухни показался неожиданно громким.

— Он ведь не собирался оставаться надолго, — сказала она наконец.

— Сначала нет.

— У него просто не было другого места.

— Да.

Гарри почувствовал, как внутри всё словно медленно складывается в одну картину. Значит, Рон не ошибся. Этот человек действительно жил в Норе, а не просто часто приходил в гости.

— Что с ним случилось? — спросила Молли.

— С ним?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Артур некоторое время молчал.

— Он потерял работу. Потом жильё. Кажется, сначала думал, что всё исправится за неделю или две.

— А потом прошло больше времени.

— Намного больше.

Молли тихо вздохнула.

— Я помню, как он помогал тебе с тем старым радиоприёмником.

— Он разбирался в механизмах лучше меня.

— Ты тогда обиделся.

— Я не обиделся.

— Артур.

— Хорошо, немного.

Молли рассмеялась, но смех быстро стих.

— Дети его любили.

— Да.

— Рон особенно.

Гарри невольно улыбнулся. Значит, Рон действительно не придумал игрушку.

— Он сделал ему деревянную машинку, — сказал Артур.

За дверью Гарри почувствовал, как сердце чуть быстрее забилось.

— Ты помнишь?

— Теперь да.

— Я не помнила.

— Наверное, потому что мы столько лет об этом не говорили.

— Он ведь сам её сделал.

— Из обрезков дерева.

— Рон таскал её за собой целыми днями.

— Пока не потерял колесо.

Молли снова засмеялась, и теперь в её голосе было что-то тёплое, почти забытое.

— Он потом починил её.

— Конечно.

На несколько секунд разговор снова стих.

— Почему он ушёл? — спросила Молли.

Артур ответил не сразу.

— Потому что нашёл работу.

— Где-то далеко?

— Не очень. Кажется, в другом конце страны. Он сказал, что получил место в мастерской.

— И больше не вернулся.

— Нет.

— Не написал?

— Возможно, написал.

— Я не помню письма.

— Я тоже.

Гарри нахмурился. В этом и была странность: человек не исчез в один день, не пропал во время какого-нибудь опасного приключения, не погиб при обстоятельствах, о которых потом годами рассказывали бы детям. Он просто ушёл, потому что нашёл работу и, вероятно, собирался начать новую жизнь. В этом не было ничего необычного.

И именно поэтому его было так легко забыть.

— Мы ведь не ссорились с ним? — спросила Молли.

— Нет.

— Он ничего нам не сделал?

— Нет.

— Тогда почему я совершенно не могу вспомнить его имени?

Артур тихо вздохнул.

— Наверное, потому что мы решили, что он вернётся.

— Да.

— А потом не вернулся.

Молли ничего не ответила.

— Потом родились дети, — продолжил Артур. — У Рона появились новые заботы, потом у Джинни. Близнецы выросли. Билл уехал, Чарли уехал. Мы постоянно куда-то спешили, что-то устраивали, что-то чинили, за кем-то бегали. Наверное, в какой-то момент его имя просто перестало возникать в разговоре.

— А потом прошло пять лет.

— Потом десять.

— А потом ещё.

— Вот именно.

Гарри смотрел на пол перед собой и думал о том, как странно устроена человеческая память. Иногда человек, которого видел всего один раз, остаётся в голове на всю жизнь из-за какого-нибудь пустяка — голоса, запаха, смешной фразы. А тот, кто каждый день сидел за твоим столом, мог постепенно исчезнуть из памяти просто потому, что однажды перестал приходить.

— Я помню, как он сидел здесь, — сказала Молли.

— Где?

— За столом.

Гарри почти перестал дышать.

— Справа от меня.

Артур тихо произнёс:

— Я тоже это помню.

— А теперь я каждый раз смотрю на это место и не понимаю, почему оно кажется пустым.

В кухне снова наступила тишина.

Гарри медленно поднял взгляд. Теперь он видел перед собой не просто дверь и полоску света под ней. Он видел стол, за которым они ужинали прошлым вечером, видел тарелку с голубой полоской, которая снова и снова возвращалась на одно и то же место, видел Молли, которая сначала раздражалась, потом удивлялась, а теперь, возможно, сама начинала вспоминать.

— Наверное, мы просто решили, что он больше не вернётся, — сказала Молли.

— Возможно, — ответил Артур. — И поэтому никто не заметил, как прошло время.

Гарри закрыл глаза.

Он вдруг понял, почему тарелка всё время оказывалась справа от Молли.

Почему она не появлялась где-нибудь ещё.

Почему не оставалась в шкафу, куда её убирали.

Почему возвращалась именно к семейному столу, словно для неё не существовало никакого другого правильного места.

Нора не помнила имени.

Не помнила, когда он ушёл.

Не помнила, сколько времени прошло.

Но, возможно, дом вообще не умел забывать так, как забывали люди.

Он помнил привычки. Помнил движения. Помнил, где когда-то стояла чашка, кто садился на какой стул, кому Молли подавала первое блюдо, кто оставлял инструменты возле двери, кто возвращался вечером и садился за стол, даже если уже не считался гостем.

Гарри посмотрел на собственные руки и вдруг вспомнил вчерашнюю тарелку.

Она не была лишней.

По крайней мере, для Норы.

Лишним был человек, которого люди перестали ждать.

А дом, похоже, ещё не успел понять, что ждать больше некого.

Глава 4. Человек, которого перестали ждать

Рон объявил о начале расследования сразу после завтрака, причём сделал это с такой торжественностью, будто собирался не выяснить имя человека, которого семья давно забыла, а раскрыть заговор, угрожавший самому существованию британского Министерства магии. Он поставил на стол кружку, отодвинул от себя тарелку и посмотрел на Гарри, Гермиону и Джинни с выражением человека, который уже всё продумал, хотя на самом деле ещё не успел придумать даже первое предложение.

— Итак, — сказал он. — Нам нужно выяснить, кто он такой.

— Мы уже выяснили, что он когда-то жил здесь, — заметила Гермиона.

— Это не расследование.

— А что?

— Это предисловие к расследованию.

Джинни усмехнулась.

— И что же ты собираешься расследовать?

Рон наклонился вперёд.

— Всё.

— Очень конкретно.

— Кто он был, откуда пришёл, почему жил у нас, куда потом уехал и почему мама делает вид, будто никогда его не знала.

— Мама не делает вид, — сказала Джинни.

— Тогда почему она отвечает на каждый вопрос одним и тем же словом?

— Каким?

— «Не помню».

— Возможно, потому что действительно не помнит.

Рон посмотрел на неё с видом человека, которому только что предложили самое скучное объяснение на свете.

— Нет. Так не бывает.

Гермиона вздохнула.

— Рон, иногда люди просто забывают друг друга.

— Не после того, как жили вместе.

— Почему нет?

— Потому что это семья.

— Он не был нашей семьёй.

— Он ел за нашим столом.

— Это не делает человека родственником.

— Для мамы делает, — возразил Рон. — Если мама однажды накормила тебя супом, всё. Ты практически Уизли.

Джинни рассмеялась.

— Это, пожалуй, самая точная вещь, которую ты сегодня сказал.

— Спасибо.

— Я не уверена, что это был комплимент.

Рон уже начал загибать пальцы.

— Хорошо. Первая теория: он мог быть тайным родственником.

Гермиона даже не дала ему закончить.

— Нет.

— Ты не знаешь.

— Если бы он был родственником, мы бы нашли это в семейных документах.

— Не обязательно. Может быть, очень дальним.

— Тогда почему он не носил фамилию Уизли?

— Может быть, потому что был родственником по другой линии.

— По какой?

Рон задумался.

— По очень дальней.

— Насколько дальней?

— Настолько, что о ней никто не знает.

Гермиона посмотрела на него.

— То есть доказательство твоей теории заключается в том, что никаких доказательств нет?

— Пока.

— Тогда следующая теория должна быть лучше.

Рон не смутился.

— Вторая теория: он был потерянным наследником какого-нибудь древнего рода.

Джинни перестала смеяться и посмотрела на брата.

— Какого?

— Не знаю. Какого-нибудь древнего.

— И почему он жил в Норе?

— Потому что скрывался.

— От кого?

— От врагов.

— Каких врагов?

— Джинни, если бы я знал, от кого он скрывался, это было бы слишком просто.

Гермиона закрыла глаза ладонью.

— Рон, он помогал папе чинить забор.

— Именно. Идеальное прикрытие.

— Он сидел с Фредом и Джорджем у камина.

— Ещё лучше.

— Он делал тебе деревянные игрушки.

Рон на секунду задумался.

— Возможно, это было частью легенды.

— Какой легенды?

— Не знаю.

— Тогда эта теория тоже не годится.

— Хорошо, — сказал Рон. — Третья.

— Я боюсь спрашивать.

— Он задолжал папе деньги.

На этот раз даже Гарри не удержался от смеха.

— Почему папа пустил бы человека жить к нам, если тот ему должен?

Рон пожал плечами.

— Чтобы следить за ним.

— Папа не стал бы так делать.

— Ты не знаешь. Он иногда очень хитрый.

— Артур Уизли? — переспросила Гермиона. — Человек, который однажды купил семь одинаковых молотков, потому что не мог выбрать один?

— Это был хороший молоток.

— Вот именно.

Рон сдался только на несколько секунд.

— Ладно. Возможно, не деньги.

— Уже прогресс.

— Тогда он мог быть человеком, который работал с папой.

— Это мы уже знаем.

— Значит, я был прав.

— Нет, ты просто вернулся к началу.

Рон недовольно откинулся на спинку стула. Гарри смотрел на него и всё больше убеждался, что Рон относится к этой истории гораздо серьёзнее, чем хотел показать. За шутками, нелепыми теориями и обвинениями Джорджа скрывалось простое желание понять, кто этот человек, которого он когда-то знал, но почти полностью забыл. Наверное, именно поэтому Рон не мог остановиться: если признать, что человек действительно исчез из их памяти без всякой причины, это означало бы признать и другое — что такое могло случиться с кем угодно.

Джинни, видимо, подумала о том же, потому что перестала улыбаться и сказала:

— А может, всё гораздо проще.

Рон посмотрел на неё.

— Ну?

— Он был человеком, которому мама однажды дала суп.

Наступила короткая тишина.

Рон медленно кивнул.

— Вот это уже похоже на правду.

Гермиона рассмеялась.

— Почему?

— Потому что для мамы этого вполне достаточно, чтобы считать человека семьёй.

Джинни покачала головой.

— Вообще-то да.

— Помнишь мистера Перкинса?

— Который чинил крышу?

— Он ел у нас два раза.

— И мама потом отправляла ему пироги на Рождество.

— А тётя Мюриэль?

— Это другой случай.

— Она вообще не наша родственница.

— Не говори ей об этом.

Гарри улыбнулся. В этом было что-то очень характерное для Уизли: границы между родственником, другом, знакомым, соседом и человеком, который однажды оказался голодным, в их доме всегда были удивительно расплывчатыми. Молли могла сердиться на человека, которого видела впервые, через пять минут накормить его, через час заставить взять с собой свитер, а через неделю уже интересоваться, почему он давно не заходил. Если кто-то нуждался в помощи, вопрос о том, кем он приходится семье, обычно возникал далеко не первым.

Рон постучал пальцами по столу.

— Значит, он просто жил здесь.

— Похоже на то, — сказала Гермиона.

— И мама его кормила.

— Скорее всего.

— И папа с ним работал.

— Да.

— И он делал мне игрушки.

— Ты сам это помнишь.

Рон кивнул.

— Тогда почему мы ничего о нём не знаем?

На этот раз никто не пошутил.

Вопрос повис между ними, и за окном как раз поднялся ветер, заставивший ветви старого дерева у дома стукнуть по стеклу. Гарри посмотрел на кухонный стол, на котором ещё оставалась тарелка с голубой полоской. Она стояла на привычном месте справа от Молли, хотя сама Молли сейчас была во дворе, а никто из них не собирался обедать ещё несколько часов.

Рон тоже посмотрел на неё.

— Нам нужно найти что-нибудь старое.

— Что именно? — спросила Джинни.

— Вещь. Письмо. Что-нибудь с его именем.

Гермиона сразу оживилась.

— Это уже разумная мысль.

— Спасибо.

— Не привыкай.

Они поднялись из-за стола и отправились искать. Начали с кухни, потом перебрались в гостиную, заглянули в шкафы, где хранились старые семейные вещи, и даже спросили у Джорджа, не знает ли он, куда Артур складывает ненужные бумаги. Джордж предложил проверить чердак, но предупредил, что если оттуда на них упадёт что-нибудь живое, он ответственности не несёт.

— Почему оно должно быть живым? — спросила Гермиона.

— Потому что это Нора.

Это объяснение, как ни странно, устроило всех.

Чердак встретил их привычным запахом пыли и старого дерева. Рон некоторое время ворчал, что расследование превращается в уборку, Джинни нашла старый плащ и накинула его на плечи, а Гермиона уже через несколько минут обнаружила возле дальней стены шкаф, который почти полностью скрывался за коробками.

— Здесь вещи папы, — сказала она.

Рон открыл дверцу.

Внутри стояли старые инструменты, банки с деталями, какие-то магловские устройства и несколько коробок, на которых Артур когда-то написал даты.

— Если он работал с папой, — сказал Рон, — что-нибудь обязательно должно быть здесь.

Гарри протянул руку к одной из коробок.

Она была небольшой, покрытой пылью и перевязанной старой бечёвкой.

На крышке не было подписи.

Но почему-то Рон сразу сказал:

— Давайте откроем эту.

И никто не стал спрашивать его, почему.

— Давайте откроем эту, — сказал Рон.

Он произнёс это с таким выражением лица, словно перед ним лежала не маленькая пыльная коробка, найденная в старом шкафу Артура, а сундук с картой сокровищ, проклятым наследством и, возможно, парой драконьих яиц. Коробка была невелика, сделана из тёмного дерева и покрыта царапинами, а крышка держалась на одной-единственной латунной застёжке, которая, судя по всему, не открывалась уже несколько лет. Джинни смахнула с неё пыль рукавом, отчего в воздух поднялось серое облачко, и Рон немедленно чихнул так громко, что из соседней комнаты донёсся недовольный голос Молли:

— Если вы там опять что-нибудь ломаете, даже не думайте говорить, что это было само!

— Мы ничего не ломаем! — крикнул Рон, после чего посмотрел на коробку и добавил уже тише: — Пока.

Гермиона покачала головой, но улыбнулась. В последнее время она заметила за Роном одну странную особенность: чем меньше в происходящем было настоящей опасности, тем серьёзнее он относился к расследованию. Когда речь шла о Тёмных магах, проклятиях или вещах, способных убить их за несколько секунд, Рон обычно предпочитал сначала найти способ отступить, а уже потом думать. Но если таинственная тарелка возвращалась на кухонный стол, а теперь в старом шкафу обнаруживалась коробка с неизвестным содержимым, он превращался в человека, готового разоблачить заговор Министерства магии, соседней деревни и, если потребуется, собственной семьи.

Застёжка щёлкнула не сразу. Рон попробовал ещё раз, потом поддел её ногтем, затем посмотрел на Гермиону.

— Если здесь проклятие, ты его заметишь?

— Если оно будет достаточно очевидным.

— А если не будет?

— Тогда ты узнаешь раньше меня.

— Очень обнадёживает.

Наконец крышка поддалась. Внутри лежали вещи, которые на первый взгляд казались совершенно случайным набором старого хлама: несколько сложенных писем, перевязанных тонкой выцветшей лентой, две фотографии, маленькая металлическая деталь неизвестного назначения, какой-то сломанный маггловский инструмент с потёртой деревянной ручкой и несколько мелочей, которые, вероятно, когда-то имели значение, но теперь уже никто не мог сказать какое именно.

Рон осторожно взял одну из фотографий.

— Вот это папа, — сказал он. — И это тоже папа. Только моложе.

— Намного моложе, — заметила Джинни, заглядывая ему через плечо.

На фотографии Артур стоял возле стены Норы, ещё не такой седой, как теперь, и держал в руках какую-то маггловскую вещь, которую Рон не смог определить. Рядом с ним стоял мужчина, которого они уже видели на других снимках. Тот самый незнакомец. Он улыбался, глядя не в объектив, а куда-то в сторону, где, судя по выражениям лиц остальных, происходило что-то гораздо более интересное. На второй фотографии он сидел на ступеньках крыльца, а перед ним стояли трое маленьких детей, среди которых Рон без труда узнал самого себя.

— Вот, — сказал он неожиданно тихо.

На коленях мужчины лежала деревянная фигурка.

Рон потянулся к коробке и достал её почти сразу, даже не понимая, почему именно эта вещь привлекла его внимание. Фигурка была простой, грубо вырезанной, с двумя маленькими колёсами и остатками красной краски на боках. Одно колесо давно отвалилось, а на крыше осталась глубокая царапина.

Рон несколько секунд молча смотрел на неё.

— Я её помню.

Гермиона подняла голову.

— Точно?

— Да.

Он перевернул фигурку, провёл большим пальцем по неровной деревянной поверхности и нахмурился, пытаясь поймать ускользавшее воспоминание.

— Мне её кто-то сделал. Я тогда всё время таскал её с собой. Даже в кровать брал, пока мама не сказала, что если я ещё раз засуну эту штуку под подушку, то она отправится в камин.

— Я этого не помню, — сказала Джинни.

— Ты тогда ещё не родилась.

— Я имела в виду не это.

Рон улыбнулся, но почти сразу снова стал серьёзным. Теперь фигурка уже не казалась ему просто старой игрушкой. Она была доказательством того, что человек на фотографии существовал не только на снимках и не только в чьём-то смутном детском воспоминании. Он действительно сидел с ними за столом, держал на руках детей, чинил вещи и однажды потратил время на то, чтобы вырезать маленькую деревянную машину для мальчика, который теперь почти не мог вспомнить его лица.

— Значит, это он, — сказал Рон.

— Похоже на то, — ответила Гермиона.

— Уже что-то.

— Мы пока не знаем даже его имени.

— Именно поэтому нужно искать дальше.

Он принялся осторожно разбирать содержимое коробки. Письма оказались старше, чем он ожидал: бумага пожелтела, края местами загнулись, на некоторых конвертах чернила почти исчезли. На одном из них сохранился только адрес, но он был настолько стёрт, что разобрать можно было лишь несколько букв. Гермиона взяла письмо, поднесла его к свету и попыталась восстановить написанное.

— Здесь что-то есть, — сказала она. — Но это не имя.

— А это?

Рон показал на небольшой конверт, лежавший под фотографиями.

Он был совершенно простым, без печати и без каких-либо магических обозначений. На лицевой стороне когда-то было чётко написано имя, но теперь от него остались лишь бледные коричневые следы. Гермиона осторожно провела палочкой над бумагой, не касаясь её.

— Не двигай.

— Я не двигаюсь.

— Ты дышишь мне прямо на руку.

— Я волнуюсь.

— Это не повод дышать.

Джинни фыркнула, отвернулась, чтобы скрыть улыбку, а Гермиона сосредоточилась. Магия здесь была совсем слабой, почти незаметной, и она не пыталась заставить чернила вернуться — лишь помогала увидеть то, что когда-то было написано.

Постепенно на бумаге проступили отдельные буквы.

— Т… — произнесла Гермиона. — Потом, кажется, «о». Или «а».

— Том? — предположил Рон.

— Может быть.

Она наклонила конверт под другим углом.

— А здесь фамилия. «Б… э… л…» Что-то вроде этого.

— Том Бэлл?

Гермиона посмотрела на него.

— Возможно, Томас Бэлл.

Имя прозвучало в комнате непривычно весомо. До этого они говорили о нём как о незнакомце, человеке с фотографии, мужчине с деревянной фигуркой, человеке, который когда-то жил в Норе. Теперь у него появилось имя, и от этого он словно стал ближе, хотя на самом деле между ним и детьми Уизли всё ещё лежали десятилетия.

— Томас Бэлл, — повторила Джинни. — Кто-нибудь помнит его?

Никто не ответил.

В этот момент в дверях появился Артур.

— Что вы там нашли?

Рон поднял голову.

— Пап, ты знаешь Томаса Бэлла?

Артур остановился.

Это было почти незаметное движение, настолько короткое, что Рон мог бы решить, будто ему показалось. Но Гермиона заметила его тоже. Артур посмотрел сначала на конверт, потом на фотографию, а затем на деревянную машинку в руке Рона. И только после этого медленно вошёл в комнату.

— Где вы это нашли?

— В твоём шкафу, — ответила Джинни. — Мы расследуем тарелку.

— Конечно, — сказал Артур, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которой он обычно пользовался, когда дети сообщали ему что-нибудь одновременно совершенно неожиданное и почему-то вполне закономерное. — И каким образом расследование тарелки привело вас к Томасу?

— Он сидел рядом с мамой на фотографии, — сказала Гермиона. — И мы нашли его вещи.

Артур сел на край старого кресла и некоторое время смотрел на фотографию. Улыбка на лице человека осталась прежней — немного рассеянной, доброй и такой обычной, что становилось почти странно, почему никто из них не мог сразу вспомнить, кто он такой.

— Томас не был родственником, — наконец сказал Артур. — И, насколько я знаю, никогда не принадлежал к какой-нибудь известной волшебной семье. Вообще-то он был обычным человеком. Очень хорошим, если уж на то пошло, но совершенно обычным.

— А что он делал? — спросил Рон.

— Работал со мной некоторое время. Не непосредственно в Министерстве, конечно. Тогда я занимался всякими вещами, которые требовали больше любопытства, чем здравого смысла. Томас разбирался в маггловских механизмах лучше меня, а это, как вы понимаете, уже само по себе было полезным качеством.

Артур взял из коробки сломанный инструмент и покрутил его в пальцах.

— Вот это его. Он всё пытался объяснить мне, почему магглы делают такие вещи без единого заклинания. Я говорил, что именно это и делает их удивительными. Он говорил, что именно это делает их безумцами.

— Звучит разумно, — заметила Джинни.

— Смотря с какой стороны посмотреть.

Артур улыбнулся, но улыбка быстро исчезла.

— Потом у него случились неприятности. Он потерял работу, потом жильё. Ничего необычного, просто несколько неудач подряд, а потом вдруг оказалось, что человеку негде ночевать и почти не на что жить. Мы с Молли предложили ему пожить у нас несколько дней.

— Несколько дней, — повторил Рон.

— Да.

— А он прожил сколько?

Артур посмотрел на деревянную машинку.

— Кажется, несколько недель. Может быть, больше. Тогда никто особенно не считал.

Он говорил спокойно, словно вспоминал обычное лето, только детали почему-то возвращались одна за другой. Томас спал в маленькой комнате наверху, помогал Артуру чинить всякие вещи, носил дрова, иногда готовил вместе с Молли, хотя готовил, по словам Артура, ужасно, и поэтому постепенно получил другую обязанность — возиться с детьми.

— Он умел находить с ними общий язык, — сказал Артур. — Фред и Джордж особенно его любили. Они однажды попытались убедить его, что в чулане живёт призрак, и Томас сделал вид, что поверил. Потом три дня ходил вокруг чулана и разговаривал с ним.

Джинни рассмеялась.

— А близнецы поверили?

— Нет. Но они очень долго подозревали, что он смеётся над ними.

— А я? — спросил Рон.

Артур посмотрел на него и улыбнулся.

— Ты был маленьким. Всё время ходил за ним хвостом.

Рон посмотрел на деревянную машинку.

— Он сделал это для меня?

— Да.

На несколько секунд стало тихо.

За окном что-то стукнуло, потом послышался голос Молли, требовавшей от кого-то убрать обувь с лестницы, и привычный шум Норы снова напомнил о себе. Но в маленькой комнате наверху словно осталось что-то отдельное от обычной жизни — несколько фотографий, старая игрушка, конверт с выцветшим именем и воспоминание, которое до этого никто не пытался достать из глубины памяти.

— Что с ним случилось? — спросила Гермиона.

Артур вздохнул.

— Он нашёл работу в другом месте. Кажется, довольно далеко отсюда. Ему предложили хорошее место, и он решил уехать. Ничего плохого не произошло. Мы не ссорились. Он не исчезал ночью. Он просто собрал вещи и уехал.

— И всё?

— Не совсем.

Артур провёл пальцем по краю фотографии.

— Первое время он писал. Иногда присылал письма, рассказывал о работе, спрашивал, как дети. Потом письма стали приходить реже. Потом совсем перестали.

— А вы не писали ему? — спросила Гермиона.

Артур задумался.

— Наверное, сначала писали. Потом… не помню.

Он сказал это без попытки оправдаться, и именно поэтому ответ прозвучал тяжелее любого объяснения.

— А где он сейчас? — спросил Рон.

Артур пожал плечами.

— Не знаю.

Рон нахмурился.

— Совсем?

— Совсем.

Он ещё раз посмотрел на конверт.

— Знаете, самое странное, что я ведь до сегодняшнего дня даже не вспоминал, когда в последний раз произносил его имя.

Гермиона медленно положила конверт обратно в коробку.

Томас Бэлл. Теперь они знали его имя, знали, где он спал, чем занимался, почему оказался в Норе и почему однажды уехал. Но чем больше становилось известно, тем страннее казалось, что после всего этого он оказался почти полностью забыт.

Рон взял деревянную машинку и осторожно положил её рядом с фотографией.

— Значит, он был здесь, — сказал он.

— Был, — ответил Артур.

— И жил с нами.

— Да.

— И мама кормила его?

Артур усмехнулся.

— Разумеется.

Рон посмотрел на Гермиону и Джинни.

— Тогда всё понятно.

— Что именно? — спросила Гермиона.

— Почему он вообще оказался в семье.

Артур улыбнулся, но ничего не сказал.

А внизу, на кухне, где уже начинали готовить ужин, Молли вдруг остановилась посреди комнаты, словно на мгновение услышала что-то очень далёкое. Она не знала, что наверху её дети впервые за много лет произнесли имя человека, которому когда-то поставили тарелку за общий стол.

— Тогда всё понятно.

Рон произнёс это с такой уверенностью, что Гермиона даже подняла брови. Артур, сидевший на краю кресла, посмотрел на сына с лёгким удивлением, а Джинни, уже успевшая снова взять фотографию, заинтересованно повернулась к брату.

— Что именно тебе понятно? — спросила Гермиона.

— Почему он оказался здесь. — Рон указал на коробку. — Мама дала ему суп.

Джинни тихо рассмеялась, а Артур покачал головой.

— Пожалуй, это действительно многое объясняет.

— Я же говорил, — Рон оживился, словно только что подтвердил одну из своих самых важных теорий. — Для мамы этого достаточно. Если человек один раз поел у нас на кухне, всё. Он практически родственник.

— Не преувеличивай, — сказала Джинни. — Иногда достаточно двух раз.

Артур улыбнулся, но Гермиона продолжала смотреть на него. В словах Рона была шутка, однако за ней скрывалось что-то гораздо более точное, чем ему самому, вероятно, хотелось признать. Томас действительно когда-то оказался здесь именно потому, что кому-то понадобилась помощь, а потом постепенно перестал быть посторонним. Не потому, что подписал какой-нибудь документ, не потому, что кто-то официально объявил его членом семьи, а потому, что однажды ему поставили тарелку, потом ещё одну, потом он задержался на ночь, на несколько дней, начал помогать Артуру с работой, возиться с детьми, спорить с Молли о том, сколько картошки достаточно для одного человека, и в какой-то момент его присутствие стало настолько привычным, что уже никто не замечал, когда именно он перестал быть гостем.

— А почему о нём никто не говорил? — спросила Гермиона.

Вопрос повис в комнате неожиданно просто. Не было в нём обвинения, и именно поэтому Артур не сразу ответил. Он посмотрел на фотографию, на которой Томас сидел на ступеньках Норы, затем на деревянную машинку в руке Рона и наконец на конверт с выцветшим именем.

— Не знаю, — сказал он.

Рон нахмурился.

— Совсем?

— Совсем.

Артур вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Наверное, потому что жизнь просто продолжилась.

Он произнёс это так буднично, что сперва ответ показался слишком простым. Но потом Артур продолжил, и стало ясно, что именно в этой простоте и заключалась вся трудность.

— Вы росли. Один за другим. Сначала было одно, потом другое. Работа, дети, школа, счета, болезни, свадьбы, ссоры, всякие неприятности, потом ещё более неприятные вещи. В доме всегда что-нибудь происходило. Томас уехал, и первое время мы помнили о нём довольно часто. Потом чуть реже. Потом вспоминали, когда происходило что-нибудь, что напоминало о нём. А потом, наверное, просто перестали.

— Но вы знали его имя, — сказала Гермиона.

— Да.

— И помнили, что он жил здесь.

— Да.

— Тогда как можно просто перестать вспоминать человека?

Артур посмотрел на неё и чуть улыбнулся.

— Очень легко, Гермиона.

Она замолчала.

Внизу хлопнула дверь, затем раздался голос Молли, что-то недовольно сказавшей кому-то из близнецов, после чего последовал знакомый взрыв смеха. Нора жила своей обычной жизнью, и от этого происходящее наверху казалось ещё страннее: пока они перебирали старые фотографии и пытались восстановить чью-то давно забытую историю, дом продолжал шуметь, готовить ужин, спорить, смеяться и ждать возвращения тех, кто ушёл по своим делам.

Артур снова взял письмо.

— Томас писал нам после того, как уехал. Я точно помню несколько писем. Он рассказывал о работе, спрашивал, как дети. Кажется, однажды даже прислал фотографию места, где жил. Он всегда собирался приехать.

— Но не приехал?

— Насколько я помню, нет.

— А вы собирались к нему?

Артур задумался.

— Наверное.

Рон посмотрел на него.

— Это значит «да» или «нет»?

— Это значит, что мы много чего собирались сделать.

Джинни усмехнулась.

— Очень папин ответ.

— Я стараюсь быть честным.

Он положил письмо обратно в коробку и некоторое время сидел молча, будто пытался вспомнить ещё что-нибудь, что могло скрываться где-то между годами, но память не хотела возвращать ему нужные детали по первому требованию. Наконец Артур поднялся.

— Пожалуй, вам лучше спросить маму.

— Она помнит? — спросила Гермиона.

Артур посмотрел на дверь.

— Думаю, помнит больше, чем хочет признать.

Он вышел первым, оставив их с коробкой. Рон некоторое время смотрел ему вслед, затем осторожно закрыл крышку.

— Странно, — сказал он.

— Что?

— Я ведь действительно его помню. Совсем немного, но помню.

— Ты уже говорил.

— Нет, теперь я вспомнил ещё кое-что.

Рон задумался, глядя на деревянную машинку.

— Он однажды сидел у камина и чинил эту штуку. Я тогда плакал, потому что колесо отвалилось. А он сказал, что настоящая машина не должна расстраиваться из-за одного колеса.

— Это очень похоже на взрослого человека, который пытается успокоить ребёнка, — заметила Джинни.

— А потом он сделал ей другое колесо.

Рон улыбнулся.

— Я думал, это сделал папа.

Они снова замолчали.

Теперь молчание было другим. В нём не было прежней загадки, зато появилось ощущение чего-то потерянного, хотя никто из них не мог точно сказать, что именно они потеряли. Томас не умер у них на глазах, не исчез во время войны, не оставил после себя трагической истории, которую рассказывали бы детям у камина. Он просто уехал. И в этом было что-то почти пугающее: человек мог однажды сидеть за этим столом, смеяться вместе с ними, чинить сломанные игрушки, знать привычки каждого в доме, а потом однажды собрать чемодан и стать воспоминанием, которое постепенно перестали доставать из памяти.

Гермиона поднялась.

— Нам нужно спросить Молли.

— Я думаю, она сама всё расскажет, — сказала Джинни.

— Почему?

Джинни посмотрела на коробку.

— Потому что мама не любит, когда кто-то находит её старые вещи и начинает задавать вопросы раньше неё.

Они спустились вниз.

Молли стояла на кухне у плиты и помешивала соус, а Артур уже вернулся к столу. На мгновение она даже не посмотрела на детей, но затем заметила коробку в руках Гермионы и сразу поняла, что они нашли.

— Где вы это взяли?

— В шкафу папы, — ответил Рон.

— Я так и думала.

— Мам, — начал он, — ты помнишь Томаса?

Молли перестала помешивать соус.

Это движение было едва заметным, но теперь они знали, что нужно обращать внимание именно на такие вещи.

— Да, — сказала она.

— Почему ты никогда о нём не рассказывала?

Молли положила ложку на блюдце.

— Не знаю.

Гермиона посмотрела на Артура. Он сидел тихо, не вмешиваясь, словно понимал, что этот разговор должен произойти без его помощи.

— Он ведь долго здесь жил? — спросила Гермиона.

— Не очень.

— Папа сказал, несколько недель.

— Возможно.

Молли отвернулась к плите, хотя соус уже не требовал внимания.

— Томас был хорошим человеком, — сказала она. — Очень спокойным. И совершенно не умел вовремя уходить из-за стола.

Рон усмехнулся.

— Тогда точно наш человек.

Молли улыбнулась.

— Он всегда говорил, что у меня слишком большие порции. А потом съедал всё до последней крошки.

— Значит, мама действительно дала ему суп, — тихо сказала Джинни.

Молли посмотрела на неё и на этот раз рассмеялась.

— Да. Пожалуй, именно так всё и началось.

Несколько секунд она молчала, затем взяла полотенце и медленно вытерла руки.

— Я получила от него письмо, — сказала она.

Артур поднял голову.

— Какое письмо?

— Уже после того, как он уехал. Не самое первое. Позже.

— Ты мне не рассказывала.

— Наверное, забыла.

Молли подошла к окну. За стеклом темнело, и в отражении они видели не улицу, а кухню, стол, шкафы, лампы и самих себя, собравшихся вокруг старой коробки.

— Он писал, что у него всё хорошо. Что работа ему нравится. Что он иногда вспоминает Нору. Кажется, спрашивал про детей. Я хотела ответить.

— И не ответила? — спросила Гермиона.

— Не сразу.

Молли говорила без слёз и без сожаления в голосе, скорее с тем спокойным удивлением, которое появляется, когда человек вдруг обнаруживает в собственной памяти давно забытый уголок.

— Я была занята. Тогда столько всего происходило… Я подумала, что отвечу вечером. Потом на следующий день. Потом на выходных. Потом письмо куда-то исчезло.

— Потерялось? — спросил Рон.

— Да. Наверное.

— И ты не написала ему другое?

Молли покачала головой.

— Сначала собиралась. А потом прошло слишком много времени.

Она посмотрела на свои руки.

— Через год написать было уже немного неловко. Через два — ещё больше. А потом я подумала, что странно писать человеку, которого так долго не вспоминала. Не хотелось делать вид, будто я всё это время помнила.

Артур тихо сказал:

— Ты не должна была делать вид.

— Знаю.

Молли улыбнулась ему.

— Но тогда я этого не знала.

Никто не стал ничего добавлять.

В этой истории не было виноватого. Не было момента, который можно было бы указать пальцем и сказать: вот здесь всё пошло неправильно. Не было ни злого умысла, ни ссоры, ни обиды, ни решения забыть человека. Было только письмо, на которое не ответили вовремя, потом ещё один день, потом неделя, потом год, а после — жизнь, которая заполняла собой всё свободное место.

Гермиона посмотрела на старую коробку.

— Значит, он просто исчез из вашей жизни?

— Да, — ответила Молли. — Наверное, именно так.

— Но почему дом его помнит?

Молли подняла глаза.

Вопрос оказался настолько неожиданным, что она сначала даже не нашла ответа. Артур посмотрел на неё, затем на тарелку, стоявшую на краю стола, ту самую белую тарелку с тонкой синей полоской.

— Может быть, дом помнит лучше нас, — тихо сказал он.

Молли ничего не ответила.

Она подошла к шкафу, открыла дверцу и посмотрела внутрь. На полке стояли тарелки, чашки и миски, которыми пользовались каждый день. И среди них — та самая лишняя тарелка.

Молли протянула руку, но остановилась.

— Знаете, — сказала она после паузы, — Томас всегда сидел вот здесь.

Она указала на место справа от себя.

Рон посмотрел на стол.

Именно там тарелка появлялась каждый вечер.

Теперь они знали почему.

Но почему-то от этого стало не легче.

Молли взяла тарелку, поставила её на стол и впервые за всё время не попыталась убрать.

— Думаю, сегодня пусть останется.

Вечером они снова собрались за столом. Никто специально не говорил о Томасе, и всё же его имя несколько раз возникало в разговоре почти случайно: Рон вспомнил деревянную машинку, Джинни спросила, действительно ли он умел чинить маггловские вещи, Артур рассказал, что Томас однажды попытался разобрать старый радиоприёмник и потом три часа объяснял Молли, почему тот больше не работает. Даже Фред и Джордж, услышав историю, тут же заявили, что человек, способный сломать маггловский радиоприёмник, совершенно точно заслуживал жить в Норе.

Молли смеялась вместе со всеми.

И когда ужин закончился, она уже не смотрела на седьмую тарелку как на чужую.

На ней лежал небольшой кусок хлеба.

Никто не видел, кто его положил.

И никто не стал спрашивать.

Глава 5. Место для своего

На следующее утро Рон первым делом проверил кухонный шкаф.

Он сделал это ещё до завтрака, босиком, в мятой пижаме и с таким выражением лица, словно ожидал застать внутри не тарелку, а подозреваемого, пытающегося сбежать через заднюю стенку. Тарелка лежала на своём месте среди остальных, белая, с тонкой синей полоской по краю, и выглядела совершенно невинно. Рон некоторое время смотрел на неё, потом взял в руки, внимательно осмотрел с обеих сторон и вернул обратно.

— Всё нормально, — объявил он.

— Что именно? — спросила Гермиона, сидевшая за столом с книгой.

— Она здесь.

— Мы знаем.

— Я просто проверил.

Гермиона перелистнула страницу.

— Разумеется.

Рон сел напротив неё и некоторое время молча смотрел на тарелку, словно пытался решить задачу, которая почему-то не имела правильного ответа. В конце концов он сказал:

— Думаю, больше не надо её убирать.

Гермиона подняла глаза.

— Почему?

— Потому что это бессмысленно.

— Вчера ты утверждал, что если дом научился сам переставлять посуду, это очень даже не бессмысленно.

— Вчера было вчера.

Он пожал плечами.

— Сейчас я думаю, что если она хочет быть на столе, пусть будет.

Гермиона закрыла книгу.

— Ты предлагаешь оставить тарелку?

— Да.

— Просто так?

— А что ещё делать? Проводить расследование до тех пор, пока тарелка не признается, зачем она это делает?

— Вообще-то, — сказала Гермиона, — это было бы интересно.

— Вот поэтому я и предлагаю не проводить.

Джинни, появившаяся на кухне с растрёпанными волосами и сонным выражением лица, услышала последнюю фразу.

— Что не проводить?

— Расследование тарелки, — ответил Рон.

— А я думала, вы уже закончили.

— Мы закончили.

— И кто победил?

Рон посмотрел на шкаф.

— Она.

Джинни усмехнулась и достала кружку.

— Тогда оставьте её в покое.

И, как ни странно, именно это решение оказалось самым простым из всех, которые они принимали за последние несколько дней.

За завтраком о тарелке почти не говорили. Она оставалась в шкафу, но теперь уже никто не воспринимал её как вещь, которую необходимо спрятать, проверить или накрыть ведром, чтобы утром обнаружить ведро на месте, а тарелку — в другом конце дома. Когда Молли вошла на кухню и увидела детей за столом, она сперва посмотрела на шкаф, потом на Рона, затем на Гермиону и, кажется, сразу поняла, что произошло.

— Вы опять что-то задумали?

— Ничего, — сказал Рон.

— Это самое подозрительное слово в вашем возрасте.

— Мы решили оставить тарелку.

Молли посмотрела на него.

— Какую тарелку?

— С синей полоской.

Она помолчала.

— Хорошо.

И больше ничего не сказала.

Вечером Молли накрывала на стол сама. Это происходило так же, как всегда: она достала тарелки, расставила приборы, поставила миску с картошкой, хлеб, масло и большую кастрюлю, из которой шёл такой запах, что даже Гарри, совершенно не голодный ещё пять минут назад, понял, что ошибался насчёт своих желаний. Артур пришёл первым, за ним Джинни, потом Рон с Гермионой, а близнецы появились последними, громко споря о чём-то, что, судя по всему, имело отношение к новому изобретению и не имело никакого отношения к ужину.

Молли поставила на стол шесть тарелок, а потом открыла шкаф снова.

На мгновение её рука задержалась над полкой.

Затем она достала седьмую.

Никто ничего не сказал.

Молли поставила её рядом с собой, справа, именно туда, где она появлялась все последние вечера. После этого взяла стакан и чуть передвинула его, освобождая место.

— Ну вот, — сказала она, будто речь шла о совершенно обычной вещи. — Теперь можно есть.

Рон посмотрел на Гермиону.

Гермиона посмотрела на Рона.

Джинни сделала вид, что ничего не заметила.

Артур, кажется, тоже.

За столом начался обычный разговор. Фред рассказывал какую-то историю о покупателе в магазине, который умудрился перепутать совершенно очевидную вещь с совершенно другой, Джордж пытался доказать, что это было не недоразумение, а проявление гениальности, Гермиона несколько раз поправила их обоих, когда выяснилось, что они преувеличили половину истории, а Рон, не особенно слушая, первым делом потянулся за хлебом.

Он взял корзинку, положил себе кусок, затем совершенно машинально передал её дальше.

Корзинка оказалась напротив пустого места.

Рон уже собирался поставить её на стол, но почему-то остановился и протянул руку чуть дальше, словно хотел передать хлеб человеку, которого там не было.

Джинни заметила это первой.

— Не забудь ему оставить.

Рон замер.

На секунду все посмотрели на неё.

Джинни моргнула, а потом поняла, что сказала.

— Я имела в виду…

— Мы поняли, — сказал Фред.

— Конечно, — добавил Джордж.

Рон хмыкнул.

— Передать ему картошку?

— Обязательно, — сказала Джинни.

Все засмеялись.

Даже Молли.

Смех оказался лёгким, совершенно обычным, таким, какой возникает за семейным столом, когда кто-то говорит глупость и остальные рады этой глупости больше, чем она того заслуживает. Артур покачал головой, Фред начал утверждать, что загадочному отсутствующему человеку следует выделить ещё и лучший кусок пирога, а Джордж предложил составить официальное меню для невидимого гостя, причём немедленно получил от Молли предупреждение, что если он хоть раз попробует положить пирог на пустую тарелку без разрешения, то сам останется без десерта.

Однако смех постепенно стих.

Не сразу.

Сначала просто закончился один голос, потом другой, потом все снова занялись едой. Но на короткое мгновение за столом установилась тишина, и каждый почему-то посмотрел на седьмую тарелку.

Она была пустой.

Совершенно обычной.

И всё же теперь никто не мог сказать, что это просто лишняя посуда.

Рон первым нарушил молчание.

— Ну, если он когда-нибудь придёт, картошка ещё будет.

— Только если ты не съешь её раньше, — сказала Молли.

— Я оставлю.

— Ты?

— Конечно.

Молли посмотрела на него с таким недоверием, будто он только что сообщил, что решил добровольно отказаться от сладкого на месяц.

— Посмотрим.

Снова засмеялись.

А потом разговор продолжился.

И постепенно произошло что-то очень простое, почти незаметное: семья перестала ждать, когда тарелка исчезнет.

Её больше не проверяли после ужина. Никто не переносил её в кладовку. Никто не ставил на неё ведро и не пытался обнаружить следы чар. На следующий день Молли снова поставила её на стол, а через день это уже перестало казаться событием. Она просто брала семь тарелок вместо шести, как когда-то, должно быть, делала это много лет назад, хотя никто не помнил, в какой именно день начала считать Томаса одним из тех, кому полагалось место.

И, может быть, именно поэтому в Норе всё снова стало немного спокойнее.

Не потому, что тайна получила объяснение.

Просто потому, что ей больше не требовалось объяснение.

На столе было место.

И теперь они решили его не убирать.

После того как ужин закончился, никто не стал убирать седьмую тарелку отдельно от остальных. Молли собрала со стола посуду, Артур отнёс кастрюлю на кухню, Рон с Джорджем спорили о том, кто съел последний кусок хлеба, хотя оба прекрасно знали, что виноват был Фред, а Гермиона помогала Молли складывать приборы. Всё происходило так привычно, что присутствие пустой тарелки постепенно перестало ощущаться чем-то необычным, и, возможно, именно поэтому первым вспомнился ещё один маленький эпизод, связанный с Томасом.

— Он ведь однажды пытался починить тостер, — сказал Артур, когда они снова собрались в гостиной.

— Какой тостер? — спросил Рон.

— Тот самый маггловский, который я привёз домой.

— А, — протянул Артур, — тот самый, который после его попытки чинить пришлось выбросить.

— Неправда, — возразил Артур. — Он утверждал, что всё ещё работает.

— Он работал, — заметила Молли, проходя мимо с чашками. — Просто хлеб из него вылетал через окно.

Джинни рассмеялась.

— Как?

— Очень просто, — сказал Артур. — Томас решил, что магглы слишком усложнили устройство обычного завтрака, и попытался сделать механизм «эффективнее».

— Что он сделал?

— Не знаю. После этого тостер начал выстреливать хлебом с такой силой, что один кусок застрял в занавеске.

— Я помню занавеску! — вдруг сказал Рон.

Все посмотрели на него.

Рон нахмурился, словно сам удивился тому, что память вернулась именно сейчас.

— Она была вся в дырках.

— Потому что ты пытался достать оттуда хлеб, — напомнила Молли.

— Я был ребёнком.

— Ты был ребёнком, который решил, что для спасения хлеба совершенно необходимо залезть на подоконник.

— Но я его спас.

— Нет, — сказал Артур. — Ты его съел.

На несколько секунд все снова засмеялись, и в этом смехе было что-то странно приятное: Томас становился не фигурой из старой фотографии, не человеком, о котором приходилось говорить осторожно и вспоминать специально, а частью совершенно обычной истории, одной из тех, которые могли бы всплыть за ужином спустя много лет, если бы кто-нибудь раньше додумался спросить.

— А я помню чашку, — сказала Молли.

Она остановилась возле стола и посмотрела на пустую тарелку.

— Он всегда мыл за собой чашку.

— И что в этом особенного? — спросила Джинни.

— Ничего. Именно поэтому я и вспомнила.

Молли улыбнулась.

— Я несколько раз говорила ему, чтобы он оставлял её в раковине. Я всё равно мыла посуду. Но он каждый раз вставал, шёл на кухню и мыл свою чашку.

— Может, воспитанный был, — предположил Рон.

— Очень.

— Тогда почему ты не разрешала?

— Потому что я сказала, что сама всё сделаю.

— А он не послушался?

— Видимо, нет.

Фред, который до этого молча сидел на подлокотнике кресла, переглянулся с Джорджем.

— Это многое объясняет.

— Что именно?

— Почему он вообще смог здесь выжить.

Молли прищурилась.

— И что же это значит?

— Ничего, мама.

— Именно так я и подумала.

Близнецы синхронно подняли руки, демонстрируя полную невиновность, но через несколько секунд Джордж всё-таки добавил:

— Хотя мы тоже кое-что вспомнили.

Молли вздохнула.

— Мне уже не нравится начало этой фразы.

— Тогда тебе особенно не понравится продолжение.

Фред ухмыльнулся.

— Помнишь, как мы однажды спрятались от тебя в кладовке?

— Вы делали это десятки раз.

— Но в тот раз нам помог Томас.

Молли нахмурилась.

— Он помог вам спрятаться?

— Да.

— От меня?

— Именно.

— И зачем?

— Потому что ты собиралась заставить нас убрать весь чердак.

— Вы должны были его убрать.

— Мы тоже так думали, — сказал Джордж. — Но Томас сказал, что если мы принесём ему старое одеяло, он покажет нам секретное место.

— Какое ещё секретное место?

— За шкафом.

— Там не было никакого секретного места.

— Теперь нет.

Фред посмотрел на брата.

— Потому что мама его нашла.

— Через три минуты, — уточнил Джордж.

— Через две, — поправила Молли.

— Ты стояла прямо перед нами и не видела.

— Я прекрасно знала, где вы.

— А мы думали, что Томас придумал отличное укрытие.

Молли покачала головой.

— Он должен был помочь мне, а не вам.

— Он так и сказал, — ответил Фред. — Потом помог нам вылезти и сам пошёл объяснять тебе, что это он спрятал нас.

Молли на мгновение задумалась.

— Да.

— Ты его не наказала?

— Конечно нет.

— Почему?

Молли посмотрела на него так, словно вопрос был совершенно очевиден.

— Потому что это был Томас.

После этих слов она сама на секунду замолчала.

Наверное, именно это и было самым странным. Все воспоминания, которые они теперь находили, были маленькими и почти незначительными. Томас не сделал ничего такого, что заслуживало бы отдельной главы в истории семьи. Он не совершил подвиг, не спас кого-то от опасности, не придумал заклинание, изменившее жизнь волшебного мира, не оставил после себя тайны, которую пришлось бы разгадывать спустя десятилетия. Он чинил игрушки, мыл чашки, пытался починить маггловский тостер, прятал близнецов от Молли и, вероятно, сидел за столом именно в том месте, где теперь каждый вечер появлялась тарелка.

И, пожалуй, именно поэтому воспоминания возвращались так легко.

Они никогда не исчезали полностью.

Просто лежали где-то глубоко, среди других вещей, которые человек не считает нужным помнить каждый день.

Рон снова взял деревянную машинку.

— Я ещё одну вещь вспомнил.

— Какую? — спросила Гермиона.

— Он называл её «быстрой».

— Она же сломана, — заметила Джинни.

— Сейчас.

Рон покрутил колесо.

— А тогда она была быстрой.

— Насколько?

Рон задумался.

— Быстрее, чем я.

Фред рассмеялся.

— Это несложно.

— Очень смешно.

Гермиона улыбнулась, но ничего не сказала. Она смотрела на деревянную игрушку и думала о том, насколько странным было всё происходящее. Несколько дней назад они пытались понять, почему в доме появляется лишняя тарелка. Теперь же они сидели вокруг старой коробки и вспоминали человека, которого никто почти не помнил, но каждый, оказывается, хранил где-то внутри хотя бы маленькую часть его присутствия.

Джинни вдруг нахмурилась.

— Подождите.

Все посмотрели на неё.

— Что?

— Я тоже что-то помню.

Она задумалась, глядя в огонь.

— Красная шапка.

Рон пожал плечами.

— Какая шапка?

— Не знаю.

— Тогда откуда ты знаешь, что она была?

— Потому что я её помню.

— Это очень убедительно, — заметил Джордж.

Джинни проигнорировала его.

— Красная шерстяная. Очень большая. Я однажды её носила, и она всё время сползала мне на глаза.

Молли медленно повернулась к ней.

— Ты была совсем маленькой.

— Это Томас её связал?

Молли задумалась.

— Нет… кажется, не он.

— Тогда почему я вспомнила её сейчас?

— Может быть, потому что она была здесь.

Джинни посмотрела на мать.

— А кто её связал?

Молли нахмурилась.

— Не знаю.

Артур вдруг улыбнулся.

— Томас.

Молли посмотрела на него.

— Ты уверен?

— Не совсем. Но он как-то раз пытался научиться вязать.

— Вот это я помню, — сказала Молли. — Он тогда связал что-то ужасное.

— Это была шапка?

— Если это можно было назвать шапкой.

Джинни рассмеялась.

— Значит, всё-таки он.

— Возможно, — сказала Молли. — Я не помню точно.

И снова получилось так, что память не вернулась целиком. Она приходила маленькими кусочками, иногда совершенно неуверенными, иногда спорными, иногда смешными, и никто не пытался заставить её стать точной. Никто не составлял список доказательств и не записывал каждую деталь. Впервые за несколько дней им было достаточно просто помнить.

Гарри всё это время сидел немного в стороне и почти не участвовал в разговоре. Он слушал, как они вспоминают Томаса, и постепенно начинал понимать то, чего не мог объяснить ни один из них.

У каждого был свой Томас.

Для Артура — человек, который спорил с ним о маггловских механизмах и однажды чуть не запустил тостер в окно. Для Молли — тот, кто упрямо мыл свою чашку, хотя его просили этого не делать. Для близнецов — взрослый, который однажды решил помочь им спрятаться. Для Рона — человек, вырезавший деревянную машинку. Для Джинни — возможно, автор нелепой красной шапки, которую она помнила скорее как ощущение, чем как настоящее воспоминание.

И ни один из этих эпизодов не был великим.

Но вместе они почему-то казались важнее любой большой истории.

Гарри посмотрел на пустую тарелку.

Она всё ещё стояла на столе.

— Наверное, он просто жил рядом с вами, — сказал он.

Никто не ответил сразу.

Артур посмотрел на сына, потом на Молли.

— Да, — сказал он. — Именно это он и делал.

Молли подошла к столу и провела пальцами по краю тарелки.

— И, наверное, этого было достаточно.

В комнате снова стало тихо, но на этот раз тишина не была неловкой. Она была похожа на ту паузу, которая возникает после хорошей истории, когда никто не торопится говорить первым, потому что каждому хочется ещё немного побыть рядом с тем, о ком только что вспомнили.

Томас не был героем.

Он не спасал мир.

Он не совершал великих поступков.

Он просто однажды оказался в Норе, сел за стол, получил свою тарелку, помог кому-то починить сломанную вещь, вымыл за собой чашку, рассмешил детей и прожил рядом с ними несколько недель.

А потом уехал.

И, как оказалось, иногда именно таких людей труднее всего забыть окончательно.

Вечер постепенно становился тише. За окном совсем стемнело, огонь в камине осел, превратившись из яркого пламени в красноватое мерцание углей, а разговор о Томасе, начавшийся с тостера, деревянной игрушки и красной шерстяной шапки, постепенно иссяк, как обычно иссякают семейные разговоры, когда каждый уже рассказал всё, что помнил, и вдруг понимает, что сказать больше нечего. Но Гермиона всё ещё держала в руках старый конверт, тот самый, на котором с трудом удалось разобрать имя, и, прежде чем положить его обратно в коробку, она ещё раз посмотрела на выцветшие буквы.

— А как его звали полностью?

Вопрос прозвучал неожиданно просто.

Артур поднял глаза.

— Томас Эдвард Бэлл.

Гермиона тихо повторила:

— Томас Эдвард Бэлл.

Рон произнёс имя следом, уже увереннее:

— Томас Эдвард Бэлл.

Джинни повторила чуть тише, словно пробуя его на слух:

— Томас Эдвард Бэлл.

Фред и Джордж переглянулись, и один из них сказал:

— Томас Бэлл.

— Эдвард Бэлл, — поправил второй.

— Томас Эдвард Бэлл, — вместе закончили они.

Молли всё это время стояла у стола, опираясь ладонью на его край. Она ничего не говорила, и Гарри вдруг заметил, что её взгляд остановился не на коробке и не на фотографии, а на пустом месте справа от неё, где стояла седьмая тарелка.

— Томас Эдвард Бэлл, — произнесла она наконец.

В её голосе не было ни прежнего замешательства, ни той осторожности, с которой она несколько дней назад отвечала на вопросы о незнакомце с фотографии. Имя прозвучало совершенно естественно, словно Молли не произносила его впервые за долгие годы, а просто долго не находила подходящего случая сказать его вслух.

Она села.

— Он всегда сидел здесь, — сказала она, положив руку рядом с тарелкой. — Справа от меня.

— Мы знаем, — сказал Рон.

— Да.

Молли улыбнулась.

— Забавно. Я столько лет помнила это место и совершенно не помнила, почему оно кажется мне неправильным, если там никто не сидит.

Артур посмотрел на неё.

— Может быть, поэтому тарелка и возвращалась.

Гермиона чуть нахмурилась.

— Вы действительно думаете, что дом мог его помнить?

Артур пожал плечами.

— Я не знаю.

— Но ты говорил, что старые дома иногда сохраняют привычки.

— Я говорил, что старые чары бывают странными.

— А это может быть чарами?

Артур посмотрел на тарелку.

— Может быть.

— А может быть, нет? — спросил Гарри.

Артур улыбнулся.

— А может быть, Нора просто знает кое-что о нашей семье, чего мы сами не знаем.

Рон задумался.

— Это было бы очень похоже на Нору.

Молли тихо засмеялась.

— Только не говорите ей, что она умнее нас. Она и без того слишком много себе позволяет.

На этот раз никто не стал искать объяснение.

Тарелка оставалась на столе, белая, с тонкой синей полоской по краю. Рядом лежал кусок хлеба, который никто не помнил, чтобы клал туда, хотя теперь это уже никого не тревожило. Может быть, его положил кто-то из них. Может быть, Молли сделала это машинально. А может быть, в доме действительно существовали вещи, которые не нуждались в человеческом объяснении.

— Если он когда-нибудь вернётся, — сказала Молли, — место у него всё ещё будет.

Артур посмотрел на неё.

— Конечно.

— Даже если он придёт через двадцать лет?

— Тогда картошка будет холодной.

— Я разогрею, — ответила Молли.

Рон улыбнулся.

— А если через тридцать?

— Тогда, — сказала Молли, — ему придётся самому объяснять, почему так долго добирался.

Все засмеялись, но смех быстро стих, потому что за шуткой оказалось слишком много правды. Никто не знал, где Томас сейчас, жив ли он в том же месте, изменил ли фамилию, нашёл ли другую семью, помнит ли Нору, помнит ли этот стол, помнит ли Молли, которая когда-то заставляла его мыть чашку, хотя он уверял, что способен сделать это сам, или маленького Рона, который носился за ним с деревянной машинкой.

Они ничего этого не знали.

И впервые это не казалось страшным.

Им было достаточно знать, что если Томас Эдвард Бэлл когда-нибудь снова окажется у ворот Норы, ему не придётся объяснять, кто он такой.

Для него здесь уже было место.

На некоторое время все снова замолчали. За окном ветер прошёлся по траве, где-то наверху скрипнула половица, в кухне тихо звякнула чашка, и Нора на несколько секунд стала совсем спокойной, словно тоже прислушивалась к разговору. Гарри посмотрел на тарелку и подумал, что, возможно, всё это время они пытались решить неправильную задачу. Они хотели узнать, почему она появляется, кто её ставит, каким заклинанием она возвращается, почему именно на это место. Но, может быть, тарелка вовсе не задавала им вопрос.

Может быть, она просто напоминала.

Рон первым нарушил тишину.

— И что теперь?

Все посмотрели на него.

Он пожал плечами.

— Ну, мы узнали, кто он. Вспомнили его. Знаем, почему тарелка появляется. Что теперь с ней делать?

Гермиона открыла рот, но не успела ничего сказать.

Гарри посмотрел на пустое место, на хлеб, на Молли, которая больше не пыталась убрать тарелку, и ответил:

— Наверное, ничего.

Рон нахмурился.

— Ничего?

— Да.

— Совсем?

Гарри кивнул.

— Наверное, ничего.

Рон некоторое время обдумывал это, затем пожал плечами.

— Хорошо.

И это действительно оказалось правильным ответом.

Им не нужно было искать Томаса по всей стране, если они даже не знали, где искать. Не нужно было заставлять дом объяснять свои чары. Не нужно было превращать старое воспоминание в долг или обещание. Не нужно было придумывать красивое завершение истории человека, который однажды просто ушёл из Норы и продолжил свою жизнь где-то ещё.

Достаточно было оставить тарелку.

Достаточно было помнить имя.

Достаточно было знать, что когда-то здесь сидел человек, которому дали суп, кровать, работу по дому, место у камина и возможность не чувствовать себя чужим.

И если он никогда больше не вернётся, это не отменяло того, что когда-то он был здесь своим.

Молли поднялась первой и начала собирать со стола посуду. Она взяла несколько тарелок, потом остановилась перед седьмой. На мгновение её пальцы коснулись края, но она не стала её поднимать.

— Эту оставим, — сказала она.

Никто не возразил.

Она просто поставила рядом чашку, взяла со стола пустую корзинку для хлеба и ушла на кухню.

Рон посмотрел ей вслед, потом на тарелку.

— Думаете, завтра она снова появится?

Гермиона пожала плечами.

— Скорее всего.

— Даже если мы её не будем убирать?

— Не знаю.

Джинни улыбнулась.

— Завтра узнаем.

Гарри ничего не сказал.

Он сидел и смотрел на пустое место за столом, которое уже не казалось пустым. Там по-прежнему никто не сидел, никто не разговаривал, никто не тянулся за хлебом и не спорил с Молли о том, сколько картошки ему положили. Но теперь в этом месте было что-то другое — не призрак, не заклинание и даже не воспоминание в обычном смысле этого слова.

Просто место, которое семья перестала считать лишним.

А на следующий вечер, когда Молли снова накрыла на стол, она поставила семь тарелок.

И никто не спросил почему.

Глава 6. Свободное место

На следующий вечер ужин в Норе начался почти так же, как начинался сотни других ужинов до него, и именно поэтому Гарри сначала даже не заметил ничего необычного. В кухне было тепло, окна запотели от пара, поднимающегося от кастрюль, за которыми Молли провела большую часть дня, а за стенами дома тихо шумел вечерний ветер, время от времени заставляя старые рамы чуть заметно подрагивать. Рон уже успел пожаловаться, что ему досталась самая маленькая порция картофеля, хотя Гермиона совершенно справедливо заметила, что он сам положил себе её первой, Джинни что-то рассказывала Артуру, одновременно пытаясь отнять у брата соусницу, а Джордж, сидевший напротив, с видом человека, которому доверили чрезвычайно важную государственную тайну, следил за происходящим и время от времени вставлял замечания, от которых Рон начинал возмущаться ещё сильнее.

После всего, что произошло с тарелкой, Гарри поймал себя на том, что время от времени смотрит на стол, хотя старался этого не делать. Вчера они почти привыкли к тому, что свободное место справа от Молли непременно занимала белая тарелка с тонкой синей полоской, и теперь каждый раз, когда Молли брала очередную тарелку из шкафа, в кухне будто на мгновение становилось тише. Никто не говорил об этом вслух, но все, кажется, ждали одного и того же. Даже Джордж, который за последние несколько дней успел придумать для тарелки больше прозвищ, чем для большинства своих изобретений, сегодня почему-то не пошутил ни разу.

Молли поставила на стол последнюю миску, вытерла руки о передник и оглядела всех с тем выражением, которое означало, что если кто-нибудь сейчас попросит ещё одну порцию, ему придётся объяснить, почему он не мог подумать об этом раньше. Затем она взяла стопку тарелок и начала расставлять их по местам.

Одна.

Вторая.

Третья.

Гарри почти незаметно пересчитал их.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Молли поставила последнюю тарелку перед Джинни, поправила рядом вилку и отступила на шаг, чтобы проверить, всё ли в порядке. На столе было ровно столько тарелок, сколько требовалось людям, сидевшим за ним.

Шесть человек.

Шесть тарелок.

И больше ничего.

Гарри посмотрел на Рона. Тот тоже заметил. Он несколько секунд молча изучал стол, словно надеялся, что седьмая тарелка просто спряталась где-нибудь за миской с картофелем, а потом поднял голову и торжественно объявил:

— Всё. Нора сдалась.

Джордж немедленно отложил вилку.

— Я считаю это личным оскорблением.

— Что именно? — спросила Джинни.

— Всё это, — ответил Джордж, обводя рукой кухню. — Столько дней я защищал честь семьи, подозревал собственную мать, обвинял невинную посуду, проводил наблюдения, которые никто не оценил, а теперь выясняется, что дом просто решил прекратить со мной разговаривать.

— Ты ни одного наблюдения не провёл, — заметила Гермиона.

— Я смотрел на тарелку.

— Это не наблюдение.

— Для тарелки — вполне возможно.

Рон фыркнул, а Джинни рассмеялась, и на несколько мгновений всё стало совершенно обыкновенным. Гермиона взяла себе картофель, Артур попросил передать ему хлеб, Молли сказала Рону не тянуться через весь стол, если рядом сидит человек, которому можно просто передать блюдо, а Рон совершенно невинно ответил, что он как раз проверяет, насколько длинными стали его руки за лето.

— Загадка, вероятно, просто закончилась, — сказала Гермиона, когда смех стих.

Она произнесла это спокойно, без прежней уверенности человека, который обязательно должен найти объяснение всему происходящему. В последние дни она несколько раз возвращалась к своим записям, перечитывала собственные наблюдения, пыталась сопоставить время появления тарелки с событиями в доме, но чем больше она искала закономерность, тем яснее становилось, что некоторые вещи в Норе не собирались становиться понятнее только потому, что их тщательно записывали.

Артур, сидевший во главе стола, улыбнулся, но ничего не сказал. Гарри заметил это и почему-то подумал, что Артур тоже смотрит на свободное место справа от Молли, хотя делает вид, будто занят ужином. В его лице не было ни удивления, ни облегчения, скорее какое-то тихое понимание, которому он пока не собирался давать название.

— Пап, — спросил Рон, — а ты действительно думаешь, что это всё?

Артур поднял взгляд.

— Думаю, что сегодня у нас шесть тарелок.

— Очень содержательный ответ.

— Я стараюсь.

Джордж покачал головой.

— Вот видишь? Он что-то знает.

— Конечно, знаю, — ответил Артур. — Я знаю, сколько тарелок поставила твоя мать.

— Не это.

— А что именно?

Джордж открыл рот, но, к собственному раздражению, не смог придумать достаточно убедительного ответа. Молли тем временем уже наливала ему подливку и совершенно буднично сказала, чтобы он ел, пока всё не остыло.

Ужин продолжился. Разговоры перескакивали с одного на другое, как это всегда происходило в доме, где за одним столом собиралось слишком много людей с совершенно разными представлениями о том, что именно следует обсуждать во время еды. Рон спорил с Джинни о каком-то матче, Гермиона пыталась доказать, что они оба неправильно поняли правила, Джордж утверждал, что правила вообще придуманы исключительно для того, чтобы их было интереснее нарушать, а Артур рассказывал Гарри о какой-то особенно нелепой вещи, которую он обнаружил в одном из своих старых магловских справочников. Молли несколько раз пыталась вернуть разговор к нормальному уровню громкости, но без особого успеха.

И постепенно Гарри перестал смотреть на стол.

Не потому, что забыл о тарелке, а потому, что впервые за много вечеров понял: ему больше не нужно ждать, когда она появится.

Ничего не произошло.

Никакая тарелка не возникла из воздуха. Никакая ложка сама собой не передвинулась. Никто не услышал шагов в пустом коридоре и не обнаружил на столе предмет, которого секунду назад там не было. Нора не подала никакого нового знака и не потребовала очередного объяснения.

Она просто позволила им поужинать.

Когда Молли в очередной раз попросила Рона не спорить с Джинни из-за последнего куска пирога, а Рон ответил, что это вообще-то вопрос принципа, Гарри вдруг подумал, что, наверное, именно так всё и должно было закончиться. Не громким открытием, не чудом, которое заставило бы каждого поверить в старую магию, а обычным ужином, за которым никто больше не чувствовал необходимости считать тарелки.

На столе было шесть тарелок.

И этого было достаточно.

После ужина кухня постепенно опустела. Рон с Джорджем ушли наверх, продолжая спорить о том, кто именно должен был убрать со стола, хотя оба прекрасно знали, что в конечном счёте это всё равно заметит Молли и вернёт их обратно; Джинни отправилась следом, чтобы рассказать кому-то историю, которую не успела закончить за ужином, а Гермиона задержалась у лестницы, некоторое время прислушиваясь к их голосам, пока не решила, что вмешиваться в спор о посуде — занятие, на которое она сегодня не готова. Артур забрал с собой газету и ушёл в гостиную, но Молли осталась на кухне, как оставалась здесь почти каждый вечер после того, как остальные расходились по своим делам.

В доме ещё долго сохранялось тепло недавнего ужина. На столе стояли пустые тарелки, в миске оставалось немного картофеля, рядом с раковиной лежали вилки, которые Молли собиралась вымыть, а где-то наверху раздался короткий грохот, за которым последовал приглушённый голос Джорджа и ещё более приглушённый ответ Рона. Молли покачала головой, но улыбнулась, потому что за все годы научилась различать в шуме Норы те звуки, которые означали неприятности, и те, которые просто означали, что её дети снова заняты тем, чем дети всегда занимаются, когда уверены, что мать их не слышит.

Она уже собиралась убрать последнюю миску, когда взгляд её упал на небольшую деревянную фигурку, лежавшую на краю полки. После того как они нашли её в старой коробке, Молли несколько раз брала её в руки, но всякий раз откладывала обратно, словно не знала, куда именно ей следует принадлежать. Фигурка была совсем простой: дерево потемнело от времени, кое-где на поверхности остались небольшие царапины, а одна из сторон была вытерта сильнее остальных от долгого прикосновения чужих пальцев. В ней не было ничего ценного, ничего необычного, и если бы она случайно попалась в магазине среди десятков других деревянных игрушек, Молли, скорее всего, даже не остановила бы на ней взгляд. Но теперь она знала, что когда-то эту вещь держали руки человека, имя которого они почти перестали помнить.

Молли сняла фигурку с полки и села за стол.

Некоторое время она просто держала её в ладонях, поворачивая то одной стороной, то другой, будто надеялась, что дерево сможет вернуть ей не слова, а какое-то забытое ощущение. Она помнила, что Томас сделал эту вещь для Рона. Помнила даже, как Рон, совсем маленький, несколько дней не выпускал её из рук и носился с ней по дому, пока однажды не потерял где-то во дворе. Она помнила, как Томас потом вместе с ним искал игрушку под кустами, как Рон сердился, как Молли говорила, что если бы он хотя бы иногда клал свои вещи на место, ничего бы не терялось, и как Томас тихо рассмеялся, потому что, по его словам, невозможно требовать от деревянной игрушки дисциплины, если она сделана для ребёнка.

Но всё это было похоже на отдельные фотографии, разложенные в неправильном порядке.

Она помнила события.

Помнила слова.

Помнила вещи.

А вот самого Томаса — почти нет.

Молли нахмурилась и провела большим пальцем по потёртому краю фигурки. Ей вдруг стало неприятно от этой мысли, хотя она уже несколько дней знала, что они забыли его имя, а теперь знали и почему. Наверное, она ожидала, что после того, как имя вернётся, вместе с ним вернётся и всё остальное, будто память просто ждала нужного слова, чтобы распахнуть дверь. Но дверь открылась не сразу. За ней оказались только отдельные комнаты, отдельные предметы и несколько голосов, которые Молли могла почти услышать, если очень старалась.

— О чём думаешь?

Она подняла голову и увидела Артура, стоявшего в дверях. Он, должно быть, заметил свет на кухне и решил посмотреть, почему Молли всё ещё не легла, хотя по времени уже давно следовало бы закончить уборку.

— О том, что он ведь действительно был здесь, — сказала она.

Артур не переспросил, кого она имеет в виду.

Он подошёл к столу, сел рядом и посмотрел на деревянную фигурку в её руках.

— Был, — тихо ответил он.

Молли несколько секунд молчала, а потом сказала:

— Я ведь не только имя забыла.

Артур ничего не ответил, и она продолжила, глядя на фигурку.

— Мне почему-то казалось, что если я вспомню, как его звали, то всё остальное вернётся. Как будто имя — это дверь. Но я сижу здесь и понимаю, что помню, что он делал, где сидел, что он любил чай без сахара, что всегда мыл за собой чашку, хотя я говорила ему, что это совершенно не нужно, помню, как он разговаривал с детьми… А самого ощущения, что он был здесь, я почти не помню.

Она сказала это без слёз и без особой горечи, но Артур заметил, как крепче сжались её пальцы вокруг деревянной фигурки.

— Мне немного стыдно, — призналась Молли. — Не за то, что я забыла его имя. Людей можно забыть, особенно если проходит много лет. Наверное, это случается со всеми. Но я забыла, каково это — когда он сидит здесь. Когда он открывает дверь. Когда слышно, что кто-то ходит по лестнице, а ты знаешь, что это не один из детей. Я забыла, что он был частью этого дома.

Артур посмотрел на пустое место за столом, то самое, которое ещё вчера занимала белая тарелка с синей полоской.

— А теперь вспомнили, — сказал он.

Молли подняла на него глаза.

— Да.

— Значит, не всё потеряно.

Она улыбнулась, хотя улыбка получилась немного грустной.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что обычно это правда.

Молли снова посмотрела на фигурку. Ей вдруг показалось странным, что они столько времени искали объяснение тарелке, пытались понять, какая магия заставляла её возвращаться, спорили о чарах и старых домах, хотя, возможно, самое важное было совсем не в том, откуда она появлялась. Может быть, Норе вовсе не нужно было объяснение. Может быть, дому просто не нравилось, когда место за столом оставалось забытым.

— Думаешь, ему было бы приятно, что мы вспомнили? — спросила она.

Артур немного подумал.

— Думаю, он бы сначала спросил, почему мы так долго.

Молли тихо рассмеялась.

— Да. Именно так бы и сказал.

Они посидели ещё немного, не разговаривая. За стеной тикали часы, наверху снова что-то упало, после чего Молли услышала голос Рона, возмущённо требовавшего, чтобы Джордж немедленно перестал притворяться, будто ничего не произошло. Артур усмехнулся, но не встал, и Молли тоже не торопилась возвращаться к делам. В какой-то момент она осторожно поставила деревянную фигурку на стол.

— Оставим её здесь? — спросил Артур.

Молли покачала головой.

— Нет.

Она встала, подошла к кухонной полке и некоторое время искала глазами подходящее место, хотя полка была почти пустой. Затем поставила фигурку между старой банкой с деревянными ложками и небольшой фарфоровой вазой, которую когда-то подарила ей Джинни. Фигурка выглядела там совершенно естественно, словно стояла на этом месте всегда и просто была забыта среди других вещей.

Молли поправила её, чуть повернув боком, чтобы та не падала.

— Вот так лучше.

— Ты ставишь её как памятник?

Молли посмотрела на Артура с лёгким удивлением.

— Нет.

Она ещё раз взглянула на фигурку и улыбнулась.

— Просто возвращаю на место.

Артур кивнул, словно другого ответа и не ожидал.

А потом они вместе вышли из кухни, оставив свет гореть ещё на несколько минут. Маленькая деревянная фигурка осталась на полке среди самых обычных вещей Норы, и в ней не было ничего торжественного, ничего похожего на памятник или свидетельство какого-нибудь великого события. Это была просто старая вещь, которую когда-то сделал человек, живший под этой крышей, и теперь она снова находилась там, где ей, по-видимому, и полагалось быть.

На следующий вечер всё снова произошло так, как происходило в Норе задолго до того, как в доме появилась загадочная седьмая тарелка, а затем исчезла, оставив после себя слишком много вопросов для одной старой кухни и слишком мало ответов для Гермионы. Молли позвала всех к ужину, Рон пришёл последним, потому что никак не мог найти свою вторую туфлю, хотя Джинни совершенно справедливо заметила, что если бы он иногда убирал вещи на место, то ему не пришлось бы искать их перед каждым ужином, а Джордж объявил, что отсутствие порядка — это семейная традиция, которую особенно важно сохранять, чтобы дети не забывали о своих корнях. Молли ответила, что если Джордж ещё раз назовёт беспорядок традицией, она лично создаст для него новую семейную традицию — мыть посуду до тех пор, пока он не научится отличать её от философии.

Гарри улыбнулся и сел за стол. Всё было привычным: миски стояли на своих местах, от картофеля поднимался пар, Артур рассказывал что-то Гермионе, а Рон уже пытался убедить всех, что кусок пирога, который он выбрал, на самом деле меньше остальных и потому совершенно справедливо взять второй. Только теперь Гарри, сам не понимая почему, сначала посмотрел направо от Молли.

Там было свободное место.

Обычный участок стола, на котором лежала только вилка и куда падал тёплый свет от лампы. Никакой белой тарелки с тонкой синей полоской, никакой чашки, которая могла бы появиться сама собой, никакого маленького знака от старого дома, заставляющего всех замолчать и снова задуматься о человеке, которого они когда-то знали. И всё же это место больше не казалось Гарри пустым.

Он сам не смог бы объяснить почему.

Наверное, потому что теперь они знали, кто когда-то сидел там. Знали его имя, знали, что он жил в Норе, что помогал Артуру с работой, чинил сломанные вещи, терпеливо возился с детьми, мыл за собой чашку, несмотря на Моллины протесты, и однажды сделал Рону деревянную игрушку. Знали, что он не совершил ничего великого и не оставил после себя истории, которую рассказывали бы за праздничным столом, но всё равно был здесь — достаточно долго, чтобы привыкнуть к дому и позволить дому привыкнуть к нему.

— А потом он говорит мне: «Ты только никому не рассказывай», — рассказывал Рон, размахивая вилкой.

— Ты опять размахиваешь вилкой, — предупредила Молли.

— Я рассказываю.

— Ты можешь рассказывать и без того, чтобы чуть не попасть вилкой в глаз Джинни.

— Я бы увернулась.

— Вот именно, — сказала Джинни. — Поэтому я и сижу дальше.

— Ты сидишь дальше, потому что заняла моё место.

— Это моё место.

— Оно было моим ещё до того, как ты научилась ходить.

— Рон, — вмешалась Гермиона, — если ты действительно хочешь доказать, что место твоё, возможно, стоит начать с какого-нибудь доказательства, а не с заявления.

— Спасибо, Гермиона, — сказал Рон. — Теперь у меня есть свидетель.

— Я не свидетель.

— Но ты же сказала, что мне нужно доказательство.

Артур рассмеялся, и Молли, несмотря на все попытки сохранить строгое выражение лица, тоже не удержалась от улыбки. Спор продолжился, перескочив с места за столом на то, кто вчера съел последние пирожки, а затем почему Джордж считает себя вправе скрывать сладости в ящике, если остальные члены семьи не знали о существовании этого ящика. Джордж заявил, что это не скрытая еда, а стратегический запас, Фред поддержал его настолько убедительно, что даже Гермиона на секунду засомневалась, не имеет ли он в виду что-нибудь серьёзное, а Молли наконец сказала, что если ещё один человек произнесёт слово «стратегический» применительно к пирожку, то стратегический запас будет уничтожен прямо сейчас.

Они засмеялись.

И Гарри вдруг понял, что давно не слышал Нору такой.

Не просто шумной — это слово подходило ей всегда, — а именно полной. Голоса накладывались друг на друга, кто-то перебивал кого-то, стул скрипел по полу, за окном шумел ветер, а со второго этажа доносился знакомый стук старых труб. Всё было настолько обыкновенно, что загадка с тарелкой казалась почти сном, который снился несколько недель подряд, а потом закончился и оставил после себя странное чувство, будто в нём было что-то важное, хотя невозможно сразу вспомнить что именно.

После ужина Гарри задержался на кухне, помогая Молли собрать посуду. Остальные постепенно разошлись, и на этот раз никто не задержался возле шкафа, никто не ждал, что за спиной раздастся звон фарфора или что среди убранных тарелок вдруг окажется одна лишняя. Гарри взял со стола последнюю миску и уже собирался отнести её к раковине, когда заметил на полке небольшую деревянную фигурку.

Он остановился.

Фигурка стояла между банкой с ложками и старой вазой, совершенно неприметная, если не знать, что искать. При свете кухонной лампы дерево казалось почти золотистым, а потёртая поверхность говорила о том, что когда-то эту вещь брали в руки очень часто.

— Молли?

— Да?

Гарри указал на полку.

— Почему вы поставили её сюда?

Молли посмотрела на фигурку и на несколько секунд ничего не ответила. Потом вытерла руки о передник и подошла ближе.

— Потому что она принадлежит этому дому.

Гарри кивнул, хотя сам не был уверен, что именно понял.

Молли осторожно поправила фигурку, чтобы та стояла ровнее.

— Томас сделал её здесь, — сказала она. — Для Рона. Он держал её в руках на этой самой кухне, сидел за этим столом, спорил с Артуром о каких-то глупостях, смеялся с мальчиками и каждый раз говорил, что мои порции слишком большие, хотя всегда всё съедал. Так что, думаю, она имеет полное право остаться.

— Думаете, он когда-нибудь вернётся?

Молли посмотрела на него, потом на пустое место за столом.

— Может быть.

И в её голосе не было ни ожидания, ни обещания. Только простое принятие того, что жизнь иногда возвращает людей туда, откуда они однажды ушли, а иногда нет.

Гарри снова посмотрел на стол. Справа от Молли по-прежнему было свободное место, но теперь он понимал, что свободное — не значит забытое. Иногда место может оставаться свободным именно потому, что человек, который когда-то занимал его, больше не нуждается в тарелке, чтобы его помнили.

В Норе всё снова стало обычным.

Никаких загадочных появлений, никаких объяснений, никаких чар, которые можно было бы обнаружить, описать или записать в книгу. Просто семья, которая снова собиралась за одним столом, говорила слишком громко, спорила о пустяках, смеялась, передавала друг другу хлеб и время от времени вспоминала человека, имя которого когда-то чуть не исчезло из их памяти.

А на полке стояла старая деревянная фигурка.

И стол больше не казался Гарри пустым.

Он просто видел место, которое когда-то принадлежало человеку, о котором они снова помнили.

Может быть, этого было достаточно.

Потому что в конце концов дом не обязан хранить для каждого человека тарелку. Иногда достаточно сохранить место за столом — чтобы, когда-нибудь вспомнив, понять: оно всё это время никуда не исчезало.

В тот вечер они снова сели вместе.

И места хватило всем.

Даже тем, кого когда-то забыли.