Чуства

Глава 1

Порой Эйрен и сама ловила себя на том, что в её речи вдруг проскальзывает чтото чужое - не её интонация, не её слова. Это случалось внезапно: в каком-нибудь обороте, в резком вздохе, от которого она тут же внутренне морщилась, будто сама себе казалась нелепой. И ничего не могла с этим поделать: будто тяжёлая, чужая память подменяла её голос, тянула назад - к чемуто простому, понятному, проверенному годами. Она цеплялась за эти привычные фразы, как за перила на крутой лестнице, чтобы не сорваться в собственную неопределённость.

Эйрен давно смирилась с мыслью, что у неё самой, скорее всего, не будет того самого парня - того, о ком пишут в романах. И, словно пытаясь заполнить эту пустоту хоть какимто смыслом, принялась подыскивать пару для Гоенджи. А он при одном упоминании о любви морщился, будто ребёнок, впервые попробовавший лимон: в его глазах читалось искреннее, почти детское недоумение - зачем всё это усложнять?

- И Зевс спустился в камеру принцессы, и сделали они Геркулеса, - прочитала она с нарочитым пафосом, будто цитировала священное писание, и резко захлопнула книгу. Звук получился неожиданно громким в тихой комнате - будто хлопнула дверь в другой мир. - Ты посмотри, сколько женщин у этого бога было, а у тебя ещё ни одной. Даже парня нет.

Гоенджи с тяжёлым вздохом поднялся, будто эти слова физически давили ему на плечи, и взялся за рюкзак. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми, но в них чувствовалось отчаянное желание сбежать от этого разговора, раствориться в вечерних сумерках.

- Ты куда? - спросила девушка, приподнимаясь с подушки, на которой до этого уютно устроилась, словно кошка, греющаяся на тёплом подоконнике. - Я, между прочим, хочу добавить в твою жизнь любви, - добавила она чуть обиженно, будто он отвергал не просто разговор, а саму возможность счастья.

- Обойдусь, - буркнул он, не глядя на неё, застёгивая молнию на рюкзаке с преувеличенной тщательностью, будто от того, насколько ровно лягут зубцы, зависела его судьба.

- Я пытаюсь тебе помочь! - возмутилась Эйрен, садясь прямо и скрещивая ноги потурецки. Её длинная, растянутая футболка сползла с одного плеча, обнажив тонкую лямку майки, но она даже не заметила этого. Для неё небрежность была не позой, а нормой - быть немного не такой, как все.

- Да не нужен мне никто, - начал парень, уже почти выходя из комнаты. Голос звучал твёрдо, но в нём проскальзывала усталость - не от неё, а от бесконечных разговоров, которые всегда шли по одному и тому же кругу.

- Или у тебя уже ктото нравится? - неожиданно выпалила девушка и тут же замерла, будто испугавшись собственной смелости. От этого вопроса Гоенджи остановился в дверях: его рука всё ещё сжимала ручку, пальцы побелели от напряжения. Он застыл, словно статуя, и на мгновение в комнате повисла такая тишина, что было слышно, как за окном шелестит листва, как гдето вдалеке скрипит ветка, как внутри у него самого стучит сердце - слишком громко, слишком предательски.

- Да? Я права? И кто же это? - продолжала допытываться Эйрен, подавшись вперёд. Её глаза загорелись любопытством, смешанным с искренним интересом: ей хотелось не просто узнать, а разделить с ним эту тайну, стать частью чегото важного.

- Никто, - коротко бросил он и вышел за дверь, хлопнув ею чуть сильнее, чем следовало. Этот звук отозвался в груди у Эйрен, как удар по чемуто хрупкому, но она не позволила себе показать это.

Девушка посидела ещё пару секунд, глядя на закрытую дверь, а потом вздохнула и встала. Решив всё же проводить парня - а то както неловко, что он так уходит, - она накинула поверх футболки кардиган, который вечно таскала с собой, будто он был её щитом, и выбежала вслед за ним.

Гоенджи искренне удивился, увидев, что девушка его провожает, - и ещё больше тому, что она не сыплет шутками, не заводит снова разговор о любви. Он искоса поглядывал на неё, пока они шли по тропинке к калитке. По её глазам было видно, что ей ужасно хочется спросить: «Кто же эта счастливица?» - но она сдерживалась. И это молчание было какимто особенным, почти бережным, словно она боялась спугнуть чтото важное.

Парень вышел за калитку и остановился, оглядываясь на дом. Эйрен вернулась на крыльцо, не торопясь заходить внутрь. В этом не было ничего удивительного: Эйрен всегда отличалась странным, но притягательным характером. Она одевалась так, как хотела: могла пойти гулять в одной длинной футболке, могла обрезать волосы и ходить как мальчик. Она не стеснялась себя, не старалась никому ничего доказать - просто жила так, как умела или хотела.

Когдато Гоенджи смотрел на неё со странным любопытством - да и не только он. Многие смотрели на неё странно: парни - с интересом, девушки - презрительно, будто она нарушала какието негласные правила. Со временем всё изменилось: ктото начал смотреть на неё с восхищением, ктото - нейтрально, а ктото всё так же презрительно. И большинство последних взглядов принадлежали девушкам, с которыми она не могла найти общий язык. Да она и не пыталась. Эйрен всегда говорила, что ей не о чем с ними разговаривать: их интересы крутились вокруг сплетен и модных трендов, а ей хотелось обсуждать книги, звёзды и смысл жизни.

А Гоенджи сам не заметил, как начал смотреть на неё иначе, перестал воспринимать её как сестру. Рядом с ней он чувствовал себя свободно, чувствовал себя как дома. Впервые в жизни он испытал это чувство: когда можно молчать, и тишина не давит; когда можно быть неловким, и никто не будет смеяться; когда можно просто быть собой, и тебе всегда рады, несмотря ни на что.

Эйрен всё так же стояла на крыльце и смотрела на парня, слегка улыбаясь, будто знала какойто секрет, но не собиралась его раскрывать.

- Ты думаешь, пойти домой или остаться на ночь? - спросила она, улыбаясь чуть шире, и в этой улыбке было столько тепла, что напряжение, сковывавшее Гоенджи весь вечер, начало понемногу отпускать - словно лёд, долго державшийся на поверхности воды, наконец начал трескаться.

Он стоял, не зная, что ответить. Дома его никто не ждал, делать там было нечего - только сидеть в пустой комнате и слушать, как тикают часы, отсчитывая минуты, которые некуда деть. А если остаться здесь, девушка, возможно, замучает его вопросами или придумает что-нибудь ещё. Из двух зол он выбрал более приятное.

Он посмотрел на Эйрен, и девушка всё поняла по его взгляду - по тому, как расслабились его плечи, по тому, как в его глазах мелькнуло чтото похожее на облегчение. Она улыбнулась, давая своё молчаливое разрешение зайти обратно, и сделала шаг в сторону, освобождая проход.

- Заходи, - сказала она просто, и в этом «заходи» было столько уюта и принятия, что у Гоенджи защемило гдето в груди, будто ктото осторожно коснулся самого уязвимого места.

И он зашёл, чувствуя, как с каждым шагом напряжение окончательно покидает его, уступая место чемуто тёплому и спокойному. И в доме сразу стало както светлее, будто само пространство радовалось, что они снова вместе.

Пока Эйрен гремела посудой на кухне, Гоенджи опустился на старый диван. Он вытянул ноги, положил руки на колени и глубоко вдохнул. В воздухе витал запах корицы и чегото травяного - наверное, сушёной мяты, которую Эйрен вечно раскладывала по баночкам. Этот запах был таким привычным, таким родным, что на секунду ему показалось, будто он не был здесь целую вечность, хотя ушёл всего на несколько минут.

Внутри у него всё ещё гудело от неловкости после её вопроса про девушку. Он не врал, когда сказал «никто» - но и не сказал всей правды. Правда была в том, что ему никто не нравился так, как нравилась сама Эйрен. Но он боялся даже думать об этом, не то что произносить вслух. Боялся разрушить то хрупкое равновесие, которое у них сложилось. Боялся, что если он скажет хоть слово, она посмотрит на него иначе - не как на старого друга, а как на когото, кто перешёл невидимую черту. И тогда этот дом, этот диван, этот запах корицы перестанут быть его убежищем.

В груди снова кольнуло, и он невольно сжал пальцы в кулаки, а потом заставил себя разжать их. Здесь не нужно было прятать свои чувства, не нужно было казаться сильнее или равнодушнее. Здесь можно было просто выдохнуть.

Когда Эйрен вернулась с двумя кружками горячего чая, она села рядом, но не вплотную - оставила между ними небольшое пространство, словно интуитивно чувствовала, что ему сейчас нужна эта маленькая дистанция. Она протянула ему кружку, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. От этого лёгкого касания по его руке пробежала тёплая волна, и он вдруг поймал себя на мысли, что хочет, чтобы этот вечер длился вечно.

- Знаешь, - тихо сказала она, глядя в свою кружку, будто разглядывала в чае какието тайные знаки, - я иногда думаю, что все эти истории про любовь… они такие громкие. Все эти страсти, клятвы, расставания. А мне кажется, что настоящая любовь - она тихая. Вот как сейчас. Просто ктото ставит чайник, ктото сидит на диване, и оба знают, что им хорошо друг с другом. Без лишних слов.

Гоенджи поднял на неё глаза и увидел в её взгляде такую искренность, что у него перехватило дыхание. Ему захотелось сказать чтото важное, чтото настоящее, но слова будто застряли гдето в горле, тяжёлые и неуклюжие, словно камни, которые невозможно поднять. Вместо этого он просто кивнул и сделал глоток чая. Горячий напиток согрел изнутри, и вместе с теплом пришло странное чувство - будто он наконецто оказался там, где должен быть.

- Спасибо, - пробормотал он, не поднимая глаз, но чувствуя, что она всё равно поймёт, за что он благодарит: за этот вечер, за её молчание, за то, что она не требует от него ответов, которых он сам не знает.

Эйрен улыбнулась и подвинулась чуть ближе - совсем немного, так, что их плечи почти соприкоснулись, но не касались, будто между ними витала тонкая, невидимая грань, которую оба боялись нарушить.

- Не за что, - ответила она, и в её голосе звучала та самая спокойная уверенность, которая всегда притягивала его к ней.

Они сидели так ещё долго, слушая, как за окном постепенно стихает ветер, как гдето вдалеке лает собака, как тихо тикают старые часы на полке. И в этой тишине Гоенджи вдруг понял: ему не нужны громкие страсти и клятвы. Ему достаточно этого вечера, этой кружки чая, этого плеча рядом. Достаточно того, что здесь его принимают таким, какой он есть.

Его мысли кружились, как листья на ветру, то поднимаясь, то опускаясь, но ни одна из них не могла облечься в слова. Он боялся спугнуть это хрупкое спокойствие, боялся разрушить его одним неверным словом. В его душе боролись два чувства: желание признаться и страх потерять всё, что у него уже было. И пока страх побеждал, он был даже благодарен ему - ведь он оберегал то, что было ему дороже всего.

И впервые за долгое время он почувствовал себя понастоящему спокойным. Не пустым, не равнодушным, а именно спокойным - как будто весь мир на мгновение замер, чтобы дать ему передышку.