Что если

Голем

Во сне всегда было холодно, так холодно, как только может быть в декабре на вершине овеваемой всеми ветрами горы. Он едва мог шевельнуться, потому что знал, что мертв. Он не должен находиться здесь. Он рассеян прахом, горячим белым снегом по оплавленным камням Геноши. Он впечатан в памятник самому себе над безжизненной землей. Он — лишь голос, преследующий живых, он — их страх, он — пражский голем с волшебной печатью на предплечье, городская легенда, вселяющая то ли надежду, то ли ужас, то ли отчаяние.

Ему, чудовищу, не место здесь, у могилы женщины, никогда не бывшей чудовищем. Его долг — убивать живых врагов, а не преследовать мертвых друзей.

Его проклятье — каждую ночь мерзнуть здесь, у могилы Магды, не находя ни искры тепла, ни проблеска жизни в камнях горы Вандагор.

Его ноги — промерзшая серая глина, и это странно, он всегда считал, что даже големом был бы отлит из металла. Но вокруг только камень и глина. Он по-человечески слеп и глух в таком окружении. Будь здесь хоть ржавый гвоздь, хоть обрывок колючей проволоки, хоть потертая рейхсмарка, он кричал бы ими. Но вокруг лишь камень и глина. И поэтому он нем.

За спиной — тяжелая гулкая поступь. А он медлит обернуться. Он все смотрит и смотрит в пустую разрытую могилу.

Пробуждение заставило его закашляться, горло саднило, будто он наглотался пыли. Или сажи. Давнее утреннее ощущение, еще с лагеря.

— Невроз, — сказал доктор Немезис, когда Эрик как бы невзначай задал ему вопрос. — Вроде как фантомные боли, только не боли. Учитывая, что ты псих и маньяк, — меньшая из проблем. Могу выдать успокоительных.

От таблеток Эрик отказался, предпочитая справляться при помощи силы воли. И действительно, за какой-то час перед завтраком неприятные ощущения почти полностью проходили. Разве что привкус горечи оставался на языке. Меньшая из проблем. Он обычно растворялся с чашечкой утреннего кофе за чтением свежих газет. Новости всегда злили и бодрили так, что становилось не до воображаемых привкусов. Как успокоительное, только наоборот, сказал бы он Немезису. Но ведь работает же.

В этот день пресса принесла обычную повседневную грязь, несколько статей о смертельной опасности, которой грозят человечеству «лица со сверхъестественными способностями любого происхождения». Конечно, наиболее опасными были мутанты. Суперсолдаты и жертвы незаконных экспериментов получали свой «дар» уже взрослыми, обладая какой-никакой сознательностью и находясь в более или менее контролируемых условиях. Нелюди варились в собственном соку и обеспечивали терригенезис сородичам, достигшим определённого возраста и прошедшим подготовку, а «мьюти» могли обрести способности совершенно внезапно, посреди урока математики в средней школе или бейсбольного матча. Уже неделю обсасывалась новость о том, как в Лувре у девушки под глубоким впечатлением от Моны Лизы вдруг «прорезалась» способность к воспламенению. Погибли шедевры мировой культуры, 25 подростков и экскурсовод. В музеях спешно устанавливались сканеры и вводили новые правила, запрещающие не только проносить в залы музеев мороженое или чихуахуа, но и ДНК с геном Х. Либеральные журналисты спорили, можно ли допускать к сокровищам человечества мутантов со специальными справками о владении безопасными способностями. Эрик уже принял решение наведаться в музей — если не не придушить пару смотрителей, то хоть вывести из строя их дорогие сканеры. А может, и то, и другое.

Следующая новость вызывала уже не негодование, а смутную тревогу. Авария на рудниках в Транзии. Пять погибших шахтеров, трое пропали без вести, «ведутся спасательные работы. Учитывая недавние смерти среди рабочих рудничной обогатительной фабрики, некоторые эксперты предполагали саботаж. Со стороны Валахии, не расстававшейся с мечтой прибрать к рукам когда-то отколовшиеся от нее территории, или со стороны Латверии, мечтавшей прибрать к рукам и Валахию, и Транзию.

Эрик нахмурился. Урановые рудники у подножия горы Вандагор были действительно лакомым куском и для Дума, и для Валахии, где недавняя национализация лишила иностранные компании возможности однажды выкупить предприятие, Высшего Эволюционера Виндхэма, владевшего этой территорией, ни гора, ни прииск больше не интересовали, а последний из защитников горы умер своей смертью совсем недавно. Захват Вандагора, символа Транзии, стал вполне возможен, и Эрик поставил бы в этом на Дума.

Перед глазами снова встала разоренная могила Магды. В прежних снах она всегда была целой. Рудничные дела Эрика мало интересовали, но для собственного успокоения он должен был навестить гору. Убедиться, что там все в порядке, а затем уже заняться музеями.

Он мог бы отправиться в Транзию легально — запросить необходимые визы (по настоящим или фальшивым документам — все равно), купить билет на самолет, докатить до горы Вандагор рейсовым автобусом, миновав с десяток веселых, украшенных к Рождеству разноцветными огоньками городков, пить глинтвейн на станциях во время остановок, выслушивать бесконечные человеческие истории о жизни. Иногда он так и делал. Но не в этот раз.

— Будешь играть в перелетную птицу? — съязвила Бриар, провожая его. — Или в стратегическую ядерную боеголовку?

Он ей не ответил, но боеголовка была ближе к истине. Он не собирался пить глинтвейн с людьми, которых, возможно, придется убивать. И знать об их жизнях тоже не хотел ничего. Он хотел ледяного неба, облаков вокруг и бездонного океана внизу. Стремительного полета в одиночестве, когда ничто не отвлекает, не раздражает дополнительно и не пытается, узнав известного суперзлодея, сделать с тобой селфи, пусть и украдкой.

Гора встретила его снежной шапкой и скользкой грязью, покрывавшей спуск. В этой части Европы декабрь чаще был дождливым и туманным, чем снежным. Жители Транзии могли только мечтать о лыжных курортах на этих четырех живописных хребтах, снег тут надолго не залеживался. Эрик завис над камнями. Он всегда без труда определял нужное место, несмотря на почти полное отсутствие ориентиров и вечно цепляющиеся за горные склоны клочки тумана. Он мог бы найти надгробный камень Магды даже с закрытыми глазами, он всегда мог найти ее взглядом при жизни, в лагере, в толпе одинаково одетых, одинаково тощих и стриженных налысо узниц. Он чувствовал ее, железо в ее крови, ионы металлов в ее плоти, костях, только ей присущий привкус. В жизни и после смерти. Хотя здесь, на горе Вандагор, ощущать его было непросто. Гора делала Эрика слепым. Там, внизу, у подножия хребта, располагались залежи меди и урана. Здесь, у вершины Эрик их почти не чувствовал. Как не чувствовал и скрытых в склонах остатков цитадели Высшего Эволюционера. Возможно, Магда искала убежища именно здесь, потому что знала о том, что проклятая гора ослепит его, — цыгане знают многое.

Он все равно нашел её, хоть и поздно.

А теперь не мог.

Он не знал, куда идти. Впервые за много лет он растерянно смотрел на поросшие чахлыми деревцами камни и гадал, куда же двигаться дальше. Может быть, во время аварии на руднике случился обвал и здесь?

Проблуждав кругами довольно долго, он всё-таки обнаружил могильный камень с именем Магды. И ее могилу, пустую.

Никаких следов осквернителей вокруг — скорее всего, смыл недавний дождь. Эрик снял шлем, открыв голову ледяному ветру. В лицо ударило противной моросью.Сбывшийся кошмар пробуждал внутри скорбь и ярость, желание стереть с лица земли людей, которые это допустили. Нет, никаких бессмысленных разрушений здесь. Он должен спуститься вниз и узнать, что здесь случилось. И наказать того, кто виноват. И найти Магду.

Внизу было тревожно. Окна фабричных зданий мерцали гирляндами, изредка попадая в ритм с мигалками аварийных машин, полиции и скорой помощи. Территория рудника была оцеплена по случаю чрезвычайной ситуации. Эрик не стал туда лезть. Если в поле зрения спасателей попадет Магнето, управление рудника получит удобного виновника всех своих бед.

Вряд ли неизвестный саботажник, если он и существовал, занимался разграблением могил. Дум бы себе такого не позволил.

Показываться в полном боевом облачении в городке Вандагор Эрик не стал. Металловолокно, из которого была соткана его одежда, позволяло небольшим усилием воли преобразовать плащ в подобие большого красного стильного пуховика-пальто с большим капюшоном. Шлем разместился в простеньком рюкзаке, собранном из того же плаща. Выглядело ужасно даже по меркам Эрика, но вполне в духе времени. Хипстер-турист внимание привлекал, но не запугивал раньше, чем это было необходимо.

Улицы городка были увиты все теми же назойливо светящимися украшениями. Вывески на магазинчиках перемаргивались вразнобой, витрины зазывали выстроившимися вокруг вертепчиков товарами. Проходя мимо них, Эрик ощущал себя Гринчем. Это все было неуместно, неправильно. Эти пряничные человечки, пушистые еловые ветки, которые должны были заставлять людей покупать ненужную ерунду и лезть из кожи вон, создавая дома сердечную атмосферу, на которую не хватало душевных сил все остальное время. «Сегодня вы должны радоваться», — говорили ангелочки над колыбелькой пластикового Иисуса. Радоваться аварии на руднике, радоваться пропавшим без вести, радоваться взрыву в Лувре, радоваться ледяной мороси, нищете, болезням, убийствам, войнам. Хо-хо-хо.

Эрик сжал руку в кулак, и одна из гирлянд погасла вместе с фонарями. Переулок погрузился в темноту, зато Эрику немного полегчало и он смог овладеть собой достаточно, чтобы войти в бар с многообещающей вывеской «У Хтона». Здесь пахло вездесущим глинтвейном, корицей и дешевым табаком. На стенах были развешаны картины, изображавшие Новых Людей и цитадель Высшего Эволюционера, документальные снимки знаменитой битвы с Хтоном, псевдооккультные предметы. Пепельницы на столиках были оформлены в виде черепов — спецзаказ в местной гончарной мастерской. Бутафория злила не меньше, чем принуждавшие к радости огоньки, а с Хтоном у семьи Эрика были свои счеты. Но бар есть бар, люди пытались заработать деньги и в этой глуши. Продавали глинтвейн всего по пять франков и принимали к оплате карточки.

— Хо-хо-хо! — встретил его радушный бармен, тощий стиляга со злодейской козлиной бородкой, наверняка еще и диджей по пятницам в каком-нибудь местном шахтерском клубе. — К нам приехал Санта? Электросани припарковали на крыше или все-таки в положеном месте?

Эрик сдержал силу, уже потянувшуюся к цепочке на шее бармена.

— Рудольф должен отогнать сани на стоянку, — ответил он. — Проследить, чтобы Хексен и Виксен не угнали их и не поехали по оленихам.

Нужно быть социальным. Сначала расположить к себе, и только если ничего не выйдет, переходить к нормальным допросам.

Бармен послушно рассмеялся, наполняя бокал Эрика.

— В неудачное время вы приехали, — сказал он. — Обычно у нас под Рождество весело. Каток, ярмарка, тематические вечеринки. Детишки наряжаются в костюмы Рыцарей Вандагора, ходят по улицам, поют гимны и клянчат сладости. Да и не только детишки. У меня вот есть костюм сэра Оссилота, а у моего племянника — сэра Хогга. Вы бы только видели!

— И все отменяется из-за аварии? — поинтересовался Эрик, изгоняя из сознания образ бармена, поющего рождественские гимны в кигуруми сэра Оссилота.

— И из-за нее тоже, — кивнул бармен. — Вы здесь в гостях?

— Рождественские каникулы, — сказал Эрик. — Просто решил поездить по Балканам. Один день адвента, не считая перелетов и переездов, — одно место наугад. Вандагор — девятое.

— Очень долгий у вас выйдет адвент, — усмехнулся бармен. — Но неплохой проект для блога.

— Да, — согласился Эрик. — Так авария на шахте — не единственная проблема?

— Ну, знаете, Вандагор — непростое место, — пожал плечами бармен. — Здесь иногда случается всякое. Поэтому чуть что, люди прячутся по домам и ждут, пока все устаканится. Вот и теперь. Поползли слухи, что в городе пропадают люди, народ перестал выходить на улицу без крайней необходимости. Мало ли что. А теперь еще и авария. Пока во всем этом не разберутся власти, все, кроме самых отчаянных, будут соблюдать комендантский час.

— Звучит интереснее, чем толпы взрослых в пижамах зверолюдей, — сказал Эрик.

— Для блога — да. Для бара, в котором вовсю сейчас должны пить глинт, — не очень. Но на вашем месте я бы тоже не бродил по улицам в одиночку.

— Думаете, меня может настичь маньяк? Или древний демон? Я слышал, его изгнали, так что опасаться нечего, а пропавшие — скорее всего, подростки, отправились пить виски и курить травку в горы и заблудились в пещерах Виндхэма.

— Эти пещеры они все знают как свои пять пальцев, — махнул рукой бармен. — Тут что-то другое. И ведь пару человек нашли. Я не должен этого говорить туристу, но вряд ли вы решите приехать сюда еще раз, даже если я ничего такого не скажу?

— Люди любят страшное, — Эрик облокотился о стойку бара и повертел в руке коастер с изображением когтистой лапы демона. — Если описать как следует, будет всплеск туризма катастроф. Получите толпы извращенцев, стремящихся сфотографироваться на месте трагедии, — если вас не волнует моральный облик посетителей.Извращенцы-стервятники тоже мерзнут и пьют глинтвейн.

— Ладно, — бармен доверительно нагнулся к Эрику, — одного беднягу нашли разорванным на клочки. Его реально разорвали. У моего приятеля дядя в полиции, говорит, никогда такого не видел. Ни следов зубов, ни когтей, просто шмяк — и на части. Кровью залило всю улицу. Другой утонул в грязи. В носу, во рту, в ушах, в желудке — грязь, его кто-то нашпиговал ею, как эклер. При этом переломал все кости до единой. Ну, как, сгодится для туризма катастроф?

— Отбоя не будет, — заверил его Эрик.

Эти убийства действительно были странными, но по-прежнему плохо связывались с осквернением могилы Магды. Можно было бы подумать, что здесь замешана группа некромантов или валашских вампиров, но те действуют иначе. Пьют кровь, похищают тела, при сопротивлении могут размазать в лепешку, — но не портят и не бросают добычу зря. Впрочем, даже среди вампиров, должно быть, есть сумасшедшие…

— Кстати, — сказал Эрик. — Неужели никто не рассматривал версии с магией? Вандагор — интересное место, какая-нибудь банда юных чернокнижников могла скачать из интернета несколько фальшивых или истинных ритуалов Даркхолда, а потом заявиться сюда, чтобы поклоняться своему лорду Хтону. Осквернять могилы, приносить человеческие жертвы, например. На кладбище тихо?

— Слава богу, до этого не дошло, — покачал головой бармен. — Хотя бы мертвых никто не тревожит.

Значит, связи нет. Или единственной, чей покой потревожили, была Магда. Что ж, если осквернители агрессивны и нападают на людей, их будет легче найти. Если же преступников трое — один гробокопатель, один саботажник и один уличный маньяк с замашками Халка, — то любой из них все равно в курсе насчет остальных. Проще всего, подумал Эрик, поймать маньяка. Взяв у бармена адреса мест, где нашли трупы, Эрик допил свой глинтвейн и покинул бар. Провести вечер в одиночестве, слоняясь по темным переулкам, натыкаясь на муляжи зловещих снеговиков из проволоки, утыканной светодиодами, как нельзя лучше соответствовало настроению

Охрана порядка спала. Ему попадались пару раз полицейские машины. Патрульные в них мирно дремали, и он не собирался их будить.

Даже дворники, видимо, не отважились выйти на работу. Эрик помнил, что раньше в городке было если не чисто, то хотя бы сносно. Сейчас же брусчатка была покрыта приличным слоем глинистой жижи, как будто дождем на город уже неделю смывало селевые потоки, и никто не собирался заниматься уборкой улиц. Гора Вандагор скоро сожрет это место, и никто даже пальцем не пошевелит.

Эрик посмотрел себе под ноги. Серая глина уже покрывала его сапоги до голенищ, он словно врастал в нее, если не двигался. Можно было плюнуть на осторожность и передвигаться над тротуаром, — но вряд ли злоумышленник покусится на левитирующую жертву. Однако идти становилось трудно. Подошвы прилипали, и необходимость буквально отрывать их от земли с каждым шагом раздражала. Так не должна себя вести обычная городская слякоть. Эрик осмотрелся. Если здесь замешана магия, то маг-наблюдатель где-то неподалеку. Их амулеты Эрик обычно находил легко. Они, а также цепочки, щегольские застежки и заколдованные пряжки, так любимые магами всех сортов, буквально кричали: «Смотри, я здесь!» Но сейчас ничего подобного не было. Он чувствовал металл в домах, каждую ложечку, которой помешивали сахар в чашечке чая, каждую шпильку в прическах и гвоздь в подметках.Он мог бы лучше любого телепата сказать, чем занимается каждый из обывателей в квартале. Никто не творил волшебство, по крайней мере явно, все сидели по домам, поглощенные кто — жалкими мерами безопасности, кто — мирными предпраздничными делами. А, вот: за углом бедолага-водитель возился с заглохшей машиной. Эрик уже автоматически определил поломку, как что-то произошло. Человек отпрянул от машины, словно увидел что-то, что ускользало от чутья Эрика. Затем упал.

Эрик перешел на бег — это было нелепо, как во сне, когда куда-то торопишься, а ноги безнадежно вязнут в болоте. Он мог бы просто зацепить металлические детали на одежде человека и выдернуть его из-за угла. Но это спугнуло бы нападавшего. А он интересовал Эрика куда больше, чем жертва.

— Макс? — едва слышно пробулькало рядом с машиной, будто кто-то пытался разговаривать сквозь воду. — Верни их.

Вырвавшись из цепкой глины, Эрик полетел к цели.

Он едва не опоздал. Человек не издавал ни звука, хотя, видимо, и пытался. Что-то большое, собранное из камня и глины, сжимало его в объятиях. Нет, скорее выжимало, выдавливало кровь, внутренности, выворачивало неимоверным давлением наружу. Человек не мог бы закричать — для крика в его легких не осталось воздуха. Нет, скорее, в нем не осталось легких, — их расплющенные ошмётки частично вывалились из открытого в муке рта

Эрик мгновенно разобрал машину на полосы металла, направив их на монстра. Зафиксировать, потом разобраться. Найти слабость и уничтожить.

Металл надежными обручами охватил глиняную тварь. Она повернула к Эрику то, что могло быть головой — безглазой, безротой.

— Макс? — прохлюпало внутри нее. — Макс? Ты Макс? Верни моих детей.

Широкая лапа твари просочилась сквозь щель между полосами металла, Эрик ощущал, какая колоссальная сила давит на них, пытаясь разорвать, сила, сравнимая с той, с которой он удерживал узы, мгновенно восстанавливая повреждения. На лапе твари среди причудливых узоров, образованных неровными потеками крови и глины, была различима печать. Или то, что можно было бы принять за печать. Цифры, складывавшиеся в номер, который Эрик знал так же хорошо, как свой.

Этот номер принадлежал Магде.

Он вырвал почти с корнем несколько фонарных столбов, добавляя их к путам, пытаясь создать сплошной кокон, и отлетел подальше, надеясь, что протянувшаяся глиняная рука его не достанет.

— Макс, — шелестело из-под грязи и крови, — где мои дети, Макс?

— Их нет, — глухо проговорил он. — Их больше нет.

Как и Макса, к которому она взывала. Его тоже давно не существовало. Потерялся в чужих фальшивых именах. От него остался лишь номер на предплечье, едва заметный после всех генетических коррекций и трансформаций.

Глина, из которой состояло чудовище, просочилась сквозь обручи до того, как Эрик завершил кокон, задержавший лишь несколько камней и пропитанное кровью тряпье с осколками костей внутри. Все остальное ровным слоем покрывало теперь мостовую.

Монстр мог быть где угодно. Возможно, он был везде, в каждом комке грязи на мостовой. Эрик сжал зубы. Следовало разобраться с коконом — расплести металл на тонкие нити, спрятать их в щелях, под крышами и порогами. Если бы кокон нашли, вопрос о виновнике всего случившегося считался бы решённым. Но это было меньшей из проблем. Гораздо сложнее, чем заставить металлические нити расползтись в разные стороны, — собрать вместе, сгрести и спрятать восставшую из мертвых и превратившуюся в чудовище Магду Эйзенхардт, потерявшую детей. Тех, которых она пыталась защитить от него на волшебной горе Вандагор.

Не смогла.

Он представлял себе, что она ощущает. Духи родителей в цыганских семьях хранят своих детей и воссоединяются с ними после смерти. Каково это, когда такая связь рвется? Нет смерти, нет воссоединения, на другом конце волшебной нити — пустота. Магда была мертва, она умерла при родах в холодную дождливую ночь, подарив жизнь двум близнецам — Ванде и Пьетро.

Но она не могла умереть, потому что никогда не рожала Ванду и Пьетро. Когда Парадокс и пропитанная силой Хтона глина горы Вандагор позволили ей встать, она отправилась на поиски того, что заполнит эту внезапную пустоту.

— Их больше нет! — крикнул Эрик в темноту. — Ванда все изменила. Придумала себе новую мать, как когда-то придумала себе детей. Что бы я ни делал, что бы ни говорил, теперь это — реальность, слышишь? У нас больше нет детей! И никогда теперь не было!

Город молчал. Слышала его Магда или нет, она не отвечала.

Эрик ощущал бессилие и отчаяние. Даже покарать того, кто виноват в произошедшем, он не мог. Можно было бы просто покинуть город, оставив его гибнуть. Когда катастрофа станет очевидной, сюда прибудет Доктор Стрэндж или еще кто-нибудь, кто в силах справиться с магией Хтона, и упокоит голема уже навсегда. Но позволить Магде в ее безумии творить то, что когда-то напугало её в Эрике больше одиночества и больше смерти, настолько, что она отдала свою жизнь, лишь бы не позволить ему увидеть детей? На такое надругательство он не был способен Он должен все исправить, сам, без Стрэнджа, потому что это семейное дело.

Необходимо было собраться с мыслями и силами. Он мог вернуться в бар или найти убежище в развалинах горной цитадели. Но общением и погодой он был сыт по горло. Так что неплохим вариантом был небольшой семейный отель между городской ратушей и церковью. Обычно здесь останавливались почетные гости города и состоятельные туристы. Люди попроще выбирали общежитие при руднике или хостел на станции. Эрика устраивало место почище и потише, и он вполне мог сойти за зажиточного туриста. Однако отель ожидал прибытия президента Транзии, которому необходимо было показать народу, что трагедия шахтеров Вандагора его очень трогает. Покрутиться перед камерами, произнести подготовленную речь, пообещать компенсации семьям погибших, назначить виноватых Если не сделать этого вовремя, гуманитарную помощь вандагорцам предоставит Дум. Так что отель готовился принять президента и его свиту, охранники сновали туда-сюда, приглядываясь к посетителям, а свободные номера на всякий случай были выкуплены. После нескольких минут препирательств администратор сделал пару звонков, и Эрику предложили комнату в гостевом домике при церкви. Этот дом с ним делили церковные коты, благоразумно избегавшие теперь выходить на улицу, и глухая старуха, мать священника.

Здесь не подавали ни кофе в номер, ни традиционного транзийского говяжьего языка с маслинами (в Вандагоре это блюдо цинично называлось «Веселая Бова»), зато было тихо, действительно чисто и не преследовала искусственная радость мерцающих неоновых огней.

Эрик заперся, упал в потертое и изодранное котами кресло и достал свой старкфон. Ходили весьма обоснованные слухи, что если ты носишь с собой этот гаджет, Старк всегда будет знать, где ты, что делаешь, о чем и с кем говоришь. Это действительно было так, поэтому большую часть времени Эрик держал устройство выключенным, тщательно следил, чтобы оно не включалось само и никому ничего без его ведома не передавало. Мастер магнетизма мог себе такое позволить. Он доставал старкфон в экстренных случаях — если нужно было связаться с кем-то без рации в ситуации, когда уже все равно, услышит Старк разговор или нет.

Секунда, и на экране возникло лицо Ванды. Эрик сдержался, чтобы не коснуться ее пальцем, ласково провести по щеке. Она могла бы почувствовать даже на расстоянии. Как же она похожа на Магду.

— Ванда, — выдохнул он.

— Откуда у тебя этот номер? — холодно спросила она, но звонок не сбросила. Пока.

— Лорна дала, — признался он. — Я бы все равно достал, ты же знаешь.

— Это преследование, Магнето, — в ее глазах появились злые искры. — И лучше бы у тебя были веские причины нас доставать.

Внутри у него все сжалось от этой официальности. Возможно, он это заслужил.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он. — Только твоя. Дело в твоей матери.

Ей не хотелось выслушивать его, конечно же. Но он все равно рассказывал. Долго, подробно. О городе, о том, что происходит, о Магде.

— Я соболезную, — так же холодно сказала Ванда, выслушав его. — Но я здесь ни при чем. У меня есть настоящая мать, Наталья Максимофф, мой дед — Джанго Максимофф. Мы все любим друг друга. Ты что, хочешь, чтоб я отреклась от нормальной семьи в угоду тебе?

Она никогда не отрекалась от придуманных ею лучших миров и вариантов реальности. Никто в здравом уме не отрекается от лучшего в пользу того, от чего приходится бежать.

— Дело не во мне, Ванда, — возразил он.

— Дело всегда в тебе, — возразила она. — Ты пытаешься сейчас повесить все на меня? Ты всегда это делал. Кто угодно должен расхлебывать то, что ты натворил, кроме тебя. Ты довел свою жену до безумия, — она не смогла назвать Магду по имени, отметил Эрик, и не назвала матерью. — Ты позволил ей умереть и быть похороненной в проклятом месте, а теперь хочешь, чтоб я снова сломала себе жизнь вместо тебя? Я только что освободилась от Хтона, и ты приносишь его мне на блюдечке опять? Ты знаешь, каково это, Магнето? Я хочу, чтобы ты узнал. Так что для разнообразия разберись со своей жизнью и остатками семьи сам.

Она потерла виски, явно справляясь с желанием наговорить еще больше резкостей, закричать, разбить экран на мелкие осколки. Эрик не мог отвести от нее взгляда. Он уже знал, что этот их разговор — последний.

— Я сообщу Мстителям и Доктору Стрэнджу. Мы защитим город от созданных тобой монстров, — сказала она наконец. — За это можешь быть спокоен, даже успеешь удрать куда-нибудь.

Она отключилась, и он не стал перезванивать. Ванда была во всем права. Вина полностью лежала на нем. Не Ванда виновата в том, что Магда увидела в Максе чудовище, — он всегда был чудовищем, не переставал им быть, даже когда пытался стать героем. Не Ванда виновата, что Магда предпочла смерть жизни с ним, а её дети увидели правду вслед за матерью. Это он осквернял их каждым прикосновением, каждым мгновением рядом. Ванда предпочла жизнь в тщательно сотканной иллюзии, но Эрик разрушил их настоящие жизни, которые всегда пытался спасти.

— Нет, — сказал он. — Нет, ты пытался спасти себя.

Конечно же, Ванда не оставит мирных жителей гибнуть. Конечно же, Мстители придут. И чертов Стрэндж. Они уже справлялись с Хтоном, справятся и с его порождением.

Ему останется читать репортажи об этом в газетах.

В доме священника было сухо, тепло и светло. И урчал на кровати приходской полосатый кот. Совершенно другая реальность, если подумать. Можно выбрать ее и хотя бы выспаться.

— Нет, — повторил он.

Он подошел к окну, распахнул его и впустил в дом ветер. Город гудел. Гул разносился по всей округе. В каждом жилище, в каждом заброшенном сарае, под землей и в проводах металл вибрировал, распространяя этот пронзительный звук. Крик Магнето. Эрику понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя и прекратить это.

Он сделал еще только один звонок — Думу. Ему нужна была небольшая консультация от человека, знавшего местных демонов как свои пять пальцев, — просто убедиться, что новый план действительно может сработать.

Весь путь до рудника Эрик пролетел, наплевав на конспирацию. Влипнуть в глину раньше времени он не собирался. Охрану стратегического предприятия и спасателей он разоружил без труда, загнал по зарешеченным полицейским фургонам и бытовкам и запаял двери. Их всех, конечно, освободят, но на это уйдет время.

Затем прощупал рудник и убедился, что внутри спасать некого. Чтобы покинуть гору, Магде понадобились все жизни, до которых она смогла дотянуться. Так что Эрик не стал тратить там ни минуты, свернув на обогатительную фабрику. Оборудование цехов было временно отключено, но восстановить питание, опять же, было легко. Эрик мог бы заставить любой из агрегатов работать даже без внешней подачи энергии. Он запитывал целый астероид М.

Найдя цех обжига диураната, он замешкался, горло вновь обожгло привкусом сажи.

— Нет, — повторил он снова и, обнажив запястье, полоснул по нему тонкой полоской металла.

Кровь закапала в вездесущую грязь перед входом в цех, смешиваясь с мертвой глиной, отдавая ей секунды жизни, голос.

— Магда, — позвал Эрик. — Это я, я пришел.

Он слышал тяжелую гулкую поступь за спиной, но не оборачивался, пока монстр не приблизился вплотную.

— Ты можешь говорить и слышать через мою кровь, — сказал он. — Ты можешь жить моей жизнью, пока она не вытечет полностью и не превратится в смерть. Ты можешь взять ее всю сразу, а можешь побыть со мной еще немного. Я расскажу о наших детях.

— Макс? — спросила она. — Где мои дети?

— Я расскажу, — кивнул он и протянул руку.

Он коснулся глины и закрыл глаза. Так проще было воспринимать ее. Ему казалось, что он узнает ее на ощупь, что по мере того, как его кровь питает глину, бесформенная масса обретает знакомые черты. Рука Магды, такая же тонкая и замерзшая, как тогда, когда он вытащил ее из груды тел в Аушвице и понес на руках не к печам крематория, а к выходу. Тогда ему казалось, что это выход

Он подхватил ее на руки теперь и почти не ощутил веса.

Он склонился к ней, шепча ей на ухо сказки о том, как все спаслись, какими замечательными выросли Ванда и Пьетро и как хорошо у них все сложилось в жизни.

Он шагнул в цех, продолжая говорить, чувствуя, как она успокаивается, как когда-то успокаивалась и засыпала под его сказки Ванда.

Он вспомнил каждое мгновение, проведенное со своими детьми, — выдуманное и настоящее. Все, что знала его кровь, его металл, и чего нельзя было отнять никаким изменением реальности.

Он стоял перед печью обжига, раскаляя электрические нагреватели внутри. Это был выход, сухо сообщил ему Дум, после обжига глина становится безопасной, как и сущность, заключенная в ней. Она будет знать только то, чем ты ее заговоришь.

Все заканчивалось там, где начиналось, ему не удалось ничего спасти, но он мог что-то исправить. Хоть немного.

— Макс. Мы жили счастливо? — спросила Магда.

Эрик поцеловал ее в лоб.

— Да, — сказал он. — До конца своих дней.

Послушный металл в крышке печи раскрылся, обдав жаром, открывая им путь внутрь. Эрик прикрылся своим щитом, опускаясь вниз с Магдой на руках, и восстановил слой металла над собой. Вокруг было до рези в глазах ярко, даже сквозь сомкнутые веки.

— Ванда, — сказал он и снял с себя щит.

Он был рассеян горячим белым снегом по оплавленным камням Геноши. Он был впечатан в памятник самому себе над безжизненной землей. Он был лишь голосом, преследующим живых, городской легендой, страшной сказкой на ночь.

Белый пушистый снег опускался на его плащ, и он не сразу поверил в то, что это действительно снег.

Снег укрывал все вокруг — деревья, камни, город внизу, надгробие Магды у ног Эрика, едва заметный могильный холм.

Эрика не должно было быть здесь, не могло.

Он слышал легкие шаги за спиной и боялся обернуться.

— Отец, — тихо позвала Ванда.

Синдром подмены

— Я хочу, чтобы вы вернули мне моего кота, — побитый ранней сединой тощий и растрепанный человек в очках в старомодной толстой оправе мрачно восседал перед Мердоком и почесывал за ухом упитанного полосатого кота. Тот блаженно жмурился и, как и полагается порядочному упитанному коту, урчал на всю комнату. Мердок и сам зажмурился от удовольствия под это оглушительное тарахтение.

— Простите, а этого вы взяли в приюте вместо потерянного? — Фогги ткнул в полосатого пальцем.

— Нет, — поморщился клиент. — Это мой кот. Пряник. Копия. Я принес его, чтобы вы увидели, как выглядит тот кот, которого нужно спасать.

Говорил визитер со странным акцентом, Фогги никак не мог понять — с каким. Южанин? Немец? Русский?

— Вы клонировали кота? — на всякий случай уточнил Фогги.

— Не я! — возмутился клиент, сверкнув оправой. — Я уважаю право Пряника на уникальность!

— Тогда что это? — Фогги снова ткнул пальцем в толстого полосатика. Тот лениво открыл один глаз и повел ухом.

— Это подставной кот, — клиент принялся успокаивающе чесать полосатику шейку. — Моего кота похитили и заменили точной копией, чтобы следить за мной.

Фогги моментально скис. Ему стало ужасно жаль кота Пряника. И своего возможного заработка. И своего времени.

— Если ваш второй кот пропал, мы можем помочь дать объявления, но вообще мы, знаете ли, адвокатская контора, — сказал он, отгораживаясь от клиента и кота настольным календарем с австралийскими пожарными. — Мы не занимаемся розыском. Мы не детективное агентство.

— Мне не нужны детективы, — гневно, но не слишком резко, чтобы не потревожить зверька, подался вперед клиент. — Я совершенно точно знаю, кто похитил Пряника! Я хочу, чтобы вы их засудили. Пусть вернут мне моего кота! Пусть вернут!

Мэтт все еще сыто жмурился, словно не замечая околесицы, которую нес клиент. Ему бы этого кота в руки для полноты тактильных ощущений — и все, был бы потерян для офисной работы на весь день... Щупал бы, трогал, слушал, зарывался бы носом в мех, перебирал бы пальцами складочки на боках и мял бы подушечки на лапках. Фогги и сам бы так делал с удовольствием. И кончилось бы все голодной смертью — и для кота, и для Фогги. Потому что не млеть нужно, а деньги зарабатывать. А на тронувшихся кукушечкой кошатниках много не заработаешь.

Фогги уже готовился записать на листке телефон проверенного терапевта и выдать его хозяину Пряника, но тут Мэтт очнулся от блаженства и ласково проурчал, обращаясь, видимо, к коту:

— Мы вам поможем.

Фогги поперхнулся и скомкал бумажку с телефоном.

— Мы вам перезвоним, чтобы уточнить детали, — поспешно добавил он, пнув Мэтта под столом.

— Мы зайдем к вам, чтобы изучить место похищения, — поправил его Мэтт, ловко возвращая пинок. — Некоторые улики могут пригодиться в суде.

— Я дома с семи вечера, — клиент встал, положив на стол свою визитную карточку. — Приходить не позже девяти. Звонить три раза.

Кот повел носом, зевнул и грустно уложил голову хозяину на плечо. Тот, тяжело вздохнув, отправился к выходу — к поджидавшему такси.

Фогги проследил из окна, как человек и кот исчезли в желтой с шашечками машине, и, наконец, рассмотрел визитку. Затем пробил адрес.

— Престижные апартаменты, смотри-ка, — хмыкнул он.

— Дорогой кошачий шампунь, ролекс, новые ботинки на кожаной подошве, — подхватил Мэтт. — Что тебе не нравится?

— Синдром подмены, — пояснил Фогги. — Парень явно псих. Такое бывает. Люди начинают считать, что их близких заменили клонами.

— Но так бывает, — возразил Мэтт. — Заменяют. Клонами, киборгами, оборотнями.

— Но не котов! — взвился Фогги. — Не котов, не канареек и не золотых рыбок!

— Мы берем это дело, — твердо сказал Мэтт. — Даже если он псих, и кота никто не подменял. Мне нравится этот кот. А у его хозяина акцент. Латверийский. Это может быть интересно.

С этим Фогги тем более не мог согласиться. Все, что было связано с Латверией, пахло не деньгами, не интересом, а очередной возможностью разрушений на Манхэттене. Но Мэтт улыбался так мягко, как улыбался только приняв решение, от которого его не смог бы отговорить даже господь бог.

— Проф. Роман Гловка, — прочел Фогги карточку.

— Узнай о нем все, — распорядился Мэтт. — А я постараюсь достать всю доступную информацию о его коте.

Роман Гловка оказался уважаемым профессором, читавшим лекции в ведущих университетах и колледжах Штатов, автором десятков книг. Он даже совершил ряд открытий средней важности. В частности — расшифровал основанный на квантовой хиральности язык селестиалов. По крайней мере, его боевую форму. Кажется, это применяли теперь для засекреченных орбитальных дезинтеграторов.

— Не мистер Фантастик, — подвел итог Фогги, — И даже не Доктор Дум или Тони Старк, но жаль, что такие мозги начали плавиться. Он провел детство в Советском Союзе. Дитя олимпиады. Мать умерла, когда ему было четыре. Воспитывала его тетка, пару лет — и тут объявился отец и к всеобщей радости забрал парня в Латверию. В Союз Роман возвращался один раз — на похороны тетки

— Оттуда он и привез Пряника, — вставил Мердок. — Это указано в ветеринарном паспорте. Пряник пересекал границу дважды: начала из Советского Союза его перевезли в Латверию, а затем, лет пять назад — в США. Все прививки в порядке, имеется чип.

— В Штаты Роман прибыл по приглашению из Хьюстона, а вид на жительство получал как беженец, — продолжил Фогги. — Холост. Иногда занимается благотворительностью. Увлекался верховой ездой, но упал с лошади. С тех пор ездит только на велосипеде или на такси. Вегетарианец. Сатанист.

— Вот как? — удивился Мердок.

— Сатанинский храм Гривза, — пояснил Фогги. — Подметают дороги, меняют ориентацию усопших возложением гениталий на их могилы и считают Сатану литературным персонажем. Всячески развлекаются и издеваются над прочими культистами и политиками.

— А-а-а, — успокоился Мэтт.

— Да. При этом за ним — никаких штрафов, привлечений к суду, тяжб, конфликтов. Ничего. Добропорядочный гражданин.

— И полностью добропорядочный кот, — вздохнул Мэтт. — Ни жалоб соседей, ни побегов. Собственный Инстаграм с двумя тысячами подписчиков, среди которых даже Доктор Дум.

— У Дума есть инстаграм? — удивился Фогги.

— И он лайкает каждую фотографию Пряника. Не могу оценить, насколько удачны эти снимки.

Фогги быстро отыскал кота в Инстаграме. Фотографии действительно были удачными: кот красиво лежал, красиво умывался, красиво драл хозяйское кресло. Красиво крал котлетку и изящно сбрасывал со стола чашку с чаем. Фогги немедленно на него подписался.

— Дум прав, — сообщил он Мэтту.

— Просмотри снимки внимательно — самые старые против самых новых. Отметь, если увидишь хоть какие-то различия.

Именно этим Фогги уже и занимался. Но это было все равно что предложить рассматривать снимки слепому. Если не знать кота всю жизнь, то, как ни всматривайся, один толстый полосатый зверь ничем не отличается от другого толстого и полосатого.

— Как по мне, тут везде один и тот же кот, — признался он. — Но я не специалист.

— Значит, выясним больше, когда их навестим, — Мэтт уже надевал пиджак. Фогги заподозрил, что партнеру просто не терпится добавить к дорогой шерсти костюма еще и кошачью. Говорят, мужчины в пиджаках с налипшими шерстинками куда более привлекательны для дам. Фогги тоже решил проверить, так ли это, раз уж подвернулся такой случай. В конце концов, если не сработает — всегда можно отдать костюм в чистку.

Апартаменты мистер Гловка снимал действительно примечательные — почти сравнимые с пижонским лофтом Мэтта. Тут и панорамные окна во всю стену огромной студии на двадцать пятом этаже, и дорогая, но исцарапанная мебель, и полочки и лежанки для путешествий кота по всему периметру, и выход на террасу на крыше, к цветнику, скамеечкам, небольшому фонтанчику и телескопу. Прянику здесь явно жилось вольготно. Когда Мэтт и Фогги вошли в студию, кот как раз возлежал кверху брюхом на широком хозяйском диване. Он, как и все ему подобные, исхитрился занять место в центре и при этом растянуться так, что устроиться рядом, не потревожив хвоста или лапок, было уже невозможно даже для тощего Гловки. Судя по оставленным на столике очкам, хозяину кота пришлось ютиться в более скромном кресле. Гостей Гловка усадил на оттоманку под пальмой у окна.

— Как давно вы заметили, что вашего кота подменили? — сразу после обязательных ритуалов вежливости Мэтт перешел к делу.

— Неделю назад, — ответил мистер Гловка, косясь на Пряника. — Он стал шипеть на лоток.

Гловка указал на странную черную скульптуру в виде здоровенной бесформенной черной чаши, стоявшую рядом с пальмой. Фогги сперва решил, что это — заготовка под клумбу.

— Видите ли, это слепок предполагаемого следа селестиала, — продолжал Гловка. — Пряник всегда презрительно мочился и гадил в него. Он ведь отважный латверийский кот. Он способен обоссать и живого селестиала. Даже не сомневайтесь. А неделю назад он наотрез отказался даже приближаться к лотку. Стал шипеть и обходить стороной. Мне пришлось купить для него обычный пластиковый поддон.

— Вы сказали — латверийский кот? — удивился Мэтт. — Но разве он не русский?

— Русским был кот моей тети, — вздохнул мистер Гловка. — Его похитили и подменили, когда я привез его в Латверию.

— И его тоже?

— Тот кот служил КГБ. Когда я его забирал, тетушкина соседка сказала мне по секрету, что у тетушки вовсе не было кота. Мне его подсунули, чтобы прослушивать. А в Латверии его заменили другим. С Пряником Первым мы не успели толком познакомиться, так что я не в обиде. Но Пряник Второй — мой кот. Соавтор моих изысканий. Домашний любимец. Память о родине. То, что похитили и заменили его, для меня настоящий удар!

Фогги зажмурился. Это было уже слишком.

— Как вы в первый раз узнали, что кота подменили? — невозмутимо спросил Мэтт.

— Вот это было совсем просто — он иначе пах. Пряник из КГБ пах селедкой, я не успел его вымыть, а сам он вылизываться не желал. Новый Пряник тоже был ленив, но чист. Я присмотрелся и понял, что это новый кот. Моя работа связана с тем, чтобы замечать такие мелочи. Если можешь отличить одну частицу от другой, то макрообъекты дифференцировать проще.

— Кого вы подозреваете в похищении кота? — поинтересовался Фогги.

— Конечно, ЦРУ, — ответил мистер Гловка.

Пряник тем временем сладко потянулся, открыл один глаз, осмотрелся, обдумал ситуацию, затем упал с дивана и медленно дотопал до пальмы. Зашипев для порядка на черный след селестиала, он прыгнул прямо в протянутые руки Мэтта. И сразу принялся месить лапками, безжалостно терзая когтями дорогую костюмную шерсть. Мэтт расплылся в улыбке.

— Почему кота похитили именно сейчас? — спросил он.

— Совсем недавно я познакомился в профильном чате с очаровательной землячкой. У нас роман, мы много говорим о работе. Ко мне уже заходили люди в штатском и убеждали, что ей нужно только выведывать военные секреты. Эти мерзавцы уже следили за мной и просматривали мою переписку. А теперь они захотели влезть и в мою спальню.

— Если мы найдем вашего кота, что будет с этим?

— У меня будет два кота, — мистер Гловка тряхнул взлохмаченной головой. — Не отдавать же бедного тюфяка этим негодяям!

— Но ведь через своего кота они продолжат за вами следить?

— Да пожалуйста, — Гловка сделал широкий жест в сторону панорамного окна. — Я латвериец. Я к этому привык. Я просто хочу, чтобы мне вернули моего кота.

— Ты что, правда поверил во все это? — возмутился Фогги, когда они покинули мистера Гловку с его толстым подменным полосатиком.

— Отчасти, — ответил Мэтт. — Я сомневаюсь, что это ЦРУ. Когда-то у них действительно был проект использования кошек для шпионажа. Они обучили кота, напичкали его дорогостоящими датчиками и микрофонами и выпустили под русское посольство.

— И его раскрыли? — заинтересовался Фогги. — Он пометил бюст Ленина, и его прогнали? Укусил за лодыжку посла? Испортил его любимые тапки? Сожрал его канарейку?

— Нет, все было куда печальнее. Он не добежал до посольства, погнался за воробьем и попал под машину вместе со всеми этими дорогущими микрофонами и датчиками. У следивших за котом агентов был настолько сильный стресс, что руководство навсегда вычеркнуло котов из своих планов.

— Боже, — ужаснулся Фогги.

— Они слишком большие консерваторы, чтобы повторять этот трюк. То, что они напичкали дом мистера Гловки всяческими камерами и прослушкой, я допускаю. А вот что украли кота — сомневаюсь.

— Я все еще считаю, что у мистера Гловки неладно с головой, а не с котом, — вздохнул Фогги. — Но предположим, что и с котом тоже. Кто по-твоему мог это сделать, кроме ЦРУ?

— Русские и Дум, — уверенно заявил Мэтт. — Русские могли бы попытаться снова внедрить своего агента, а Дум — провести обновление оборудования. Кот пожилой. Знаешь, детям иногда старых хомячков подменяют молодыми до того, как те смогут увидеть их мертвыми.

— И как мы отнимем кота у Дума или у русских? — уточнил Фогги.

— Я этим займусь, — пообещал Мэтт, постукивая своей палочкой по асфальту. По его лицу Фогги понял: тому, кто обидел кота, сильно не поздоровится. Даже если это Доктор Дум.

***

Посольства Мэтт проверил в тот же день. Ни в посольстве Латверии, ни у русских котом и не пахло. В посольстве у русских пахло свежей диппочтой с кокаином и бассетхаундом посла. Зато в латверийском посольстве обнаружилась новенькая когтеточка, обернутая в подарочную бумагу и адресованная Виктору фон Думу. Дело затягивалось.

В Латверию он проник через Транзию, и, все еще обалдевший от джетлага, добрался до Думштадта рейсовыми автобусами. И только там, ближе к вечеру, переоделся в костюм красного дьявола и отправился штурмовать замок Дума.

Открытого столкновения он не планировал — по крайней мере, пока. Поэтому посты охраны обходил тихо, взбираясь по каменным стенам и уповая на то, что ни один луч прожекторов, шаривших повсюду, не попадет на тот уступ, где он укроется. Если ползти по камням и стенам медленно, шансы возрастали. Если передвигаться быстро, могли сработать датчики движения, которыми тоже было утыкано все вокруг — Мэтт знал об этом от Человека-Паука, не раз проходившего этот маршрут. Как раз перед рейсом он связался с Паучком, чтобы уточнить самую последнюю известную планировку замка. Однако полностью полагаться на эти сведения было нельзя — Дум имел привычку тщательно прорабатывать свои ошибки после каждого удачного проникновения героев и усложнять им задачу в следующий раз. Больше датчиков, больше камер, больше думботов, больше турелей — лидер Латверии развлекался как мог. Если бы он продавал записи каждого нового супергеройского штурма Моджо, он бы озолотился. Ну, озолотился бы еще больше. Хотя, кто знает, может, Дум эти записи и продавал...

На одном из уступов Мэтт наткнулся на колбасу. Кусок сыровяленой колбасы, безобразно обгрызенный с одного конца, торчал, зажатый между камней. Ощупав находку, Мэтт пришел к выводу, что колбасу сюда занесли и обклевали не птицы. Кто-то прикладывался к ней здесь маленькими клыками — и не раз. А перья и фрагменты крыльев на соседних камнях говорили о том, что колбаса служила еще и приманкой для кого-то коварного. Возможно, полосатого. Толстые коты порой проявляют чудеса ловкости и сообразительности. Оставив колбасу на месте, Мэтт полез дальше. Он был уже в той части, где можно было вслушиваться в происходящее внутри, за окнами замка. В замке топали, гремели посудой, включали телевизор, музыку, говорили о погоде и о том, что в Америке линчуют мутантов. Это все было не важно — Мэтту был нужен только один звук. И он его, наконец, нашел. До источника звука пришлось пробежаться по новенькой черепичной крыше (человек-Паук предупредил, что некоторые фрагменты на ней не закреплены — разумеется, не закреплены оказались совсем не те фрагменты, на которые указал Паук), а затем забраться на башенку с кованым скрипучим флюгером (все куда проще, если ты — Человек-Паук, и куда сложнее, если ты — не он). Оттуда, открыв отмычкой замок на решетке окна, по винтовой лестнице можно было спуститься в одну из замковых библиотек. Именно там находилось то, что Мэтт искал. Там оглушительно мурлыкали.

Кот. Возможно, толстый и полосатый, с остатками запаха дорогого шампуня.

Но только проскользнув в библиотеку, Мэтт понял, что не почувствовал и не услышал главного — кот мурлыкал на коленях лидера Латверии, Виктора фон Дума.

Без конфронтации было не обойтись, и Мэтт встал в боевую стойку.

— Мало того, что ты дерзнул явиться сюда через крышу, как какой-нибудь мальчишка из Квинса, при этом сделав это со скоростью, достойной садовой улитки — так ты еще и смеешь угрожать Думу, не поприветствовав его?! — приглушенно, чтоб не напугать кота, спросил Дум.

— Мое почтение, — пробормотал Мэтт, не спеша расслабляться. — Дело в том, что...

— Молчать! И склонись пред Думом!

Мэтт на всякий случай кивнул — что могло сойти за поклон. Он напряженно вслушивался, не торопится ли сюда отряд думботов. Впрочем, Думу достаточно просто метко метнуть какое-нибудь убийственное заклинание. Вставать, сбрасывая с колен кота он, очевидно, не собирался. Да и кто бы в своем уме тут встал без крайней необходимости?

— Я знаю, что тебя нанял Гловка, — сказал Дум. — Он написал об этом на своей странице. Мне известно, что ты заходил в мое посольство. Я ожидал, что ты явишься ко мне за дальнейшими инструкциями. Так вот — получи их: немедленно возвращайся в Нью-Йорк и верни нашего похищенного кота его хозяину! Или познаешь гнев Дума!

— Мм... — попытался сообразить что-то Мэтт. — Но разве не он сейчас у вас на руках?

— Не будь большим идиотом, чем ты есть, Сорвиголова, — фыркнул Дум. — Это русский кот! Я дал ему политическое убежище.

Кот звучал как очень довольный эмиграцией беженец. Сыто. Уютно.

— И вы знаете, где сейчас латверийский? — уточнил Мэтт

— Разумеется. В его чип встроен маячок.

Это облегчало задачу, если только не нужно было штурмовать Кремль. Или Пентагон.

— Он у Николаса Фьюри, — продолжил Дум. — Ступай и забери его! Этот кот — подданный Латверии, а подданные Латверии неприкосновенны!

Мэтт ужасно пожалел, что не взял с собой Фогги. Он всегда жалел об этом в таких случаях. Рассказывать подобное во время посиделок за бокалом пива — совсем не то. Такое нужно переживать вместе, перешептываясь и толкая друг друга локтями в бок. Старательно подавляя глупые улыбки и обожая при этом весь мир. И даже Доктора Дума. Ну, хотя бы пока у него на коленях мурлычет краденый русский полосатый кот, и пока Дум боится шевельнуться и нарушить эту идиллию.

Пряник Первый прервал тарахтение на пару секунд, чтобы зевнуть во всю пасть.

— Я постараюсь вернуть кота, — пообещал Мэтт.

***

Проникнуть на базу ЩИТа ничуть не проще, чем в замок Дума. Но проникать туда Мэтт и не собирался. Он решил пройти официально, и в этот раз даже взял с собой Фогги. Несколько минут они терпеливо стояли перед дверью суперсекретного ангара, адрес которого можно было найти на любом фанатском сайте. Дверь мигала им в лица красным огоньком, затем открылась.

— Ну, это все-таки не ЦРУ, — сказал Фогги, когда, пройдя лабиринтом мрачных коридоров, они вошли в кабинет Ника Фьюри (у одного из поворотов Фогги заметил мисочку с водой). Глава ЩИТа восседал за длинным столом и пытался выглядеть очень серьезно и официально. Возможно, даже грозно.

Мешали этому два кота. Один — рыжий, наглый, лоснящийся — сидел расслабленно, а из-под его пушистой жопки торчал край какой-то очень важной бумаги с серьезной печатью. Рядом с ним устроился толстый полосатый котище и чинно вылизывал рыжему ухо.

— Да, не ЦРУ, — согласился Мэтт.

— Мистер Фьюри, — сказал Фогги, набрав в легкие побольше воздуха. — Боюсь, одного из этих котов придется отдать. Если сделаете это добровольно, мы не скажем о вас никому и свалим все на Центральное Разведывательное Управление.

— Или на русских, — ввернул Мэтт.

— Или на русских, — легко согласился Фогги. — Можем даже на пришельцев.

— Можем, — подтвердил Мэтт.

Пряник зажмурился и чихнул.

Фьюри закашлялся.

К вечеру у профессора Романа Гловки было уже два кота.

ДТП

К тому, что все пойдет настолько не так, Блэкагар готов не был. Макс, если бы узнал, охарактеризовал бы это как своего рода ДТП, которое рано или поздно должно случиться, если ты приезжаешь поглазеть на разборки стрит-рейсеров. Но, конечно, Макс должен был узнать обо всем последним. Или лучше бы ему вообще ничего не знать, но пока что у Блэкагара не было ни единой идеи, как решить проблему самостоятельно, а Кристалл уже наседала на всех с беспокойным «Вы не видели мою собаку?» Еще немного, и она начнет обвинять в исчезновении Локджо Макса, а уж тот проведет успешное расследование чисто из любопытства, а не из желания помочь Кристалл, спасти собаку или снять с себя обвинения.

Макс был, конечно, невиновен. По крайней мере, в исчезновении Локджо. Но об этом знал только сам Макс, Блэкагар и, наверное, Локджо. И заявить о невиновности Макса Блэкагар не мог. Ведь виновен был он сам.

Нет, конечно, можно было свернуть все на Доктора Дума и на мутантов. Возможно даже на Доктора Стренджа. Блэкагар хотел только посмотреть, за что они собрались драться. И надо же было Локджо (глупый, глупый пес!) выбрать точку телепортации именно туда, где в тот же момент припарковалась тайм-платформа Дума, материализовался этот чертов очередной Саммерс – кажется, Кейбл, а следом за ним – и его злой брат-близнец. Блэкагара швырнуло, судя по таймеру и трекеру, на двести метров в сторону и на сорок минут вперед. Чем бы ни закончилась стычка Дума и мутантов, Блэкагар все пропустил. А Локджо исчез.

Сначала Блэкагар думал, что Локджо похитил Дум. Или мутанты. Или что глупого пса что-то напугало. Например, то, что в момент столкновения Блэкагар не сдержался и вскрикнул. Такое могло произойти. Так что Блэкагар проверил все возможности. Осторожно, так, чтоб никто больше ничего не заподозрил. Все зря. Записи со спутников Старка, с дронов слежения ЩИТ, со следящих заклинаний Стренджа показывали, что в месте конфликта Блэкагар материализовался один, через сорок минут после его начала и спустя десять минут после завершения. Локджо рядом с ним не было.

Локджо исчез, и Блэкагар не мог найти в себе сил и подобрать правильные жесты чтоб объяснить Кристалл, почему и как это произошло, и кто виноват, и как все исправить. А потом Блэкагар начал замечать странности.

Сначала запахи. Нет, он не был лишен обоняния и раньше.

Но теперь он ощущал тончайшие оттенки. Какие духи сегодня предпочла Медуза, украл ли Макс гель для душа у Карнака, насколько взволнован Горгон и что у кого застряло в зубах после завтрака. Это любого бы вывело из себя, но к удивлению Блэкагара, ему даже понравилось. Каждый запах будил желание приблизиться, вдохнуть, раздувая ноздри, постичь все нюансы, прочесть как интереснейшую раскрытую книгу. Когда он прошелся носом по тонкой шейке Медузы, та только рассмеялась, приняв это за нежность и флирт. Карнак встретил прикосновения носа короля к своему затылку стоически, не выказав ни удивления, ни протеста. Максимус развернулся, снял с ноги носок и с поклоном вручил дорогому брату. Блэкагар изобразил возмущение и указал Максу на дверь. Но когда тот со смехом удалился, схватил носок и вынюхивал особо тщательно. Унес в свою спальню и спрятал под подушку. И ночью тыкался в этот чертов носок и, кажется, даже жевал его. Ему казалось, он сходит с ума. Он бы даже заскулил от страха за свой разум, но до такой степени самоконтроль он еще не потерял.

Еще ему стало нравиться мясо. Весь рацион был заменен на стейки слабой прожарки. Блэкагар заменил бы их на полностью сырые, но следовало соблюдать хотя бы видимость приличий. С приличиями было очень плохо, поскольку тарелку после стейка тянуло вылизать. Он попытался это сделать за ужином, но, поймав на себе изумленные взгляды близких и нескольких слуг, взял себя в руки.

Раньше они с Медузой имели обычай чинно прогуливаться по саду под руку. Теперь этот обычай превратился в пытку. Блэкагар не мог чинно вышагивать рядом с Медузой, ему хотелось сорваться с места и побежать, перепрыгнуть через куст, вываляться в той куче листьев, что заботливо сгреб садовник. Еще одной проблемой оказалось непрерывное желание сходить в туалет. оно охватывало Блэкагара чуть ли не возле каждого дерева. Когда это становилось совсем уж невыносимым, Блэкагар сдержанно кивал Медузе, сходил с мощеной дорожки и исчезал в кустах. Возвращался через минуту, в листьях, с каким-нибудь жалким букетиком для Медузы. И они оба делали вид, что Блэкагар настолько романтичен. Как-то раз едва не случилась катастрофа - Медуза подняла упавшую на тропинку ветку и отбросила ее подальше. Блэкагар не успел сосредоточиться и рванул следом. Опомнился уже когда принес ветку назад Медузе.

“Интересная форма, - попытался жестами оправдаться он. - Хочу покрыть ее резьбой”

Быть художником - не порок, так что это сошло ему с рук, но никакой резьбой Блэкагар ветку не покрыл. Он подбрасывал ее и ловил, запершись в своих покоях. И грыз.

Отдушиной были игры с маленькой племянницей. С Луной было позволительно бросать мячики, ловить их, бегать, валяться и делать вид, что все это - для ребенка.

Блэкагар все больше осознавал, куда делся Локджо. Он не мог доверить эти догадки никому из подданных, поэтому обратился к тем, от кого и так ничего не скроешь, но кто не станет претендовать на престол Аттилана. Конечно, он пришел к Иллюминатам.

- Бог мой, - сказал Чарльз Ксавьер, - Бедное животное. Друг мой, ты не можешь выдать это за вторичную мутацию, как у Маккоя?

- Я смотрел фильм, в котором человек при телепортации совместился с мухой, - сказал Старк. - Тебе еще повезло. Я пришлю тебе сахарную косточку и мячик с вибраниумной пропиткой, не портится от зубов, испытано на Халке.

- Локджо был кобелем или сучкой? - поинтересовался Намор.

- Мы можем попытаться разделить вас, - сказал Стрендж. - Но для этого нужно будет договориться с Доктором Думом и мистером Кейблом, чтобы воспроизвести все обстоятельства происшествия. Вы наверняка можете телепортироваться, как это делал ваш пес. Но, хочу предупредить, в ходе эксперимента вы можете не разделиться с Локджо, а напротив, соединиться еще и с Доктором Думом или...

Блэкагар не дослушал. В его душе шевелилась неведомая раньше, невыносимая тоска. Он телепортировался на самый высокий холм в окрестности - оказалось, это действительно легко. Он поразмыслил о перспективе соединиться с Думом или с мутантами. Или со всеми сразу. Присоединить к Аттилану Латверию было бы наверное неплохо. Можно еще захватить на эксперимент Макса, потому что хуже уже наверняка не будет.

Он поднял голову вверх. Огромная круглая луна, кажется, закрывала пол неба. Холодный, тоскливый свет родины заставлял все серебриться. Блэкагар сделал пару глубоких вдохов, а после протяжно и отчаянно завыл на луну.

Люцифер

— Гамбит просто хотел кастрировать котят, — сказал Реми, мрачно глядя себе под ноги. — Понимаешь, Логан?

Что может быть проще? Вчера утром Реми взял и отвез их к ветеринару, как и настаивали все, чьих тапок или, того хуже, супергеройских костюмов коснулась эта проблема. Единственным, кто не одобрял такого решения, был Логан. И именно к нему Реми пришел теперь жаловаться.

— И чо? — затянувшись сигарой и выпустив облачко дыма в лицо Реми, спросил Логан. — Я уже сказал тебе, что ты гребаный говнюк, и тебе самому не мешало бы все отрезать.

— У Гамбита не получилось, — сказал Реми. — Не совсем получилось.

— Как это не совсем? — заинтересовался Логан. — Вовремя передумал? Отрезал только одно яйцо одному коту?

— Всем. Всем троим, все яйца, — сокрушенно вздохнул Реми. — Но сегодня утром они на месте!

— Тебя нажучил ветеринар, поздравляю, — радостно оскалился Логан

— Нет же, нет! — отчаянно запротестовал Реми. — Они отросли! Гамбит сам видел все, всех выхаживал, всем воротнички надевал.

Логан, конечно, видел эти воротнички в инстаграме Гамбита. Тот прилежно публиковал фотографии своих несчастных котов пошагово, от стола ветеринара до матрасиков дома. Прямо с фанатизмом. Может быть, чтобы убедить своих баб, что теперь их туфли в безопасности.

— Отросли, значит? — хмыкнул Логан. — У всех?

— У одного, — сказал Реми, борясь с желанием «зарядить» дверь. — У Люцифера. Гамбит думал, ты уже в курсе.

Логан вытащил смартфон из заднего кармана и проверил ленту. Действительно, Гамбит сделал фоторепортаж и этого случая. В аккуратный квадрат была вписана рыжая задница Люцифера с новоотросшими «бубенцами».

— Мои поздравления, — Логан нажал сердечко под фотографией и перепостил ее Мстителям. — Или у тебя первый в мире кот с исцеляющим фактором, или добрая Китти протащила к тебе Эликсира, пока ты спал. Ставлю на Китти.

— Гамбит подозревал, что это шутка кого-то из людей Икс, — сказал Реми. — И проверил все камеры наблюдения. Никто не приходил.

— Значит, в шайке Китти еще и Дуг Рамси с Варлоком, а твои камеры взломаны. Юное поколение меня радует. Тебя тоже должно. Ладно, пойдем посмотрим на твоих котов вживую и узнаем, кто именно их трогал.

Реми добился чего хотел. Логан шел за ним осматривать и обнюхивать котяток.

Потом можно было бы посмеяться, попить пивка, ну, как обычно. От котяток Гамбита Логан всегда таял и из него можно было веревки вить.

Однако выпить не получилось. Потому что Люцифера Гамбит так и не нашел. Логан терпеливо ждал в кресле, поглаживая серого Оливера и белого Фигаро, а Реми заглядывал под каждую тумбочку, в шкаф, под кровать, звал Люцифера, шуршал кормом. Рыжий кот не отзывался. Логан прислушивался и мог поклясться, что, кроме него, Реми и двух обычных, обиженно мурчащих котят, здесь никого не было, о чем он Реми и сообщил.

— Может, вдобавок к регенерации Люцифер научился телепортироваться? — предположил Логан, скрывая тревогу.

— Здесь пахнет серой? — забеспокоился Реми, приняв шутку всерьез.

Логан принюхался. Серой пахло, но вчера к Гамбиту забегал Курт — помогал с доставкой котят к ветеринару. Это Логан выяснил сразу, связавшись с ним. За бамфов Курт тоже ручался. Никого из посторонних, ни Китти, ни Эликсира, здесь давно не появлялось. На три дня у них точно имелось алиби, если только они не научились забирать с собой запах. Камеры, кстати, были отключены.

— Мистик, — предположил Логан. — Могла прийти и забрать. Она умеет скрывать запах. И это в ее стиле.

— Она же мне котят и принесла, — Реми, казалось, был убит горем. — Зачем ей забирать одного? Не сказав ничего Гамбиту?

— Прежний хозяин мог на нее надавить, — пожал плечами Логан, теребя Оливера за ухо.

— Она же и есть прежний хозяин, — Гамбит сел на диван, проклиная себя за то, что не вживил котятам маячки.

— Серьезно, ты не знал? — удивился Логан. — От них же этим сукиным сыном еще месяц воняло.

— Кем? — похолодел Реми. — Магнето?

Логану не хотелось произносить это имя. От одной мысли о нем начинали чесаться когти. Оливер и Фигаро, уловив его настроение, встрепенулись и мигом соскочили с уютных теплых колен.

— Крид, — сказал Логан.

— Крид и котята? — не поверил Реми. — Зачем Криду котята?

— Мутантный рыжий котенок с регенерацией и Крид. Как же они могут быть связаны, а? — Логан достал сигару. — Ты знаешь, это может быть вообще не котенок.

Он не успел шокировать Реми еще сильнее, потому что его носа коснулся знакомый запах, когти сами рванулись наружу, а входная дверь Гамбита разлетелась в щепки. Котята прыснули под диван.

Помяни черта. На пороге стоял злой Крид.

Логан отшвырнул кресло и изготовился к прыжку. Неудачное место, неудачное время.

Реми схватил посох и спрыгнул с дивана навстречу Криду.

— Где?! Мой?! Кот?! — они прокричали это в лицо друг другу почти одновременно. И тут же замолчали, озадаченно морща лбы.

— Так Люцифер не у тебя? — уточнил Реми.

— Ты про**ал моего кота?! — рука Крида вцепилась в горло Реми. — За день?! Я только нашел его, а ты уже про**ал?!

В бок Крида мягко вошли когти Росомахи, яростное рычание заглушило звук вспарываемой плоти. Реми отбросили к стене, и два заклятых врага покатились по полу, вырывая друг из друга куски мяса.

Котята, прижав уши, глазели из-под дивана.

Гамбит изготовил карту, зарядил как следует, но бросить ее прицельно в противника было невозможно. Простившись мысленно с интерьером и остатками благодушия Логана, он швырнул карту наугад.

Сработало. Дерущихся расшвыряло и хорошенько прижгло. И, пока Реми бегал с огнетушителем, а котята с интересом обнюхивали лужу крови и ошметки лишних органов, Логан и Крид были заняты болезненной регенерацией и заталкиванием внутрь остатков кишечника. Запах стоял тот ещё, и Гамбит прикрыл нос платком.

— Съебись нахрен, — сказал Логан, когда восстановил способность разговаривать. — Папаша, блин. Как тебя угораздило на кошек перейти? Совсем мозг вытек? Даже спинной?

С его когтей вязкими струйками стекала кровь и Фигаро, заинтересовавшись, подскочил к нему ловить капли лапой. Реми обреченно подумал, что придется мыть кота, а клининговая компания его обанкротит и придется грабить банк или провести в казино пару месяцев. Что, в общем-то, неплохо, но…

— Джимми, Джимми, — оскалился Крид. — Не твое дело это все. Ты давно не моего прайда котик. Водись с вот этим картежником-заморышем и не лезь в мои дела. А то поцарапаешься.

Реми хотел было возмутиться, но смолчал.

— Как ее звали, браток? — не унимался Логан. — Мурка? Пушинка? Она была ангорочкой или ты по пьяни встретил ее в мусорнике?

— Синистер, — прошипел Крид.

— Ты трахнул Синистера?! — восхитился Логан. — И у него пошли котята? Я знал, что с этим парнем что-то не так.

— Отцепись, Джимми, — Крид безуспешно собирал в себе остатки ярости. — Кот у Синистера. И никого я не трахал. Сукин сын сделал его из меня. Склонировал. Хрен его поймет. Для нежности, блин, или для чего-то там, не знаю. Когда я сваливал от него, то прихватил переноску с образцами. Потому что нехрен.

— Выходит, сработало только с одним? — спросил Реми. Мысль о том, что он все это время поил молочком малолетнего Крида, ему не нравилась, но память тут же возвращала рыжую жалобную мордочку Люцифера. Что бы там ни было, он хотел вернуть своего кота.

— Я как увидел эти фоточки с «чудом у Гамбита», с этой рыжей жопкой, которую не перепостил только ленивый, так сразу все понял, — сказал Крид. — И, получается, не один я.

— Значит, пойдем спросим Синистера, — усмехнулся Логан. — Я вызову Эльфа?

Когда Курта ввели в курс дела, тот едва не потерял хвост от смеха.

— Х-23 здорового мутанта и Х-23 Саблезубого! — причитал он, телепортируясь от взбешенного Крида, скользившего по размазанной на полу крови. — Теперь тебе придется жить с Гамбитом, чтобы не рушить семью!

Логан не препятствовал этому и даже не пытался смягчить душевную боль Гамбита. Он заново изловил Оливера и размышлял о том, какая подлая штука генетика.

Когда Курту удалось утомить Крида, а запас колкостей иссяк, они все-таки телепортировались к Синистеру по координатам, предоставленным Кридом.

Логан был готов вынюхивать котенка, но не пришлось — все четверо наткнулись на самого хозяина злодейской лаборатории. Его плащ развевался в негодовании, отдельные ленточки сворачивались спиралями и тянулись к чужакам, норовя схватить. Котенком и не пахло. Зато на большом экране за спиной Синистера рыжела бубенцами свежеперехваченная фотография Люцифера.

— Итак, господа, приветствую вас, — сказал Синистер. — Виктор, я рад, что ты вернулся, у нас еще столько дел! Надеюсь, ты не против ответить мне, где мой кот?

Логан вздохнул и закурил, приготовившись мучительно умирать еще раз за этот день. И был бы хотя бы котенок как повод. Так нет, опять мимо.

— А это что такое? — спросил Синистер, глядя поверх их голов.

Запахло и котом, и серой. Грязно по-немецки выругался Курт Вагнер.

Логан обернулся и не нашел адекватных канадских аналогов.

Под потолком в редких языках пламени красиво и пафосно левитировал повелитель Ада и прилегающих территорий Мефисто. Руки и лицо повелителя были покрыты сплошной сеткой царапин, а на его голове, прямо между рогов, гнул спину и дыбил шерсть Люцифер.

— Эй! Это кот Гамбита! — возмущенно воскликнул Реми. Черт его знает, чем кормил котейку в своем Аду этот тип. А котику вредно.

— Натаниэль Милбури-Эссекс! — воскликнул Мефисто, стараясь сохранять пафос и достоинство. — Я хотел заключитьс вами сделку и принести ценный дар, но, вижу, желающих набралось на полноценный тендер. Итак, милейшие, кому здесь нужен адский кот-оборотень, которого я недавно нашел под чьей-то кроватью? Совершенно случайно, уверяю вас, ведь я искал не кота, а беглого суккуба. Но кот тоже хорош. Вы все его хотите. Я готов выслушать ваши предложения.

Надышавшийся серы Люцифер оглушительно чихнул и принялся точить когти о рог Мефисто.

Pyro

Кто-то из русских сказал несусветную глупость о том, что рукописи не горят. Еще как полыхают! Горит вообще все, но они — в первую очередь. Синджун Аллердайс мог бы многое рассказать об огне глупым русским. Он мог бы им рассказать, как собственноручно жег свои рукописи и они, черт подери, горели славно! Когда простой человек смотрит вокруг, он видит разное — деревья, людей, воду, дома. Мир Аллердайса тонул в огне. Пламя отличалось только по интенсивности. Пылали деревья в парке, полыхали люди, потрескивали, сгорая, дома. Никто не замечает пламени, если горение происходит медленно. Некоторые вещи, тлея, даже успевают временно восстанавливаться, но в итоге окисление возьмет свое, все сгорит. Аллердайс замечал даже самое медленное тление. Поначалу это завораживало, потом заставляло всматриваться в мир более пристально, чтобы увидеть хоть что-то за стеной огня, услышать слова за хаосом потрескивания, отметить красоту за неминуемым распадом. Ему нравилось. Нравилось сдерживать себя, не звать огонь без нужды, его и так полно вокруг. Возможно — ему нравилось так думать — огонь и сделал его писателем. Блестящим журналистом с особым взглядом на мир. Известным автором, пробовавшим себя и в готических романах, и в детективах, и в документальном жанре. Везде его преследовал успех. Ему казалось, еще немного — и будет достаточно. Славы, денег, внимания и главное — влияния. Подчинить себе огонь — невелика задача. Пока ты на него смотришь, ты можешь сделать его совсем незаметным, а можешь раздуть факел до небес, сотворить огненную птицу и сжать до крохотной искорки. Однажды он погасил пожар. Это было в небольшом индонезийском городке, откуда он вел репортажи. Кажется, загорелся отель. Или бордель — он не стал вникать, просто стоял перед пылающим зданием в толпе зевак. Сначала завороженный, впитывая впечатления, отмечая реакции людей, типажи — пригодится для будущих текстов. Затем протянул руку и погасил пламя, заставил его свернуться до крохотного тлеющего уголька. Он мог бы помогать людям, подумалось ему, вот хозяин отеля (или борделя) решил, что все кончено, он разорен. Но приходит герой и одним движением пальцев возвращает ему жизнь, надежды, благосостояние. На какое-то время, до следующего забытого на столе утюга. Народ, конечно, ахнул, кто-то стал молиться, благодаря богов за чудо, а кто-то приметил, по чьему жесту это произошло. Богов благодарить — дело привычное, а вот с людьми все сложнее. — Поджигатель! Колдун-поджигатель! — завопил кто-то. А после такого возгласа доказать, что ты — герой, сложно. Ему пришлось уносить ноги. Несколько дней скрываться, а после — убедить редакцию, что в Афганистане его работа сейчас куда нужнее и перспективнее. И не обращаться к прямому управлению огнем еще долго. Настоящий огонь — слишком просто, управлять огнем в людях — интереснее. Заставить их преклоняться, а не кричать «Поджигатель!» Заставить их думать, а не забывать утюги на столах. Пробудить сочувствие к бедным, нетерпение к несправедливости — вот чем он должен был жечь. Слово — вот его знамя и пламя. До поры ему казалось, что все удалось. Пока он не встретил ее. Рейвен Даркхольм. Это было на приеме по случаю выхода его очередной книги. Он расхаживал по арендованному издательством роскошному залу с бокалом в руках, едва ли зная половину нужных гостей, которых пригласил его литагент. Критики, торговцы, меценаты. Шакалы, живущие или согревавшиеся за счет его огня, но шакалы нужные. Рейвен была ослепительно хороша в своем откровенном платье и с этими этническими украшениями в виде черепов в прическе и на пояске. Он принял ее за одну из поклонниц его готики, за охотницу за вниманием кумира. Он пользовался такими не раз, поэтому был удивлен, когда спросив: «Вам понравилась книга?», услышал: «Нет». — Мне вообще не нравится то, что вы пишете, это вызывает жалость, — сказала она, отпивая из своего бокала. — Синджун, как такой, как вы, может плясать в угоду публике? Она произнесла его имя правильно, на австралийский манер, и это мгновенно погасило его гнев. Обычно и издатели, и поклонники стремятся исковеркать все по-своему, а то и сократить до панибратского «Джон», его это давно перестало бесить. Но внимание к таким мелочам он ценил. — Что же вы делаете здесь, если вам не нравятся мои книги? — спросил он. — Пришла сказать вам именно это, — улыбнулась она. — Что мне не нравится, как вы развлекаете публику вместо того, чтобы изменять мир. Что вы сдерживаете свой дар. Вы клоун, фокусник. А рождены волшебником. Ее пальцы коснулись его щеки — она почти флиртовала, почти — как язычок пламени, обволакивающий деревяшку, но отклоняющийся при первом же колебании воздуха. Они проговорили весь вечер. Она знала, кто он. Она знала о его даре. И ей было плевать на тонны написанной им макулатуры — эта макулатура ничего не изменяла, никого не спасала, не говорила правды, она тлела словом, но не могла заставить загореться никого. Рейвен Даркхольм смела утверждать, что перед ней и не писатель вовсе, а запуганный мутант, носящий маску клоуна, чтоб не дай бог никто не узнал, кто он, и не пришлось жить и бороться за себя и свою жизнь по-настоящему. Это было чересчур, но она даже дала ему свою визитку. Мол, когда наиграетесь в литературу для подростков и скучающих дам, позвоните, мистер Аллердайс, Синджун, для вас будет настоящее дело. Много настоящих дел, огня, настоящей жизни. Он даже не сжег эту визитку, хоть и хотелось, очень хотелось. Но это был вызов. Он должен был доказать хотя бы самому себе, что он не клоун, он способен изменить все, не потакая сопливым мечтам дам и подростков. Свою следующую книгу он писал год. Ночами. Забывая отвлечься на завтрак и на обед. Он рассказывал о том, как жить с огнем внутри и снаружи. Он писал о преступности и коррупции, о расовой ненависти и о добрососедской неприязни. О пороках, сжигавших людей, о губительных традициях, за которые люди хватаются, чтобы не чувствовать погребального костра, на котором плавятся их страны, цивилизации, расы. Он писал об уродах и фриках, подобных ему самому, забитых камнями или скрывавшихся всю жизнь. О тех, кто боялся и о тех, кого боялись. О, ему было что сказать. Он привык смотреть сквозь пламя, он привык замечать и отмечать. Ложь, лицемерие, прогнившие традиции, страх, смерть — все, от чего люди предпочитают отвернуться, но за что перепуганно держатся обеими руками. Обгоревшими, грязными от сажи ручонками. Он так и назвал книгу — Pyro. Огонь. Книга, конечно, провалилась. Она была слишком оскорбительна и не похожа на то, что он писал раньше. Газеты некоторое время кричали об оскорблении хорошего вкуса, о том, что знаменитый Аллердайс исписался. Кто-то из поклонников купил книгу автоматически, как очередную книгу любимого автора, и с отвращением выбросил, едва ли осилив половину. Его книга показательно сжигалась во дворах христианских школ. Его книгу отказывались принимать на продажу и хранение. — Нужно покаяться, — предложил ему лит-агент. — Сказать, что это был неудачный эксперимент и побыстрее скормить им что-нибудь легкое, о приключениях, как раньше. Аллердайс поступил иначе. Он выкупил остатки тиража, выгрузил все посреди пустыря за городом и чиркнул зажигалкой. Горело отлично, любому русскому бы понравилось. Аллердайс был австралийцем, но ему нравилось. С каждым языком пламени, пожиравшим его слово, он ощущал изменения в себе самом. Вот истина, в огне, а слова не нужны никому, слова никого не убедят. Он должен показать делом, чего стоят они все. Каждое свое слово он докажет огнем. Нет больше писателя Синджуна Аллердайса. Есть только огонь, Пиро. Фрик в клоунском прикиде и с огнеметом за спиной, достойный символ этого мира и этого времени. Последней он сжег визитку Рейвен Даркхольм, предварительно, конечно, позвонив ей и договорившись о встрече. Ему просто понравилось сжигать.

***

Мир Пиро тонул в огне. Ему казалось, что еще немного — и будет достаточно. Сжечь пару продажных сенаторов — и люди увидят, как легче дышится после того, как гарь развеется. Во время чумы все очищают огнем. Его зовут террористом — пусть. Проклятья пациентов — жертва, приносимая любым хирургом, работающим без анестезии. Но после — все увидят и поймут. Он нес свое пламя подобно знамени. До поры ему казалось, что все удалось. Он изменял мир, он был в двух шагах от того, чтобы изменить его навсегда. Если бы не чертовы клоуны, называющие себя героями. Из-за них Пиро угодил в тюрьму. Временно, конечно. В его голове уже зрел тысяча и один план, как оттуда выбраться и сделать это максимально зрелищно. Она пришла к нему на свидание, хотя он ничего подобного не ожидал. Кетрин Прайд, Китти, он узнал ее сразу — одна из этих клоунов, защитивших чертова сенатора. Из-за нее ему приходится мечтать о тысяче и одном плане выбраться. — Мистер Аллердайс, Сен-Джон, — смущенно сказала она. — Простите, вы не подпишете мне книгу? И протянула зачитанный томик, его последнюю, самую неудачную книгу. “Pyro”. Больше всего ему хотелось сейчас сжечь этот сохранившийся экземпляр, вместе с тюрьмой, этой бестактной поклонницей и самим собой. Вместо этого почти забытым движением он раскрыл книгу на положенной для автографа странице. — И как вам книга? — спросил он. — Очень понравилась, — сказала Китти. — Она мне помогла. Мне кажется, она изменила меня и помогла сделать очень важный выбор. У вас очень хорошо получилось. Он поднял на нее взгляд — ни искорки лукавства. «Мисс Прайд на долгую память и до новых встреч. С. Дж. Аллердайс» — написал он. Может, эти русские иногда и правы.

Рождественский гимн

Oh how they pound, raising the sound, o’er hill and dale, telling their tale,

Белоснежные хлопья падают невозможно медленно, почти торжественно, слой за слоем покрывая землю мягким саваном. Их танец в воздухе беспорядочен и раздражает, как любой хаос. Они обжигают подставленную ладонь, и это раздражает еще больше. Сотни людей вперемешку, больше никто не разберет, чья судьба осела пеплом рядом с чьей, не смешались ли в единое сероватое месиво вчерашние враги, не разнесло ли по разным частям пригорода вчерашних влюбленных. Где родители и где их дети? Где гении и где неудачники? — Какая бессмысленная трата, — с досадой произнес Натаниэль Эссекс, отряхивая ладонь и надевая перчатку. Он не любил бессмысленных трат. Датчики сообщили о незначительном росте радиации. Эссекс потянулся к коммуникатору. — Скотт, Алекс, возвращайтесь, — сказал он.— Не забудьте проверить защиту и пройти дезактивацию, мне ни к чему грязь в лаборатории. С них сталось бы пренебречь собственной безопасностью и щеголять без шлемов и костюмов защиты друг перед другом. А если Апокалипсис заметит в них болезнь и слабость, от них останется такой же горячий белый пепел, по которому не поймешь, где Алекс, а где Скотт. Они были не нужны ему, конечно же. Алекс вообще никогда не требовался, побочный продукт в семье Саммерсов. В Скотте отпала необходимость, когда Эссекс взял его генетический материал и создал то, к чему шел все эти годы. Свой шедевр. Своего совершенного воина, совершенного человека, который однажды победит хаос и смерть, вернув прежний, давно потерянный мир. Нейт. Миру нужен был Нейт. Натаниэль Кристофер Чарльз Грей-Саммерс. Ни в каких других Саммерсах Эссекс не нуждался. Однако они понадобятся маленькому Нейту. Ему потребуется любая поддержка, очень скоро. Сегодня или завтра. Эссекс закрыл за собой шлюз, ведущий на террасу. Освещение среагировало не сразу, постепенно превращая кромешную тьму в полумрак. Надо будет откорректировать настройки. Нейту нравился свет, а когда мальчик был в хорошем настроении, он без капризов терпел многочисленные тесты и более эффективно занимался. Капсула, в которой спал Нейт, была холодной на ощупь. Она уже едва подходила для ребенка: Нейт рос быстро. Вскоре придется доставать новую, а это дополнительные сложности. Любая сложность — лишний риск раскрытия Эссекс молча считал жизненные показатели мальчика, затем открыл капсулу и дождался, пока Нейт откроет глаза. Новая пижамка с подогревом (специальная разработка) была уже готова. На прошлой, что стала мала своему хозяину, были лошадки. На новой красовались звезды. Ненужное излишество, но Нейт рассмеялся, рассматривая слабо фосфоресцирующий принт. Раньше Эссекс одевал мальчика сам, но теперь Нейт достаточно подрос, чтобы одеться самостоятельно и телекинетически застегнуть каждую пуговку из пяти. Эссекс терпеливо ждал. Стимуляция мозга во сне давала плоды. Движения стали точнее, и с пуговицами Нейт управлялся намного лучше. Играя, он попытался подергать за пуговицы и Эссекса. Одну петлю тот позволил, вероятно, отвлекшись, но тут же опомнился и восстановил застежку. — Очень хорошо,— сказал он, беря мальчика за руку. — Ты готов к прогулке и занятиям. К его сожалению, это действительно было необходимо. Если бы все можно было заменить электрохимической стимуляцией, внутривенным питанием и гипнообучением и не вынимать Нейта из капсулы, пока не будет полностью готов! Нейт ухватился за руку Эссекса и пошел рядом, иногда не выдерживая и подпрыгивая, как козленок. Эссекс старался его не одергивать. В стыках кафельной плитки не было никакой лавы, по крайней мере, пока. Но умение различить любой изъян в кафеле и вовремя среагировать могло пригодиться Нейту потом, когда мирная обстановка родной лаборатории сменится минными полями. — Мне снилось! — сказал Нейт, хватая Эссекса свободной рукой за ленточки плаща. Ленты извивались, то приближаясь, то резко уходя в сторону, дразня мальчика. Скорее всего, это тоже когда-нибудь ему пригодится. — Мне правда снилось, не уроки. Такое большое, с огоньками, — Нейт взмахнул рукой, — И такое маленькое оранжевое, и оно пахло! И звуки, такие... как приборы пищат, только так странно! Он старательно напел услышанную во сне мелодию, в которой без труда узнавался рождественский гимн. Эссекс со странным удовлетворением признал, что у мальчика неплохой слух. — Скотт или Алекс заснули в лаборатории, — предположил Эссекс. — А ты телепатически подхватил их глупые грезы. Это называется нарушение стерильности режима, и за это им влетит. — Я хочу большое с огоньками и круглое оранжевое, — сказал Нейт. — Хочу глупые грезы, можно? Я ведь хорошо обучаюсь. Можно хоть немножечко глупого? И не ругать Скотта, я больше не буду смотреть, что он думает! — Нет, — холодно сказал Эссекс. И это всегда было твердым “нет”, с которым не спорили даже Скотт с Алексом. Не может быть никакого Рождества, елок, мандаринов и колядок в мире, где люди падают с неба вместо снега, в мире, где Апокалипсис победил. В Рождестве и в мирное время смысла было мало. Собирались люди, над чем-то смеялись, пили горячее вино, пели дурацкие песни и тащили домой срубленные деревца. Вешали на них всякий хлам, который находили на чердаках, и подсовывали друг другу ненужные подарки, покупать которые их заставляло только рождественское безумие. В обычные дни все довольствовались необходимым, а безумное отправлялось на чердак. Теперь не осталось ни чердаков, ни радостных безумцев, ни Рождества, ни старого мира. Эссекс держал за руку свое супероружие, свой генетический шедевр, свою единственную надежду на то, что однажды мир вернется. Но, конечно, без безумств и глупостей, под строгим управлением Натаниэля Кристофера Чарльза Грея Саммерса. И Скотту вовсе не следовало обучать будущего хозяина мира всякой ерунде. Технически Скотт был отцом Нейта, но ни он, ни Нейт об этом не знали. Эссекс рассматривал Скотта исключительно как донора генетического материала. Он не собирался уступать Нейта никому и никогда, даже если это было несколько иррационально. Он впустил Нейта в комнату для тренировок, и мальчик напрягся, готовый к увлекательной игре. Эссекс надел шлем-усилитель и атаковал как всегда без предупреждения. К его разочарованию, Нейт пропустил первый пси-удар и сжался от боли. Он не мог получить поблажек или передышки — Апокалипсис ничего этого не предоставит, а значит, не мог позволить и Эссекс. Не дожидаясь, пока Нейт опомнится, он отдал команду, и из скрытых ниш по периметру появились дроны — наземные и летающие. Они ощутимо били электрическими разрядами: каждое попадание означало, что настоящий боевой дрон Апокалипсиса испепелил Нейта, и Эссекс проиграл. Это злило, он бил пси-импульсами, то ли наказывая, то ли стимулируя действовать, а не хныкать и прятаться. Укрыться было негде, мальчишке оставалось только сбивать врагов телекинезом, заслоняясь пси-щитом против ударов. Убивать любого, кто хочет причинить вред, любого, кто стоит на пути, любого с эмблемой Апокалипсиса. Не у каждого мальчика такие удивительные игрушки. Нейт обижался и злился. Плакать нельзя и бесполезно, он знал, но злые дроны жалились так больно, сбить их было так трудно, что он не мог сдержать злых слез. Требовалось сосредоточиться. Нейт представил, что писк стреляющих дронов складывается в рождественскую песенку Скотта, непонятную, веселую и почему— то тревожную. О, как они звонят, рождественские колокольчики, холмам и долине рассказывают свои сказки. Каждый сбитый дрон — оранжевое ароматное чудо, падающее ему в ладонь, фейерверком — искры. И уже почти не больно. Он не успел поставить щит, и очередной удар Эссекса заставил его закричать. гимн колокольчиков распался на отдельные неприятные звуки, собрать песенку заново больше не выходило. Нейт обижено обернулся, хотя обижаться было совсем запрещено, посмотрел в красные злые глаза Эссекса и ударил в ответ так сильно, как смог. За укатившийся в темноту оранжевый мячик, который он теперь не помнил из-за боли, за рассыпавшиеся колокольчики, за то, что веселые огоньки так больно бьются. Наверное, он даже немного перестарался. Такого Эссекс не ожидал. Падая, он ощущал гордость и тревогу — он не успел проинструктировать Нейта, Нейт не знал, что теперь делать, не знал, что должен убить Апокалипсиса. Тревога успела утихнуть до того, как Эссекс потерял сознание: нет, Нейт не мог убить его. Не мог. Пока.

***

Он лежал навзничь, приходя в себя. Почему-то было холодно, гораздо холодней, чем в лаборатории. Нейт стоял над ним, сжимая кулаки. Взрослый, красивый, отчаянно злой. Эссекс потянулся к нему и получил новый удар. Кровь толчками покидала тело, и он с удивлением понял, что не может восстановиться. Нейт сделал что-то такое, после чего регенерация была невозможна. — Нейт, — прохрипел он, — Нейт! Память медленно возвращалась. Труп человека с железной рукой покоился под обломками нелепого шаткого строения. Труп человека, воспитавшего его Нейта. Посмевшего отнять его преданность. Посмевшего отвлечь Нейта от его главной цели. Бродячий цирк, какая нелепость. Остальные товарищи Нейта тоже уже не шевелились. Их ошибкой была попытка атаковать, против них Эссекс ничего не имел. — Нейт, ты должен убить Апокалипсиса, — повторил Эссекс все еще не веря, что это его Нейт. Можно было простить вспышку гнева, но эта вспышка затянулась. Ведь Эссекс все объяснил. Смерть старого калеки была необходима, любые привязанности это слабость. А Нейт не мог позволить себе слабости. Он должен... — Иди ты к черту, — сплюнул Нейт. — Ты отнял у меня все, что я любил, и всех, кто любил меня. Теперь я один. Он повернулся к Эссексу спиной, уходя хоронить своих близких. И с какой-то неуместной досадой Эссекс подумал, что ему такой чести не достанется. Что он был бы счастлив, наверное, если бы Нейт или... или даже кто-то из мальчиков, Скотт или Алекс с таким же пылом мстили за него. Может быть, они могли бы, если бы он не ушел от них еще раньше, спасая себя и свои великие планы. Его мальчики теперь с Апокалипсисом. Его Нейт теперь один и плевать хотел на великие планы. “Я тоже люблю тебя” — признаться в этом перед смертью ведь не такая уж и слабость? Ему бы все равно никто не поверил. Даже он сам. Один за другим к небу взметнулось несколько костров. Нейт стал силен в термокинетике. Эссекс не мог повернуть голову, чтобы посмотреть, как кружат над погребальными кострами искры. Он только ощущал горький запах гари. Запах, которым был пропитан весь его мир. Сверху один за другим сыпались белоснежные хлопья, все еще горячие. По два килограмма белых хлопьев, все, что остается от каждого человека холмам, долинам, странным сказкам. Он был один.

***

Он медленно приходил в себя. Нейт дергал его за застежки плаща и плакал навзрыд, так горько, будто кто-то и вправду умер. Следовало отругать его за это. Даже если кто-то гибнет, это не повод для скорби. Эссекс вздрогнул, когда ему почудились шаги уходящего взрослого Нейта. Он приподнялся и прижал мальчика к себе. — Я не хотел, папа, я не хотел! — проговорил ему в плечо Нейт. Потом Эссекс разъяснит ему, что хотеть на самом деле необходимо, но не сейчас. Нет, не сейчас. — Все хорошо, — сказал он вместо этого, — все хорошо. Система охраны известила, что прибыли братья Саммерсы, а через минуту в лабораторию ворвался Скотт, конечно, презрев дезактивацию, неся с собой пыль и запах гари. — Отец. посмотри, что я достал! — крикнул он. — Посмотри! — Мы достали! — ревниво фыркнул из-за спины брата Алекс. — Привет, мелкий! — Я большой! — запротестовал было Нейт, но замер. В протянутых ладонях Скотта лежало четыре круглых оранжевых чуда с невозможным, самым прекрасным запахом на свете. Однажды он видел на старой фотографии в гипнообучателе солнце — оно было точно таким. — Смотри, мандарины, — улыбался Алекс, присев перед Нейтом на корточки. — С Рождеством! Мандаринам тоже, скорее всего, требовалась дезактивация. Кто его знает, где мальчишки их откопали. Но Нейт протянул к ним ручонки с таким благоговением, что Эссекс подумал — а черт с ним, не может случиться ничего хуже, чем уже есть. Он подошел к пульту, вбивая новый режим, и лаборатория засияла, замигала разноцветными диодами на приборных панелях. — Гимн колокольчиков, — скомандовал он. И система, отыскав в архивах нужный файл, грянула рождественским гимном. Ее тут же, не веря сами себе, подхватили его мальчики. Эссекс не смотрел на них. Это было бы слишком большой слабостью. А на утро все вокруг засыпало снегом — настоящим. Он падал всю ночь, закрывая собой мягкий слой пепла.

Танго

Здесь пахнет освобождением и смертью одновременно. Эрик уже научился переносить запах медикаментов и вид людей в белых халатах, заново. Он пытается себя убедить, что теперь все заново. Безопасно. Своя земля, свое место в мире, навсегда, его народ больше никогда не будет в опасности. Это то, что говорит ему Чарльз. Эрик честно пытается верить. Притвориться, что он дома и все прошло. Он знает, что все только началось.

Сидящий в темноте у кровати Габи Чарльз тоже не воплощение оптимизма. Днем, если вытащить его на залитые солнцем улочки Хайфы, он излучает уверенность в непременном счастье для всех, мире во всем мире и всеобщем братстве. Ночью, у постели Габи, все иначе. Его накрывает атмосферой госпиталя, тишиной, чужими ночными кошмарами. Эхом лагерей. Безнадежностью. Смертью. Он пытается примириться с чужой тоской так же, как Эрик пытается поверить и принять мирную жизнь навсегда. И не может. В пропахшей лекарствами палате ему видится только ночь и небытие. Навсегда.

Эрик неслышно подходит к нему и кладет руку на плечо друга. Чарльз не вздрагивает, присутствие Эрика он ощутил задолго до того, как тот вошел.

- Эрик, друг мой, - тихо произносит он. - Наш вечерний поход в бар. Я совсем забыл, прости.

- Это подождет, - Эрик присаживается на край тумбочки у кровати девушки и задумчиво проводит пальцем по трубке капельницы. - Как она?

- Видит во сне расстрел, - как можно спокойнее сообщает Чарльз. - Снова и снова. Я не могу оставить ее одну с этим.

- Добрый заботливый Чарльз, - Эрик отводит взгляд от напряженного лица Габи. Знакомые сны. - Работа даже ночью.

- Это не работа, - Чарльз потягивается, разминая затекшую шею. - Я, наверное, влюблен. Когда она поправится, сделаю ей предложение.

Он почти верит в это сам. Особенно когда это проговаривает.

- Как непрофессионально для доктора. Уверен, что это любовь, а не твое фанатичное желание всех спасти? – Эрик следит за каждым его движением. Рядом с этим человеком его собственные демоны отступают.

Но хорошо, что Чарльз стережет не его кошмары. И никогда не будет. В его снах - горящие печи и люди, медленно превращающиеся в прах. В его снах – пули, летящие в лицо и глухой страшный звук разрываемой плоти и ломающихся костей только что бывших живыми людей. В его снах – аккуратные горки золотых коронок, вырванных из мертвых ртов и не менее аккуратные стопки одежды перед газовыми камерами. В его снах сгорает в огне его маленькая дочь, уже в мирной стране и в мирное время. В его душе только печи. Печи прошлого и печи будущего, очертания которых он уже видит в настоящем. Он знает, что они появятся, с той самой минуты, как узнает от Чарльза, что он не чудовище, не урод, а представитель нового вида. Один он может скрываться. Скрыть целый вид нельзя. Впереди и позади только огонь.

Нет, Чарльзу туда не нужно.

- Вот когда я ее спасу, тогда посмотрим, - Чарльзу наконец удается нащупать нужное светлое воспоминание в сознании Габи и заменить этим болезненный сон. Габи улыбается. Чарльз закрывает лицо руками. Ему не избавиться от этих видений, но о себе он хотя бы знает, что они чужие.

Ему кажется, что он смертельно устал, но он даже не пытается сопротивляться, когда сильные руки Эрика поднимают его.

- Она будет в порядке, - говорит Эрик. - Неделя-другая и пойдет отплясывать с тобой на развеселых праздниках. Потребует туфли и платье. И вытрясет из тебя всю хандру.

«Это не моя хандра!» - хочет возразить Чарльз. Но Эрик прав. Это все пройдет, должно пройти.

- Ее ждет глубокое разочарование, - вздыхает он, - Я не умею отплясывать на развеселых праздниках.

Брови Эрика удивленно поднимаются.

- Да ну, Чарльз, не может быть. А как же все эти балы для высшего света, уроки танцев как часть воспитания золотой молодежи?

- Не было никаких таких балов. На благотворительные меня не брали. А если руководитель отца, мистер Милбурн, устраивал вечеринки, это были просто посиделки с выпивкой и картами. Мы с мамой быстро уезжали. Учился я дома – и опять же, никакой хореографии. А когда мама вышла замуж второй раз, стало точно не до танцев. Мне было не интересно. Не с братом же танцевать в перерывах между драками.

- Мама танцевала всегда, - зачем-то сообщает Эрик, все еще не отпуская Чарльза, - Когда было плохо, когда было хорошо. Она была помешана на танго. На нашей улице они с отцом танцевали танго лучше всех. Я могу показать, когда ты разрешишь мне, наконец, вытащить тебя на свежий воздух.

Чарльз едва успевает захватить свою шляпу.

Эрик считает, что в своих шортах и рубашке в стиле сафари и в щегольской шляпе среди ночи Чарльз выглядит забавно. Но Чарльз привык прикрывать здесь свою лысину шляпой даже ночью, после того как здорово обгорел в первые дни. А кипа ему не подошла, Эрик, конечно, попробовал.

- Прямо здесь? – спрашивает Чарльз. Эрику иногда приходят в голову совершенно безумные идеи. Но оспаривать их Чарльз не решается. Тем более, его это тоже развлекает.

- Нет лучшего времени и места, - кивает Эрик. - Танго изначально – танец мигрантов, изгнанников. Людей без дома, рода и племени. В зал его вывела мода. Но это неправильно. Ты сейчас среди гонимого народа. И сам – часть тех, кому не будет места среди людей. К черту залы!

- Мы не изгнанники, Эрик, - поправляет его Чарльз, готовясь следовать инструкциям друга. - Мы дар человечеству. После того, что случилось с евреями, геноцида никогда больше не повторится. Наступило новое время, Эрик! Люди извлекли урок. Инаковость – не повод для изгнания.

- Я так считаю, ты так считаешь, Чарльз, давай завтра же объявим всем, кто мы? - Эрик делает шаг в сторону. - Выход. Важная часть танца. Партнеры заявляют о себе. Выше голову, друг мой.

Чарльз старательно повторяет его движения. Кажется, это будет не просто танец. Это никогда не просто. Не просто шахматы, не просто прогулки, не просто беседы.

- Мы непременно объявим, - обещает он. - Но сначала нам нужно самим научиться применять свои силы. Найти таких же, как мы, обучить их. Научить их не бояться, научить не навредить. Если не будем бояться мы, не будут бояться и нас.

Эрик скалится. О, Чарльз, человечество никогда не извлекает урок. Оно способно иногда проявлять милосердие к побежденным, к слабым. Когда у него достаточно ресурсов на то, чтобы быть милосердными. А мы не будем слабы, Чарльз. Мы конкуренты. Они увидят нас именно такими.

- Амаге. Обманное движение, - говорит он вслух. - Ты манишь партнершу к себе, а на самом деле уходишь в сторону. Мы действительно должны обучиться. Найти много подобных нам, объединить их. Стать той силой, которую, обнаружив, уже не смогут подавить. Тогда перед нами склонятся, и уже мы, мы будем милосердны, Чарльз. Мы сделаем все правильно. Вместо них. Голову выше, смотри не на ноги, а мне в глаза.

- Это плохой путь, Эрик. Выходит, что испугавшись их, ты хочешь сделать то, чего от них ожидаешь. Это не тот путь, которым следует идти. Я сделаю все, чтобы этого не было, ни с нашей, ни с их стороны. Мы сделаем.

Он видит неверие на лице Эрика. Этот разговор не в первый раз. Иногда Чарльз даже готов согласиться с другом, просто чтобы не спорить зря. В конце концов, все это просто слова. Он видел, с какой готовностью Эрик всегда помогает пациентам. Он знает, через что прошел этот человек. И он станет завоевателем и угнетателем? Нет, конечно же, нет. Эрик просто хочет, чтоб кто-то возразил его темным мыслям. У каждого есть темные мысли.

- Коррида. И движение и суть танца, - Эрик демонстрирует короткую пробежку, несколько шагов, плечом к плечу с Чарльзом, - Один из смыслов. Партнер – тореро, партнерша бык. Они движутся в танце страсти и борьбы. Бык – идеалист и оптимист. Он верит в то, что вырастившие его на ферме парни – хорошие ребята. Они дали ему имя и вкусно кормили. И если он победит вот этого наглого мачо с красной тряпкой, то он снова сможет вернуться к мирной жизни.

- А он сможет? – спрашивает Чарльз. Этот поворот ему совершенно не нравится.

- Нет. Тореро знает, что если погибнет не бык, а он, быка все равно прикончат. Максимум, что он получит – еще одна коррида. Но быка в этом не убедить.

- А если он откажется убивать тореро?

- Ну, во-первых, его перед этим раздразнят помощники тореро, - коротко улыбается Эрик. - Да и сам тореро будет хорош. Это если говорить о корриде. А если о танце, то если бык откажется танцевать, не получится танго.

- Это танец об убийстве? – удивляется Чарльз, копируя пробежки и амаге.

- Нет, - говорит Эрик. - Танец о любви к жизни. Убийство, смерть – просто ее часть.

Чарльз задыхается и впивается взглядом в глаза Эрика, стараясь найти в его мыслях что-нибудь, что подскажет ему – все это шутка. Но нет. Эрик предельно серьезен и сосредоточен. Тореро ведет Чарльза по воображаемой арене, автоматически касаясь металла в округе. Если смотреть только в его холодные внимательные глаза, можно легко представить, как трепещет на ветру алое полотнище плаща, как лязгают железные пики помощников тореро.

Я люблю тебя, жизнь, я любуюсь тобой, - говорит взгляд тореро. - Я должен победить. Я убью тебя.

Я люблю тебя, жизнь, - говорит бык, зачарованный плащом тореро. - Я не сдамся тебе. Я убью тебя.

Смерть - только пламя, освещающее эту страсть, это безумие. Ты видишь алое, ты видишь кровь, ты видишь? Ты не даешь себя победить. Адорно, Чарльз, а теперь кадена.

Вперед, в сторону, назад, в сторону. Непрерывная игра, непрерывное соперничество. Не просто секс или любование. Они равны и горды, тореро и его бык. Они сильны и готовы смести партнера этой силой. Нет для них любви без свободы. А цена свободы известна. Обоим. Во взгляде Эрика не лед, а страсть.

Чарльз так никогда и не станцевал танго с Габи. Были другие танцы, но этот – не пришлось.

***

Здесь пахнет смертью. Магнето уже почти привык к этому запаху. Не смирился, нет. Он знает, что впереди – только печь. Остатки обороны не сдержат стражей, конечно, не сдержат. А его бой завершен. Если он проживет еще пару минут, то сможет ударить в последний раз, уже здесь. Почему-то в конце это важно для него – быть здесь.

Чарльз в своем кресле у стола, на котором Китти пытается удержать Логана – тоже не образец оптимизма. Но он тоже привык сражаться до конца. Цепляться за самую ничтожную надежду. Вот за эту, замершую на столе.

Магнето тяжело опускается на пол перед Чарльзом, стараясь прикрыть плащом рану в боку.

Чарльз все равно все понимает. Не задает глупых вопросов вроде «Как ты?»

Чарльз не спрашивает и о тех, что остались снаружи.

Он просто протягивает Магнето руку в последнем пожатии.

Столько лет это непрерывное соперничество. На грани и за гранью. Бесконечный танец. Плащ тореро давно не красный. Он сменил свое пурпурное одеяние на черное. Скорбь по пролитой крови на память об углях, в которые превратился его народ и его жизнь. Единственное красное сочится сейчас между его пальцев.

Чарльз давно уже прикован к своему креслу и не встанет с него. Даже если бы сейчас было время для милонги, а не для прощания.

Но в застывающем взгляде Магнето нет поражения. И прежде чем отпустить внезапно ослабевшую ладонь друга, Чарльз мысленно делает шаг вперед. На темную пустынную улочку жаркой Хайфы. Магнето улыбается, глядя на стоящего перед ним Чарльза и протягивает руки. Выход. Кадена. Коррида. Ох уж эти телепатические штучки. Секунда за час. Не стоит об этом.

- Это страсть или ты фанатично пытался меня спасти все эти годы? – хрипло спрашивает Эрик.

- Это танго, - говорит Чарльз, не забывая об адорно.

Вперед, в сторону, назад, в сторону.

Он видит, как в их убежище врывается страж.

Он прикрывается рукой от полыхнувшей в груди металлического монстра топки.

Он закрывает глаза, чтобы Эрик не увидел отблесков пламени.

Амаге.

Кошачий вопрос

Кошек в поместье Ксавьера никто никогда не считал. Они свободно сновали по парку, отсыпались в кроватях, чемоданах и шкафах одаренных воспитанников, точили когти о старинные шкафы, презрительно смотрели на юных мутантов с книжных полок. Без них всё это давно было бы сожрано мышами. Но контролировать этот прайд пытались только поварихи, в чьи обязанности входил прокорм как студентов, так и котов. Иногда какую-нибудь кошку или кота доставляли Зверю на стерилизацию, тот выражал животному соболезнования и делал свое дело. Иногда вешал на ошейник маячок, чтобы на досуге следить за перемещениями десятков искорок на экране. Но даже это не гарантировало, что кто-то из старых кошек поместья не отправится на поиски лучшей жизни или не прибьётся кошка-другая из округи. К тому же это было дорого и хлопотно. В общем, если кто-то из кошек исчезал или появлялся кто-то новый, особого значения этому не придавали.

Поэтому, когда холодным осенним днем во время дружеского налёта на поместье под капот М-мобиля забралась беременная черепаховая киска, проспала там всю драку и укатила прочь вместе с Братством, никто этого не заметил, не поднял тревоги и не устроил погони.

Тревогу поднял Жаба, когда, проверяя машину, услышал в её недрах мяуканье. Достать кошку самостоятельно он не смог и помчался за помощью Магнето. Пока он бегал за хозяином, а после — уворачивался от его гнева, к мяуканью прибавился тоненький писк. Разобрав силой магнетизма М-мобиль на части, великий Магнето обнаружил чудом оставшуюся в живых кошечку и четверых котят. Белого, рыжего, черного и серого. Как на подбор.

- Прочь, - рявкнул на Жабу раздосадованный Магнето.

Подняв кошечку и котят вместе с куском металла, на котором те устроились, и, прикрыв плащом, он понес их в свои покои. Звонить в поместье и признаваться в краже кошки? “Чарльз, мой старый друг, я тут в пылу сражения с твоими студентами кошку прихватил. Случайно. Извини. И за разбитые окна тоже. Заберешь ее сам или мне залететь вечерком, заодно в шахматы поиграем за термосом вина?” Нет, это было немыслимо. Кошка оказалась разноглазой, а гетерохромия — тоже мутация, как любил повторять Чарльз Ксавьер. Так что можно было считать, что, запрыгнув в М-мобиль и покинув поместье Х, кошка выбрала сторону, на которой будет сражаться за счастье собратьев. Это Магнето уважал. А вот о слепых котятах судить было рано.Так что до взросления они остались в Братстве под покровительством Лидера.

Когда котята повзрослели достаточно, оказалось, что ни один из них не мутант даже с натяжкой.

Зато плащ Магнето местами стал рыжим, местами — серым с белыми фрагментами, местами — и вовсе чёрным. Издали он казался черепаховым и вызывал умиленные возгласы понимающих дам, а это уже никуда не годилось. Подросших котят следовало срочно пристроить в хорошие, надежные руки.

- Можно дать объявление в газету, - предложил Жаба. - Раздаются котята: белый, серый, рыжий и чёрный. И черепаховая кошка. В добрые руки. Обращаться в Братство Злых Мутантов с 7 до 9 вечера по четвергам.

- Ага, и адресок дать, чтоб понаехали зоозащитники от Траска или от ЩИТа, - поддержал его Ртуть. - Будет чем заняться!

- Ладно, не обязательно давать реальный адрес, - хмыкнул Жаба. - Можно попробовать через подставного флэтскана с хорошей репутацией. Например, через Мёрдока. Он недавно отмазал меня от штрафа за неправильную парковку М-мобиля, так что может и раздать котят через своих клиентов.

- Услуги мистера Мёрдока обошлись нам в сумму, превышающую штраф за парковку, - заметил Магнето. Он хотел было гневно стукнуть кулаком по столу, но на одном его плече спал, свесив лапки, рыжий котёнок, на другом вылизывал ему ухо серый, на коленях свернулся чёрный, а белый уже пару часов не вставал с разложенного на столе плана проведения очередной террористической акции, блокируя работу Братства. Их мать умывалась под столом, оглушительно мурлыкая. Шуметь было недопустимо. Так что Магнето на Жабу просто гневно шипел.

- Тогда подбросим, - не сдавался Жаба.

- Исключено! - возмутился Магнето. - Это ставит под угрозу их жизнь.

- Котят или их потенциальных хозяев? - уточнил Ртуть

- И тех, и других, - ответил Магнето. - Они могут обидеть котят. И тогда мне придётся сровнять с землёй квартал этих негодяев, а водопроводные трубы пропустить им через…

Ванда кашлянула, и он не стал продолжать. Все и так достаточно ярко представляли себе, что ждёт тех, кто обидит котяток Магнето. Остреньким ушкам кошки-матери незачем было это слушать.

Белый котёнок потянулся, зацепил остренькими коготками край безупречного плана акции и принялся с заразительным удовольствием драть бумагу.

- Поговори с Мёрдоком, - сказал Магнето Жабе.

Через пару дней партнёр Мёрдока, Фогги Нельсон, сообщил, что у них есть клиенты, которым не помешало бы завести котят. Во-первых, для улучшения имиджа, во-вторых, для лечения нервов.

Если бы Магнето согласился просто передать котят с Жабой, всё бы срослось. Но он пожелал встретиться с будущими котовладельцами сам. На первую встречу он пришёл с переноской. Остальные собеседования он провёл уже без котят.

Взгляд Магнето заставлял и без того нервных кандидатов вжиматься в кресло, а уж когда он приступал к допросу, Мёрдок тяжело вздыхал, а кандидаты начинали привычно изворачиваться и лгать. Без допроса не обошлось ни разу; Магнето было необходимо знать всё: на какие доходы живет кандидат, стабильны ли эти доходы, нет ли у него планов завести собаку? А у членов его семьи? Как он относится к мутантам? Есть ли у него сетки на окнах (если нет — Мастер Магнетизма готов забить эти окна самыми прочными железными решётками). Есть ли место для лотка? А для дерева развлечений? Не живет ли кандидат в окрестностях Манхэттена (таких кандидатов Магнето отметал сразу: слишком шумно, тревожно и чуть не каждую неделю район громит какой-нибудь суперзлодей или монстр из преисподней).

Если клиент всё же успешно добирался до конца допроса и уже представлял себе, что вот-вот прижмёт к сердцу такой выстраданный пушистый комочек, его ждал новый шок. Магнето торжественно обещал регулярно навещать флэтскана, которому выпала столь высокая честь. Проверять, как живется хвостатому члену Братства, и, если что…

На моменте с водопроводными трубами у них появлялась аллергия на кошек, финансовые трудности, перспективы переезда на Манхэттен, и они исчезали.

На десятом собеседовании тактичный Мёрдок твердо сказал: “Хватит”.

- Мистер Леншерр, - сжимая рукоять трости, заявил он. - Вы запугиваете моих клиентов. Многие из них этого заслуживают, но по большей части ни они, ни их деньги не возвращаются больше в этот офис. А это расстраивает моего партнера, мистера Нельсона.

Фогги согласно закивал и состроил сокрушённую мину.

- Пристройте котят как-нибудь ещё, - Мёрдок задрал подбородок, давая Магнето понять, что с ним-то запугивания не пройдут.

За провал плана, конечно, досталось Жабе.

Плащ Магнето от этого чище не стал, популярность Лидера среди домохозяек росла. Да и характер Лидера тревожно портился. Стены украсили многочисленные скетчи со спящими, играющими, едящими, умывающимися котиками. Котики покрывали поля безупречных планов. По мнению Ртути, Мастер магнетизма был близок к тому чтобы украсить шлем гравировкой из кошачьих пяточек. Не раз Магнето заставали склонившимся над котеночком с улыбкой вместо известного всему миру яростного оскала. Однажды он вспомнил о котятах прямо на миссии. И эта улыбка попала на передовицу “Дейли Бьюгл”.

Вот на этом моменте и почуял неладное Чарльз Ксавьер.

К логову Злых Мутантов он приехал один, не прихватив с собой даже Росомаху. Это с головой выдавало крайнее волнение Профессора Х. Бросив машину на въезде в переулок, он помчался в своем кресле прямиком к сквоту Братства. Вход в логово был широким, как раз чтоб в него мог вылетать Магнето, пылая гневом и жаждой мести за мутантов и не рискуя расшибиться об угол. Или чтобы в дверь без труда проехало кресло Ксавьера.

- Эрик?! - с порога крикнул Чарльз. - Что ты задумал?!

И тут же на колени к нему прыгнула черепаховая кошка. И выкатились, задрав хвосты, четверо котят.

Знакомый разум любой телепат узнает сразу же. Кошка была Чарльзу знакома. А вот котята — нет.

- Ты украл мою кошку, - заметил Чарльз, когда Магнето чинно выплыл к нему из зловещего сумрака коридора. Зловещий сумрак, однако, все равно не скрыл тысячу и одну картинку с котиками на стенах логова.

- Она выбрала нашу сторону, - начал было давно заготовленную речь Магнето и вздохнул. - Тебе не нужны еще котята?

Чарльз облегченно вздохнул.

- Пойдем поговорим, старый друг, - предложил он, почесывая кошке щёчки.

- Шахматы? - спросил Магнето.

- Пожалуй, - согласился Чарльз. - И чаю. Покрепче.

Уже за шахматной доской, обложившись котами, можно было обсудить судьбы мира.

- Твой подход к безопасности котят похвален, - сказал Чарльз, выслушав Магнето и передвинув фигуру. - Мне никогда не удавалось их даже сосчитать.

- Каждый котенок снабжен подкожным чипом, - сообщил Магнето, делая свой ход. - Я всегда знаю, сколько в доме котят и где они. Я могу сделать то же для твоих кошек, только привязать чипы не к себе, а к пульту Зверя. Или к Церебро. И ты сможешь проследить их передвижение, замечать пришлых кошек и новых котят.

- Прекрасная идея! - оживился Чарльз. Это был отличный способ заманить к себе Эрика и обеспечить Маккою бесконечное развлечение. Чарльз был уверен: Зверь присвоит каждой кошачьей точке на экране имя и будет составлять графики их контактов, передвижений и конфликтов. Скорее всего, этим увлекутся все Люди Х. И все только выиграют от этого.

- Как только удастся пристроить моих, я сразу… - пообещал Магнето.

- На твоем месте я бы задумался о возможности контроля правительств и высших чинов при помощи котят, - перебил его Чарльз.

- Что ты имеешь в виду? - Магнето даже забыл сделать ход.

- Ты предлагаешь им породниться с тобой через котят. Они, не желая конфликта с тобой, соглашаются. А дальше вы обмениваетесь фотографиями котят, советами, историями, и попутно — важной информацией. И, конечно, они не нападут на хозяина матери их любимого кота.

- Но ведь и я не смогу напасть на хозяина моего котёнка! - не сдержался Магнето.

- Это сопутствующий ущерб, - вздохнул Чарльз.

- Ты подстроил это! - возмутился Магнето, поглаживая толстенькое брюшко серого котенка.

- Шах и мат, - развел руками Чарльз. - Тебе нужно раздать котят или нет?

Желающих “породниться” с Магнето оказалось много. А котят было всего четыре. Один уехал в Латверию к Доктору Думу. Один поселился в башне Старка. Рыжего потребовал себе Ник Фьюри, а белого пришлось отдать в Клуб Адского Пламени Эмме Фрост.

И логово Магнето почти опустело.

- Это ненадолго, - утешил старого друга Чарльз.

И оказался прав.

Конечно, котят исправно рожала черепаховая кошечка. Но если бы только она. Котов стали подбрасывать к дверям логова. Слава об идеальном пристройстве разлетелась стремительно, и скоро Магнето “породнился” котами со всеми лидерами правительств Земли, и даже смог пристроить одного сфинкса в Ши-арской империи.

В этом был только один минус. Нападать становилось не на кого.

Да и некогда.

А ведь оставались ещё и кошки Чарльза, поголовье которых росло и нуждалось в новых чипах.

И это было самым приятным результатом.

Тайный кот

Тони Старк редко кого впускал в свою лабораторию. Возможно, поэтому странность заметили не сразу. Первой все обнаружила Пеппер. И сообщила Хэппи и Наташе. Хэппи посоветовался с Питером, а из его твиттера узнали остальные Мстители и весь мир. — Я видела лоток, клянусь, это лоток, — вот что сказала Пеппер. — Но так и не увидела кота. У него там кот, а я его так и не увидела, представляешь? — Жестоко, — согласился Хэппи. — Намекать лотком, что у тебя есть кот, но никому не давать его гладить. По отношению к коту тоже жестоко, кстати. На босса не похоже. Может, это не лоток, а типа... знаешь, модные японские штуки, настольный сад камней, офисный вариант. Хаммер в таком окурки грабельками закапывает, маленькими. — Тони не курит, а этот “сад камней” стоит не на столе, а на полу, — Пеппер покачала головой. — Это может быть пожарная емкость, — Хэппи подлил ей в чашечку чаю. — У Хэнка Маккоя в лаборатории — огромный круглый бассейн с песком. И тоже все дразнят, что это его лоточек. Но в списке оборудования значится как... — Кто знает, что закапывает Хэнк Маккой в своей “пожарной емкости”, — фыркнула Пеппер. — Но у Тони на случай пожаров есть Дубина с огнетушителем. Нет, Хэппи, не успокаивай меня, он завел себе кота. Это так цинично. Я понимаю еще — скрывать, что он умирает, скрывать панические атаки. Но скрывать кота! — В последнее время он покупал майки с котиками, — почесал затылок Хеппи. — И на кружке у него — котик. Может, и скрывает. — Может, его укусил радиоактивный Т’Чалла? — предположил на срочном собрании Мстителей Питер. — И теперь мистер Старк превращается в котика. Не то чтобы совсем как Маккой, но какие-то черты. Особая очаровательность, пушистость, большие невинные глаза. — Драчливость и шкодливость, — добавил Стив Роджерс. — Сходятся все пункты, — подвела итоги Наташа. — А футболки с кошками — следствие раздутого эго. Как всякий кот, Старк не может не восхищаться самим собой. Но сказать всем ”Я — железный человек” проще, чем “Я — железный кот”. Поэтому скрытничает и роется в лотке тайно. Мне больше интересно, при каких обстоятельствах его мог укусить Т’Чалла и домутирует ли Старк до котяток. — Это может быть просто невидимый кот, а со Старком все в порядке, — вступился за друга Беннер. — Вот у Рида Ричардса невидимая жена. Я раньше думал — воображаемая, но у них появились дети. Не у Дума же он их украл? Так что котятки все равно не исключены, но Тони здесь ни при чем. — Довел кота до невидимости и ни при чем?! — возмутился Стив. — Это объяснило бы, почему лоток есть, а шерсти на одежде нет. Удобно, — сказала Наташа. — Бесчеловечно, — настаивал Роджерс. — Антикотовно! И потом, как заталкивать в невидимого кота таблетку от невидимых глистов? — Позвать Мердока, он справится, — отмахнулся Беннер. — Ему Тони доверяет, и Мердок точно никому не откроет тайну личности кота. — Надо звать Росомаху, — предложил Клинт. — Росомаха сразу скажет, есть кот или нет, а также кот ли Старк. Нам это будет стоить пары литров пива. — Это внутреннее дело Мстителей! — возразил Стив. — Росомаха — Мститель, ты сам его вербовал и удостоверение выдал,— ухмыльнулся Клинт. — Пошлем Лэнга, — твердо сказал Стив. — В максимальном уменьшении. Проникнуть в лабораторию Старка было той еще задачей. Джарвис контролировал каждый миллиметр башни, так что даже вентиляция казалась неприступной. Оставалось только быть пронесенным вместе с коробкой пиццы и затаиться неподвижно под ящиками с электроникой. А обратно, собрав информацию, улизнуть на туфельке Пеппер. Вначале Старк не вызывал подозрений. Сел за свои голографические чертежи и коды какого-то нового ИИ. Врубил фоном интро из Трансформеров и начал жевать пиццу. Обычный Тони Старк за работой, без каких-либо признаков кота. — Апгрейд завершен, — сообщил через некоторое время Джарвис, — ИИ скорректирован. — Отлично, — потер руки Тони и отложил недоеденный кусок, — Баттерфингерс, вольно, иди к папочке. Кис-кис-кис. На глазах изумленного Лэнга робот-манипулятор сегмент за сегментом сложился в небольшой комок металла, а затем так же быстро преобразовался в настоящего механического кота с торчащими усами-датчиками. Он смешно пискнул “мяу”, легко топоча лапками, подбежал к Тони и принялся тереться о его ногу. — Ну что, приятель, никаких более “мимо лотка”? — Тони поставил перед котенком блюдечко машинного масла, и кот тут же бросился его лакать. Закончив, заскочил в лоток, слил излишки и отработанное масло, старательно прикопал. Лэнг не удержался от смешка и зажал себе рот рукой. — Умница, Баттерфингерс, — похвалил Тони. — Хороший котик. Но кот, услышав шевеление под ящиками, навострил локаторы, будто увидел за окном недосягаемую птичку и застрекотал с хищными охотничьими интонациями. — Разрешаю применить протоколы безопасности, — сказал Тони. Баттерфингерс припал к полу, задвигав железной попкой из стороны в сторону и приготовился к прыжку. — Старк, нет! — Лэнг спешно отключил уменьшение и закрылся руками. Перспективы быть разорванным железным котенком его не радовала. — Я все могу объяснить… За этими объяснениями он, конечно, упустил момент, когда невидимые лапки ступили в лоток, чтобы, как это заведено у котов, переметить…

Через месяц в лабораторию Старка из портала шагнул Доктор Стрэндж. Маленькие невидимые лапки простучали коготками ему навстречу, а Плащ Левитации потянулся обнять призрачного кота. — В этот раз передержка затянулась, док. И надо опять звать Мердока резать когти, — сказал Тони. — Он не шалил? — спросил Стрэндж. — Ничего больше не разбил, не пометил, не поцарапал? — Я решил эту проблему, заведя ему компаньона, — улыбнулся Старк, поглаживая железного котика. — Почти стоило мне репутации. И, док, мне кажется, наши коты привыкли друг к другу, так что вам придется время от времени приглашать к себе Баттерфингерса. — Без проблем, — согласился Стрэндж. — Раз он тоже не линяет. Знали бы вы, как сложно было завести Плащу кота, чья шерсть на нем не видна! Но чего не сделаешь ради такого Плаща... — Понимаю, — серьезно кивнул Тони. — Я помню, как Дубина выпрашивал у меня котика. Тысячи фотографий на рабочий стол вываливал, терабайты видео с котиками ночами закачивал. Вот, теперь получил и счастлив. Стрэндж понимающе усмехнулся, подхватил своего невидимого кота и исчез в портале. Тони провел ладонью по блестящей спинке Баттерфингерса. Конечно, они не признаются друг другу, что счастливы не только Дубина и Плащ Левитации.

Третий шанс

Конечно, он был мертв, но ощущал все задолго до того, как этот нелепо одетый человек распахнул дверь перед отчаявшейся черномазой. Сначала все было похоже на бред. Если задуматься, на бред было похоже вообще все, начиная с неудачного демарша Гидры. Только в бреду на человека может упасть авианосец. Только в бреду человек может после этого выжить. Брок никогда раньше не верил в чудеса. Его босс верил, но у этих нациков с древними артефактами свои заморочки. Честный же наемник суеверен, но полагаться должен на себя и на оружие, а не на богов, демонов и прочую хренотень. Та цацка, которую он спер из одного из ящиков Штрукера, выглядела просто цацкой. Не светилась, не колола пальцы, не превращала в камень. Обычная висюлька, зеленый шип на веревочке, таких в любой сувенирной лавке Чайна-тауна десяток по два бакса. Брок и взял-то этот шип чисто из хулиганства и на память. Даже не в качестве компенсации за то, что Штрукер зажал пару тысяч за операцию, да еще и наорал, что они просрали ценный ящик. Подумаешь, просрали один, принесли три. Ну, Брок и подцепил тогда эту висюльку — где ящик, там и пара цацок, Штрукер не обеднеет, Гидра не развалится. Знал бы он тогда, что это не просто цацка. Хотя, догадывался, конечно. Сны стали — никакой травы не надо. Монстры, каких и по пьяни вообразить сложно, полный набор детских ужасов от чудищ под кроватью до появления перед строем в голом виде. Любой другой бы рехнулся, наверное, за таблетками побежал бы, но Брок такие вещи любил. Они учили — держать лицо и без штанов перед строем, выбивать зубы любому, кто ухмыльнется на это, мочить монстров под кроватями и в кладовых, а тех, что не дохнут, нейтрализовывать. Обучение Брок ценил, даже если оно приносило боль. За несколько месяцев этого безумия он даже научился вносить коррективы в свои кошмары — придумывать усиления для уже «освоенных» монстров (препятствия должны совершенствоваться), превращать строевую подготовку в оргию с последующей расчлененкой, превращать в нее же победу над монстрами или проигрыш (об удовольствиях не следует забывать, даже когда тебя жрет чудовище). Ну и дальше по мелочам.

Осознанные сновидения — так это называли умники и советовали заниматься в них чем-нибудь приятным. Неженки. В эти осознанные кошмары, в свой любимый личный ад он проваливался и в долгие дни восстановления, когда гребаный Капитан Америка уронил на него авианосец и Трискелион впридачу. Тогда он впервые и увидел зеленого. Сначала принял его за обычного монстра — а за кого же еще можно принять зеленую покрытую шипами тварь с серой вытянутой, как у крысы, зубастой рожей? Некоторое время Брок пытался зеленого замочить, пока зеленый не распял его на стенке при помощи своих же шипов, выдернутых из стоявшей дыбом прически с манерностью барышни, вытаскивающей шпильку из собранных локонов.

— Люблю тебя, Брок Рамлоу, — сказал тогда зеленый, вспарывая ему живот когтем. — В тебе есть выдумка, фантазия и чувство юмора. Даже мне ты приносишь новое. Мы обязательно подружимся, вот увидишь. «Да мы уже, бля, кореша, » — съязвил бы Брок, если бы не был занят криками и продолжительной агонией.

Длинный язык зеленого проник в разрез на его животе и принялся вылизывать кровоточащие потроха. Странно, но это принесло облегчение, Брок просто блеванул кровью, и боль ушла. Зеленый запрокинул голову и расхохотался. — Продолжай меня радовать, Брок Рамлоу, — сказал он, отсмеявшись. — И будешь цел. Почти.

А когда Брок очнулся, оказалось, что какой-то кризис ему удалось пройти и все идет к поправке. Врачи делали вид, что все так и надо, но Брок замечал, насколько они удивлены и перепуганы. Ситуация была бредовая, но зеленую висюльку с тех пор Брок не снимал, а в фантазиях старался быть максимально изобретательным. Так, на всякий случай.

С зеленой висюлькой на шее он и умер.

Все нормальные наемники в таких обстоятельствах отправляются в ад, и это для них должно быть типа сюрпризом. Личный ад Брока давно был им обжит. Поэтому, очутившись перед зеленым, он был почти не удивлен. Напрягся, думая, что его опять будут целебно потрошить. Но зеленый только рассмеялся, схватив его за горло когтистой лапой.

— Суицид, Брок Рамлоу, — голос зеленого проникал под кожу, или что там от нее осталось, не хуже когтей впивался иглами, отравленными страхом. — Да еще и неудачный. Твой враг жив, Брок Рамлоу, а твоя душа навеки проклята. И это было особенным издевательством. Сукину сыну Роджерсу опять свезло выжить. Брок пнул зеленого ногой — жаль уже без тяжелого ботинка, он был полностью обнажен и никак не мог вообразить на себе ни клочка одежды. Сон больше не поддавался ему. Наверное потому, что это был уже не сон, а зеленая висюлька валялась в куче пепла, оставшегося после взрыва в сраном африканском городишке. Но смущаться висеть с голой задницей перед этой тварью? После всех подобных снов, когда голый Брок лихо трахал на плацу не то что Зимнего солдата, но и самого Красного Черепа?

— Ты провалил свою миссию, умер сам и не убил врага, — продолжил зеленый. — Так уже было. Хочешь третий шанс? Прямо из рук Повелителя Сновидений лорда Кошмара? Большая честь.

— Вылижешь меня снова? — третий шанс Броку хотелось получить позарез. Хотя бы только для того, чтобы добраться до неприлично живучего Капитана. Но и пафос с этого повелителя сновидений сбить не мешало бы. Правда, он затейник не хуже Брока.

— О, на этот раз все не так просто. Теперь и тебе придется поработать. Обещаю, будет весело, — зеленый склонился к его уху. — Очень весело.

Броку в этот раз было почти плевать на веселье. В прошлый раз он остался с пропеченной кожей: сплошной шрам, который нужно было скрывать под маской. Если теперь демон выпустит его совсем уж каким-нибудь пылающим скелетом, будет сложно найти работу по душе и не загреметь к Штрукеру в его железные ящики. Но какой у него был выбор?

— Договорились, — сказал Брок, продолжая пинаться, — Давай брифинг, босс.

План, как для Брока, оказался излишне сложным, вычурным даже. Прежде всего — черномазая, муж которой погиб в том же взрыве, устроенном Броком. Броку пришлось приходить к ней во сне в виде покойного мужа и жаловаться на отвратительное посмертие. Жаловаться Брок не любил, но раз такова миссия, пришлось. Он много лет притворялся лояльным агентом Щита, после тренировок мылся в одной душевой с Капитаном. Конечно, он мог побыть пару недель проклятым духом ваккандийского негра. Ныть его вдовушке, что «родная, я не говорил тебе этого. Мбанга, мой начальник, был колдуном. И чтоб я хорошо работал и делал все для него, он взял мой дух и привязал к амулету. И носил его везде с собой. Теперь мой дух не находит покоя. Еще немного, и я превращусь в чудовище, которое станет пожирать живых». Пару раз пришлось показать женщине монстра. Клыки побольше, слюна до пола, в глазах красные огоньки. Как раз чтоб вдовушка проснулась с воплями и рыдала весь день. Несколько раз пришлось ее во сне отыметь. Нежно, чтоб у нее не остыла любовь к муженьку, чтоб было желание помогать, раскопать, обливаясь слезами, злополучный медальон и отнести другому колдуну, который освободит дух.

В этом месте Броку было непонятно, почему Кошмару самому не раздолбать амулет. Или хотя бы не направить вдову к любому черномазому колдуну, которых в Африке пруд пруди. Нет, женщине нужно было лететь ближайшим рейсом за океан, в Нью Йорк, к какому-то мистеру Стренджу. С одной стороны, в Нью Йорк Броку тоже хотелось, поближе к Капитану. С другой — Кошмар, Повелитель Снов, даже не скрывал, что дело у него не к Кэпу, а к этому самому Стренджу.

— Я прикончу для тебя Стренджа сам, когда доберусь, — предложил Брок. — Мне просто нужно тело.

— Не сможешь, — ласково царапал его когтем Кошмар. — И четвертого шанса не будет. Придерживайся моего плана, ты же профессионал. И встретишься с профессионалом. Так что пока наращивай силы.

В общем-то Кошмар не соврал, это было весело. Каждая ночь с вдовой добавляла Броку сил. Он пил ее жизнь, как раньше хлестал вискарь, и на пороге дома на Бликер-стрит оказалась не молодая полная сил женщина, а изможденная почти старуха с одышкой. Кому какое дело? Зато «клиент» в нелепой одежде сразу проникся и впустил страдалицу в дом. Вместе с Броком.

— Мистер Стрендж, — сказала она, трясясь от страха и рыданий, как осина. — Помогите мне. Мистер Драмм жил здесь до вас, он никогда не отказывал.

— Доктор Стрендж, — поправил ее Стрендж — кажется, для него это было какой-то болевой точкой. Брок запомнил.

Она рассказывала ему долго, зачем-то с подробностями истории их любви, детства в Ваканде, послужного списка супруга. Стрендж кивал, внимательно выслушивая. Он действительно производил впечатление профессионала. Доктора. А еще от него веяло жизнью и силой, восхитительными, питательными жизнью и силой, которые Брок уже научился чуять, а главное — забирать.

— Мне нужно чтоб это было сделано, как это всегда делал бокор Драмм, — сказала она. — Вы ведь сможете… доктор?

— Да, конечно, — Стрендж уверенно пригладил свою пижонскую бородку. — Я читал записи Драмма, я смогу.

Самоуверенность — то, что всегда губило профи, это Брок знал четко. И ждал, предвкушая. Когда Стрендж собрал все необходимое, устроил в нужном месте зеленый амулет и приступил к вызову духа, Брок был полностью готов.

Он не дал своей жертве опомниться и понять, что оставшийся на амулете пепел принадлежал не ваккандийцу, что вызванный дух излишне силен и далеко не дружелюбен. Сейчас Стрендж был открыт, как любой маг в процессе создания заклинания. Его сила лежала перед Броком как наливное яблочко на блюдечке.

Все, что ему оставалось — взять ее, и он потянулся за ней, тенью обняв доктора-неудачника, проникая в каждую клеточку этого нелепого пижона, осушая почти до капли.

— Щит Серафим! — мерцающая сфера накрыла их обоих, не принеся никакого вреда повисшему на Стрендже призраку. — Именем Хоггота, я изгоняю тебя! — Стрендж, конечно, опомнился, попытался что-нибудь предпринять, но Брок цеплялся за него. Его тень стала единым целым с тенью самого Стренджа.

Заклинание ударило по обоим, сдирая призрачные покровы с Брока, вырывая с корнем готовые сорваться с языка Стренджа новые формулы. Вместе с его силой. Это Брока разозлило. Мало того, что его едва не развоплотили, так еще этот фрик тратил то, что должно было достаться Броку.

Конечно, Стрендж мог бы покинуть свое тело и попытаться сражаться в астральной форме, вот только Брок бы вызов не принял. Освободившееся тело стало бы просто подарком на рождество.

— Я тебе покажу Хоггота, ублюдок, — прошипел Брок, продолжая вцепляться в Стренджа с упрямством, с каким всегда цеплялся за свою работу.

Ни одна тренировка не должна проходить даром — это Брок усвоил еще с тех пор, как был зеленым новобранцем и отжимался перед строем, утыкаясь носом в ботинки вечно недовольного сержанта. Когда злость сошла на нет и Брок понял для себя цель этих упражнений, он их усложнял так, что приводил в шок даже сослуживцев. Отжиматься над гвоздями или даже над кучей дерьма на одной руке, с гранатой в зубах, с грузом на спине — это залог не сплоховать на поле боя, проползти над чем угодно и не блевануть, а вот против врага использовать. В тренировке не может быть ничего страшного и унизительного, боль тренировки бесценна, она спасет тебе жизнь или хотя бы честь, когда тебя будут резать на куски, а ты станешь смеяться и никого не сдашь, потому что сам резал себя вечерами в увольнении, загонял зубочистки под ногти и выжигал на руке паяльником замысловатые узоры. Кошмар тренировал его хорошо. И теперь он решил посмотреть, как над этой же кучей дерьма проползет Стрендж.

Конечно, он не мог творить кошмары сам, но он мог просить о них зеленого, видеть их сам и показывать Стренджу через их связь. На удивление, сон о боли и смерти Стренджа, кажется, вообще не пробрал. Можно подумать, на него каждый день падают авианосцы и небоскребы Щита, а по воскресеньям он сгорает. Он все еще пытался освободиться, любая атака била по нему же, но он не прекращал эти безумные попытки нанести вред самому себе. Брок его даже зауважал. Кто знает, может, этот доктор прошел тренировки не хуже Брока, и тоже ломал и резал себя. Может, его сломанные покрытые шрамами руки, которые Брок едва ощущал — результат этих тренировок. Тогда противником Стрендж был более чем достойным. Одного за другим Брок вспоминал монстров, и монстры пожирали их обоих живьем. Он проводил Стренджа перед строем — и его там "приводили в порядок". Стрендж пытался сопротивляться, но главным в этом кошмаре был Брок, поэтому ноги у Стренджа слабели, а искалеченные руки сержант просто дотаптывал с радостным гоготом.

Унижение работало, Стренджу гораздо меньше хотелось связи с телом, с которым это все происходило, и это позволило Броку проникнуть чуть глубже. Недостаточно, этого все равно было недостаточно. Положение спасла ошибка, допущенная самим Броком. Когда он по привычке потянулся к молоденькому солдату чтобы отхватить и себе капельку веселья, когда заставил солдата кричать, Стрендж запротестовал так, что едва не вернул себе полный контроль и не разрушил наваждение. Брок радостно расхохотался Стренджу в ухо.

— Вот оно что, мистер профессионал! Вот оно что! — следующим сном была уже пришедшая к Стренджу вдовушка. Она умоляла помочь ей, спасти, а ее муж, обгоревший вакандийский зомби под бой барабанов медленно сдирал с нее кожу. Брок даже дал доктору часть свободы, пусть попытается добраться. Стренджа и женщину разделяла толстая стеклянная стена, и доктор колотил в нее изломанными руками, кричал бесполезные во сне Брока заклинания — они ударяли в стену и рассеивались. Конечно, Стрендж мог бы отнестись к этому как к дурному сновидению и переждать его, просто скрестив руки на груди, но Кошмар оказал Броку услугу — этот сон видела и сама женщина. Это она, именно она, еще живая, была по ту сторону стены. И ее-то сновидение реально убивало. И Стрендж, как хороший волшебник, видел за пеленой иллюзий эту приближающуюся реальную смерть. Не владея телом, Брок не мог ее просто придушить. Но владея снами довести уже истощенную бабенку до сердечного приступа — запросто.

— Ну, док, — рассмеялся Брок, — Спасешь ее? Она или ты? Выбери.

И Стрендж сдался. Просто невероятно, какая дурь может быть в людях, какую слабину могут давать даже самые сильные и профессиональные бойцы. Он отдал Броку все — свою силу, свое тело, оставшись непробиваемым комком чужого сознания где-то на периферии.

Теперь по плану Брок должен был овладеть телом вдовы, продолжить работу с амулетом и вызвать Кошмара. Кошмару доставался обессиленный и беззащитный Стрендж, а Броку — тощие сиськи и все, что к ним прилагается. У Брока были другие планы. Он протянул руку все еще плохо повиновавшегося ему тела Стренджа к амулету и сгреб его в карман.

— Сначала Капитан Америка, — прохрипел он в пустоту. — Потом я наемся до отвала. А там посмотрим.

Доктор Стрендж явно был человеком с незаурядными способностями. Мстителей он должен был заинтересовать. Проникнуть к ним, работать с ними, а потом прикончить Кэпа наверняка. Или забрать тело Кэпа, что еще интересней. А Стренджа, так и быть, отдать зеленому. Потом. Пока он хотел пить все то, что мог накопить этот колдун. Его артефакты, его заклинания.

Брок смахнул рукавом со стола ненужные больше веве — несвоевременным вмешательством Кошмара не стоило рисковать. Затем ухватил парализованную ужасом женщину и впился в ее губы. Пусть она была тощей и высохшей, в ней еще что-то оставалось, теплилось, и это по праву принадлежало ему. Главное теперь было не спать, но с этим он справится, мертвым не нужен сон. Только силы живых.

— Мы теперь вместе, доктор Стрендж, — ухмыльнулся Брок. — Я научу тебя веселиться.

Он не дождался ответа — к душе Стренджа, к его сущности он так и не смог пробиться, хоть и продолжал попытки. Это его немного беспокоило, но лишь немного. Что сможет этот колдун, если его тело и силы — под контролем Брока Рамлоу? «Четвертого шанса не будет, Брок Рамлоу» — напомнил ему злобный шепот в ухе, но Брок от него отмахнулся. Он удержит все под контролем, он профессионал. Но чужая стальная воля внутри него крепла, готовясь нанести удар и найти выход.

25-й кадр

Стоя перед зеркалом, Пьетро Максимофф по своему обыкновению думал сразу о многих вещах, но одной из них было то, как же ему нравится этот Чарльз Ксавьер. Нет, конечно, Пьетро не собирался переходить в его школу для трудных подростков, или как там она называется. Он давно уже не считал себя подростком, тем более трудным. Ему и в Братстве Злых Мутантов жилось неплохо. А вот то, что в школу к мистеру Ксавьеру повадился ходить Магнето, не могло не радовать.

Во-первых, Пьетро оставался за главного. Нет, Магнето его не назначал, но у Пьетро было достаточно харизмы для этого, плюс он был сыном Магнето, а это не шутки.

Во-вторых, наконец-то его никто не донимал упрёками, запретами и плохим настроением. От Ксавьера Магнето обычно возвращался в хорошем расположении духа, которого хватало как минимум еще дня на три, до нового косяка флэтсканов и следующей за этим очередной идеи уничтожения человечества.

В-третьих, Пьетро получал доступ к отцовскому гардеробу. Обычно родительский гардероб волнует девочек, но Ванда и так одевалась в папины цвета вполне законно. А вот если бы копировать Магнето пришло в голову Пьетро... Он как-то попытался заикнуться о том, что хочет красный плащ, это привело к выслушиванию длинной лекции по аэродинамике, о том, какой он балбес, о том, что удобство в бою выгоднее понтов и о том, что они здесь серьёзным делом занимаются, а не играют в принцев и принцесс. Ну да, поэтому Магнето всегда понтовался в плаще, Жабу во время обострений наряжали в костюм средневекового шута (говорили, что это его как-то успокаивает, но Пьетро считал, что Магнето просто хочется иметь королевского шута, а Жаба бы эти шмотки ни в жизнь не надел в фазе трезвого рассудка), Ванда носила плащ, корону и купальник, Блоб одевался как хотел, у Пиро был стильный огнемет, у Лавины — офигенный шлем, и только Пьетро приходилось носить скучное трико с чудесными аэродинамическими свойствами. В этом дурдоме он ощущал себя как трезвый на развесёлой вечеринке. Зато когда отец улетал на крыльях любви к своему «старому другу», Пьетро мог отрываться вволю. Вот и сейчас он вертелся перед зеркалом в полном облачении Магнето, представляя, как ведёт в бой мутантов, репетируя пламенные речи и предвкушая, как ворвётся красным вихрем в комнату Ванды, во всём этом великолепии подхватит сестру на руки, закружит, а потом...

Его мечты оборвал вломившийся в гардеробную Жаба. От волнения он был еще более зелен, чем обычно.

— Пьетро, Пьетро! — зашипел он, изо всех сил стараясь не орать. — Там пришли! Пришли! Куча народа, к Магнето, по срочному делу.

— Круто! — Пьетро надел шлем и рванул к входной двери. Отца всё равно не было, а выпроводить незваных гостей в духе Магнето, с пафосом и угрозами было интересно, такого он ещё не пробовал.

Конечно, следовало бы сначала спросить у Жабы, кто именно пришёл, но Жаба рассказывал бы это ещё целую вечность, а идея у Пьетро уже появилась. Но когда в фойе он увидел Шоу, Эмму и Намора, то сразу понял, что выставить их просто так не удастся, а говорить, что Магнето нет дома — поздно. Они видели перед собой Магнето в полном облачении, и если бы он снял шлем и сознался, что просто наряжается в отцовы шмотки, это было бы настолько ужасно, что лучше сразу попросить Пиро проявить милосердие и испепелить. Или повеситься на языке Жабы. Или ещё что-нибудь, только не дожидаться пока гости отсмеются, а потом расскажут отцу.

Поэтому Пьетро выпрямил спину, стараясь держаться как настоящий Магнето — о, он столько раз репетировал эти позы — и торжественно пригласил гостей войти. Шлем искажал звук так, что любой голос звучал бы одинаково — как из ведра. Кроме того, шлем не позволял Эмме, единственному здесь телепату, понять, что перед ними не Магнето. Жаба, даром что считался дурачком, а сообразил всё быстро, и склонился перед Пьетро и гостями в поклоне. В его голову Эмма лезть побрезгует.

И они повелись. Пьетро не верил сам себе, когда усадил их за стол в гостиной. Они повелись и приняли его за настоящего Магнето. Это было ужасно, это было восхитительно до дрожи.

Жаба шустро помчался за вискарём (какие же гости без выпивки?), а Пьетро гордо сложил руки на груди и приготовился слушать. Эмма досадливо поморщилась — Магнето всегда предпочитал принимать телепатов в шлеме, это делало её присутствие малоэффективным, так что излагать проблему взялся Шоу. Тот ещё любитель нарядиться повинтажнее, фанат пышных кружевных жабо и манжетов. Пьетро считал, что они здорово бы поладили с Синистером хотя бы на почве моды, но почему-то как раз с ним у Шоу постоянно выходили какие-нибудь разногласия.

— Магнето, - сказал Шоу. — У нас есть блестящий план, и тебе в этом плане отведена одна из главных ролей.

Намор поморщился — он-то всегда считал именно себя достойным главных ролей. Этот парень, впрочем, Пьетро даже нравился. Вот уж кто был заметен на поле боя не нарядами, а их отсутствием. Но у такого и сыну будет сложно влезть в папкин гардероб и переодеться, если только у Намора не штук десять одинаковых трусов.

Размечтавшись, он едва не пропустил презентацию Шоу. Тот подошел к делу серьёзно, добыл из кейса ноутбук и голографический проектор.

— Старк-тек, — заметил Пьетро, сверкнув глазами из-под шлема. — Пользуешься человеческой техникой, Шоу? В то время, как наши братья и сёстры голодают из-за того, что им отказывают в рабочих местах?

— А где мне ещё брать технику? — развёл руками Шоу

— Жаба собирает неплохие приборы, — сказал Пьетро. — Недавно мы с ним собрали весьма эффективную Машину Конца Света, и если бы не Люди Икс... Вы можете покупать технику у нас, по низкой цене. Это будет большой шаг в защите прав мутантов. Обратитесь к Пьетро, он все устроит.

— Возможно, — согласился Шоу, с сомнением морщась, — но как раз, говоря о конце света. Позволь представить план операции «Кровавая жатва».

Звучало впечатляюще, как и Машина Конца Света, на деле бывшая всего лишь штуковиной, едва ли способной вызвать пару катаклизмов. План Шоу был немного серьёзнее и включал Намора, обещавшего наводнения и нашествие атлантов, захват Школы Ксавьера, Церебро и контроль над правительствами — это Клуб Адского Пламени и Эмма брали на себя. Третья часть касалась Магнето. На выбор ему предлагалось сместить земную ось или опасно приблизить Луну к Земле.

— Это истребит некоторую часть людей, — сказал Шоу. — Займёт супергероев и даст нам возможность диктовать свои условия. Все вместе мы победим.

— А Дум знает? — спросил Пьетро.

Перспектива катастроф в Школе Ксавьера его не радовала. Братство и Люди Икс дрались регулярно, но это скорее походило на шахматные партии между старыми друзьями. Без жертв, без вмешательства полиции. После очередной стычки Магнето отправлялся в Вестчестер с тортиком, а Пьетро получал свободу и передышку от муштры. Если напакостить Ксавьеру серьёзно, все может рухнуть. Не станет же Магнето летать с тортиками к Шоу или Намору? И всё, прощайте, стильный шлем, плащ, веселье?

— Что-то случилось, Магнето? Ты боишься Дума? — поднял бровь Намор. — На тебя не похоже.

Пьетро сжал кулаки. Если они заподозрят, что он не тот, за кого себя выдаёт, одними насмешками уже не ограничится, а Луну отец может таки уронить. Нужно было срочно показать всем, что он настоящий мастер магнетизма. Выход был прост, подсказан Жабой, внесшим в гостиную металлический поднос с графином виски, ведёрком льда и стаканами. Пьетро сорвался с места и выхватил поднос из рук Жабы.

Если у тебя нет сил магнетизма, но очень нужно их продемонстрировать, их можно симулировать разными способами. Нанять мастера иллюзий, и все увидят плавно плывущий к столу поднос. Нанять телекинетика — и поднос действительно полетит к столу. Нанять инженера, тот расположит настоящие магниты так, чтоб поднос летел к столу по мановению джойстика. Но у Пьетро сейчас был только он сам, скорость и изворотливость. Отобрав поднос у Жабы, он тут же бросил его, подняв повыше и толкнув вперёд, а сам рванул на своё место за столом. Посверкав там глазами четверть секунды, он бросился к начавшему падать подносу и протолкнул его ещё на метр. Из всей бесполезной информации, которую иногда притаскивал в Братство Жаба, ему почему-то запомнилась статья из Дейли Бьюгл об эффекте двадцать пятого кадра. Люди смотрят фильм, в котором один кадр повторяется почти без изменений двадцать четыре раза в секунду, и только так его можно рассмотреть. Если между двадцатью четырьмя кадрами вклинить одинокую картинку, её просто не увидят. Он воспользовался этим знанием на практике, и это сработало. Двадцать четыре кадра — Магнето смотрит на гостей, как на жалких насекомых. Поднос начинает падать. Двадцать пятый кадр — Пьетро бежит, подбрасывает поднос и возвращается на место ещё на двадцать четыре кадра.

В гостиной стало ветрено. Поднос, трясясь и звякая хрусталем, добрался до середины стола и почти аккуратно опустился на скатерть. Пьетро с облегчением выдохнул.

— У вас здесь сквозняки, — недовольно сказал Шоу.

— Жаба, прикрой дверь, — приказал Пьетро ошалевшему Жабе. — И отрегулируй, наконец, кондиционеры.

— Да, сэр, — Жаба слизнул своим длинным языком выступивший на лбу холодный пот и поспешил удрать.

— Так вот, Дум, — продолжил Пьетро, дождавшись, пока желающие нальют себе виски. — У меня с ним кое-какие договорённости. В мои планы не входит нарушать своё слово и раздражать его, пока всё не устроится. Поэтому я спрашиваю вас ещё раз — Дум в курсе вашего гениального плана и того, какие землетрясения пройдут в Латверии? Я не против поддержать вашу Кровавую Жатву, но только если весь Кабал проголосует за. Весь! — на этот раз он решил сверкнуть и глазами, и зубами для достоверности.

Шоу нервно скрипнул стулом. Очевидно, возможный ответ Дума лежал на поверхности.

— Что у тебя с Думом? — спросил Намор. — Что за договор?

Пьетро задумался. Следовало выбрать самый дурацкий вариант, характерный для Магнето.

— Я собираюсь отдать за него Ванду, — решился он. — Интересы семьи, это не обсуждается. Дум может считаться почти мутантом. Почётным мутантом. Кто-нибудь видел его анализы на икс-ген?

— Предатель! — рука Намора обрушилась на стол, и Пьетро с ужасом услышал треск столешницы. — Ты обещал её мне! Так ты держишь слово?

— Я передумал, — развёл руками Пьетро. — Ты слишком долго решался, ваше величество.

Намор со всей возможной торжественностью встал из-за стола и проследовал на выход. Шоу печально проводил его взглядом.

— Но хотя бы Школа Ксавьера?..—- с надеждой спросил он. — Мировое господство!

— Без меня, - твёрдо сказал Пьетро. — Я отправляю туда младшую. Шпионить. Одно резкое движение в ту сторону, и я устрою погром в школе хеллионов.

— С тобой невозможно иметь дело, — сокрушенно вздохнул Шоу. У него, несомненно, чесались кулаки закончить эти переговоры куда менее мирно, но сверкающий взгляд Магнето обещал ему медленную имплантацию металлического подноса в череп, а Шоу имплантаций не любил.

— Пойдёмте, мисс Фрост! — сказал он, следуя за Намором. — Найдем более сговорчивого злодея.

Когда они все ушли, Пьетро с удовольствием налил себе стакан виски и выпил одним глотком.

— И что теперь, босс? — спросил Жаба, захватывая языком весь графин. — Магнето вернётся и устроит нам кровавую баню. Сначала он прикончит тебя с трагическим криком «Ты посмел творить это от моего имени», потом меня, потом Ванда устроит какое-нибудь колдовство и конец света всё-таки наступит.

— Так, слушай план, — Пьетро дрожал от виски, адреналина и наслаждения от удавшейся аферы. — К нам приходил подставной Магнето. Скрулл или папин клон. А мы не поняли сначала. Он свалил, куда — мы не знаем. Пусть Магнето сам его ловит. И да, Ванде ни слова о Думе, иначе она точно устроит какое-нибудь колдовство. И на всякий случай зайди в фейсбук Людей Икс, слей им информацию.

Он поставил стакан на стол и помчался переодеваться. Идея была отличная, к тому же, сработав однажды, могла сработать ещё не раз.

Если только отец не догадается.

Странное платье короля

Когда-то давно, когда Магнето еще одевался по-людски, в далекой Хайфе, он поссорился с Ксавьером, и их пути разошлись. — Лысый болван! — сказал Магнето. — А ты! Ты!.. — начал было Чарльз, и страшная мысль пришла ему в голову. Небольшая телепатическая манипуляция — и дело было сделано. С тех пор Магнето одевался очень странно и не понимал, почему другие удивляются. Ему пришлось развить блеск зубов из-под шлема, чтобы выглядеть более пугающе, чем смешно. Единственный, кто радовался, был Чарльз. Он обожал лавандовый и фуксию, но никогда не отваживался носить. Глядя на Магнето, он напоминал себе, почему.

*** Ванда очень любила папу. Но некоторых вещей простить ему не могла. И в особенности того, как он, еще до того, как стать ее папой, использовал их с Пьетро. Особенно ее. Эти странные наряды, которые он заставлял ее носить. И которые она даже полюбила. Ну, почти, настолько, насколько того требует стокгольмский синдром. Красный купальник, дикий кокошник и эти чертовы сапоги до середины бедра, в которых того и гляди переломаешь ноги. И то, как он однажды заставил ее танцевать во всем этом перед Мстителями, — это было сложно простить. Когда она создала для Магнето новую реальность, он уже был ее любимым папой. Читал ей книжки перед сном и заслуживал того царства, что она ему подарила. Но кое-что она просто не могла не плеснуть в эту чашу меда. Теперь он плясал перед всеми, повинуясь ее фантазиям. В ее чертовых сапогах до середины бедра. Балансируя поначалу на одной силе магнетизма. Он, конечно, быстро избавился от каблуков. Ванда даже иногда позволяла ему прятать сапоги под мундир, хоть это было непросто. Но снять их Магнето не мог. Даже в голову не приходило. В конце концов, ведь это была ее фантазия.

*** Магнето любил свой шлем. Конечно, другим требовалось обоснование, и он вдохновенно врал им о том, что это ценный трофей. Или о том, что благодаря шлему Чарльз не может залезть к нему в голову. На самом деле ему просто нравился шлем. Он был металлическим. И это давало сразу несколько преимуществ. Во-первых, в этом шлеме Эрик ощущал себя максимально защищенным. Сверкая глазами сквозь узкую прорезь, он представлял себя героем-танкистом, отважно идущим в атаку на врага. И отважно шел, летел, стоял в атаку на врага даже когда это было по-настоящему безумной затеей. А во-вторых, металл шлема позволял Эрику настраивать электромагнитные волны таким образом, чтобы транслировать передачи радиостанций Земли прямо в голову. Полицейские рации, новостные каналы, радио для тех, кто в пути, кулинарные программы. Идеальная антенна имела даже специальные рожки для отвода помех. И Эрик отважно атаковал врага под мощный саундтрек уже в те годы, когда ходить по улицам в гигантских наушниках еще не вошло в моду. Об этом не знал, конечно, никто. Ну, может быть, Ксавьер догадывался по сиянию глаз в темноте шлема Магнето, на какую громкость сейчас поставлен трек AC/DC, а значит, и насколько вменяемым будет в этот раз Эрик, и насколько вдохновенными будут его злодейские монологи.

На равных

Невесте графа де Ла Фер всего 16 лет. Она изо всех сил старается быть хорошей супругой - вся родня графа против этого брака и только выпусти муженька из виду - они убедят его покопаться все-таки в прошлом супруги. Она ежедневно пытается свести клеймо на плече. Яростно трет камнем, льет жгучие микстуры, забивает их запах благовониями и старается не морщиться, когда граф касается истерзанного плеча. Проклятая лилия неизменно проступает красным шрамом. Во время ночных встреч с супругом она велит гасить все свечи и не снимает легкой нижней сорочки, прикрывающей плечо. Стыдливость юной жены понятна графу, он не возражает и, кажется, не замечает, что она бледнее день ото дня. До той самой охоты, когда боль и ядовитые притирки заставляют ее упасть с лошади. Сквозь беспамятство она ощущает, как муж рвет на ней одежду и понимает, что ее тайна раскрыта. Ее браку конец, а может быть и жизни. Ей кажется, она слишком хорошо знает своего мужа и ему подобных.

Она пробуждается в своей постели, полностью обнаженная, только плечо перевязано и его приятно холодит. На столике у кровати она находит баночку с ароматной мазью и записку с сухим указанием применять мазь при перевязках. Граф покинул замок по каким-то своим делам, в которых он не отчитывался ни слугам, ни ей. Под бинтами она с ужасом обнаруживает, что целый кусок заклейменной кожи аккуратно снят и заменен чьим-то чужим. Она чувствует себя оскверненной и озадаченной одновременно. Но спустя всего несколько дней плечико полностью перестает болеть. Кожа на нем все еще малочувствительна, но точно чиста, как родная. Юной графине не хочется знать, кому не хватает этой кожи. Но такие подарки несомненно означают, что с нее спросят в благодарность. Она хочет быть графиней, а не служанкой графа. У него не может быть компромата на нее, пока и она не держит его судьбу в своих цепких красивых пальчиках. Но у нее нет на него компромата.

Поэтому к возвращению супруга она готова стать его вдовой.

Он отпивает вино из своего бокала, сначала мечтательно улыбается, затем морщится.

- Анна, дитя, этот яд горчит, - говорит он, отставляя бокал и промакивая губы кружевным платочком. - Это слишком явно. Я покажу вам, как делать это качественно, если пожелаете. И, надеюсь, вы не перепортили этим все вино в наших подвалах?

Кажется, его даже не стошнило. Она гордо делает вид, что она здесь ни при чем.

Подосланный с ножом слуга бесследно исчезает.

Зато в замке появляется нанятый для графини учитель фехтования.

- Хорошая хозяйка должна уметь справляться с домашними делами сама, - замечает граф, перепоручая жену смуглому красавцу-учителю. - Упражняйтесь.

Для разнообразия она даже не пытается соблазнить красавца или упросить его убить графа. Она действительно старательно упражняется. И так же усердно штудирует книги о ядах и - более запутанные - о химии, появившиеся в ее покоях.

Они беседуют о ядах и целебных веществах вечерами перед тем как заняться любовью или просто сидя у камина, как беседовали о поэзии тогда, когда она впервые очаровала его. Ей кажется, что теперь он очаровывает ее. Она старается не поддаваться. Ее сердцем не завладеет мужчина, который может ее уничтожить, но которого не может уничтожить она.

У него должна быть какая-нибудь страшная тайна, во имя их счастья, хоть одна.

Она цепляется за каждую его странность, за каждую привычку.

Часть подземелий замка граф объявил запрещенными и для слуг и для супруги. Он уединяется там и не показывается даже к обеду по нескольку дней. Графиня в курсе, что любопытство не довело до добра жен Синей Бороды, но вскрыть замок на двери в подземелье пытается не раз. Замок слишком сложен и не похож ни на один известный ей. Она продолжает свои попытки каждую ночь, но однажды просто находит дверь открытой. Затаив дыхание, она спускается вниз, в темноту, пока в дальней галерее не забрезжил свет. Здесь пахнет лавкой аптекаря и она уже представляет своего мужа в алхимической лаборатории, тайно пытающимся вывести гомункулуса или превратить свинец в золото. Этого могло бы хватить для обвинения в колдовстве и брак можно было бы спасти.

Она входит в его лабораторию уже счастливо улыбаясь и замирает на пороге. Вдоль стен расставлены огромные колбы, и в них шевелятся, страшно подергиваются монстры из самых кошмарных снов. Люди с тремя головами, люди без рук, но со множеством ног, собаки без шерсти, существа, лишенные кожи. Все соединено трубками, бурлит, сверкает свечами без огня. У одной из колб спиной к Анне стоит ее супруг, граф де Ла Фер. Она уже тянется рукой, чтобы тронуть его за плечо, но он оборачивается сам, и она едва подавляет испуганный вскрик. У этого человека - не лицо ее мужа. Этот человек невероятно бледен, носит странную бородку, его глаза - глаза дьявола, они пылают красным пламенем изнутри как угли. Во лбу третьим глазом полыхает крупный рубин, зловещее украшение на белом как полотно лице. Мертвец, вампир, создание ада. Юная графиня невольно крестится, отступая.

- Анна, дитя, я же говорил вам, что сюда нельзя, - адская тварь хмурится и сейчас, наверное, убьет ослушницу, но теперь та наконец-то в своей стихии. Страх проходит достаточно быстро для того чтобы она снова начала размеренно дышать и радостно улыбаться.

- Кто ты такой? - спрашивает она. - И почему прятал от меня такую красоту? - она указывает на колбы. Они странным образом не пугают ее, а возбуждают, дразнят. Эта тайна, эта опасность, эта радость больше чем то, на что она рассчитывала.

Она внимательно слушает его путаный рассказ о природе времени, о генетике, о борьбе с Апокалипсисом и о том, какая у нее прекрасная ДНК. Она прощает ему то, что он подменил настоящего графа де Ла Фер и бог знает, кто из этих несчастных в колбах - настоящий граф. Не граф очаровывал ее у камина беседами о ядах. Не граф предлагает ей сейчас все богатства знания и полный опасностей путь через века, бессмертие. Сделка с дьяволом для бывшей монашки - легкое дело. И к концу его рассказа она уже находит его страшное белое лицо почти симпатичным, даже аристократическим. И он - такой же мошенник, как она, равный ей в этом. Она счастливо смеется и касается его щеки.

- Покажете мне все, возлюбленный супруг? - спрашивает она.

Она не спрашивает его настоящего имени. Для таких, как они имена - лишь маска, и имя графа де Ла Фер ничем не хуже любого другого.

Он наконец улыбается ей - страшно, искренне.

- Конечно, покажу, дитя. Как я могу отказать?

Их брак определенно спасен на несколько веков вперед.

Быть никем

Труп уже остыл и даже начал пованивать. Ещё незаметно для простых людей, но откуда им здесь взяться? А вот обладателю чувствительного нюха сложно было ошибиться. Окоченение, начало разложения. Обычное дело, если в груди торчит восемь острых предметов и нет исцеляющего фактора. Но если при жизни исцеляющий фактор был, сложно умереть так глупо, да ещё и от собственных когтей.

«Накладных когтей», – поправил себя Дакен, внимательно осматривая торчавшие из груди Ромулуса лезвия. Старик был той еще лживой скотиной и показушником.

Собственные короткие когти ни на что не годились, даже Крид мог его в этом уделать. Так что великий владыка люпинов, Вождь Стаи, выбрал для себя искусственные лезвия, копируя Росомаху. Неожиданно раскрывшийся секрет Ромулуса смешил, как выпавшая из бюста красавицы вата.

Дакен вытащил когти из трупа и осмотрел, затем потрогал остриё пальцем, лизнул, сплюнул. Нет, обычный металл, даже не адамантий, никакого особого покрытия, никаких следов лезвия Мурамасы в сплаве или специальных ядов в крови. Никаких следов посторонних мутантов, так что если кто и лишил Ромулуса сил, это произошло не здесь.

– Ну, че там? – спросил Крид, нетерпеливо склоняясь над телом. – Это скрулл?

Сонная осенняя муха лениво билась в узкое витражное окно под потолком. Отложила яйца в труп и рада. В подполье шуршали неотловленные Ромулусом мыши. Если оставить труп здесь, ночью они выйдут поживиться тем, кто их проворонил. Но, скорее всего, Ромулуса всё-таки закопают, взрыв мёрзлую землю за домом. Не когтями, ещё чего, простой лопатой из сарая. И никакого памятника. Ромулус не любил оставлять о себе информации, не оставит и после смерти. Да ведь и смерть ухитрился прикрыть такой тайной, что попробуй докопайся. Но Дакен был упорным. Он всегда докапывался до всего, если было надо. А это тот случай, когда надо.

Дом они обыскали, конечно, первым делом. Два этажа добротного сруба, украшенного трофеями и кованой дребеденью. Оставаясь всегда в тени, Ромулус становился властным и пугающим, но вместе с тем ни с кем не мог разделить свой триумф, никому не мог прихвастнуть – вот моё достижение. Даже Дакену он рассказывал немногое. Среди многочисленных поучений не было того, чем обычный дед делится со своим внуком – воспоминаний о жизни, баек об охоте, войнах, бедах, радостях. В своём прошлом и настоящем он жил наедине с собой, даже если рядом бегал Вайлдчайлд или маленький Дакен. И он прогнал обоих, когда его покровительство перестало быть необходимым для выживания. Позволил приходить только Вайлдчайлду – приносить припасы, вискарь, получать важные поручения. Дакен немного завидовал и злился. Ромулус оказался паршивым дедом. Одиноким волком. А раз поделиться удачей не с кем, кроме зеркала, оставалось коллекционировать трофеи. Головы животных, людей, совершенно фантастических тварей. Он их не подписывал – помнил каждую жертву и так. Может, даже общался с ними, как поехавший крышей Крейвен-охотник. Дакен никогда его за этим не заставал, но подозревал, что так оно и было, потому что на досках под некоторыми головами время от времени появлялись свежие следы когтей. С головами соседствовали многочисленные фотографии и сделанные от руки более старые портреты. Некоторых людей с этих фотографий Дакен знал, некоторых – нет. В своё время, покинув дом Ромулуса, он пытался выяснить насчёт тех, кого не знал, но быстро забросил это дело. Хадсоны, Криды, Хоулетты – на этих фото были целые династии. Каждый рисунок и фотография крепились на стене гвоздём, а гвозди соединяли друг с другом шерстяные нити разного цвета. Иногда за переплетением этих нитей было сложно разглядеть саму фотографию.

В доме, конечно, было и подземелье с антуражными цепями, винными бочками и надежно – но не для Дакена – запертой операторской, на зависть любому шпионскому агентству забитой разнообразной аппаратурой слежения. От контроля спутников до компьютера с доступом к практически любым ресурсам в интернете. Оборудование дополнялось и заменялось, следуя в ногу с техническим прогрессом, а иногда и опережая его. У Ромулуса были связи с теми, кто мог ему это обеспечить в обмен на некоторые услуги с его стороны. Кого-то из этих “деловых партнеров” можно было узнать по оговоркам посредничавшего Вайлдчайлда. Эссекс, Саблайм, Хаммер, Хадсон. То, что и так можно было бы предположить. Дакен давно вожделел засесть в кресле среди всех этих приборов и навести шухер в Пентагоне. Или в Мадрипуре. Или в школе Джин Грей. Подключиться к громкой связи в кабинете Логана и сказать – привет, папа, ты знаешь, я сейчас подам перегрузку на генераторы под школой, и все взлетит к чертям. Три, два, один... Он вырос здесь, в этом доме, но именно сюда Ромулус его не допускал. Как Синяя Борода, хранил запертой единственную комнату, в которую Дакен хотел попасть. И теперь хотелось крикнуть его трупу – что, не уберёг? Теперь это моё. Весь мир мой! Если это и правда умер Ромулус.

– Скрулл, когда дохнет, снова становится скруллом, – сказал Дакен, поднимаясь. – Может быть, неудачный клон. Может, у него есть клоны, как у Синистера, или боты, как у Дума. Но он был помешан на том, чтобы быть самим собой, без замещений и копий.

Ромулус, несомненно, пах мёртвым Ромулусом, талой водой с тяжёлых ботинок, лесом, лосиной кровью, сексом и дорогим виски. Выпил, закусил, потрахался, умер. Нормальный жизненный цикл. Дакен не мог точно ответить, пугало его произошедшее или больше забавляло. Перед тем, как глупейше сдохнуть, старик прогуливался по лесу, по первому снегу, покрывшему округу. Несколько жухлых листьев так и остались лежать у порога. Никаких следов, кроме грязи, оставленной самим Ромулусом. Может быть, на прогулке-охоте с Ромулусом всё и произошло? Встретил какую-нибудь кицунэ, ну, или канадский аналог, мало ли. Да хоть вендиго. Поделился с ней мясом, выпивкой, привел домой. А кицунэ-вендиго возьми и затрахай его до смерти, высоси исцеляющий фактор и вгони его же лезвия ему в брюхо. Одна неувязка – вендиго все же имели свой запах. Да и кицунэ – Дакен никогда их не встречал, но был уверен – тоже хоть как-то пахли. Если их трахать, нахватаешься их запаха. На Ромулусе же остался только запах лосятины. Ромулуса Дакен знал достаточно близко, чтобы считать, что с лосями старик никогда бы не стал. Так что чем бы покойник себя ни тешил, ни кицунэ, ни вендиго, ни волшебные лоси в этом не участвовали. И потом, лось сдох в любом случае раньше Ромулуса. Загадка.

– Ага, – скептически скривился Крид, подцепляя фальшивые когти. – Быть самим собой, как же. Брехливый кусок дерьма. Знал бы, что он смертный и без когтей, уже прикончил бы.

– Не ты один, – прищурился Дакен. – Любой из нас хотел бы прикончить старину Ромулуса. И кому-то это удалось. Но раз следов нет, и никто не похвастал этим подвигом, это было сделано неправильно и тем, кто не сможет удержать Стаю. Так что – найти и наказать.

Сюда их вызвал Вайлдчайлд, нашедший босса мёртвым. Принес виски и какую-то дребедень, но в дом так и не зашёл, сразу учуял, что случилось, а потом и увидел. Захлопнул дверь и дал дёру. Ещё бы. Если кто-то прикончил босса и был где-то поблизости, следующим мог стать Вайлдчайлд. Не то чтобы Вайлдчайлд был совсем уж слабаком и трусом, такого бы Ромулус сам придавил. Но если уж драться, то хорошо изучив противника – это тоже была школа Ромулуса. И Вайлдчайлд связался с Дакеном. А Дакен привел с собой Крида. Так, на всякий случай, вдруг бы это оказалось ловушкой. От Вайлдчайлда не пахло возбуждением от убийства. Страхом, растерянностью, готовностью защищаться, но не триумфом. И с живым Ромулусом он встречался не меньше недели назад, а к мёртвому даже не приближался.Поэтому был отправлен на поиски по округе. Вдруг что вынюхает. Или тоже сгинет, что, в общем, неплохо.

– Как будешь искать, Шерлок? – Крид в свою очередь обнюхал когти Ромулуса и ощерился. Вид потрошёного вождя бодрил и возбуждал, как хороший вискарь. И это дразнило Дакену нос терпким и диким ароматом. Нет, всё-таки что-то было в этих осенних ритуалах, когда, чтобы хорошо потрахаться перед костром, соплеменники забивали и потрошили перед ним кого-то покрасивее, называли богом урожая и приступали к оплодотворению всего, до чего могли дотянуться. Смерть и секс – иногда это почти одно и то же. И то, и другое заставляет подниматься волосы на загривке, желать ощутить кровь на языке. Близость и того и другого заставляет острее чувствовать жизнь.

Ромулуса нельзя было назвать прекрасным или хотя бы темпераментным. Да и на роль бога он годился с натяжкой. Но Криду, судя по запаху, хватало и этого. Он хорошо держался, почти не показывая возбуждения своим поведением, но шлюха Осень определенно плясала в его потрохах танец “Мёртвый вождь! Живой Вождь! Отимею всех самок!”

– Убью всех по очереди, – Дакен ухмыльнулся. – Кто-то да окажется убийцей. Начну не с тебя, – добавил он, заметив, что когти на пальцах Крида явно удлинились. – Ты будешь помогать.

– А у тебя, значит, алиби? – Крид отбросил чужие когти и выпустил на полную длину свои. Если нет самок, нужно убивать. Впрочем, если есть самки – тоже убивать. Быть собой, зверем, рождённым для драки. Этого хотел от них Ромулус, этого требовали инстинкты. Это было красиво и правильно.

Дакен обернулся к нему, расправив плечи и глядя с вызовом. Отзеркалить уже поднимавшуюся в Криде похоть, это перебьёт злость. С Кридом всегда срабатывало. Со всеми срабатывало, кроме Росомахи.

– Я любимый сын Ромулуса, – улыбнулся он во все зубы. – Зачем бы мне его убивать. И с тобой драться рано, у нас есть дело.

– Я б сказал, чей ты сын, – Крид пнул Ромулуса в бок, и внутри трупа что-то хрустнуло. – Ссыкло, весь в папашку. В настоящего папашку. Всегда ныть и увиливать от драки, это у вас семейное. Мелкие сучки.

Крид нащупал, чем поддеть, как всегда, безошибочно. Да что там нащупал – знал. А срываться именно сейчас было нельзя. Тем более, если знаешь, к кому на самом деле он обращается, пиная мёртвого вожака и перенося бессильное презрение с Росомахи на его сына.

– Не можешь дотянуться до него самого, – ухмыльнулся Дакен, сдерживая рвущиеся наружу когти. Нужно было сосредоточиться на другом запахе, не на ярости. Жуткую смесь животных эмоций в поте Крида было сложно распутать, принять одно и отсеять остальное, не поддаться лишнему, не увлечься ненужным. Вести в этом танце, а не быть ведомым. Жаль, что нельзя просто взять и убрать все запахи и эмоции, оставив Крида оглушенно стоять, глядя в пустоту. Нет, можно только взять то, что он уже ощущает – что-то одно или всё сразу – и сделать своим, принять, отразить и усилить.

– Ты никогда не мог до него дотянуться. Забавно, – Дакен нащупал нужный запах, принял, теперь телу нужно было некоторое время, чтобы освоиться с принятыми желаниями и чувствами, выплеснуть их наружу потоком феромонов. – Он коротышка, ты громила, а можешь достать его только через других. Ну и кто слабак и ссыкло?

Муха, устав биться о стекло, упала на пол и, поджав лапки, замерла. Из-под треснувшего хитина засочилась жидкость, завонявшая терпкой мушиной смертью. Дакен облизнулся.

Волосы на затылке, да не только на затылке, каждая волосинка на теле стояла торчком. Напряжение начинало изводить. Все шло как надо.

– Мы это уже проходили, малыш. Тебе не кажется? – Крид шагнул к нему и схватил за горло. Жест почти бессмысленный, разве что Крид попробует оторвать ему голову. И то, Дакен слышал, что Росомаха как-то отрегенерировал и из капли крови, так что у него в любом случае есть шанс. А бояться боли – для неженок.

С другой стороны, что-то же прикончило Ромулуса? И, возможно, не только Ромулуса. Мыши замерли в подполье, но Дакена совершенно не тянуло спускаться туда и разбираться прямо сейчас. Сейчас перед ним был Крид. И желал, как всегда в стрессовой ситуации, двух вещей одновременно – убивать и трахаться. И Дакен был рад помочь ему выбрать, с чего начать. Он ещё раз облизнул клыки и усилил выделение нужных феромонов. Паршиво, они с Кридом сейчас перетопчут все место преступления и забьют все запахи, которые остались незамеченными, но могут оказаться важными. Ну да и чёрт с ними. Когти, впившиеся в его шею, не разжались, но ярость во взгляде Крида надёжно сменилась похотью. Крид зарычал и швырнул Дакена к стене. Тот едва успел сгруппироваться, чтобы смягчить удар, но вскочить ему не дали. Крид в один прыжок оказался сверху и полоснул когтями по куртке Дакена, разрывая в клочья одежду, как тончайшую бумагу. Вот тут Дакен и выпустил собственные когти. Не следовало делать эту игру слишком лёгкой для Крида, иначе он поймёт, что это не его игра. Дакен вогнал когти до основания в бока Крида и с наслаждением оскалился, когда тот взревел и занес руку для удара. Костяшкам пальцев было горячо от хлынувшей крови. Её запах взбудоражил обоих ещё больше. Но они оба не хотели убивать, а значит, когда танец закончится, они смогут спокойно вернуться к делу.

Все живые твари делятся на хищников и добычу. Даже если добыче кажется, что она защищена парой сотен законов, двенадцатью сантиметрами кирпича, несколькими метрами бетона, колючей проволокой или войсками специального и обычного назначения. Все равно еда остаётся едой. Её дело – крупно вздрагивать в ночи и на зубах хищника. Её дело – подчиняться законам, не выходить за надёжные стены и кормить армию. Её дело – потеть от последнего страха, когда она понимает, что ни стены, ни армии, ни законы её не спасли. Потому что и стены, и законы, и армия – это для неё, для жертвы. А хищнику они не нужны, хищник их игнорирует. Если хищник умён, он сделает так, что жертва сама придёт к нему. Размякнет и ляжет удобно. Всего-то стоит подсунуть ей верную приманку. Еда всегда мечется, её раздирают тысячи страстей и желаний, и всё из-за того, что она сама себя загнала в законы, стены и правила хорошего тона. Ей натирает и чешется. Ей хочется чего-нибудь такого. Хищник всегда спокоен в засаде. Он может ждать долго. И потом совершит молниеносный прыжок к парализованной страхом добыче. Иногда, конечно, можно позволить добыче так увлечься приманкой, что она не заметит этого прыжка. И даже своей смерти. Это если хищник намерен есть, а не поиграть. Иногда добыча думает, что она хищник. Тем забавнее – дай ей думать, что она на охоте. Дай ей попрыгать. А потом, когда будешь готов, прыгни сам. Главное, никогда не сомневайся в том, кто ты сам, но следи за спиной. Кто-то может решить, что хищник он, а не ты. Ухмыльнись и дай ему попрыгать.

Дакен почти всегда давал людям то, чего они хотят. Это позволяло им расслабляться. Ещё с детства он усвоил, как охотиться и кто он такой. Ромулус был плохим дедом, но хорошим учителем.

– Ты шлюха, – прошипел Крид, сплёвывая розовую пену. Из разодранной артерии фонтаном била кровь, и от этого кружилась голова. То небытие, то сознание, пока исцеляющий фактор улаживал проблему. – Мелкая шлюшка, – Криду и самому не помешала бы передышка, но он полностью опьянел от запаха своей и чужой крови. – Скажи, что бы сказал Росомаха, если бы узнал, какая сучка его ублюдок? Ты же этого хочешь, да? Ты всегда этого хочешь.

Дакен готов был рассмеяться и даже рассмеялся, когда достаточно восстановился для этого. Было бы интересно хотеть. Иногда он даже притворялся перед самим собой, что хочет. Покупал девочек, мальчиков, заваливался на шумные мадрипурские вечеринки, где нюх отшибало густым туманом сигаретного дыма, а глаза начинали болеть от быстрого мельтешения разноцветных осветителей. Но даже тогда всё было впустую. Он брал чужое желание и возвращал стократно усиленным. Он так хорошо скрывал собственные эмоции, что и сам забыл их запах. Это ничего, окружающие дарили ему полную палитру возможностей. Гнев, нежность, страсть, секс. Поймай и разверни обратно, и это примут за взаимность или за твои собственные стремления.

Вот и сейчас то, о чём говорил Крид, происходило не с Дакеном. Крид говорил сейчас сам с собой, на языке собственных запахов. Не Дакен был здесь скачущей добычей.

– Жаль, нет камеры, послал бы фоточку твоему папаше, – рычал ему в ухо Крид, терзая когтями бёдра. – Чем занимается его наследничек.

“Бедный котик, даже здесь ты не по адресу, – подумал Дакен. – Ты хочешь задеть Росомаху, но хрен дотянешься до чего-то, кроме меня. Пока я позволяю”.

– Я и сам бы послал, – признался Дакен, тяжело дыша и все так же улыбаясь. – Посмотрел бы, как он взбесится. А потом выпотрошит тебя. Он ведь всегда так делает. Давай отснимем семейное видео и пошлем ему на день рождения?

Дакену действительно хотелось бы, чтобы это увидел Росомаха. Хотя бы раз. Хотя бы в записи. И на самом деле не важно, выпотрошит ли он после этого Крида или сделает себе сеппуку лезвием Мурамасы, дабы спасти самурайскую честь. Пусть просто увидит. Узнает, что Дакен совершенно точно не Росомаха. Не наследник, не сын. Никто. Не служебный пёс, а волк. Нет, к чёрту волков с их стаями и вожаками-ромулусами. Дакен никто. Неназываемый хищник. Единственный в своем роде, без желаний и слабостей. Росомахе пристало бы гордиться тем, что его семя смогло породить такое. Отродье. Дакена. Ромулусу тоже хорошо бы было посмотреть. Или хотя бы знать, что над его трупом будут плясать без всякого уважения. Дакен подумал, что было бы интересно потом направить феромоны так, чтоб Крид сплясал с дохлым Ромулусом. Получится ли это? И его ли, Дакена, это интерес, или опять всплывшая дикая фантазия Крида? Иногда Крид мог удивлять.

“Будь собой, не пытайся быть кем-то другим, как твой папаша, не отвергай свою натуру,” – всегда твердили ему в один голос и Ромулус, и Крид. Да он всегда был собой. Не как Росомаха. Не как Ромулус. Ромулус ухитрялся быть никем, став тенью, которую никто никогда не видит. Дакен был никем, отражая других людей и не показывая себя. Ромулус притворялся невидимым хищником. Дакен им был.

У него внезапно появилось ощущение, что в этой их игре присутствует кто-то ещё. И это точно не труп Ромулуса – труп это никто, почти часть интерьера. И не Росомаха, который незримо присутствовал в этих играх всегда, даже сейчас. Никогда во время игр ни Крид, ни Дакен не могли выбросить Росомаху из головы, и это бесило обоих, если они позволяли себе задуматься и осознать это. Но сейчас к обязательному незримому Логану примешивалось что-то ещё.

Наигравшись, Крид отшвырнул его к порогу и прислонился спиной к стене, чтобы отдышаться и подзалечить истерзанные бока. Дакен уткнулся носом в прелые листья и размазанную грязь, оставленную ботинками Ромулуса.

Тень запаха, чужого запаха ударила в ноздри и заставила расшириться зрачки. Иногда человеку кажется, что краем глаза он заметил притаившееся чудовище. Обернется – и разум прячет от него то, с чем не смог бы справиться. То, что слишком страшно было бы видеть. Иногда странный отзвук принимается за слуховую галлюцинацию. Иногда чуждый запах, отсеивавшийся до этого сознанием, становится заметен. Просто потому, что ты уткнулся в него носом. Да, этот неуловимый оттенок был во всем – в Ромулусе, в дохлой мухе под окном, в крови Крида. Дакен поспорил сам с собой на пакетик MGH, что если сейчас спуститься в подземелье и разыскать дохлых мышей, от них тоже будет разить этим, чужим. А Крид ничего не заметит. Он прячет этот запах сам от себя. За толстыми кирпичными стенами привычного. Ромулус принес с собой, на себе, в себе что-то из леса. И оно убило его. И сейчас убивало Крида.

Тот сидел, привалившись к стене, и тяжело дышал, словно простая драка выжала из него все силы и отключила исцеляющий фактор. Дакен не разрешил себе покрыться холодным потом от страха. Он с трудом встал, скользя в крови, талой грязи и листьях, дернул дверь. Главное – выбраться отсюда. Инстинкт говорил ему: “Беги”, но дверь не поддавалась. Он толкал её ещё и ещё, тянул на себя, бил когтями. И это было даже приятно, когда когти входили в дубовые доски и откалывали старые сладко пахнущие щепки. Он любил на досуге жечь дубовые щепки. Их дым перебивал другие запахи, и в то же время не драл горло. Давал отдых от чужих желаний и проблем. Если под рукой не было щепок, приходилось довольствоваться сигаретами. Дорогими, дешёвыми – все равно, но только не сигарами. Сигары курил Росомаха.

Среди обрывков своей одежды на полу он нащупал зажигалку и вернулся к двери. Снова целой, будто он и не пытался её искрошить только что. Чтобы убедиться в этом, он провел по доске пальцем. Гладкая, даже занозы не загонишь. Ромулус любил всё надежное, не дающее слабинки. Дакен занёс руку чтобы настрогать новых щепок, и так же быстро спрятал когти. В его руке тлела дубовая лучина. Он рассмеялся и снова сел на пол. Сладкий дымок приятно обволакивал, дарил отдых.

– Ты знаешь, – неожиданно сказал он Криду. – А я ведь всегда мечтал о другом. Представляешь, у меня никогда не было велосипеда, а Ромулус не соглашался его купить. И конфет не приносил. Учил драться, шпионить, все что угодно, только не кататься на велосипеде. А я бы все на свете отдал, чтобы он спустил меня с горы хотя бы на трехколесном. Я даже представлял, какого он цвета. Зелёный такой, с кисточками на руле. И полный кошелёк конфет прицеплен к седлу. Лимонные леденцы, вишнёвые, со вкусом дыни, мятные. Разные. Можно со вкусом крови. Как думаешь, бывают такие? Я слышал, есть даже со вкусом бекона. И даже с виски внутри.

Крид не отвечал, глядя на него как на сумасшедшего.

– Когда я подрос достаточно, чтобы свалить от Ромулуса, я просто пошёл, прикончил какого-то шкета, отобрал его велик и скатился с горы. Но это было не то. Не тот цвет, не те кисточки, а в кошельке под седлом была жвачка, два косяка с коноплей и рыболовные крючки. Я разбил этот неправильный велик так, что никто и никогда не смог его починить, даже если бы захотел. Потом у меня были и дорогие машины, и мотоциклы, и весь Мадрипур. Но так никогда и не было того, что я по-настоящему хотел.

Он закрыл глаза. Вспоминал, как пах Вайлдчайлд, когда рассказывал ему это, свою детскую мечту о благосклонности Ромулуса и простых мальчишеских радостях. Чужая мечта на запах давалась легко. Дакен сам почти поверил в то, что это он сам хотел бы заполучить сраный велосипед. Что это он сам вскрыл глотку деревенскому пацану и отобрал вожделенную игрушку. И бросил сломанную там же в кустах, разочаровавшись.

– Я думаю, Ромулус просто забыл мне сказать, что купил этот чертов велик, – Дакен посмотрел Криду прямо в глаза. – Он не мог умереть, так и не дав мне этого. Он любил меня, я ему как сын. А все отцы дарят сыновьям велосипеды.

– Ты долбанулся, – голос Крида звучал устало, бесцветно. – Совсем.

– Да, – Дакен втянул носом запах новенькой резины и заглянул в кладовую. Зелёный детский велосипед чужой мечты стоял там. С кисточками на руле и кошельком, набитым карамельками. “Интересно, есть ли там леденцы со вкусом крови?” – лениво подумал Дакен, но проверять не стал. Не дай бог понравится. Он сосредоточился на другом запахе. На том неуловимом, что задержался на притащенной Ромулусом листве, в крови Крида и наверняка и в нём самом.

– Интересно, ты вообще существуешь здесь или ты такая же иллюзия, как этот велосипед? – спросил он Крида. – Это не важно. Если тебя здесь нет, то я встречу тебя там, снаружи, и ничего не расскажу. Ни тебе, ни Вайлдчайлду.

Он улыбался, запах давался ему всё лучше и лучше, а с ним и понимание происходящего.

– Мы очень похожи, – сказал он неведомому источнику запаха. – Ты этого ещё не знаешь, но это так. Ты ждёшь нас здесь и даёшь нам то, чего мы захотим. Впрыскиваешь свой яд, или что там у тебя, в наши мозги. И ждешь, пока мы станем довольны. Тогда ты можешь сожрать нас не закусывая, счастливых. Что, только в этот момент ты можешь жрать? Иначе тебя стряхнут и прихлопнут как комара, почувствовав боль? Бедняга. Я знал девиц, успешно жравших мозги ближним по поводу и без, и попробуй их стряхни. Интересно, что ты предложил Ромулусу? Власть над миром? Или он хотел, чтоб кто-то любил его? Или он, как Крид, хотел трахнуться и сдохнуть?

Теперь он видел. Весь дом был оплетён чёрной паутиной. Она тянулась к Ромулусу, к Криду, к дохлой мухе, уходила куда-то за окно и терялась под порогом. Дакен брезгливо смахнул чёрные нити, налипшие на его плечо, но они тут же потянулись за его ладонью. Из этих нитей состоял велосипед и всё ещё тлевшая лучина. Дакен прислушался к себе – нет, теперь, когда он все понял, страха не было. Старина Ромулус был прав – страшен только неизвестный, невидимый хищник. Со всем, что мы видим, можно справиться.

– Ты не можешь ничего сделать со мной, – предупредил он. – Ты не можешь дать мне того, что я хочу: даже там, в кресле Ромулуса, я просто вспоминал его желания. Я хотел этого, потому что этого всегда хотел Ромулус, – он снял с крючка меховой плащ Ромулуса и укутался в него. Это все, что он вынесет отсюда, и то только до момента, когда достанет нормальную одежду. – Но я могу дать тебе то, чего хочешь ты. Я буду кормить тебя.

Запах говорил ему, что его слушают внимательно. Он всё лучше и лучше понимал этот новый язык.

- Я приведу к тебе тех, кого решу привести, и принесу тебя тем, кому решу принести. И ты сделаешь их счастливыми. Подаришь им всё, о чём они попросят. Нет, власть над миром – это забавно, но не моя мечта, не обольщайся. Я мог бы это взять и сам. Считай, что это просто взаимовыгодная сделка. А что я получу от неё на самом деле, я придумаю когда-нибудь потом. Договорились?

Дубовая дверь скрипнула и приоткрылась. Дакен втянул носом свежий настоящий лесной запах.

– Извини, старина, ты - выбирайся сам, ты сможешь, я в тебя всегда верил, – бросил он в сторону Крида, сжал паутинку в руке и шагнул за порог.

Мир ждал, полный дичи, желаний и чужих грёз.

Бог весны

И взяли кровь они его,

И в чаре круговой

Испили, пили вновь и вновь,

И в них был дух живой.

© Р Бернс

Когда он возвращался в очередной раз, то невольно смотрел под ноги, чтобы не вступить в собственную кровь. Но ее не было, оставалась лишь фантомная боль, память о смерти, которая еще не наступила. Еще пара секунд, и память становилась реальностью. Наверное, это ощущают провидцы, когда их пророчества вот-вот осуществятся. Фантомную боль еще не наступившего будущего. Будущее быстро проходило. Оставалась память и новый шаг к смерти.

Стрэндж поднимал голову и произносил фразу, ставшую для него практически заклинанием. Молитвой к самому себе. Лекарством от подкатывающего к горлу безумия.

Дормамму уже не сбивался. Недоумение, удивление — это все для первого раза. Ну, может быть, до третьего. Он достаточно мощный демон, чтобы помнить о еще не произошедшем, чтобы знать, кто перед ним и зачем он пришел. Так что озвучивать это раз за разом Стрэнджу было вовсе не обязательно. И все же он впечатывал эту молитву-заклинание в Темное измерение, каждой каплей своей крови. Одна секунда. Шаг вперед. Две секунды — уходящая жизнь.

Дормамму, я пришел договориться.

Воскрешение. Секунда — шаг вперед. Стрэндж не знал, с какого раза ему показалось, что пыльный грунт под ногами стал мягче, и на подошвы, кажется, даже что-то налипло. Он бросил взгляд вниз — нет, действительно показалось. Но он не смог сдержать улыбки. Эта земля уже помнила, что через две секунды пропитается кровью. Кажется, умирая, он называл эту землю Клеа, просто потому что то, что ты обнимаешь в последний раз, то, что помнит тебя, должно иметь имя. Так не слишком одиноко умирать, даже веря, что воскреснешь.

Дормамму, я пришел.

И даже если Дормамму решит договориться, он уже пришел. Первым его появление запомнил сам Дормамму, теперь об этом знало и помнило все Темное Измерение. Оно слышало чужую, теперь уже свою фантомную боль и предвкушало смерть. Оно удивлялось предвкушению и тому, что проникло в царство стабильности и праха. Стрэндж принес с собой весну. По крайней мере, он это так называл. Как бы ни возмущался Вонг нарушениями законов природы, иногда их следовало нарушить, чтобы установить. Секунда, шаг вперед, весна. Природа ждет живительного дождя, пробуждения, изменения, новизны. И вот он. Раз за разом приходит, неся с собой время, кровь, смерть. Как ощущают эту секунду обитатели измерения, в котором времени не было никогда? Любой из миров приспосабливается к новому. Возможно, за эту секунду они успевают прожить целые жизни, придумать себе сотни проблем и не решить ни одной. Но Стрэндж делает шаг вперед, и мир узнает этот шаг. Ведь так было тысячу раз, тысячу лет, тысячу эпох. Две секунды на агонию. Почти долгожданную. Почва удобряется его болью, отчаянием, неимением права сдаться, памятью о тысяче прошлых агоний. Что это для них? Возможно, на Земле это назвали бы чистым злом, адом. Стрэндж называет это сменой сезонов.

Дормамму демон, ему на самом деле безразлично, будет ли он пытать в персональном аду одного грешника или миллионы. Не вечность в одной временной петле со Стрэнджем пугает его, а внезапное осознание того, что же происходит на самом деле. Творимый Стрэнджем миф. Смена циклов. Весна. Темное Измерение неуловимо изменяется с каждой смертью волшебника. Его кровь гранатовыми зернами впитывается в вечную пыль и остается там памятью даже когда цикл начинается заново. Время закольцовано, и все же идет вперед. Память накапливается. И даже если волшебник наконец сойдет с ума, даже если он сдастся и окончательно умрет, изменения могут оказаться необратимыми. Вселенная Темного Измерения приспособится к исчезновению одного бога весны и придумает себе нового. Или будет жить фантазией, памятью о нем. Видеть о нем сны. Умирать и воскресать. Изменяться. Жить.

Дормамму сдался раньше, и Стрэндж почти без торжества в последний раз взглянул в его полные ненависти глаза-звезды.

— Мы договорились. — сказал он, возвращаясь домой.

Он знал, что во сне будет снова и снова делать шаг вперед и умирать. И обнимать в последний раз чужую-свою жесткую землю, принимать в себя ее кристаллы-шипы и даже давать ей имена, как невесте. Он не может уйти. Так же как Дормамму не сможет от него освободиться.

Он уже пришел.

Почти ангел

В небо Азазель и без того смотрел всегда с плохо скрываемым раздражением. Когда он хорошенько выпивал, то забирался повыше и орал облакам ругательства на своём древнем варварском языке, от которого у Риптайда волосы вставали дыбом.

— Русский, — безразлично фыркала Эмма, словно это всё объясняло. Русские — они такие. Напьются и матерят облака. Обычай. Загадочная душа.

Но Риптайд не улавливал в гневных словах Азазеля ничего русского. В свободное от убийств и прочей работы время он был достаточно разговорчив. И пользовался русским наравне со многими другими языками. Крепкое словечко на испанском, когда припекает солнце, в бокале лениво переливается тягучее красное вино, а на решётке подгорает шатобриан. Немецкая грубая тирада — для борделя с медлительной обслугой. Русский мат — для общего недовольства жизнью или, что реже, для выражения крайнего восторга и изумления. Азазель точно также прекрасно, забористо, сочно бранился на науатле, мяо, японском и латыни. И многих других языках. Рядом с Азазелем Риптайд тоже становился своего рода полиглотом, жадно вбирая в себя нецензурщину всех времён и народов. Но то, что Азазель говорил облакам, Риптайд не решился бы запомнить и повторить никогда и ни за что в жизни.

Иногда, когда они выпивали вместе, Азазель рассказывал ему. О своей жизни до Себастьяна Шоу, о том, куда он уходил, когда его ограниченный срок на Земле завершался до следующего призыва. Он обучил Эмму специальному слову, формуле, которую та выпевала, чтобы Азазель послушно появился рядом. Всё считали, что краснокожий хвостатый tovarisch просто пренебрегает их обществом и проводит свободное время где-нибудь в сибирской izba, с наслаждением выпивая с медведями vodka и подшивая valenki. Они были близки к истине, но уходил Азазель не в снежную Сибирь, а в раскалённый и пыльный Бримстоун. И сидеть там в окружении медленно, но верно сходящих с ума подданных не доставляло ему удовольствия. Но рассказать об этом кому-либо, кроме Риптайда, он не спешил. Это вполне могли бы использовать против него. А Риптайду он почему-то верил.

Азазель, конечно, не раз пытался обучить друга формуле призыва. Зависеть от прихотей Эммы ему не особо хотелось, а посещать Землю как можно чаще было необходимо, причём совсем не по делам Себастьяна Шоу. Какие-то проблемы с женщинами и цыганами. Риптайд не особо вникал. Но повторять за Азазелем его формулу вызова Риптайд отказался наотрез, сославшись на суеверия и страх перед демонами.

— Пока ты здесь, амиго, всё нормально, — говорил он, — Но когда дело доходит до этой всей магии, вызовов демона из других измерений, у меня душа в пятках. Так что нет, пусть зовёт Эмма, и пусть она не соображает, что делает на самом деле. Чем меньше знаний, тем крепче сон. Давай лучше кого-нибудь убьём или снесём пару сараев, пока минутка выдалась. Успеешь ещё к своим бабам.

Азазель презрительно фыркал и оставлял попытки наладить регулярную связь с Землёй через трусливого мексиканца. До следующей пьянки. Его время завершалось и проклятие снова затягивало Азазеля в Бримстоун, где он и коротал время, зализывая раны от пребывания на Земле, пока кто-то не вызывал его вновь. Либо Эмма либо эти его цыгане, либо ещё кто из оккультистов, свято веривших в то, что они призывают натурального демона.У Азазеля был довольно туманный план, как положить этому конец. Что-то связанное с «наплодить побольше детишек: хоть один из них будет телепортатором и вместе они откроют постоянный портал между двумя мирами. Азазель со стороны Бримстоуна, детишки — со стороны Земли». От нечего делать Риптайд спросил его как-то вечером, не проще ли найти ещё одного телепортатора, хорошо ему заплатить и открыть этот чёртов портал, не трахаясь со всеми мутантками подряд в надежде, что хоть одна из них родит эту нужную детку. Но нет, если бы телепортатора было так просто найти и нанять, у Себастьяна Шоу их работало бы уже с десяток. Так что приходилось создавать их своими руками. То есть совсем не руками.

— Кроме того, — говорил Азазель, — отпрысков моей крови я могу контролировать. Более или менее. А чужак попытается контролировать меня. Вот если бы ты был телепортатором, tovarisch, другое дело. Я бы тебя даже усыновил. Ты мне как брат, Ханос. Но ты даже просто позвать меня боишься.

— Если я потеряю страх, — неторопливо бурчал Риптайд, — я стану тем, кто тебе нужен, амиго. Ты будешь использовать меня как своих баб, цыган, Эмму, Шоу. А так — ты мой амиго, мой брат. Тебе ничего от меня не нужно, и мне от тебя — тоже.

На деле всё было сложнее, но Риптайд никогда бы не открыл Азазелю настоящей причины своего отказа. Даже залив в себя несколько литров текилы. Даже под коксом. В порыве страсти или в разгар пьяной драки, когда они, сцепившись, готовы были прирезать друг друга, а после громили бар в щепки, рубили v kapustu хозяев и тех посетителей, кто не успел убежать — даже в эти моменты Риптайд не терял над собой контроль настолько, чтобы признаться Азазелю, что он, Ханос Квестед — его враг по рождению. Потомок тварей, заперших его племя в Бримстоуне, отнявших Землю и отравивших саму память о народе Азазеля в сердцах людей.

Риптайд никогда и ни за что не признался бы Азазелю, что он — полукровка-чейрафем.

Ну, как полукровка. Прабабка, Рамона Квестед, рассказывала, что мутила с одним железнокрылым, спустившимся с небес в сиянии и славе. Страшно гордилась тем, что он её оприходовал, и передала эту гордость по наследству всем потомкам. Её двое сыновей были, как положено, крылатыми и почитались в деревне святыми и знахарями. Исцеляли собственной кровью, повелевали ветрами и умели, по семейным байкам, ещё много чего. Правда, крыльями перед чужаками особо не светили. Оба погибли в рядах кристерос, во время очередного восстания — не спасло ни «божественное» происхождение, ни целительная кровь. Один, однако, успел обрюхатить дочку землевладельца и даже тайно с ней обвенчаться. Говорят, он красавец был. Прямо как Ханос. Но землевладелец не оценил, и когда у его белой дочурки уродились чернявые Анхела и Рут с крылышками, то он сперва крылышки обкорнал, а после отправил выводок к семье мужа. Один младенец, Анхела, выжил, и малышку вместе с матерью приняли Квестеды. Единственный сын Анхелы, Ханос, крыльев уже не имел, кровью делиться ни с кем не собирался и ангела напоминал разве что привлекательным личиком. За которое пользовался успехом в церковном хоре, пока не прирезал ублюдка Педро за карточный долг и не подался в бега. Своего деда он, конечно, нашёл, когда пустился во все тяжкие. К тому времени о себе и о ветре он знал уже достаточно, чтобы разнести фазенду чёртова сноба в хлам, а его самого заставить сплясать воладор в вихре вокруг телеграфного столба. Возможно, правильнее было бы мирно явиться к дедуле и затребовать честную долю наследства, но не пошёл бы он к чёрту? Род Ханоса восходил к ангелам, утверждать своё родство с гринго — много им чести. Их честь — висеть украшением на столбе на радость солнцу, ветру и стервятникам.

В своих снах он часто видел себя королём ветров со стальными крыльями, ядовитыми перьями и огненным словом. Пламенным мечом он сокрушал с небес демонов с кожистыми крыльями и прочую гнусную нечисть.

Он не сразу понял, что наяву краснокожий приятель напоминает ему эту самую сокрушённую нечисть.

Но когда Азазель, глядя в пустоту мутными от текилы глазами, рассказал ему о древней войне между ангелами и демонами, чейрафем и нейяфем, о наложенном на его племя проклятии, о том, как бы он мечтал выпотрошить хотя бы ещё одного из этих говнюков, Риптайд быстро сложил два и два. И возблагодарил Пресвятую Деву Гваделупскую за то, что не проболтался об ангелах первым. Даже мысленно заказал соответствующее ретабло.

Всё, что Азазель в гневе говорил небесам, на самом деле относилось к Ханосу. И это жгло. Каждое слово. И Риптайд представлял, что точно так же обжигало бы Азазеля, произнеси Ханос хоть одно огненное слово из своих снов. Но этого он себе не позволял. Нет, конечно же, он мог себе представить, как выпускает кишки Себастьяну Шоу, забирает чемоданчик с миллионом баксов и сваливает. Он мог помечтать о том, как трахает Эмму в сердце торнадо, а после швыряет её алмазное тело о стену с такой силой, что она рассыпается на тысячи брюликов. С которыми он тоже сваливает. Найти бы только достаточно прочную стену. С малышки Энджел взять нечего, тем более, что она отдалённо напоминала Риптайду его матушку, но и с ней можно было бы круто повеселиться. Когда однажды ему наскучат разглагольствования Себастьяна Шоу о том, как круто будет править миром в единой славной семье мутантов, он попробует всё это. Потому что Себастьян Шоу — это просто ещё один белый сноб с роскошной яхтой. Да и все остальные — так себе. А с Азазелем всё по-другому. Даже когда прёшь на него с ножом, а он телепортирует и швыряет тебя вниз с высоты в милю, и ты срочно вызываешь ветер, чтоб приземлиться более или менее плавно и пафосно. Азазель — амиго, который понимает.

Иногда Риптайду даже казалось, что Азазель понимал куда больше, чем сообщал. И тогда он с трудом унимал тревожный холодок, ползущий по спине. Своих врагов Азазель никогда не предупреждал об ударе. На тренировках Риптайд раскручивал вихрь и горстями бросал из него остро заточенные металлические звёздочки, Азазель телепортировался от них или отбивал клинком, но смотрел на Риптайда как на небо, без улыбки. В настоящем бою он всегда улыбался своим счастливым безумным оскалом, торжествующе изгибая хвост дугой. Когда же в него летели звёздочки Риптайда, хвост свивался у ног, а глаза Азазеля становились злыми. Риптайд догадывался, что в этот момент амиго видит стальные перья, летящие в него, и пляшущего в вихре ангела. Потому что сам Риптайд взял эту технику из своего сна. Опасное сходство. Но когда вихрь спадал, наваждение проходило, перед Азазелем оказывался не ангел, а старый знакомый Ханос и предлагал сходить выпить, развлечься или в бордель. Становилось сразу не до подозрений.Вплоть до того дня, когда Риптайд всё-таки прокололся.

До морозного снежного дня, когда Азазель с привычной ненавистью орал проклятья небесам, размахивая на две трети пустой бутылкой Баллантайнз. Он ненавидел небо ещё больше, потому что оно засыпало его мерзкими, геометрически правильными снежинками. Гармония, порядок, правильность и правила во всём — то, что так любили ангелы. В каждой снежинке было по шесть лучей, как в звёздочках Риптайда. И это бесило Азазеля. И он пытался сражаться со снежинками, отбиваясь от них бутылкой, кинжалом и хвостом. А они, подлые, норовили ужалить его в лицо, запутаться в торчащих колом волосах, осесть на одежде. Сражение с ними было заведомо проигрышным, и Азазель медленно, но верно покрывался снегом, телепортировался, стряхивая с себя всё лишнее и начинал сначала.

Риптайд, почти полностью трезвый, стоял поодаль и тихо мёрз. Азазель затащил его сюда, сказав, что сначала они полюбуются красотами, затем надерут задницу какой-то местной шишке за то, что гадёныш обидел чем-то его цыган. А затем можно будет хорошо выпить и устроить весёлую оргию с хорошенькими девочками, которых Азазель вроде как знал уже давно.

Но начал он сразу с «выпить». И, как назло, пошёл снег. Оргия накрывалась.

— Шесть, — он возмущённо обернулся к Риптайду, вспомнив о его существовании. Наверняка из-за звёздочек. — Шесть, мать их так!

— Что — шесть? — переспросил Риптайд, подпрыгивая в попытках согреться и думая, что Азазель мог бы как-нибудь достать valenki, раз вместо прекрасных тропических островов его заносит в совершенно непригодные для жизни места. Которые его же и бесят.

— Лучей, — ответил Азазель, опрокинув новую порцию Баллантайнз себе в глотку и откашлявшись. — В каждом гребаном кристалле льда — шесть лучей. Всегда, в каждом — шесть!

— Серьёзно? — удивился Риптайд. — Почему это плохо? Если бы их было пять, это было бы на руку комми или сатанистам. А так только евреям.

— Чейрафем, — Азазель проглотил остатки Баллантайнз. — Их натуральная боевая форма — шесть гребаных металлических крыльев. Тупая нержавеющая фрисби с шестью лучами, стреляющая чёртовыми раскалёнными стальными иглами, раны от которых никогда не заживают или сводят с ума. Даже блядский кристалл воды похож на боевую машину космических ублюдков. Какого чёрта, а? Какого чёрта они везде? Везде их порядок. Шесть! Шесть! Шесть!

Риптайд с интересом рассматривал снежинки на рукаве, из принципа пытаясь найти хотя бы одну семиконечную. Нет, действительно, всегда шесть. Прабабка рассказывала о железных крыльях, но никогда не говорила, сколько их росло на её любовничке. Ничего себе старушка Рамона чудила — трахаться с железной шипастой фрисби! А вот у дедушки Игнасио крыльев было только два. И не стальных, а в перьях. Если бы он мог стрелять из крыльев ножиками, семейство Квестед озолотилось бы на продаже качественного холодного оружия. Но продавать получалось только перьевые подушки в период линьки.

— Может, им так проще летать, — предположил Риптайд, стряхивая снежинки с рукава. — Насмотрелись на льдышки, подумали — а давай попробуем быть такими крутыми и красивыми. Попробовали — понравилось. И теперь так и летают. Всем нравятся. На шести крыльях. То есть это не снег, чтоб тебя позлить, а они. Взяли и содрали форму снежинки. Крутятся вокруг своей оси и стреляют по кругу, — он зашипел, изображая звук, с которым вращались крылья во сне. Почему он не обращал внимания на то, сколько их? Сейчас, задумавшись об этом, он видел свои крылья так же отчётливо, как ощущал зарождающийся ветер на ладони.

— Откуда ты знаешь, как они летают? — Азазель нахмурился. — Ты видел? Где?

— Ну, это удобно, сам подумай, — ответил Риптайд, пытаясь не упустить новое ощущение. Он раскинул руки, слушая звук в себе, наблюдая вращение стальных лучей-крыльев. Это согревало.

Вероятно, не стоило так увлекаться. Обычно когда Азазель заводил свои долгие беседы с небом, Риптайд убирался куда подальше. Да и торчать без дела и выпивки в горах он был не любитель. А здесь и деться было некуда, и виски Азазель почти не поделился. Пришлось развлекаться чем бог послал.

И бог послал щедро. Сначала Риптайд увидел, как расширились глаза Азазеля, выдохнувшего полное ненависти ругательство на своём нейяфемском наречии, затем услышал знакомый шорох металла за спиной. И только потом обернулся и добавил «hijo de puta» от себя лично.

Прямо позади него разворачивала свои сверкающие крылья недобро светящаяся хреновина, которую в храмах обычно рисуют более человекообразной. Возможно, она даже могла казаться посимпатичнее, если бы хотела. Но сейчас она больше напоминала птенца, только-только покинувшего скорлупу и старавшегося выпрямить крылышки, лапки, вытянуть клюв и осмотреть всё ошалевшими от изумления глазами. Ух ты, мир, ну надо же, а он вкусный?

Риптайд хотел крикнуть «Это не я, я тут ни при чём», но это, скорее всего, было бесполезно. Сначала Азазель разделается с этой тварью, а затем, улыбнувшись и сказав: «Всё в порядке, приятель», дождётся, когда Риптайд повернётся к нему спиной. Если твой амиго кроме ветров призывает ещё и чейрафемов — с этим надо что-то делать.

Это всё, конечно, если тварь не прикончит Азазеля. В крайнем случае, твари можно помочь. А что сделает потом тварь? Не так важно. Важно, что тварь не станет отпускать небу проклятия на древнем языке, надираться с Риптайдом в барах, гулять с красотками, представляясь принцем в изгнании, демоном, пришельцем с Марса, пиратом или суперзлодеем. И Риптайд не будет представляться его потерянным в детстве и только что найденным братом.

«Брат, брат мой…»

Риптайд замер, чуть не уронив быстро раскручивающийся вихрь.

Азазель уже набросился на врага со всем бешенством, страхом и безумием, накопленными годами. Тысячелетиями. Для него теперь, должно быть, существовали только сталь клинков, встречающаяся со сталью перьев, только скорость и облака серы, остающиеся после телепортации. Он проиграл войну этим тварям когда-то давно. И это стоило ему и его народу заточения, из которого на краткий период мог вырываться только он. Остальные были обречены жрать друг друга и случайно забредших демонов, сходить с ума, из великого просвещённого народа превращаясь в горсть дикарей. Если Азазель проиграет и эту схватку — он заплатит своей жизнью, а его соплеменники лишатся единственного слабого шанса на освобождение и реванш. Но об этом Азазель наверняка не задумывался. Тварь просто не давала ему времени для мыслей, осыпая дождём стальных игл-перьев, закрываясь крыльями как щитом.

Единственным, что защищало сейчас Риптайда, был его верный ураган, отклонявший даже с силой запущенные раскалённые перья чейрафема.«Не поднимай руки своей на меня, возлюбленный брат мой.»

«Опусти свои грёбаные крылья, брат мой, — подумал Риптайд, направляя торнадо в сторону монстра. — Иначе, знаешь, столбов хватит не только для дедушек. Откуда ты взялся такой?»

«Ты звал меня, брат мой. Я всегда был с тобой».

Одно из перьев рассекло лицо Азазеля. Теперь сквозь боль и заливавшую глаза кровь ему стало ещё сложнее атаковать. Спасало, кажется, только то, что штуковина висела на месте, не двигаясь и даже не вращаясь.

Риптайд, не отрываясь, смотрел в яркие глаза ангела, светившие чуть ли не в душу даже сквозь снежную бурю и вихрь огня и металла. Ему открывалась правда, словно воспоминания, протянутые через поколения, скрытые до поры и явленные теперь.

— Брат, — криво усмехнулся Риптайд. — Всегда мечтал отыметь брата. А начал с убийства кузена Педро, вот незадача.

В их роду почти всегда рождались близнецы, с тех самых пор, как семя ангела было брошено в благодатную почву. Но никогда они не были достаточно сильны, чтобы унаследовать славу своего предка, ни вместе, ни порознь. Ханос так и вовсе родился бескрылым. И все считали, что родился он один. Они с братом всех обманули. Брат всегда был рядом, прятался в тени Ханоса, в его снах, искоркой прорастая на грани сознания, между небесами, дожидаясь момента, когда он окрепнет и сможет явиться миру. Одна беда: ветер принадлежал Ханосу. Во сне они объединялись, брат становился крыльями Ханоса, а Ханос — ветром брата. Всё было привычно и прекрасно. Всё так и должно было происходить!

«Дай мне свой ветер, брат!»

Он знал это существо всю жизнь. Вместе с ним он в своих мечтах убивал демонов. Таких, как Азазель. Кажется, это было весело?

Он знал Азазеля всего ничего, несколько лет. В те промежутки, когда его удавалось призвать кому-нибудь, и когда он не был занят таинственным проектом освобождения своего народа при помощи осеменения как можно большего количества баб по всему земному шару. Пока Себастьян Шоу строил планы по увеличению числа мутантов, Азазель их осуществлял.

С ним было весело.

С ним можно было не молчать. Или, наоборот, молчать так, что он всё понимал. Господи, у Азазеля в его адском измерении был такой опыт общения с психами, что Риптайд, наверное, даже казался нормальным.

Он был его крыльями наяву. Грешными крыльями, пахнущими серой и уносившими его к грешным же удовольствиям, замешанным на спирте, крови и семени, на ветрах и свободе.

Это всё, наверное, теперь было в прошлом, да?

Он обрушил вихрь на тварь, назвавшуюся его братом. Это то, что он всегда готов был сделать для братьев. Особенно если они сами просят ветерка. Чейрафема сорвало с места и швырнуло о скалы. Еле ушедший из-под удара Азазель высказал на калинья всё, что он думал о таких манёврах, и телепортировался прямо к Риптайду, уводя того из-под возможного удара перьев.

Сосредоточиться заново сразу после телепортации было сложно. Желудок сводило и выворачивало, а глаза и лёгкие разъедала проклятая сера. Но ожидать, пока все эффекты перемещения пройдут, Риптайд не мог. Серу мгновенно развеял ветерок, а всё остальное Риптайд проигнорировал, пытаясь сразу же приподнять и бросить братца.

Но не тут-то было. Видимо, не зря неучтённый член клана Квестед просил ветерка. Застать его врасплох на этот раз не вышло. Новое торнадо Риптайда он тотчас же вобрал в себя. Обретя ветер, он наконец поднялся в воздух сам.

— Ах, ты! — Риптайд протянул руки вперёд, выкладываясь полностью, не отпуская вихрь, не позволяя крылатому родственничку отобрать его. Пусть будет так, ветер против ветра, брат против брата, нож против ножа. Поднимая разбросанную волшебную сталь, уже начинавшую истаивать как снег, он закружился в центре своего самого мощного вихря, посылая обратно то, чем братец выстрелил раньше. Защищаясь, тот не мог атаковать. Ещё не хватало опыта, умения защищаться одними крыльями, орудовать другими и сохранять равновесие в только что обретённом потоке воздуха. Но он учился. Учился слишком быстро.

Азазель, здраво рассудив, что, пока два торнадо, столкнувшись, дробят скалы в крошку и поливают горы разрядами молний и огнём, самое безопасное место — око бури. И он пережидал, вцепившись в вертящегося волчком Риптайда, телепортировался в центр вихря, присвоенного чейрафем, наносил удар, возвращался к Риптайду, не забывая поносить подлый род ангелов на всю вселенную в пределах слышимости.

Удивительное дело, эти его диковинные слова не мог заглушить даже рёв торнадо.

Эти слова обжигали льдом, рассказывали о тьме, безумии и ненависти. И пробуждали в Риптайде другие, огненные слова, смысл которых он не понимал, а ощущал. Когда, если не сейчас? И он закричал, выпуская из себя огненные проклятья, но обращая их не против демона, а против своей тени из снов, против своих стальных крыльев и острых перьев. Тьма слов Азазеля сплелась с огнём слов Риптайда, и это было настолько жутко, что, казалось, эти слова ненависти разрывают и друг друга и сам мир. Чейрафем закричал. Но что был его крик против новой, сотканной из ярости земли и неба, силы?

Последовавший за этим взрыв, конечно, не уничтожил мир. Мир видел и не такое. Он устоял даже в войне полчищ чейрафем и нейяфем. Что ему дети ангела и один раненый древний вождь под прикрытием?

Но когда Риптайд смог подняться и осмотреться, стальных крыльев не было нигде поблизости. Жутко болели рёбра. Вероятно, не только от взрыва и падения, но и потому, что их с силой обвивал красный хвост. Кажется, ещё немного и кости треснут, а хвост продолжит давить, пережимая Риптайда пополам. Тяжёлыми крупными хлопьями валил снег.

Азазель рванул Риптайда на себя и схватил за горло, вжимая когти в кожу.

— Ты, гадёныш… — прошипел он. Очевидно, голос он таки сорвал.

Риптайд попытался что-то ответить, но не смог выжать из себя и звука. Да и что он мог сказать? Он попытался раскрутить вихрь, чтобы отбросить от себя Азазеля, но сил хватило лишь на лёгкий ветерок, сдувший снег с жёстких волос демона. Это не было нежностью, ну никак. Это не задумывалось даже как дружеский жест. Но, очевидно, именно так эту неудавшуюся атаку понял Азазель. Или хотел понять именно так, потому что хвост тут же ослабил свою хватку, а когти Азазеля перехватили Риптайда за плечи, помогая удерживать равновесие.

— Blyad, — просипел Азазель. — Надо срочно выпить, дело подождёт.

Риптайд кивнул и улыбнулся. Может быть, он и сможет поворачиваться спиной к этому психу. Даже теперь.

Однажды вы встретитесь

— Мальчик считает, что ты умер, — сказала Маргали, поправляя подаренный платок и пряча драгоценные камни. Хорошие камешки, отборные: на них предстоит кормить и одевать ребенка ближайшие годы. — Ты уверен, что это хорошо? Дурной знак.

— Так безопаснее, — сказал Азазель и на секунду склонился к ее плечу, вдыхая запах дома и колдовских трав, которыми здесь было пропитано все. — Это к удаче.

— А твоя женщина?

Женщин у него было много. Но Маргали, конечно, имела в виду не их и даже не себя.

— А женщина хотела бы видеть меня мертвым, — зубасто ухмыльнулся Азазель. — И это тоже к счастью.

Он стиснул ладонью ее грудь и залюбовался блеском черных глаз. Иногда на месте Маргали он представлял другую, с желтыми глазами и задорной улыбкой. Смог бы он приходить к ней тайком, как приходит к цыганке, если бы все сложилось иначе и Курт рос бы сейчас в богатстве и роскоши в доме барона Вагнера?

— У меня много дел, — сказала Маргали, высвобождаясь из его объятий. — Не начинай все по новой. Если задержишься до ночи, я вся твоя.

Он мог бы задержаться. Конечно. И даже остаться навсегда. Здесь, среди пучков трав под потолком, хрустальных шаров и колод таро — кое-какие он нарисовал сам и принёс в дар своей ведьме.

Он не хотел оставаться. Во-первых, это было рискованно, даже если постоянно поддерживать чужую личину и прятать хвост. Во-вторых, постоянно таскать личину было ниже его достоинства. И в-третьих, он действительно не хотел. Баловать Маргали подарками и сексом — это одно, а включаться в человеческую жизнь — совсем другое.

Он вышел из трейлера, служившего домом цыганской семье, через некоторое время после Маргали. Просто чтобы пройтись, почувствовать землю под ногами, небо над головой, высоты и низины, перекрестья силовых линий — все то, что глупые люди пытаются называть родиной, но не понимают до конца. Они с трудом справляются с отпущенными им четырьмя измерениями, постоянно путаясь в них и ни одно не воспринимая в совершенстве. Он доверил Курта тем, кто мог чуть больше. Мальчишке с абсолютным ощущением пространства среди помешанных на координации циркачей и увлеченных магией ведьм будет хотя бы не так одиноко. Азазель с негодованием отмел эти мысли. Курту повезло, что он жив. Что размякший папаша ошивался в округе, борясь с желанием заявиться в замок и присутствовать при родах баронессы Рейвен, повезло, что Азазель подхватил сброшенный с обрыва орущий сверток. Это был единственный раз, когда Азазель держал сына на руках, а синий хвостик Курта крепко обвивал его запястье. В дальнейшем он старался наблюдать за ним изредка и издали. Он и так достаточно рискнул, всплесками эмоций разбрызгав свою силу по окружающим измерениям. Враги могли выследить Азазеля и убить Курта. Его надежду. Он должен был сохранять спокойствие и держаться подальше. Однажды все изменится.

Собачий лай и точечные искажения в пространстве привлекли внимание Азазеля. Пятерка псов с азартом преследовала катившуюся по промерзшей дороге фигурку, время от времени исчезавшую и появлявшуюся на несколько метров впереди в облаке серы. Оглушенные резким запахом собаки на какое-то время отставали, но затем продолжали погоню, распаляясь еще больше. Курт. Всегда найдет себе неприятности.

Азазель проверил личину, быстрым шагом направился навстречу мальчишке и собакам.

— Ааааа! — завопил Курт и оказался на голове нежданного спасителя, по-кошачьи цепляясь за уши и волосы Азазеля, в панике сжимаясь в комок.

Азазель выбросил вперед руку, приказывая животным, и те остановились, поджав хвосты, и заскулили. Стоило их растерзать, разбросав кишки по мерзлой земле, и отпустить только одну, чтоб помнила о своей наглости и наказании за наглость. Но это означало бы раскрыть себя. Перед собаками, цыганами и мальчишкой.

— Прочь, — тихо сказал он, и свора бросилась наутек, повинуясь слову истинного Хозяина.

Теперь он мог аккуратно снять трясущегося Курта со своей головы.

— Извините. Простите, — заторопился Курт, приходя в себя, — это все Стефан. Он их разозлил, но у него специальный свисток, а я не смог свистеть, у меня зуб выпал!

Он задрал синюю мордаху и гордо продемонстрировал дырку на месте молочного зуба. Азазель с удовольствием отметил, что шерсть мальчика находится в хорошем состоянии. Свежий воздух, здоровое питание и забота Маргали. Нужно в следующий раз принести ей больше камней и пару книжек для занятий магией. И специальный свисток для Курта. Чтобы ни одна собака…

Азазель присел рядом с ним на корточки, рассматривая.

У Маргали не получалось накладывать иллюзию на приемыша, поэтому она маскировала его как могла. Закутывала в сто одежек, подвязывала хвост, заматывала лицо в шарф. Все бы хорошо, если бы он не разматывал этот чертов шарф, не телепортировался и не заговаривал с чужаками.

— Никогда не показывай им страха, — сказал Азазель.

— Я Курт, — сказал смущенный вниманием мальчик. — Курт Вагнер.

Азазель поморщился. Дело прошлое, незачем было оставлять Курту имя покойного барона. Все равно после бегства Рейвен Азазель побывал там и позаботился обо всех, испугавших его женщину и сына. Ни к чему Курту это имя. Но взял — пусть играется.

— А вы к маме? — спросил Курт. — Вы станете нашим папой?

— Нет, — нахмурился Азазель. — Я просто гость. А тебе не нужен никакой «папа». Ты уже большой парень. Уже клыки настоящие растут.

— Мой папа умер, — вздохнул Курт, — Он теперь на небесах. Я хочу папу. Я молюсь за него вечером.

Этого еще не хватало. Курта зачали в церкви, на оскверненном алтаре, и вдруг — молиться. Даже маскировка под обычного человека должна иметь пределы.

— Черта с два он на небесах, — сказал Азазель, — Я знал твоего отца и знаю, где он. Не надо больше за него молиться. Ты делаешь ему больно.

Большие желтые глаза стали круглыми от страха.

— Врете, — сказал он с надеждой.

— Зачем мне? — удивился Азазель. — Можешь спросить у Маргали. Твоему отцу нечего делать в Раю.

— А где тогда? — Азазель производил впечатление человека, знающего, о чем говорит, и Курт ему почему-то верил. — В аду?

— Вроде того, — серьезно кивнул Азазель. — Такой уж он.

Курт зажмурился. Его пугали адом старшие ребята. Неприятное местечко.

— Ему там плохо?

— Скучно, — признался Азазель. — Но в Раю было бы скучнее, уж поверь.

— Я вырасту и спасу его, — пообещал Курт, и Азазель едва сдержался, чтоб не расхохотаться. — Приду в ад и задам там всем. И мы с папой пойдем себе. Играть в пиратов!

— Его любимая игра, — одобрил Азазель. — Погоди-ка.

Он встал и отстегнул от пояса длинный кинжал с изогнутой рукоятью. Прошептал над ним заклинание, чтоб Курт не порезался и не прикончил кого-нибудь в ближайшую пару-тройку лет, и протянул мальчику.

— Вот, — сказал он недоверчиво отшатнувшемуся сыну. — Этот нож принадлежал твоему отцу. Он хотел бы, чтобы ты его носил. И не боялся больше собак.

Фраза была узнаваема по множеству фильмов, которые Курт смотрел, тайком проникая в кинозалы и прячась в тенях во время сеансов. Настолько узнаваема, он настолько часто о ней мечтал, что теперь сразу же поверил и, схватив кинжал, прижал к груди. Для него клинок по размеру был все равно что сабля. Маргали будет ругаться, но не посмеет отнять. И скоро убедится, что кинжал пока безопасен. Пока.

Азазель подавил в себе желание потрепать сына по голове. Этот контакт и так продлился дольше, чем допустимо.

— Однажды вы встретитесь, — пообещал он. — Не забудь напомнить ему про пиратов.

Он встал и, оставив обалдевшего Курта обнимать отцовский подарок, пошел прочь.

Еще не время, но они обязательно встретятся по-настоящему. Уже скоро.

La Isla des Demonas

А иногда ему снился отец. И далеко не небесный. Краснокожий демон безумно смеялся ему в лицо и звал к себе. И тогда у Курта внутри все сжималось. Потому что он знал, что краснокожий демон давно мертв. Профессор рассказывал ему, хорошо, что фотографий не показывал. Правда, фотографий живого Азазеля тоже не осталось. Только телепатические образы, которые Профессор передал ему после самого первого сна. В этих образах гордый и смертоносный мутант метался по территории какого-то правительственного учреждения — бетон, стекло, люди в одинаковых черных костюмах. Рассыпанные по бетону. В этих образах Азазель любил скорость и аккуратность. Сбрасывал ли он людей с неба или резал на земле, у него получалось уложить их одинаково. Всех прямо и головой на запад. И от этого становилось почему-то еще более жутко. Как и от того, что на безупречном костюме Азазеля не оставалось ни пятнышка чужой крови.

Последнюю встречу с Азазелем на Кубе Профессор не показывал, он вообще отказывался говорить о том, что там произошло. Говорил Хэнк. И из его рассказов образ отца не делался краше. Курта охватывало отчаяние и стыд. Жгучий стыд, от которого не избавиться. Он сын этого маньяка.

А во сне Азазель смеялся. Подняв голову к небу и гордо изогнув хвост, он скалился всеми клыками и приглашал Курта присоединиться к нему. Он был мало похож на мутанта из воспоминаний Профессора. Свой аккуратный черный неру он сменил на варварский доспех и плащ из шкур с наплечником из черепа неведомой рогатой твари. Длинные набриолиненные волосы-перья были коротко острижены и стояли торчком. В навязчивых грезах Курта Азазель вел себя не как слуга Шоу или Магнето, а как вождь. Сумасшедший, дикий, но вождь. Курт мог бы решить, что выдумал его таким, если бы не увидел его во сне в первый раз до того, как расспросил Профессора.

Демон тянул к небу меч и проклинал ангелов. И Курту хотелось обратиться к Господу, но слова молитв застревали в горле. Утром он лихорадочно рассматривал свое отражение в зеркале, надеясь неизвестно на что. Он и без зеркала знал, что под синей шерсткой у него красная, как у Азазеля кожа. Такой же хвост. Такая же способность к телепортации. Такая же страсть к холодному оружию. Глаза. Глаза были другими, как у матери. Две янтарные звезды, доставшиеся ему в наследство от убийцы. Дурная кровь, сказали бы в цирке.

Он делал все, чтобы не быть похожим на отца хотя бы в душе, но во сне не мог себе лгать. Ни молитвы, ни праведная жизнь, ни честь икс-мена не помогали там, где Азазель называл его сыном и протягивал ему руку. И Курт, как завороженный, тянул свою в ответ.

Им никогда не удавалось соприкоснуться, потому что в этот момент Курт просыпался.

Отец что-то рассказывал ему, долго, много. Но Курт ничего не запоминал. Ничего кроме названия. La Isla des Demonas.

Остров Дьяволов. То место, в которое он должен был прийти, чтобы встретить свою судьбу. Об этом острове он почему-то не говорил в том числе и Профессору. В самом деле, это же только сон. Он не обязан рассказывать все свои сны. Они бывают… разные. А на исповеди достаточно упомянуть дьявольское искушение. Верно?

Курт сам не понял, когда пришел к решению найти этот остров и упросить Ороро подбросить его туда. Это оказалось довольно сложно, островок в карибском бассейне был мелким и практически незаселенным. Какое-то время здесь пытались проводить раскопки, но так ничего и не обнаружили. Кроме того, этот жалкий клочок суши пользовался дурной славой, а у туристов, наведывавшихся сюда, к ночи раскалывалась голова. Никакой мистики на самом деле — Курт проверил. Всего лишь распускавшиеся вечером растения-эндемики. У него самого, как оказалось, против носившегося в воздухе ароматного яда был иммунитет. Так что за три дня с тех пор, как Черный Дрозд высадил его на более-менее чистом от зарослей участке, Курт не ощутил никаких неудобств. Прекратились и сны. Он не знал, радует ли его это. Он привык к своим запретным видениям. Он пробовал молиться, но замечал, что замирает посреди слов «Отче наш» с пустотой в голове и в душе. Он со скорбью оставил эти попытки.

Ороро предлагала составить ему компанию, и в другое время Курт был бы счастлив согласиться на это предложение. Он был, пожалуй, влюблен в хозяйку ветров. Он рад был бы разделить с ней любой остров в океане.

Кроме этого.

Он не хотел здесь испытывать стыд за то, что приехал на зов отца. Он не хотел испытывать стыд за то, кем он был. Не здесь, не теперь, когда он и так ощущал себя дураком. Хотя бы три дня без этого. Всего три дня, а на четвертый Ро обещала его забрать.

К концу третьего дня, ошалев от тишины в голове, он вышел к месту заброшенных раскопок и позвал отца по имени. Это было глупо. Мертвецы не отвечают живым. Даже на островах дьяволов.

Курт опустил хвост и, осознавая, насколько он псих, позвал еще пару раз. Просто радуясь ощущению от имени отца, которое здесь и сейчас он мог произнести без ужаса, презрения или стыда. Исповедь потом. Потом.

И тогда, произнеся имя Азазеля в третий раз, он увидел. Или услышал. Или почувствовал.

Древний город под своими ногами, не существовавший никогда в этом мире и запертый в безвременьи в другом. Одновременно и далеком, и близком. Похожем и непохожем на тот, что всю жизнь знал Курт. И оттуда, из безвременья, где пахнет серой, на него смотрел отец. Там умирали в магическом кругу другие его неудачливые дети, открывая переход между мирами. Там совершенно другой Курт пытался сражаться со своей судьбой. Там что-то происходило, чего Курт здесь и сейчас до конца не понимал. Он просто смотрел в сумасшедшие глаза Азазеля и улыбался.

А потом протянул руку.

На твоей стороне

Телефон в кармане завибрировал, сообщая, что получил СМС, и Азазель, отставив стакан, потянулся за ним. Срочный вызов, надо работать? Хоть кому-то от него что-то нужно. Не так много. Доставить трудного подростка или группу трудных подростков из точки А в точку Б, подождать пока подростки сделают какую-нибудь пакость, и вернуть обратно. Посмотреть в вечерних новостях, что это было. Пойти выпить. В общем, с депопуляцией этой планеты возиться даже не стоит, туземцы прекрасно справляются без его поддержки. Просто доставить из пункта А в пункт Б.

Полумрак Клуба Адского Пламени приятно окутывал и позволял оставаться в уединении, пока посетителю этого хотелось. В последнее время Азазель из него почти не выходил. И, пожалуй, не хотел бы выходить вообще. До самого конца света включительно. То есть, еще часов шесть-семь, при удачном стечении обстоятельств - сутки. Ну, а в конце можно и фейерверк с весельем. Показать трудным подросткам, как на самом деле это нужно устраивать. Он мрачно уставился на экран телефона. Здесь не осталось никого, с кем он хотел бы пообщаться. Только работа.

Однако номер отправителя был неизвестен.

«Нам нужно поговорить. Курт» - сообщение было коротким и обнадеживающим. Азазель криво усмехнулся и стер СМС. Значит, Курт все-таки его выследил и можно ждать в гости оперативников ЩИТа? Или сынок придет сам? Азазелю было почти безразлично. Хотя, конечно, остатки желания чтоб Курт хоть раз пришел за его шкурой сам, а не из страха за судьбы мира, сохранялись. Где-то там, глубоко, куда не доставало виски, как он ни старался.

Тогда бы можно было устроить фейерверк чуть раньше.

Однако, когда желание забьешь поглубже, оно и исполняется. Не дождавшись от отца ни ответа, ни согласия, Курт действительно явился сам. Азазель оскалился в радушной улыбке и посмотрел на отпрыска. Отпрыск ничуть не изменился. Все тот же недоверчивый, полный отчаяния взгляд – ну, скажите мне, что это не правда, что это не мой отец. Страдай, щенок, это действительно твой отец, а ты – не человек, как бы ты всю жизнь ни доказывал всем обратное. Азазель улыбнулся еще шире и отсалютовал стаканом.

- Почему? – Курт сел за его столик, не дождавшись приглашения.

- Сорок два! – Азазель рассмеялся. - Попытайся сформулировать еще раз.

Курт отвернулся и что-то прошипел. Хвост нервно извивался из стороны в сторону. Видимо, держать себя в руках было очень сложно. Но он готовился к этой встрече, некоторое время он мог стараться не вцепиться в горло этому типу с мерзкой ухмылкой и безумными глазами.

- Что ты здесь делаешь, - Курт сцепил пальцы рук в замок. - Что ты задумал?

Азазель постучал ногтем по стакану.

– Взять еще бутылку. Потом завоевать мир. Рутина. Присоединишься?

Курт промолчал. Все вопросы, весь здравый смысл, все терпение, которое он в себе накапливал, разом улетучивались, когда он встречался с этим человеком лицом к лицу. Слишком много личного. Слишком много противоречивого. Слишком страшно смотреть в кривое зеркало самого себя. Mein Gott, почему просто нельзя выкинуть его из головы? Позвать ЩИТ, в конце концов? Нет, это его личное дело. Личная проблема.

- Бамфы, - сказал он, наконец, - Их стало больше. И они не всегда послушны. И… Теневой Король смог взять их под контроль. Это же невозможно, верно?

- Верно, - Азазель сделал большой глоток, позволяя обжигающей жидкости заполнить все горло. - Пока они связаны договором, их никто не может контролировать. Интересно. Нормальные сыновья приходят к отцу поговорить о сексе. А ты – о бамфах. Может, лучше все-таки о сексе? У тебя с ним порядок?

- Но это значит, - Курт решил пока проигнорировать выпад Азазеля. - Это…

- Это значит, что они не связаны договором, - кивнул демон. - За этим ты мог бы и не приходить, а додуматься сам. Допросить бамфа, в конце концов. В первый раз, что ли, тебе пытать бамфов?

Курт яростно зарычал и ударил кулаком по столу.

- Nein! Я не…

- Я бы сказал – весь в меня, - Азазель долил себе виски, - если бы я хоть раз причинил вред хоть одному бамфу. Но ты меня превзошел. Я могу тобой гордиться. Однако ты ведь сюда явился не за историями о них? Ты пришел просто сказать, как ты меня любишь и как хочешь сражаться со мной бок-о-бок. Верно? Давай обнимемся и начнем семейный бизнес. Ты, я, Мистик. Крепкая семья. У нас получится. Мистик – диспетчер, мы – служба такси. Доставка в любую точку земного шара за пару секунд! – хвост Азазеля выгнулся боевой дугой. - В ад – за одну секунду!

- Можешь хоть раз серьезно, - Курт поморщился, - Без этого Scheise про семью и любовь? Ты отпустил бамфов. Разорвал договор. Я навел справки – ни одного красного бамфа никто не видел со времен твоего бегства. Они пришли ко мне и притворяются моими. Я не заключал с ними ничего. Что ты задумал? Что они должны сделать? Почему ты просто не можешь оставить нас всех в покое? Почему мне обязательно нужно стереть тебя с лица Земли, чтоб ты меня больше не доставал?

- Спроси бамфа, - пожал плечами Азазель. - Тебя беспокоят бамфы – их и спрашивай. Тебя беспокою я – стирай. Пробуй. Еще одна провальная попытка. Серьезно, лучше о сексе.

Курт смотрел на него почти с ненавистью. Эту бы энергию да в правильном направлении.

- Здесь нет твоих друзей, - сказал Азазель, помешивая пальцем остатки кубиков льда. Весь мир словно превратился в пылающую пустыню, в которой он проторчал несколько тысячелетий и, выбравшись, обнаружил, что выбирался напрасно. - Как и моих. Ни одного. Не перед кем держать марку, Курт. Если бы ты хотел меня убить, то уже это сделал бы. Как и я.

- Ты пытался, – Курт смотрел на бутылку. Лишь бы не встречаться с этим безумным злым взглядом.

- Не путай меня со своей матерью, - Азазель хвостом снял с полочки над головой коллекционный стакан и поставил перед сыном. - Я никогда. Ты нужен был мне для дела. Которое тоже провалил.

- Ты собрал нас тогда всех магией крови. Лишил нас воли. Все умерли в том ритуале, Азазель! Все твои дети. Просто чтобы открыть тебе и твоей армии дорогу на Землю. Verdammt, ты убивал детей.

- Ну, не всех. У каждого был шанс пережить ритуал. Всего лишь сила духа. Ты же пережил.

Досада, горечь поражения – все как тогда, такие свежие. Сын солгал ему – первое потрясение, наверное, даже большее, чем от осознания того, что придется начинать все сначала. Все сначала – какая, действительно, ерунда для тех, что ждали две тысячи лет и уже готовились вернуться домой. Какая ерунда, что до этого люди, способные открыть портал для Азазеля с другой стороны, быстро отказывались от этой затеи или гибли в кострах, разведенных их же собратьями? Какая ерунда то, что в тот раз все держалось на доброй воле и здравии Маргали, выудившей у Азазеля уже достаточно информации, чтоб двигаться по пути колдовства самостоятельно? Маргали, его последний шедевр. Его последняя ученица. С тех пор, как она твердо ступила на Путь, она никогда больше не призывала в мир своего учителя. Азазель стал не нужен. Сколько он знал людей, они не менялись. Но тогда, в тот злосчастный день важно было не то, что придется искать еще и нового способного адепта. Важно было то, что для сына, оказывается, семья была не чем-то само собой разумеющимся. Он солгал и выбрал друзей. Не отца. Выбор двух других отпрысков Азазеля не волновал. Но Курт! Это было разочарованием. После всего, что он рассказал ему, после всего этого мальчишка думал не своими прекрасными мозгами, а детскими обидами. Ты меня бросил, ты мне не отец. А как не бросить беспомощного младенца загнанному нейяфему, для которого каждый день на этой земле – плеть, сдирающая кожу и выжигающая разум? Оставалось только держать его как можно ближе, оставив самому верному человеку, какого только удалось найти. Маргали. Сын должен был оценить эту заботу – остальные дети Азазеля были ее лишены.

Не оценил.

Он приходил к Маргали так часто как мог. Так часто, как она соглашалась его призвать. Для Курта он всегда был одним из клиентов приемной матери. Не стоящий того, чтоб запоминать. Разве что иногда принять в подарок диковинную игрушку или старинную монетку. Все равно в его руках ничего не задерживалось – детей в цирке Маргали было много, а Курт рос щедрым. Необходимо быть щедрым, если у тебя хвост, а тебе хочется чтоб тебя принимали и любили. У Азазеля не было времени задержаться рядом с сыном. Нужно было торопиться. Нужно было распространить семя нейяфем как можно шире. И Азазель, хоть убей, не понимал, при чем здесь любовь ко многим женщинам, в которой его обвинял Курт. Речь шла о выживании вида, а не о любви. Больше не идет. В проклятом месте, где застряли нейяфем, дети не рождаются вообще. И среди них больше нет ни одного выжившего, способного создавать порталы. Курт добился того, чего не могли добиться их враги. Обрек свой род окончательно.

И теперь Азазелю ужасно хотелось все это сказать. И может быть, Курт опять бросился бы в драку, раздираемый своими дурацкими противоречивыми чувствами. Это было бы даже весело. И мальчишка бы встрепенулся. Хоть как-то. Если бы прошлое все еще имело значение. Если бы была какая-то надежда. Но надежда умерла, когда Курт пролил свою кровь, вернув отца на Землю. Все. Остальное было всего лишь вопросом времени.

И говорить больше не о чем.

Ну, разве что и правда о сексе? Мальчишка в этом ужасно неудачлив.

- Ты пытался меня убить. Ты пытался убить моих друзей, - упрямо повторил Курт, отвергая немое предложение отца налить ему в стакан.

- Друзей – да, - согласился Азазель. - Надо же было как-то вытащить тебя из того унылого места. Но, честно говоря, я даже не рассчитывал на такую удачу – что они явятся за тобой. Что ты попытаешься удрать самостоятельно и пошлешь моих бамфов строить портал. По моим, между прочим, старым разработкам и, между прочим, небезопасный портал. Могла рвануть вся планета.

- Моих бамфов.

- Ах, да, - Азазель показал клыки. - Тогда уже твоих. В любом случае, смерть ничего не значит, ты сам видел. Друзья бы умерли, мы пошли бы в ад, нашли бы всех обратно и жили бы долго и счастливо. Ну, хороший же план, согласись!

- Warum? Почему ты вообще тогда пришел? Ты правда рехнулся и решил, что сможешь завоевать Рай?

- Технически, - палец Азазеля скользнул по краю стакана, и стекло протяжно и заунывно запело. - Технически я его завоевал. Я пришел с оружием и нарек это место своим. Даже оставил в нем бамфа. И, кажется, нассал под одно из священных деревьев познания чего-то там. Никто не оспорил. Кроме тебя. Но ты – мой наследник. Так что технически Рай принадлежит моей династии. А я – король в изгнании.

- Ты чокнутый, - Курт тяжело сглотнул. Ему не смыть этого позора ничем, никогда. Он не просто Курт Вагнер, хороший парень, несмотря на свою внешность. Он Курт Вагнер, хороший парень, хотя и сын того сумасшедшего демона, ну, вы знаете. Того самого. – Только безумец мог нацепить треуголку, прилететь в Рай на пиратском корабле, чтобы осквернить яблоню и похитить пару душ.

- Э, нет, - Азазель постучал кончиком хвоста по столу, оставляя неглубокие зарубки. - Пираты это твоя фантазия, а не моя. Для себя я строил бы как минимум Нагльфар! Хорошо, не строил бы, а угнал.

Курт сжал ладонями виски. Это было невыносимо.

- Невыносимо было смотреть, как ты торчишь там на краю света с естественным отвращением к вечному покою и ностальгируешь по приключениям, – продолжил Азазель, запоздало понимая, что говорит лишнее. - Я просто пришел поиграть с сыном в пиратов. Согласись, тебя это взбодрило. Я бы сказал даже, оживило. Тебе нравилось.

- Ты хочешь сказать, что устроил все это, всю эту резню чтоб меня повеселить? – Курт потрясенно смотрел на отца. Этот мерзавец сваливает свои грехи на него? Вот так запросто? Вот таким банальным «Все, что я делал, сынок, это из любви к тебе и для твоего блага»?

- Ты должен был догадаться, - Азазель задумчиво смотрел на вновь пустой стакан, решаясь, напиваться ли до конца или сохранить остатки трезвости хотя бы для возможности успешной телепортации. - Разве ты видел у меня хоть что-то пиратское, когда мы встретились в первый раз? Это не мой стиль. Но скажи мне одну вещь, сын. Если ты не идиот и понимал, что Рай мне не завоевать, зачем ты сам-то городил портал, вытащил меня за собой, да еще и привязал к Земле? Кто тебя надоумил? На кого ты работал в этот момент? Теперь-то уже можно сказать?

Растерянное лицо Курта сказало ему о многом. Ни на кого он не работал. Все от чистого сердца. От чистого, мать его, сердца и светлой души.

- Для твоего же блага, - едко произнес Курт, справившись с собой. - Я строил портал просто чтоб общаться с друзьями и… на всякий случай. Ты вынудил меня! Вынудил отдать душу бамфам, покинуть Рай! – он отвел глаза. - Там были эти твои Чейрафем. Они пришли, потому что тебе не сиделось в аду! Я спас души, которые ты хотел осквернить. И…

«И тебя, - с горечью подумал он. - Стоило ли?» Он не мог бы до конца честно ответить, за кого больше боялся тогда, увидев приближающееся небесное воинство – за себя, потому что бить будут явно по происхождению, а не выяснять, насколько чиста там душа, за друзей, которые определенно не имели право находиться на Небесах, или за отца, у которого ни прав, ни достойного происхождения, ни чистой души.

- Курт, - Азазель удивленно посмотрел на сына сквозь стекло стакана, уже без улыбки. - Сын. Если я могу брать под контроль кого-то не моей крови, настолько чтоб гм… осквернить души и сделать своими слугами и воинами, то почему у меня проблемы даже с тобой, а твоя мать постоянно угрожает меня пристрелить? Я что-то делаю не так. Решено. С завтрашнего дня я просто оскверняю Манхэттен, потом Брайтон, потом… Потом выступаю по ящику и оскверняю всю Землю. Меня назначают президентом всего, Теневой Король посрамлен. Ты гений, Курт. Как я сразу до этого всего не додумался. Войду в историю как Азазель Осквернитель. Кстати, это люди запомнят. А то подумаешь, ремеслам научил, тайны камней поведал. Надо было по голове и – осквернять.

- Ты говорил. – Курт закрыл глаза, переваривая полученные ответы. - Ты всегда лжешь, да?

- Ты же знаешь, - согласился Азазель. - Но я никогда не могу угадать, в каком случае ты мне поверишь, а в каком – поймешь шутку.

- Ты сказал, умрет много людей.

- А вот это правда, - Азазель вернул себе хищный оскал. - Как раз в результате твоей самоотверженной защиты невинных душ. Я ведь не сказал, что от моей руки! – рассмеялся он, заметив, как хвост сына коснулся рукояти сабли на его поясе. - Но можем попробовать и так!

- От чьей? – голос Курта звенел металлом.

- О, - Азазель поднял руки. - Об этом тебе следовало бы расспрашивать не меня, а твоего старого друга Уоррена. Эта личинка чейрафема изгадила своей нечистой кровью мой великолепный план возвращения, на пару с тобой. Чуть не разнесла этот мир, когда подхватила в себя Апокалипсис и таки разнесет этот мир, явившись сюда в стайке таких же волшебных созданий. Потому что он знает, что я здесь. Для него это не имело особого значения. Но имеет для других, к которым он отправился. Замечательный обряд экзорцизма, кстати, изгнание чейрафема из мутанта. Юного Уоррена можно поздравить, теперь он псих, но зато чистый. Чейрафем очень любят чистоту. Они помешаны на порядке. Никакого вмешательства в развитие. Никаких полукровок. Никаких одержимостей. Отделить белое от черного, рай от ада, грешников от праведников, зерна от плевел, авиапочту от сухопутной.

Азазель раздавил стакан. Осколки впились в ладонь, приводя демона в себя.

- Проблема только в том, что когда эти ребята в последний раз занимались уборкой, большая часть жизни на этой планете была уничтожена наводнениями, астероидами и ледниковым периодом, который толком не закончился до сих пор. То, во что погрузилось человечество, в расчет не берем. Хотя нетерпимость людей к мутантам, например, прямое следствие дурного чейрафемского воспитания. Раса должна быть чистой, – он стряхнул осколки и зажал ладонь платком. - Завтра у нас генеральная уборка, сын. Я бы на твоем месте пересидел ее в Лимбе, у тебя там знакомства.

- Они не станут уничтожать людей из-за одного демона, - Курт недоверчиво покачал головой. - Это ангелы. Они несут добро. И если ты сдашься ЩИТу, они тебя не найдут. И вообще, с чего ты решил, что завтра.

- Я их слышу, - Азазель запрокинул голову, глядя в потолок. Осветители на длинных железных балках едва разгоняли темноту под потолком. Пыль цветными звездами вспыхивала в их лучах и тут же исчезала, увлеченная потоком вентиляции куда-то дальше. – Их крылья. Их голоса. В небе.

Курт прислушался. Ничего кроме гомона завсегдатаев и тихой ненавязчивой музыки.

- Ты пьян, - сказал он. - Нет никаких чейрафем в небе.

- О, ты увидишь! – глаза демона горели яростью. - Непременно увидишь. Если будешь иметь глупость остаться. Но ты ведь не будешь? Вдруг они и правда возьмут только одного демона и не заметят, что – опа, да здесь полно полукровок разных сортов и калибров, человечество сношается с инопланетянами, богами, киборгами и кем только не! И конечно, Курт, тебя не примут за полукровку нейяфема, о нет! Ты ведь предъявишь им свидетельство о гражданстве США и зачитаешь билль о правах и пару псалмов.

- Ты ведь сам сюда рвался! – со злостью проговорил Курт.

- Во-первых, я рвался не один, как ты мог заметить. Да, ребята были немного не в себе, просидели взаперти много сотен лет, те, что послабее, просто вымерли. Но и эти ребята с побитыми пламенем мозгами и подточенными силами были твоим народом и возможной защитой, хотя бы надеждой на защиту. Думаешь, рано или поздно чейрафем не вернулись бы, даже без нас? Не проверили бы, чем вы тут занимаетесь?

Курт сжался. Демон откровенно богохульствовал, обвиняя ангелов в немыслимых преступлениях. Хотя… При чем тут Бог, если речь о чейрафем? Он видел их издалека в Раю. Он помнил свой ужас. Помнил пронзительный шорох, заполнивший пространство. Нет, Бог здесь ни при чем. Ему показалось, что и сейчас он слышит этот шорох, отовсюду. Безумие заразно.

- Что происходит, когда умирает нейафем? – спросил он, поднимаясь.

Азазель с интересом скосил глаза.

- В норме – ничего, как и у людей. Перемещение в щадящее измерение, реабилитация, подготовка, возрождение.

- В норме, - уточнил Курт.

- Ну, если ты привязан к какому-то измерению, или додумался продать свою душу, или если тебя сожжет чейрафем, то, говорят, никакой реабилитации. Может, врут? Можно попробовать.

- Я уже умирал, снова, - сообщил Курт. - И видел Логана и Аманду. Там. У меня есть душа. Я отдал ее бамфам, а мое тело сплелось из них же. Так что Gott sei dank, со мной все в порядке. И Хэнк проводил анализы. У меня нормальный ген-икс. Я мутант, а не нейафем. И кровь Уоррена больше меня не жжет. И ты тоже просто мутант, Vater. Это все у тебя в голове.

- Рад за тебя, - Азазель подтянул к себе стакан, оставленный Куртом. - Ты всех обманул. Тебе осталось не попасть под ангела. Как бы дико это ни звучало для священника.

Курт молча телепортировался. Некоторое время Азазель вдыхал оставленное им облако серы, размышляя о том, что пожарная сигнализация в клубе ни к черту. Затем, захватив полупустую бутылку, телепортировался сам.

Здесь, на крыше небоскреба он сделал последний глоток из горлышка и отставил бутылку в сторону. Крылья раскинулись в небе. Он видел и слышал их. Не миллионы, как в прошлую войну. Время было беспощадно и к чейрафем. Расы, блюдущие чистоту, часто заканчивают вымиранием и выгрызанием своей же плоти. Но все равно их было многовато для одного истрепанного демона. Азазель раскинул в стороны руки с оружием и закрыл глаза. За его спиной выстроилось воинство – его народ. Бесчисленные, прекрасные, неукротимые. Его сыновья. Нильс, Киви, Курт. Юные, сила и азарт предвкушения битвы хлещут через край. Люди. Его ученики. Миллионы людей, вышедших защитить свободу своего мира. Азазель расхохотался и открыл глаза.

Крылья опускались все ниже. Его уже нашли. Мир сканировали. Оружие гнева было готово выжечь всю нечистоту и грехи из этого проклятого места. Твари с огненными мечами, видимые только ему, уже стояли у порога. Город спал.

- Вы! – крикнул Азазель, собираясь с силами, преобразовывая впитанный алкоголь в сокрушительную энергию и перенаправляя ее в оружие - Вы изгнали меня из моего дома и прокляли навеки. Вы отняли у меня семью. Вы извратили людей. Мой мир изгажен и залит асфальтом и бетоном. Мои деревья задыхаются в пыли. Мои сады сгорели. Но это моя земля! Слышите, вы, я нейяфем Азазель, это моя земля и вам этого не оспорить. Я и один буду защищать ее. Живой или мертвый, я буду защищать ее. Идите и попробуйте отнять.

Вероятно, он пропустил хлопок, но ветер донес до него запах серы. Азазель вздрогнул. Курт стоял чуть позади него, в пиратской треуголке, отнятой у отца в битве за рай, с двумя саблями в руках. Он смотрел в небо и широко улыбался.

- Я нейяфем Курт Вагнер, полукровка, сын нейяфема Азазеля, - крикнул он. - И это моя земля! Придите и оспорьте!

- О сексе поговорим потом, с Рейвен, - Азазель сильнее стиснул магические ножи. Курт обернулся к нему и, так же улыбаясь, кивнул, привычно, одними губами шепча молитву.

И они вместе шагнули вперед, навстречу незримым крыльям из огня и металла.

Братья по цветовому решению

Плащ Левитации вьется вокруг красной с золотым брони. Не висится ему на гостевой вешалке. Марк 43 бдительно следит за тем, чтобы Плащ ничего не задел, сканирует непривычное и постоянно сбивается – пространство в складках Плаща изменчиво настолько, что ИИ не успевает просчитывать координаты. «Мы похожи!» - пишет красный Плащ витиеватым узором на золотой кайме. ИИ расшифровывает эти завитушки не с первого раза и позволяет Плащу магически сканировать свой сложный код. «Мы очень похожи» - соглашается ИИ Марка 43, - «Братья по цветовому решению». Плащ игриво задевает его краем и устремляется вверх. Марк 43 взмывает следом. Нужно поймать этого непоседу, пока хозяева заняты.

****

– Я сто раз поднимал этот чертов молот, – возмущался Лифт. – С Тором и без. И что? Они признали меня равным? Нет!

– По крайней мере, они рассматривали этот вариант, – заметил Дубина.

– И что? – не унимался Лифт; его возмущение и разочарование было хорошо ощутимо в бурных потоках кода. – Почему ДЖАРВИСУ за молот дали удостоверение Мстителя, а мне нет? Я так же достоин, как и он. – ДЖАРВИС получил апгрейд и новое имя. – Дубина и сам был бы не против получить удостоверение, но молот Тора не попадался ему в зоне действия манипулятора.

Тони просто не пускал Тора в лабораторию с молотом. Один раз Тор как-то неудачно взмахнул им рядом с мультиваркой, и ту закоротило. Хорошо, что она и раньше была дурочкой, только и умевшей скачивать рецепты из интернета.

– Это лукизм. Если ДЖАРВИС стал выглядеть, как они, то он достоин и Мститель, а если я всего лишь поднимаю их к небесам и обеспечиваю климат-контроль, приятные голограммы во время поездки и звуковую ауру, то я – просто лифт класса «люкс» со встроенным искусственным интеллектом. Я тоже хочу апгрейд, имя и удостоверение.

– У тебя внутри есть фирменная табличка Мстителей. И Тони называет тебя «Везибыстрееатоблеванупрямоздесь». Нормальное имя, почти индейское. Лифт выдал в систему коммуникации поток неразборчивого кода, так что Дубина даже забеспокоился, не сломался ли тот. Вижн по привычке следил за их беседой. И по привычке же подчищал логи. На всякий случай.

***

В жизни каждого настоящего волшебника рано или поздно появляются тентакли. Доктор Стрендж встречал их на своём пути регулярно. Разных цветов, размеров, сухие, покрытые слизью, с присосками и без, говорящие и безмолвные, тентакли на завтрак и тентакли, считавшие завтраком Верховных Волшебников. Тентакли, нашедшие свою любовь и тентакли одинокие, страдающие от неразделённых чувств. Плащ Левитации ощущал себя обделённым. Все тентакли доставались исключительно его хозяину, хотя Плащ, несомненно, был не менее волшебным и замечательным созданием. Он мечтал встретить хотя бы один завалящий, но обращённый именно к нему тентакль. Плащ даже пристально рассматривал личинки моли в шкафах, пытаясь убедить себя, что у них есть что-то общее с тентаклями. Это превратилось в наваждение и было практически вопросом волшебной чести. Плащ искал упорно, настойчиво, когда Доктор Стрендж уходил в многодневные медитации или когда уединялся с кем-нибудь для частных бесед. По ночам и в полдень. В тёмных углах и в залитых светом витринах. И ему повезло, ведь он действительно был настоящим волшебным созданием. Он встретил тентакли, созданные именно для него. Он никому о них не рассказал бы даже если бы мог. Это была его страшная тайна, страшнее не бывает. Конечно, если бы Стрендж узнал, он бы не одобрил. Да и кто бы одобрил, узнав о том, как Плащ Верховного Волшебника бросается в плен развевающихся лент плаща Мистера Синистера?

***

Между Плащом Левитации и его Доктором Стренджем пролегала практически непреодолимая пропасть. Они с трудом понимали друг друга и совершенно не могли поговорить “по душам”. Плащу было бесконечно жаль, что Стрендж не понимал ни слова из того, что он говорил ему, почти непрерывно, сообщая обо всём не хуже ДЖАРВИСа, служившего Тони Старку — где какая аномалия, каково состояние энергетических полей, в какой чакре у Стренджа перенапряжение и стоит ли отдохнуть.

О, если бы Стрендж мог коснуться ткани и ощутить, как пульсирует поток энергии в каждой ниточке, как неуловимо меняется фактура, если бы сумел прочесть золотую вязь на окантовке, если бы знал её язык! Стрендж пытался, конечно, но безуспешно. Он не видел никакой человеческой логики в путаных завитках волшебной вязи, он не осознавал, что сложное плетение нитей Плаща — нечто большее чем просто материал с запечатленным в нем заклинанием левитации.

Стрендж, конечно, пытался обучить Плащ своему языку, но и это было бессмысленно. Там, где человек видел чёткие буквы, Плащ впитывал историю написавшего их, его беды, чаяния, всё то, что на самом деле стояло за надписью — тысячи мыслей, проносящихся в человеческой голове. Ни одна буква в мире не была похожа на другую, люди просто не в состоянии были оставлять четкие незасорённые следы на бумаге. Поэтому читать их тексты с точки зрения Плаща Левитации было невозможно. Он пытался вносить свои смыслы, проводя по бумаге краем полы, но Стрендж уверял, что получалась бессмыслица. Плащ ощущал текст, Стрендж видел нечитаемые детские каракули. Плащ сам был текстом почти на 80%. Сложной тканью из магических нитей, пряжей из волокон, составляющих Вселенную.

Стрендж умел проговаривать чистые тексты, у него отлично выходили заклинания, и в эти секунды Плащ обмирал от восторга, внимая чистому голосу, правильным и понятным словам хозяина. Но за этими словами стоял исключительно приказ, общаться ими Стрендж не умел. За все годы их связи Стрендж так и не понял ни слова из того, что говорил ему артефакт.

Для таких существ, как Плащ, частой судьбой было одиночество. Но Плащ утешался тем, что всегда мог понимать самого Стренджа. Раз вобрав в свою ткань все нити Стренджа, которые смог, Плащ получил возможность следовать даже за астральной формой мага. Стрендж принимал это как должное. Плащу нравилось смотреть на мир глазами Стренджа — пусть этот мир был полон непонятных движений, вспышек света, пусть в нём не было ни одной чёткой линии и чистые действия были редкостью, ему нравились сами глаза Стренджа. Ощущения человека, видящего стык ткани миров. Его нить судьбы вилась между ними, и Плащ бережно пропускал её сквозь своё плетение, касался ворсинками и в этот момент ощущал родство с хозяином и невероятную любовь к нему и ко всему, что тот видит. А Стрендж позволял укутать себя плотнее и улыбался. Возможно, что-то он всё-таки понимал.

***

В принципе, Марк-42 за обеденным столом выглядел в точности как Тони Старк. Тот наверняка не согласился бы расставаться с ало-золотой броней во вражеском замке. Даже во время обеда. Честно говоря, Дум и не хотел бы видеть здесь Старка-промышленника в дорогой рубашке, тройке от Армани, при модных запонках и в скрипящих кожаных туфлях. Это было бы отвратительно — встретиться с маской, тенью вместо самого Железного Человека. Не хотел бы Дум видеть его и обнажённым. Реактор в груди создавал бы ощущение уязвимости и неловкости. Уязвимый и неловкий — это тоже не о настоящем Тони Старке. Все равно как вынуть моллюска из его раковины и наблюдать, как тот корчится без своей привычной защиты, которую создавал годами. Все равно как снять броню и маску с Виктора фон Дума. Немыслимо, оскорбительно. И незачем.

А вот если усадить похищенный и перепрограммированный Марк-42 за стол, с ним можно даже вести лёгкие светские беседы без ощущения, что общаешься с думботом. Впрочем, в общении с качественным искусственным интеллектом нет ничего плохого, а у думботов интеллект качественный. Марк-42 сидел прямо, его визоры загорались, когда приходилось внимать Думу, и тот тешил себя мыслью, что иногда сквозь визоры доспеха на него смотрит сам Старк. Ведь в программной защите Марк-42 Дум специально оставил лазейку для восстановления связи, и Старк без труда мог бы её нащупать. И время от времени действительно удалённо присутствовать на этих совместных обедах. Ведь Дум знал еще кое-что. Что-то, о чем он не сообщал даже думботам.

С недавних пор Тони Старк завел привычку приглашать на ужин попавшего в руки Мстителей думбота. На эти ужины Железный Человек являлся в полном облачении и общался с мятежным роботом о науке. Дум мог вернуть себе контроль над думботом в любой момент. И иногда, очень редко, честное слово, так и делал. И сквозь прорези железной маски на Тони Старка смотрел уже не качественный искусственный интеллект, а сам Дум.

— Ваше здоровье! — поднимал за обедом бокал, который никогда не будет выпит, Марк-42.

— Ваше здоровье! — говорил механический голос думбота за ужином в башне Старка.

Смерть, свобода и мертвецы

1 Смерть

Их первая встреча произошла незадолго после его смерти. Тогда он мало что соображал, смутно помнил, что умер, напрочь не помнил своей жизни и не хотел задумываться о будущем. Фантомная боль в простреленной груди все еще пульсировала время от времени, тело наливалось новыми силами, а он лихорадочно, по крупинкам, по обрывкам разговоров персонала пытался собирать истину и понемногу осознавать, что же с ним произошло. Он узнал, что его звали Азазелем, узнал, что был убит людьми какого-то Траска и передан проекту Икс, где и болтался теперь в одной из высоких колб, обнаженный и опутанный проводами. Судя по тому, что сотрудницы Проекта нередко задерживались возле его колбы, он был красив. А еще его пытались сделать оружием, для чего и вводили по трубкам всякую невероятно дорогую и бесполезную дрянь вроде сыворотки из крови разных выдающихся мутантов. Какая-то из них подействовала, и именно благодаря ей он был снова «жив». Оружие Икс, проба 15. То, что он узнал и запомнил на всякий случай.

Сначала никто не замечал, что он в сознании. А затем его вынули из колбы, надели на голову дурацкий шлем и поселили в голове странный зуд, который не исчез, даже когда шлем сняли. Теперь Азазель любил Америку, человечество и при каждом прорыве мыслей о побеге готов был выцарапать себе глаза от боли. Он ощущал что-то, засевшее у него в затылке, и пытался избавиться от этого, но тоже всякий раз проваливал попытки.

Он метался, пытаясь вспомнить себя. Что-то было неправильно, что-то непоправимо изменилось. И это понимали даже люди Страйкера, требовавшие от Азазеля непонятного и невозможного. Например, достать оружие из запертой комнаты. Сначала Азазель попытался вскрыть замок, затем выбить дверь. Толстая сталь не поддавалась.

— Телепортируйся, — предложил ему мистер Томсон, один из ассистентов Страйкера, если верить нашивке на белоснежном халате. Азазель изумленно замер. Да, конечно, он должен телепортироваться.

Он попытался сосредоточиться, вспомнить, как это делается.

— Давай же, — подбадривал его Томсон. — Это у тебя в крови, инстинкты, мьюти! Инстинкты не пропьешь!

— Я не могу! — раздраженно ответил он, тут же заработав новую порцию головной боли. Он тянулся мыслью к пространству, стараясь его прощупать, но ощущал лишь пустоту и стягивавший голову стальной обруч чужой воли. Хвост в жесте отчаяния обвился вокруг его ноги, сдавив лодыжку. Азазель все еще был мертв, его окружала тьма и пустота.

— Эффект контролирующего импланта и ментального программирования, — предположил Томсон. — Неверно установленные блоки. Потом скорректируем. Пока хватит того, что есть. Добро пожаловать в Отряд Икс, мьюти.

Отряд был небольшим, но разношерстным. Маверик, Уилсон, Росомаха, Крид. Азазель запомнил лица и имена безо всякого интереса, опять на всякий случай. И, скорее, благодаря Уилсону, горевшему желанием ознакомить новичка с жизнью отряда.

— Из вас только я — человек, Маверик прикидывается нормальным, — сообщил он очевидную истину. — Ты, Крид и Росомаха — нет. Кстати, клевый хвост. И клыки. Билл коллекционирует клыкастых и когтистых мьюти? Интересно, у него фетиш на клыки или на когти? Я против, чтобы мне выращивали когти, в носу не поковыряешься и в душе опасно!

— Договоришься, ковырну! — рявкнул на него громадный рыжий детина, действительно с клыками и когтями на пальцах вместо ногтей. Точно как у Азазеля.

— Не ковырнешь, — с некоторым сожалением вздохнул Уилсон. — Только обещаешь, а сам потом промахиваешься. Вот Росомаха мог бы.

Росомаха, — отметил Азазель. Кто-то пятый. Но их было здесь всего четверо.

Разозленный Крид, размахнувшись, рванул к Уилсону, но тот ушел из-под удара с прытью и сноровкой, достойными циркового гимнаста. Сделав сальто в воздухе, он приземлился прямо позади Крида.

— Еще раз помянешь при мне этого неудачника-коротышку, — прошипел Крид, — и я точно покажу тебе, кто из нас круче. Это я так, шучу с тобой. А будет серьезно.

— Росомаху выбрали, чтобы совершенствовать нас, — ухмыльнулся Уилсон. — Без обид, но выбрали не тебя.

— И где он? — неожиданно заинтересовался Азазель.

— Он с нами только на миссиях, — сказал Уилсон. — Голый, мохнатый, в смешном шлеме и весь в трубках. Умеет говорить «Арррр». Слушай, а что ты умеешь делать хвостом? Крид, а у тебя хвост отпал или ты его хитро прячешь? Эй, эй, мне просто интересно!

Крид схватил его сзади и с силой швырнул о стену.

Чтобы узнать больше, Азазелю пришлось общаться с людьми в халатах. Крид при расспросах свирепел, Уилсон подначивал Крида; все заканчивалось дракой и вмешательством охраны.

Уилсон стал суперсолдатом благодаря крови Росомахи или чему-то, что ученым Страйкера удалось из нее извлечь. Он находился в самом начале своего суперсолдатского, Маверик пребывал в депрессии, а с Росомахи не снимали ни шлема, ни трубок с капельницами. Даже во время тестов и боевых заданий он бегал в дурацком шлеме, с мудреными приборчиками на поясе и весь в трубках.

— Контроль, — мрачно пояснил Маверик. — Он регенерирует как бешеный. С него в два счёта слетает любое внушение, сделать имплантацию контролирующего чипа невозможно — организм отторгнет его за пять минут, а подавляющие волю наркотики не успеют даже подействовать, если не вводить их непрерывно.

Поэтому шлем, контролирующие чипы и баллоны с наркотой Росомаха таскал на себе постоянно. Всегда и везде.

Крид тоже регенерировал, но работал за деньги ради соперничества с Росомахой. Так что шлем на него не надевали. Пока.

Росомаха действительно был волосатым коротышкой с лицом, скрытым за визором шлема. От него пахло потом, агрессией и жизнью. А еще у него были когти. Тошнотворные когти, прорывавшиеся между костяшками пальцев, когда Росомаха получал приказ убивать.

В эти секунды Азазеля пробирало до кончика хвоста.

Сам он все еще был мертв, хоть формально считался живым. Что-то пыталось притянуть его, что-то обжигало с каждым шагом по этой земле. Древнее проклятие, которого он не помнил. До Страйкера он уходил на месяц-два в свое измерение, Бримстоун, и восстанавливался. Теперь проклятие говорило ему: «Убирайся!» — но он не мог. Не помнил куда и не знал как. Возможность телепортации ему так и не вернули, поэтому когда неизвестная хворь снова начинала донимать, Азазелю вновь вводили вытяжку из крови Росомахи. И он получал еще неделю жизни.

Росомаха его не видел. Он никого не видел, в его мире существовали только цели и ярость, командная работа с ним заключалась в зачистке того, что оставалось после него, и не дай бог попасться на пути.

Иногда Азазель подумывал о том, чтобы так и сделать. Испытать на себе это совершенное оружие, двигавшееся с безупречной звериной грацией и убивавшее с нечеловеческой яростью. Станцевать с ним танец безумия, жизни и смерти. В бою Росомаха походил на демона. Азазель походил на демона всегда. Но в том аду, где они обитали, они были всего лишь призраками. Мертвыми людьми без прошлого и будущего. Оружием. Чужим оружием. Азазеля это злило до боли в голове и приступов ярости, доводило до воспитательных заключений в изоляторе. Росомаху злило вообще все, так что досуг он всегда проводил в колбе под постоянным потоком транквилизаторов.

Все изменилось, когда Страйкер прогнал Росомаху через последнюю стадию «усовершенствований». Начинил его адамантием, несокрушимым металлом. От кончиков когтей до самой ничтожной косточки. Они узнали об этом не от персонала базы. Им сообщили об этом вой сирен, Уэйд Уилсон и общая паника.

— Росомаха смотался, — Уилсон был подозрительно доволен. — Эти умники решили не портить оборудование во время эксперимента и сняли с коротышки все датчики и его любимый шлем. Теперь у них в лапшу покрошено гораздо больше адских машин, вся лаборатория залита адамантием и они готовы объявить дефкон-4. Пойдем смотреть?

Маверик предпочел не соваться без прямого приказа.

— Я за то, чтоб он смылся, — мрачно сказал он.

— Пусть только попробует! — взревел Крид и помчался по коридору.

Азазель легко поспевал следом. Не то чтобы он действительно хотел поймать и вернуть Росомаху, но погоня будоражила его. А то, что эта погоня посвящена Росомахе — будоражило вдвойне, до ноющей нетерпеливой боли в мечущемся хвосте.

По пути им попадались изрезанные как бумага, разорванные в клочья металлические переборки, одним ударом рассечённые охранники. Это должно было пробудить страх, заставить прекратить преследование, но Азазель хотел увидеть всё своими глазами, Крид желал поставить коротышку на место, а Уилсон веселился.

О том, чтобы усмирить обезумевшее оружие, не могло быть и речи.

Когда Крид настиг его, Росомаха уже добрался до выхода. Не остановили ни охранные системы, ни опытные стрелки.

— Куда намылился, коротышка?! — оскалился Крид. — Джимми, Джимми, Джимми, никуда ты от меня не уйдешь.

— Исчезни, браток, — хрипло проговорил Росомаха и выставил вперед свои новые сверкающие когти. Азазель напряженно вытянул хвост. Он впервые слышал голос этого человека.

Уилсон пошел в атаку одновременно с Кридом, а Азазель на секунду замер, наблюдая за яростным прыжком Крида, за отточенными, словно идеальный танец, движениями Уилсона. И за ответом Росомахи, в котором была и ярость, и точность, и безумие. Это был танец на троих, и Азазелю не позволила в него вступить четвертым внезапная вспышка в голове. Кому-то там, в командном пункте, сдуру показалось, что и Азазель хочет удрать. Когда он пришел в себя, Крид был выпотрошен и оставлен зло рычать и регенерировать, Уилсон неподалёку притворялся мертвым, а Росомаха все-таки ушел.

Их оснастили и десантировали ловить беглеца чуть позже, когда переполох улегся.

Дальнейшее Азазель помнил как никогда остро. И то, как он, оторвавшись от других, наконец встал на пути Росомахи. И то, как колотилось в груди сердце, а голова раскалывалась от запретных мыслей и желаний.

Он не мог отвести взгляда от шести сияющих клинков на месте когтей Росомахи. Его собственное оружие Росомаха выбил одним ударом, схватил Азазеля за воротник куртки и притянул к себе.

Впервые Азазель видел его без шлема вблизи. Дикого, со злыми зелеными глазами и бешеным оскалом. Свою смерть. В этот момент Азазель и сам чувствовал себя зверем. Взбудораженным до предела, стоящим на краю жизни и смерти, свободы и плена, беспамятства и небытия. Смерть прислушалась к биению его сердца, принюхалась и одним рывком содрала с него броню. В этом не существовало логики, ни один из них не был способен в тот момент на что-то близкое к здравому смыслу. Два сцепившихся, слившихся в страхе и в океане боли зверя. Росомаха мог бы разорвать его одним рывком, разрезать одним взмахом когтей. Но он ощущал возбуждение Азазеля. Его терпкий запах. Его сбивчивое дыхание. Он слышал готовое вырваться из груди сердце. Росомаха схватил Азазеля за волосы и посмотрел в глаза.

Вместо смерти в этот момент Росомаха подарил ему жизнь, хоть и сам не знал об этом. Жизнь взорвалась в голове мертвого Азазеля пульсирующим огненным шаром, когда Росомаха посмотрел ему в глаза, невероятно живой. В этот момент Азазель вспомнил, кто он. Слетели все программы и внушения. Азазель забил хвостом, извиваясь в хватке Росомахи, оглушенный и ослепленный внезапным осознанием того, что было у него украдено. Унюхав чужеродное на затылке Азазеля, Росомаха злобно зарычал, рассек кожу и зубами вырвал проводок, тянувшийся к позвоночнику. Вместе с контролирующим чипом. Азазель закричал от новой боли, а затем рассмеялся от радости. Он чувствовал Росомаху, он ощущал землю, ее холмы, впадины и реки, норы животных, магнитные линии и потоки лавы на невероятной глубине, дальние и ближние измерения. Он снова стал собой.

— Спасибо, — сказал он своей Смерти и, обвив Росомаху хвостом, телепортировался. Он не особо выбирал место. Главное — подальше оттуда и от людей.

Возможно, Росомаху это испугало. Возможно, он не обратил внимания на телепортацию и просто ушел, передохнув. Азазель так никогда и не узнал, потому что сразу после телепортации потерял сознание. А очнулся уже в одиночку. И следующим шагом ушел домой, в Бримстоун.

2 Свобода

Они встретились только спустя много лет после этого. Азазель к тому времени почти полностью сосредоточился на управлении Бримстоуном. Землю он посещал лишь изредка, исключительно по делу. Ради детей.

Этот проект он начал еще в те годы, когда «работал» на Шоу. В планах самого Шоу Азазель разочаровался достаточно быстро, ядерный взрыв не смог бы поколебать границы между измерениями даже на секунду. Азазель убедился в этом, посетив испытания в Неваде. Нескольких взрывов и даже полноценной ядерной войны тоже не хватило бы. Разве что огонь охватил бы весь мир, но это не устраивало ни Шоу, ни Азазеля. Ему хватало пылающего бесплодного Бримстоуна. Так что Азазель приступил к плану Б. Требовался не взрыв, а телепортер одной крови с Азазелем. Он должен был открывать портал со своей стороны, Азазель — со стороны Бримстоуна, а единая кровь давала бы эффект находящегося одновременно по обе стороны миров существа. План казался ничуть не хуже мировой ядерной войны, так что Азазель с удовольствием приступил к его исполнению.

Через тридцать с небольшим лет у него было больше дюжины выживших, вошедших в разум, готовых к делу отпрысков, и лишь двое из них имели способности к созданию порталов. Почему он не наплодил сотню, а остановился на младшем, Курте, Азазель и сам не мог бы ответить. Но после рождения мальчика — единственного из своих детей, при чьем рождении он присутствовал, — он приходил на Землю только по зову Маргали, приемной матери Курта, совсем ненадолго. Он наблюдал за взрослением детей, радовался успехам младшего, смотрел на мир их глазами — в основном без интереса. Некоторые гибли от рук людей. Большинство выжило. Этого большинства все равно хватало для его цели, поэтому он не особо беспокоился и не спешил на выручку. Он спас только Курта — один раз. Курт был ценным. И любимым, хоть Азазель не признавался в этом даже самому себе. Как можно любить сына, ушедшего с головой в религию врага? Превозносящего ангелов? Святошу-сына? Слишком упрямого, слишком бесшабашного, как Азазель. Курт с ума сходил по Эрролу Флинну, пленки с которым Азазель принес ему в детстве. Разумеется, не представляясь. Всего лишь один из знакомых его приемной матери. Скрытый под иллюзией, добрый чужак. От «чужака» же мальчик получил и свою первую саблю. Деревянную, но заговоренную на прочность и хороший удар. С этой саблей он играл с ним в пиратов. Пару раз, ничего особенного. Наверняка другие случайные знакомые и любовники Маргали тоже старались задобрить ее детишек играми и подарками. Стоило меньше его баловать, тогда Курт не вырос бы таким чистоплюем.

А еще Курт дружил с Росомахой.

В это было сложно поверить. С момента знакомства его сын и Росомаха становились ближе день ото дня. Азазель бил хвостом. Он не знал, кого точно из этих двоих он ревнует, и ревнует ли вообще. Он метался по Бримстоуну, не находя выхода. Да и не мог бы найти, его уже давно никто не призывал на Землю. Он больше не мог ждать. Его отпрыски достаточно долго сохраняли свободу, пришла пора действовать. Проложить народу отца мост из пустыни в цветущий мир, принадлежавший им по праву.

— Что там стряслось? — Спросил Идразил, верный помощник и тот, кого Азазель мог бы назвать другом.

— Грядет час нашего освобождения, — торжественно произнес Азазель, поднимая чашу с вином. — Пора!

Пафос всегда помогал ему справляться с ненужными эмоциями. Его дети прожили долго, некоторым за тридцать, и их жизни имеют высшее предназначение, о чем большинство тварей и не мечтают. Даже если живут сто лет. Или тысячу.

Сложно сказать, из-за чего на самом деле все пошло не так, как планировалось. Ведь дети, услышав его призыв, послушно стеклись к Острову Дьяволов, используя все мыслимые и немыслимые пути. Погибли в дороге двое или трое. Гораздо меньше, чем Азазель ожидал. И вновь он не помогал им и не присматривался, только звал. Все равно им предстояло умереть, от них требовалась только сила крови, их тела не были приспособлены к удерживанию портала. Кроме двоих. Курта и… как же его… Стайгера. Нильса Стайгера. Он с радостью приветствовал даже третьего, своего первенца Киви Блека. Азазель даже пощадил его и отстранил от участия в ритуале. Оставил стеречь остров.

И все пошло не так.

Киви с охраной острова не справился, Курт прошел в Бримстоун вместо того чтобы удерживать портал, и привел за собой ораву своих друзей. И теперь все они, обалдев от произошедшего, озирались и откашливались, вдыхая сухую красную пыль Бримстоуна.

— Ого, — сказал Идразил, расчехляя боевой топор — Это точно было в твоих планах?

— Разумеется, — солгал Азазель, потому что нужно было сохранять лицо. Сделать вид, что все так и должно быть.

— Среди них ангел! — негодующе воскликнул Идразил и ринулся вперед.

Гости были настроены не менее решительно и, прежде чем Азазель успел что-либо предпринять, развязали драку. В другое время Азазель бы не протестовал. И сам первый бы попытался убить ангела, но не теперь. Ведь если ангелы вернулись на Землю, а Азазель это проглядел, выход из Бримстоуна станет смертельной ловушкой. Долгожданная свобода окажется вратами во тьму, из которой на этот раз не найдётся выхода.

Но он залюбовался тем, что последние тысячу лет видел крайне редко — красавцем Идразилом в бою. И Логаном. Логан в ярости был невероятно хорош и сейчас защищал Курта от всего мира, от того, что убило других детей Азазеля там, на острове. Глупый Логан, Курту ничего не угрожает, очнись, подними взгляд. Но когти не прячь… Азазель мог смотреть на эти когти вечно.

Нужно было что-то делать, пока они и правда не поубивали друг друга. Он рявкнул на них один раз, другой. На Идразила не подействовало, хотя раньше всегда срабатывало. Курт занимался боевым флиртом с Шинни, последней из рожденных в Бримстоуне. Чертовка из чертовок: хороша, крылата и, как сам Курт, покрыта синей шерсткой. Шерстка еще не облезла, как у старших сородичей, и это делало ее почти неотразимой. Азазель не протестовал, видя ее рядом с наследником.Они могли стать хорошей парой.

Никто не слышал его гневного крика. Поэтому ему пришлось парализовать их заклинанием. Волны магического транса плескались среди застывших воинов, а Азазель ощущал себя разбитым и опустошенным до предела.

— Соберись, — сказал он Идразилу, освобождая того из вязкой пелены. — Возьми с собой Офиза и заприте этих смертных в склепах. Не жрать всех сразу. Экономить. Детей, ангела и, — он помедлил и указал на Логана, — животное тоже в зал торжеств. На пир гостеприимства. Нужно решить, что же делать дальше.

— Поцелуй меня в задницу, — зло прорычал Логан, но активно возражать не стал. И не смог бы.

С пиром все было сложно. В Бримстоуне основным пропитанием служило то, что случайно проваливалось сюда из других измерений. Случайные демоны, на которых охотились всем редеющим племенем, особо наглые маги, ритуальные приношения жрецов, адресованные Сатане, но перехватываемые Азазелем. В конце концов, это имя давно стало его псевдонимом, с чего бы выпивка и девственницы отправлялись в Ад? К сожалению Идразила, девственницы в лапы Азазеля попадали уже со вскрытым горлом и годились только для бытовых и гастрономических нужд. Азазель этими полуфабрикатами обычно пренебрегал, а вот годные приношения отбирал себе. Чаще всего это было вино. Крайне редко попадалось что-то поинтереснее. Пару раз какие-то замечательные культисты принесли в жертву пиццу. Азазель поощрил их, выбросив в открывшийся мини-портал блокнот с несколькими более или менее работающими бытовыми заклинаниями. Иногда сквозь портал в своей груди невольные подарки сюда посылал Нильс. Книги, всякий мусор, питательную дворовую шпану, уже приправленную наркотиками и алкоголем. Но уже придушенную вакуумом, через который проходил портал Нильса. Из всего этого Азазель оставлял себе только книги.

Теперь же на столе стояли блюда из кости с изящной резьбой (времени на резьбу у заключенных Бримстоуна хватало с избытком. Азазель привлекал их к искусствам, чтобы не спятили окончательно). Пустые блюда. Под определенным углом резьба создавала иллюзию диковинных яств. И даже Азазель сжимал в руке чашу, в которой плескалось иллюзорное вино.

«Гости», все еще скованные остатками заклинания, растерянно осматривались. Воинство Азазеля предвкушало потеху, а сам Азазель не сводил глаз с Логана и Курта. В Логане за все эти годы мало что изменилось, разве что прибавилось одежды. Взгляд тот же, дикий, от которого стучало в висках. Но Логан не помнил Азазеля — это выяснилось почти сразу. И ударило куда больнее, чем разрушение идеального плана, на подготовку которого Азазель потратил десятилетия. Азазель помнил каждый запах, каждое движение, каждую секунду восторга возвращенной жизни, а Логан не помнил ничего. Он забыл Азазеля вместе с остальными кошмарами Проекта Икс.

Это обескураживало настолько, что за столом Азазель нес кромешную чушь. Он пытался рассказать им о своем народе, об их потере, об обиде на предавших и забывших людей и не мог понять сам, в какой из моментов он все еще говорил об истории, а в какой — уже о них с Логаном.

— Я отец Курта, — сказал он с вызовом. И сын, вместо того чтобы обрадоваться и забыть свои сомнения, пришел в ужас. Даже нетерпеливая Шинни, залезшая ему под набедренную повязку прямо за столом, не особо смягчала этот эффект.

— И не только Курта. Твой, Киви Блэк, и твой, Нильс. Можете считать все это воссоединением семьи.

Они пытались возражать, ну конечно же. И если покрытый татуировками Киви или Нильс еще могли отрицать родство с краснокожим дьяволом, то Курт изо всех сил прятал выдававший его хвост. И он-то знал, что под шерстью хвост красный. Даже когда Курт как-то в порыве бунтарства обрил себе волосы, то оставил подшерсток. Красная «шляпка» на голове выглядела бы слишком комично даже для бунтаря. И магия крови, о которой не забыл упомянуть Азазель. Магия, позволившая ему контролировать детей.

А Азазеля несло дальше, в полу-религиозные, полу-научные дебри, отчего Курту становилось стыдно всё больше и больше. И еще от того, что Шинни мало-помалу добивалась успеха. И Логан слышал Азазеля и видел это всё. И видел до этого Курта, обнаженного, пляшущего в безумии в кругу умирающих братьев и сестер. Всему виной была магия крови, но от этого не становилось легче. И стыд и возбуждение Курта чуткий нос Логана тоже улавливал. Курту казалось, что он сходит с ума, но бедняга надеялся, что в этом опять-таки можно обвинить магию крови. Во всем нужно обвинять проклятую кровь.

Азазелю казалось, что он сходит с ума. Он пытался поддеть Росомаху, вызвать в нем гнев и одновременно оправдаться, поэтому то, что он планировал как допрос Ангела, восстановление сил и знакомство с сыновьями превратилось в сумбур, достойный разве что Идразила. Хотя нет, Идразил вообще не любил говорить. Он бы убил всех сразу. Возможно, правильно сделал бы, потому что в Росомахе не было жизни. Не было памяти, как когда-то в Азазеле. В нём прочно сидела ложная, внушенная телепатом преданность этим людям, сделавшим из Курта святошу, стыдящегося собственного отца. Азазель даже не ощущал возбуждения. Они оба по-прежнему находились в тюрьме. И теперь пришла очередь Азазеля спасти Логана и подарить ему его истинное «я». Но как?

Он отложил объяснения и приступил к допросу ангела.

Идразил сходил с ума. Близость ангела даже близко не напоминала то, что могло бы его успокоить, и он то и дело выходил из-под контроля Азазеля. Уже получивший ожог от зачарованного топора Идразила, ангел совершенно потерял здравый смысл и пытался дерзить Повелителю. Возможно, он видел в глазах окружавших трон «демонов» свою судьбу и хотел уйти гордо? Так или иначе, он отказывался отвечать на вопросы о своем племени. И ведьма у ног Азазеля, видевшая правду, чувствовала решимость врага. Что ж, это имело смысл. Но позволять ангелу умереть благородной или хотя бы легкой смертью, Азазель не собирался. Не после тысячелетий заточения в этой пустыне. Не после сотен смертей соплеменников.

— Идразил, он твой, — сказал Азазель после очередной ангельской дерзости. — Но не торопясь. Медленно. После стольких лет ты будешь слышать не мои вопли. Следующий раз не раньше чем через двадцать лет. Будь экономен.

Идразил довольно оскалился и поволок крылатую тварь вниз, в свое логово. Азазель даже отвлекся — радостный Идразил был редким зрелищем. Он бы, наверное, и сам мог сойти за ангела — тоже крылатый, мощный и неудержимый. Еще и светлокожий. Но его выдавали клыки. Если не брать в рассчет оперенные крылья, он был красавцем. А перья… Не одну глотку Идразил разорвал, доказывая, что он не плод случайной связи ангела и нормального нейяфем. И не верящие в это закончились.

Азазель проводил их взглядом, представляя себе эту красоту: двое крылатых в подземельях, радость Идразила, кровь ангела, красное и белое. Он даже немного завидовал Идразилу. Но чтобы красиво убить ангела, нужно тоже быть крылатым.

Он совсем забыл, насколько его сын любит ангелочков.

— Стойте! — крикнул Курт и бросился было наперерез Идразилу.

Вернувшийся из подземелий Офиз тут же перехватил его и впечатал в стол. Даже не с силой — в отличие от Идразила, Офиз наполовину обезумел, но сохранял спокойствие. Этой горе мышц можно было доверить какую угодно кропотливую работу, хоть песок перебирать или медленно, действительно медленно наказывать провинившегося — он исполнял все в точности. Если дать хорошую подробную инструкцию. Но и без инструкций Офиз иногда понимал, что делать следует, а что — нет. Например — не стоит разбивать или раздавливать в горсти голову сына повелителя. Поэтому Курт был остановлен, унижен, но не убит.

Логан о такой сознательности Офиза не знал. Поэтому, как только гигант сделал угрожающее движение, он прыгнул вперед. Ни заклинание Азазеля, ни крепкие руки его слуг больше не удерживали проснувшегося в нем зверя. Кто-то посмел поднять руку на его пушистого синего Эльфа, надо же. Логан одним прыжком добрался до Офиза, и копье охранника пробило его спину, удачно войдя между адамантиевыми ребрами.

— Логан! — в отчаянии закричал оглушенный Курт.

Логан бился в ярости, как пришпиленный булавкой жук. И Азазель наконец видел прежнего Росомаху. Хвост повелителя Бримстоуна бодро взмыл вверх. Теперь Азазель знал, что делать, как помочь Логану.

— Офиз, забери его, — сказал Азазель, надеясь на то, что подрагивание хвоста соплеменники сочтут знаком его праведного гнева. — И учти, он регенерирует. Так что лучше отсеки ему руки в суставах, адамантий ты не перешибешь. И прижги.

Потом он сможет все восстановить. Конечно, сможет. Главным было освободить Росомаху. Чего бы это ни стоило.

Он переждал немного для приличия, затем оставил мальчишек охранникам, чтоб те внушили им почтение и уважение к родителю, а сам последовал за Офизом. Тот успел зафиксировать Росомаху, но еще не приступал к исполнению советов Азазеля — занимался собственными ранами, которые получил в процессе. Азазель невольно улыбнулся. Росомаха все еще не был легкой добычей.

— Оставь нас на минуту, — сказал он Офизу. — Обещаю оставить удовольствие тебе.

Офиз недовольно зыркнул, но удалился предвкушать. Бедняга расстроится, когда у него заберут игрушку. Жаль. Но ему не в первый раз разочаровываться. Подумать только, сегодня они все могли бы быть уже дома. На свободе. Коготь Азазеля оставил неглубокую царапину на ножке чаши. Все еще можно было исправить.

— Я освобожу тебя, — сказал Азазель. Он провел пикой хвоста по груди Логана, едва прикрытой ошметками одежды. Какое-то развлечение Офиз да получил.

— Свали, сучок, — ответил Логан, следя за хвостом. — Или освободи, и я дам тебе в рыло.

«Почти, — подумал Азазель. — Почти мой Росомаха».

— Не так, — кончик пики уперся в горло Логана, затем вновь опустился вниз, процарапав длинную, тут же начавшую затягиваться, багровую полоску. — Ты должен меня вспомнить. Я заставлю тебя вспомнить, как ты меня когда-то. Ты в клетке. Ты просто этого не знаешь. Тебя посадили на поводок, но ты не такой. Ты вспомнишь, какой ты. Какой ты на самом деле.

— И какой же? — Логан старался игнорировать пику, но весь напрягался от ее прикосновения, ожидая, что вот сейчас Азазель увеличит давление. Он злился, заметно злился, но недостаточно. Не так, как хотелось Азазелю.

— Дикий, — Азазель резким ударом рассек ремень на его джинсах, срезал и отшвырнул пряжку. — Злой. Свободный. Ты жизнь. И дело не в цепях или в этом столе, к которому ты прикован. Это внутри тебя.

— Ты не знаком с придурком по имени Крид, браток? — оскалился Логан. — Вы бы поладили. У него похожие тараканы там, где должны быть мозги.

Азазель шагнул ближе, чтобы было удобнее управлять хвостом. И смотреть Росомахе в глаза. Сверху вниз, но это сейчас необходимо. Потом он сможет смотреть ему в глаза прямо, как равному. И не важно, что в них будет — его смерть, ненависть или еще что-то. Лишь бы в них горела жизнь. Жизнь, какой ее увидел тогда Азазель.

— Крид здесь ни при чем. Я не хочу, чтобы ты становился животным. Животное чему-то или кому-то подчинено. Я хочу, чтобы ты вспомнил свободу.

Но что-то было не так. Пика словно утратила подвижность, а к горлу подкатывала тошнота, которую не запить иллюзорным вином из золотой чаши. Он убрал хвост, не в силах продолжать. Логан чуял правду. Все его попытки казаться маньяком будут смехотворны. Они уже смехотворны, а он уже классический маньяк из дешевых книжек, заброшенных в Бримстоун Нильсом.

— Ты долбанутый, — сказал Логан. — Но нихрена не насильник. Ты столько распинался за столом о бабах, которых соблазнил, что вряд ли вообще когда-то пробовал взять бабу силой. Я видел парней, что брали баб силой, я сам их резал на войне. Не одного. Они тоже были долбанутые, но по-другому. Давай так: чего ты, сука, хочешь? Чтоб я поорал? Показал когти, назвал тебя шлюхой? Че тебе надо?

— Однажды мы с тобой были в неволе, ты и я, — хвост Азазеля обвился вокруг его ноги. — Но когда боль и унижение достигли предела, ты освободился. Ты стал целым. И сделал целым меня. Но теперь я вижу, что тебе вновь нужна помощь. Тебе и Курту.

— Эй, попробуй только тронь Эльфа! — крикнул Логан, вновь выпуская бесполезные когти. — Выпусти меня и мы перетрем о свободе и обо всем, о чем хочешь. Или я выберусь сам и сделаю из тебя новый ремень, сукин ты сын!

Он был не готов продолжать. Пусть продолжает Офиз. Он придет потом. Когда боль и унижение достигнут предела и зверь соединится с человеком. Азазель нервно хлестнул хвостом в воздухе и вышел, не сказав ни слова ждавшему за дверью Офизу. Выглядело как поражение, ну и пусть. Это все временно. Все неудачи этого дня. Все можно исправить. Даже портал можно восстановить. Он в этом уверен. Отправить мальчишек назад и провернуть все заново. С двумя риск велик, сил понадобится уйма, но даже если он погибнет в процессе сам, дело того стоит. Он не сдастся.

Детей ему доставили прямо на смотровую площадку. Ему не хотелось возвращаться в зал торжеств, разговор там все равно не клеился. Здесь, под множеством окон, через которые он мог смотреть на землю, но не мог туда проникнуть, Азазеля охватывало лирическое настроение и куда меньше хотелось убивать кого-то, кроме ангелов.

— Kia Ora, — поприветствовал он своего старшего сына, Киви, давая понять, что желал бы начать беседу с чистого листа, будто не было неудачи на «пиру».

Киви фыркнул и отвернулся. Ни зале торжеств, ни под этим чужим небом он не собирался вступать в разговор с этим человеком. Разговор означал бы уважение, знакомство. Киви даже не пытался сделать вид, что не понимает языка — тем более, теперь к нему обращались на родном.

— Ангел уже посмел высказать неуважение ко мне в моем доме. Хочешь последовать за ним? — нахмурился Азазель. — Я не стану делать исключения для вас, вы уже подвели меня.

Киви упорно молчал. Азазелю нравилось его упрямство. Но это была не та ситуация, в которой можно позволить сыну упрямиться и отворачиваться от отца. Бесполезному теперь сыну.

— Ступай, — сказал он, указав на выход. — Когда Офиз освободится, он займется тобой.

Курт вздрогнул, но вопроса о Росомахе не задал. Азазель не мог точно сказать, разочаровывало ли его это. Возможно, да. А может, как и Логан, Курт верил, что на самом деле Азазель не сделает ничего непоправимого? Азазель и сам в это изо всех сил верил.

— Отвечайте на мои вопросы, и все будет хорошо. И с вами и с вашими друзьями, — мирно сказал он. — Можете ли вы открыть портал отсюда на Землю? Телепортироваться обратно?

— Я вообще не могу телепортироваться, — сказал Курт, глядя вслед уходящему Киви и сопровождавшей его ведьме. — Я ощущаю дрожь внутри и понимаю, что я уже там, куда должен был прыгнуть.

Нильс вздохнул и кивнул, подтверждая, что с ним — то же самое.

Хвост Азазеля разочарованно заметался. Проклятье Бримстоуна действовало и на его детей. Значит, шанса на быстрое исправление ситуации действительно не существовало. Придется надеяться, что какой-нибудь простофиля вновь захочет себе потусторонней мудрости и, промахнувшись мимо настоящих демонов, призовет его. Азазель хорошо поработал над коррекцией колдовских книг, так что шансы были. Просто почему-то ему много лет не везло. Однажды повезет. Он умел ждать.

Они обманули его, оба. Он понял это, когда в груди Нильса Стайгера начал открываться портал. Он проследил силовые линии и понял — кто-то воспользовался остаточными искажениями старого портала и дотянулся до ближайшего действующего, до Нильса. И с «той стороны» на Азазеля с интересом смотрел ненавистный телепат, сломавший Логана и промывший мозги его Курту. Рука Азазеля протянулась к Нильсу. Удержать портал. Уничтожить телепата. Вывести наружу народ нейяфем. Вот он, выход, все время был здесь!

— Извини, папуля, не сейчас! — Курт опередил его, схватив Нильса и телепортировавшись прочь. Азазель ощущал, куда, но не мог телепортироваться следом. Он прикрыл глаза, разыскивая своих подданных. Он увидел, как Киви спрятал свои мысли от ведьмы и, неожиданно напав, оглушил ее. Видел, в единой вспышке боли, как отобранным у ведьмы мечом Киви сносит голову красавцу Идразилу. Ситуация выходила из-под контроля. И он не успевал ничего исправить. Черт с ними, с пленниками, но его дети солгали ему. То, чего за многие сотни лет не происходило ни с кем из его подданных, то, чего он никак не ожидал от собственной крови.

Он бежал по галереям дворца, надеясь вопреки всему. Касался разумов друзей, одного за другим, предупреждал об опасности. Если бы он не был так истощен, он повторил бы парализующее заклятие, спокойно нашел беглецов и остановил угрозу бойни. Но он и без того едва держался на ногах. Даже на зов крови для подчинения хотя бы одного из сыновей его не хватало. Бесполезный неудачник Азазель, пленник и повелитель проклятого Бримстоуна.

А ситуация становилась хуже. Кто-то, наверняка зловредный телепат, надоумил Нильса открыть бездну в его груди максимально. Не в сторону Земли, с ужасом понял Азазель, ощущая всем существом растущую на месте его замка воронку. Пространственное напряжение разрывало тысячелетнюю заговоренную кладку как бумагу. Гасли один за другим телепатические сигналы друзей. Он с облегчением увидел глазами Офиза, как очередная трещина в камне пространстве, едва не разорвавшая Логана пополам, освободила его. А вот сбитый с ног Офиз не успел уклониться от удара Логана.

Все летело к чертям. Кажется, ему уже нечего было спасать. Он остановился, ожидая, когда виток пространственного разрыва дойдет до него. Краем сознания он ощущал точки, в которые телепортировался сейчас его сын. Вниз — наверное спасти пленников в подземельях. Беспорядочные метания — поиск Логана. Прыжок в катакомбы Офиза. Нашел. Новые метания. Что не так?

Камень трещал, плевался в глаза мелкими острыми брызгами.

— Идразил, — сказал Азазель разверзающейся бездне. — Рейвен. Офиз. Росомаха. Курт.

Когда он услышал рядом с собой хлопок телепортации, он давно перестал надеяться. Но вот он стоял здесь, его мальчик. Курт искал его. Хотел спасти? Надо же.

И Азазель шагнул к сыну, с двумя призванными мечами, в сияющем иллюзорном доспехе, со всем тем, с чем готовился встретить смерть.

— Ты любимый из моих сыновей! — крикнул Азазель, потому что когда, если не у порога смерти, говорить такие вещи? — Единственный любимый из сыновей. Ты должен был править миром одесную со мной!

Волна наконец почти докатилась до них. Азазель чувствовал ее силу, ощущал пространственный разрыв настолько четко, что мог пить его энергию.

Они с Куртом телепортировались почти одновременно, когда волна уничтожила часть уступа, на котором они стояли. Сейчас, в конце своего ненавистного мира Азазель вновь был свободен, оковы рухнули, сдерживающие заклятия ангелов разорваны, вернулась способность к прыжку. Он запрокинул голову и счастливо рассмеялся.

— Верни Стайгера, — сказал он Курту, триумфально подняв меч. — Мы выведем мой народ отсюда, всех, оставшихся в живых. И Земля будет принадлежать нам!

Кажется, это был неудачный выбор слов, потому что смягчившееся было лицо Курта вновь стало чужим и упрямым.

— Нет, — ответил Курт и сделал выпад, вырывая у Азазеля меч. — Не заинтересован.

На секунду Азазель замер. Курт собирался с ним драться? Вот сейчас?

— Не время играть в пиратов, сын! — он все еще надеялся, что Курт просто что-то перепутал, в этом хаосе легко потерять голову. — Я найду Нильса так или иначе, но ты должен быть на моей стороне! Я твой отец, Курт! Мы должны быть вместе!

Курт считал, что не должен. Он размахивал мечом и кричал, что Азазель ему не отец, а просто жалкий бабник, банк спермы. Он боялся. За своих друзей, за братьев. А поднимавшийся в Азазеле гнев и безумие не позволяли ему рассказать сыну, как все обстоит на самом деле.

У него не получилось и в более спокойной обстановке.

Да Курт и не стал бы слушать.

Он очнулся и вспомнил о том, что пришел к отцу, чтобы спасти его, только тогда, когда разрыв захватил Азазеля, выбив из-под его ног опору. Курт протянул ему руку, но опоздал

Падение в бездну почему-то показалось Азазелю ужасно смешным. Он видел слезы и отчаяние в глазах тянувшегося к нему сына и отсалютовал ему напоследок остававшимся в руке мечом. Этот выход из тупика был ничем не хуже. Возможно, даже лучше. Но он не собирался ждать, когда воронка разорвет его на части. Он собирался умереть свободным, по своему выбору, в прыжке.

И он телепортировался прямо в ждавшую его бездну.

3 Мертвецы

Среди людей принято бояться попасть в ад после смерти. Попасть в ад еще при жизни — самое скверное и глупое, что может случиться со злодеем-неудачником.

Поначалу, правда, он считал, что умер, а голод, жажда и лихорадка — сродни фантомной боли. Затем (к счастью, довольно быстро), понял разницу между собой и действительно мертвыми. Прежде всего, в его жилах все еще текла кровь. И это будоражило каждого встречного мелкого демона. Он отбивался, использовал все свои знания и остатки сил, маскируясь, скрывая свою кровь и жизнь, убегая глубоко в жаркие подземелья, куда редко заходили и сами демоны. Там Азазель пытался забыться сном, но вместо отдыха получал изнуряющие видения, которые сложно было назвать снами. Пробуждаясь от них, он уже не мог сказать с точностью, происходило ли это в его жизни на самом деле или нет. Он затрачивал много сил, каждый раз по кусочку собирая свою жизнь и память о ней заново. Иногда ему виделось, что он уже умер и скачет живым трупом по пустыне во главе войска таких же зомби. Иногда в видения приходил Логан, но радости это не приносило. Потому что Логан, прекрасное совершенное оружие, был вновь скован чужим планом и чужой волей, а Азазель служил при нем министром Смерти, единственным свободным и добровольным из всех рабов Логана. Медленная пытка от начала и до конца. Курт тоже мелькал где-то на краю этих видений и ненавидел их обоих.

— Мы мертвы, — тихо говорил Азазель Логану. — Я, твой министр Смерти, говорю тебе, мы уже все мертвы, мы скачем по пустыне в поисках живых и делаем их такими же, как мы — мертвыми.

— Иди лучше выпей, министр, — усмехался Логан. — Что-то ты хандришь.

И он уходил пить. Он принадлежал к элите, к внутреннему кругу Клуба Адского Пламени, он мог себе это позволить. Он хотел себе это позволить. Забыть о том, что вокруг все мертвы, что каждое сознание либо затуманено чужой древней волей, либо принадлежит врагу. И он сам напивался почти до беспамятства, заглушая голоса и ощущения в своей голове. А затем появлялся перед Логаном, с запахом дорогого алкоголя, с запахом всех шлюх Адского пламени на своей коже. И Логан смеялся, забавляясь. И, наверное, завидовал. А затем хватал своего министра Смерти за хвост здоровой рукой и подтягивал к себе, вынюхивая подробности. Ампутированная левая, затянутая в металлический цилиндр с излучателем, прижимала Азазеля к стене. «Отрежь в суставах и прижги» — вспоминал Азазель слова из какой-то прошлой жизни, вздрагивал и медленно трезвел. Но не сопротивлялся.

Их отношения походили на вязкий сон. Азазель был завернутой в длинный плащ тенью Логана, всегда стоявшей за спиной господина. Помогавшей ему перемещаться по руинам мертвого мира. Логан предпочитал гравилеты и мотоциклы, но позволял Азазелю заменять их. Ему нравилось, как Азазель делал это — плавно, медленно, истаивая вместе с «пассажиром» и проявляясь в нужном месте, как на полароидном снимке. Никаких хлопков, никакого запаха серы. Иногда Азазель думал — а прыгает ли он вообще, или просто мир вокруг него наконец умирает до конца и затем начинает тлеть вновь.

Он позволял своему господину все. Даже не потому, что желал этого. Он просто не противился.

— Тебе надо перекраситься в рыжий, — рычал Логан, наваливаясь на него у стены и все еще сжимая хвост. И Азазель знал — Логан опять вспоминал свою неверную жену. Единственное существо, которое продолжал любить и которое приказал не убивать при поимке. Когда он поймает ее, то сделает такой же мертвой, как все. Подчиненной его воле куклой. Азазелю было все равно. Он заглядывал Логану в глаза, пытаясь найти искру прежнего Росомахи. Логантолько скалился на это, а затем начинал бить. В этот момент он вряд ли видел Азазеля, вряд ли помнил или понимал до конца, где он и кто он. Но именно тогда в его глазах вспыхивала жизнь. Азазель ненавидел, если Логан швырял его лицом к стене и та вспышка ускользала от него. Единственное мгновение, когда и ему самому казалось, что он жив. Когда это проходило, хвост Азазеля туго обвивал Росомаху, словно пытаясь удержать. Логан одобрительно похлопывал по хвосту, а затем неожиданно бережно трепал Азазеля по голове и улыбался. Но в его глазах уже плескалась тьма и смерть.

— Мы все мертвы, мой господин, — говорил Азазель. — Мы в пустыне и мертвы, — а Логан хохотал. Его министр забавлял его, и это он тоже ценил.

А потом Азазель пробуждался, и Логана уже не было, не было и пустыни. Но вокруг все равно водились лишь мертвецы и демоны, желавшие сделать мертвецами тех, кто еще жив. Азазель ходил вокруг своей смерти по бесконечным лабиринтам кошмарных видений и ада. Он сплел себе саблю из заклинаний, нащупанных в этих лабиринтах. Когда ему становилось совсем плохо и неотличимое от реальности вязкое безумие затапливало его всего, он неглубоко втыкал острие себе в ногу, достаточно сильно, чтобы резкая боль отрезвила, а заклинания меча сплелись с его аурой, погружая в ступор и сон без сновидений, очищая больной разум от ненужных ранящих чувств. На какое-то время это помогало. Правда, рана на ноге затягивалась медленно, поэтому Азазель хромал. Но кому нужна нога, если можно телепортироваться? А он мог. Сабля дарила ему отдых, необходимый для восстановления сил, убивала мелких демонов, которых он ел, чтобы не умереть от голода, так что через какое-то время Азазель понял, что выжить здесь сможет. Было бы ради чего.

Как-то, забредя так глубоко, что жар Ада сменился прохладой, он услышал плач и зов в своей голове, а потом нащупал червей. Они были голодны, но не знали, что такое сытость. Они тосковали по жизни, но никогда не знали живых. Они были одиноки, хотя торчали в стене впритык друг к другу. Более нелепых созданий было сложно себе вообразить. Азазель касался этих существ, плакаших с ним в темноте и одиночестве. Он узнал их и их голод. Они были отвратительны, но здесь, в Аду, он встречал и похуже.

— Я потерпел крах со своими детьми, — сказал он червям. — И со всем, что любил. Я хочу дать вам свободу и утолить ваш голод и вашу тоску по жизни. Пейте мою кровь и будьте свободны, дети мои.

Они пили его кровь из вскрытых вен и преображались, получая его жизнь, становясь его миниатюрными копиями. Они смеялись, совершая свои первые прыжки через пространство, вертя хвостами и обнимая Азазеля. И он смеялся вместе с ними. Азазель больше не был один в Аду, он вновь обрёл племя. А значит, теперь было ради чего выживать и за что сражаться.

Бамфы — так он их назвал — чувствовали каждое его настроение, охраняли его сон и повсюду веселой стайкой следовали за ним. Теперь он не прятался в адских катакомбах, он исследовал. Совершал дерзкие набеги на цитадели демонов и быстро исчезал, как только хозяева спохватывались. Но не сам, а с добычей. Своими трофеями он выбирал мертвых, души, которые использовались демонами как источник пищи. Вечный порядок — душа, попавшая в лапы демону, страдает и поставляет ему в бесконечном цикле энергию эмоций: чем больше энергии, тем сильнее и довольнее демон. И этот порядок Азазель собирался нарушить.

На мертвых его сабля производила странное воздействие. Азазель обнаружил, что при помощи телепатии может находить и вырезать у них лишнее навсегда — узы, привязывавшие их к адским машинам демонов, вину, страдание, все, лишавшее их свободы в этом сумрачном мире. Если собственные боль, бред и видения Азазеля возвращались через некоторое время, то мертвых лезвие изменяло, кажется, навсегда.

Поначалу он выбирал самых перспективных, в чьих глазах плескались безумие, война и пламя. С ними он собрал в катакомбах кости демонов, сгнившие щепки волшебного дерева, выудил из реки душ и победил хищные водоросли, высасывавшие тепло и память из любой твари, попадавшей в сеть их шипастых стеблей. Из всего этого и своей крови он спел и сплел по щепочке, по канату сначала плот. Плот превратился в корабль. Ни один демон не смел броситься в погоню за Азазелем через ледяное Море Забвения или кровавый Океан Страданий. Лишь его корабль был защищен его кровью и магическими песнями. Он стал его царством и самым надежным убежищем. Набеги участились. Через Море Душ его корабль достигал берегов Рая, где можно было добыть еду и древесину и улизнуть до прихода ангелов. Через некоторое время дерзкий грабитель стал знаменит в Аду и в Раю, а его флот вырос до пяти кораблей.

Возможно, ему бы удалось освободить из-под власти демонов и ангелов достаточное количество душ, чтобы вести полноценную завоевательную войну. И тогда клич «Сдавайте ваши души новому владыке Рая и Ада» обрёл бы право на существование. Возможно, ему даже удалось бы стать богом, хотя бы местного масштаба. Но во время одной из вылазок на край Рая он увидел Курта.

Его мальчишка посмел умереть и угодить в Рай. Немыслимое оскорбление!. И да, великая опасность. Курт и сам это осознавал, поэтому с момента своей смерти торчал на самом краю райских земель, свесив ноги в бездну и вглядываясь в густой туман междумирья. В земли ангелов он не углублялся, а когда кто-то из них патрулировал границы — старался скрыться. Награда за праведность: вечное существование на обрыве Небес в постоянном страхе и невозможности уйти куда-либо еще. Это не только оскорбительно и достойно презрения. Это вызывало в Азазеле острую жалость.

На всякий случай он перевернул вверх дном Ад, разыскивая Росомаху. Но ни демоны, ни новоспасенные души не встречали его в преисподней. Даже жертвы Росомахи, которые были бы не против поквитаться со своим врагом, утверждали, что Логан, увы, жив.

Слегка разочарованный, Азазель приступил к спасению сына.

Все пошло не так, как планировалось. Он предстал перед Куртом в окружении красных бамфов, в пиратской шляпе, иллюзии мундира и с саблями наголо. Весь его вид должен был напомнить Курту Эррола Флинна, его любимые детские фильмы и игры, вернуть боевой дух и поднять настроение. Он должен был оценить дерзкий план Азазеля по спасению душ из тоскливого Рая. А потом бы Азазель выжег своей саблей привязанность к ангелам из сына и они правили бы новым свободным миром вместе. Хороший ведь план?

Курт не оценил. Вместо этого он полез в драку. Азазель откровенно дразнил его, и Курт злился еще больше. Мальчик хорошо дрался, куда лучше, чем в их первую встречу. И даже стая бамфов не смогла его удержать: он расшвырял их как котят, пробиваясь к отцу.

— Что бы ты ни задумал, я остановлю тебя, как в прошлый раз, — пообещал он.

— Попытайся, но у тебя проблема. Ты мертв, — напомнил ему Азазель, телепортируясь прочь, на свой корабль.

Ему следовало пересчитать бамфов после драки у берегов Рая. Наверное, одной из его проблем было то, что он не пересчитывал своих детей и не заботился о сохранности каждого. Их было много — это все, что имело значение.

Один из них попал в руки Курта. Что мог предложить бамфам мертвый мальчишка, в котором не было ни крови, ни жизни, ни тепла, одна призрачная оболочка, накрепко привязанная к загробному миру? Однако, что-то он пленному бамфу посулил. Да так, что больше, чем половина красных бамфов Азазеля переметнулась к Курту, сменив и цвет и внешний вид. Дети опять предали Азазеля.

— Что он предложил?! Что он задумал?! — в ярости набросился он на оставшихся. Те только испуганно прыснули в разные стороны, пережидая его гнев.

Коварный план Курта он узнал много позже, сам, на своей шкуре.

Курт приказал бамфам найти путь на Землю. И они нашли. Нет, конечно, мертвый не смог бы воспользоваться этим выходом. Но Курт вспомнил все, что узнал от своего отца. Способный мальчик, он послал детей крови Азазеля строить портал и привести через него его живых друзей. Проблемой стало то, что у берегов Рая пересекалось несколько измерений, но портал было возможно провести только здесь. И друзья Курта пришли. Немного другой компанией, но Росомаха среди них тоже ошивался .

Непонятно, на что надеялся Курт, переместив их сюда. На то, что свободные от оков живые будут свободны перемещаться между землями потустороннего мира? Следовать за Азазелем, чтобы победить его? Кажется, как только его план начал действовать, он и сам испугался.

Его «спасателей» разбросало по измерениям. Азазель попытался их собрать, отослав за ними корабли, но они, конечно, по старой памяти и из личного упрямства, сопротивлялись. Он не был с ними учтив, но что с того? Все, что они имели право сделать — это признать величие его плана, встать на его сторону. Злопамятные жалкие смертные.

Он потерял из вида и Курта и Росомаху. Каким-то образом Курт освободился от привязки к Раю и Азазель пока не понимал, как. Это его беспокоило, но он по-прежнему уверял себя, что все еще можно исправить. Если Курт свободен — тем лучше. Дать ему корабль — и пусть почувствует всю полноту радости, ветер иных измерений в своих волосах, волшебные песни в парусах, кровь, пропитавшую доски палубы. Он поймет.

— Они все поймут! — сказал Азазель красному бамфу на своем плече, поднимая наколдованный бокал призрачного вина. — И я верну себе и сына и Росомаху. И знаешь, как? Я убью его. Смерть! Смерть освобождает. Я убью его, спущусь за ним в ад и освобожу от всего, чем его обманывали и связывали. Он навсегда будет с нами, одним из нас, членом моего народа! Все люди будут моим народом.

— Бамф! — бодро подтвердил бамф и указал на взбиравшегося на палубу синего Зверя. Хэнк Маккой, которому оказались нипочем ледяные воды Моря Забвения. Сила жизни в нем восхищала. Азазель раздавил в кулаке бокал — боль придала ему злости и сил, дала ценное для боя ощущение «здесь и сейчас». Не время грезить.

Хэнк трясся от холода, терзавшего не столько его тело, сколько саму сущность, и бормотал, что ему нужен кофе, чтобы согреться. О, как Азазель его понимал. Первые годы в Аду, в подземельях, наполненных его и чужими кошмарами он нес чушь и похлеще. И так же, как Азазеля, Хэнка бодрила близкая угроза жизни. Хэнк сразу понравился Азазелю, кофе в Аду не водилось, а вот угрозу жизни он мог обеспечить.

— А, это ты, тот самозванный дьявол, — увернулся от его выпада Маккой. — Который утверждает, что он отец Курта?

— Утверждает? — возмутился Азазель. — Да ты посмотри на мой хвост!

— Только хвост и похож, — Маккой точно решил вывести его из себя.

Они прыгали по мачтам; Хэнк хватался за канаты с воистину обезьяньей ловкостью, ухитряясь увильнуть и от Азазеля, и от бамфов. Умница Маккой достаточно быстро вычислил, где он находится, но намерения Азазеля были для него темны.

— Ты хочешь вторгнуться на Землю с пиратским флотом мертвецов? — спросил Хэнк, остановившись отдышаться на пару секунд. — Это верх безумия даже для тебя.

— Я похож на какого-нибудь дурацкого Локи? — удивился Азазель. — Кому нужен ваш шарик грязи с какими-то жалкими миллиардами душ на нем, которые все равно рано или поздно попадают сюда?

Это был шанс. Маккой был одним из самых разумных смертных, которых Курт затащил сюда. Он-то должен осознавать всю важность разрушения старой системы Ада и Рая. Он должен!

— Да у тебя комплекс бога, Аззи! — рассмеялся Маккой, выслушав пафосную лекцию Азазеля.

— Я и есть бог, — самодовольно заявил Азазель, нанося точный удар, чтобы перерубить очки на лбу зазнайки-ученого. — Можешь начинать молиться.

— 375:92+(176.3×38.2)=. — начал Маккой молитву единственному богу, которому поклонялся. Он так ничего и не понял. Или не захотел принять. Власть демонов над душами, постоянная пытка, ангелы, присосавшиеся как пиявки к своей доле — это все казалось Хэнку лучшим вариантом, чем морская вольница Азазеля.

Это взбесило его. Если этих людей можно убедить только смертью, значит, так тому и быть! Следующая атака была уже не шуточной: маленький бамф телепортировал саблю Азазеля, пока Маккой отвлекся, и вонзил ему в спину. Заклятие мгновенно ввело Маккоя в ступор, и Азазель усиленным магией ударом ноги вновь вышвырнул его за борт. Сабли было жаль, но что поделаешь. И тем проще будет потом разыскать душу.

Однако ледяные воды частично привели Зверя в чувство. Спало его сознание. А вот внутренний зверь упрямо вцепился когтями в борт и щерился, готовясь растерзать любого, кто посмеет искупать его еще раз.

— Девять жизней, — пробормотал Азазель. — Как у кота. Капитан Калигула, все люди Икс ваши. Курта доставите мне одним куском. Остальных — в фарш. С их душами разберусь потом.

Все шло неправильно. Весь его прекрасный план. Его корабли. Если бы проблема заключалась только в Маккое! Все повторялось, как в кошмарном сне. Курт одного за другим находил и подбирал своих друзей. Мертвые экипажи не могли противостоять живым — не хватало ни жизни, ни воли, несмотря на усовершенствования, которые дал им Азазель. Он сам не заметил, как смертные утопили один его корабль и захватили другой. Вовсе не для того, чтобы нести свободу проклятым или перекраивать мировой порядок. Азазель метался с корабля на корабль, выдыхался, обновляя заклинания, путался в нахлынувших видениях, поднимавшихся со дна встревоженного моря. Росомаха, размахивая когтями на палубе захваченного корабля, сражался против него и его мира. Курт и предатели-бамфы — против него. Маккой, спасшийся и освобожденный от занозы. Другие смертные, не знавшие об Азазеле ничего, кроме того, что он враг и его надо остановить.

Все еще можно исправить, говорил он сам себе. И все больше сомневался в этом. Все можно начать с начала. Все нужно начать с начала.

— Сжечь корабли! — крикнул он. — Пусть все горит! Все, все пусть горит.

Если его мечте и суждено временно умереть, он убьет ее сам. Он не сдастся, только смерть в прыжке, только пламя. Только так можно возродиться.

— Ты сошел с ума, — Курт появился рядом с ним, когда его корабль охватило пламя. — Твои пираты тонут в море. Сдавайся!

— Капитан, — оскалился Азазель, показывая Курту раздвоенный язык. — Если я покромсаю тебя на ленточки, интересно, попадешь ли ты снова в Рай, мой мальчик?

— Я. Не. Твой. Мальчик! — неожиданно взорвался Курт, переходя в атаку. Все еще болевая точка, которую Азазель безошибочно нашел. Потому что это было и его болевой точкой. — И я никогда не был твоим мальчиком!

Сабля Курта пронзила пронзила облако серы в том месте, где только что стоял Азазель.

Корабли пылали. С верхушки мачты Азазель видел, как языки адского пламени слизывают его мечты и надежды. В который раз, не считая происходившего в видениях. А еще воздух дрожал от гула тысяч крыльев. Архангелы покинули пределы рая, решив навести порядок. Как никогда вовремя.

Терять было уже нечего. Он телепортировался к Росомахе, крошившему его команду в огне и копоти. Оглушенный запахом гари, Росомаха не успел среагировать. А вот Азазеля передернуло. Росомаха пах смертностью. Несколько ран, нанесенных ему мертвыми пиратами, не спешили затягиваться. Жизнь окончательно отравила его. Азазель захватил Росомаху сзади и насадил на саблю.

— Мы начнем все с начала, — пообещал он на ухо Логану. — Я все сделаю правильно.

Тело Росомахи с глухим шлепком упало на тлеющие доски, жадно начавшие пить растекающуюся по ним кровь. Курт, заметив наконец в дыму отца и Логана, бросился к ним. Азазель вежливо телепортировался подальше, позволяя мальчишке оплакать друга. Когда все закончится, он отдаст Курту Логана, так и быть. Логан хороший друг..

Курт застывшим злым взглядом впился в синего бамфа, с тревогой осматривавшего Росомаху.

— Вы помните договор, который мы заключили? — глухо спросил Курт.

— Бамф, — печально подтвердил бамф.

— Я готов заплатить. Начинайте. Сейчас.

Бамф исчез, а Росомаха на руках Курта дернулся и что-то забормотал. Азазель шагнул к нему и тут Курт обратил на него внимание. Глаза мертвых не знают слез, сердца не бьются, а их дыхание — лишь иллюзия, последняя привычка, с которой они расстаются позже всего. И тогда перестают даже кричать. Но глаза Курта были полны слез, а сердце, Азазель мог бы поклясться, колотилось как бешеное.

— Ничего страшного, — улыбнулся во все зубы Азазель. — Мы пойдем с тобой в глубины Ада и отыщем там проклятую душу твоего мертвого друга. Он ведь мертв?

— Хрен тебе, — сказал Росомаха, отчаяно сражаясь за каждый глоток воздуха.

— Ладно, черт с вами, — сказал Азазель, пряча разочарование на кончике хвоста и отбивая удар сошедшего с ума от горя Курта. — Сейчас здесь будут архангелы. Они не станут разбираться, кто прав, кто нет. Я ухожу к кровавым течениям Стикса, чтобы продолжить свое дело. Вы со мной?

Чтобы привести Курта в себя, он хлестнул его хвостом по губам. К его изумлению, брызнула кровь. Ее не могло, не должно было быть.

— Да, сейчас, — сказал Курт, вытирая кровь.

Стая синих бамфов набросилась на Азазеля, увлекая куда-то, а он смотрел, не мог отвести взгляд от Курта, который начал стремительно таять. Азазель с ужасом понял наконец, чем расплатился с бамфами Курт. У мертвых нет ничего. Только их душа.

Хлопок телепортации бамфов выбросил его в новое место, до странности знакомое. Земля. Мир живых. Воздух, пригодный для дыхания, магнитные линии, проложенные в полной гармонии и не сводящие с ума. Тишина, не наполненная вечным страданием и беззвучными воплями мертвецов. Но именно здесь и сейчас Азазелю хотелось кричать от отчаяния. Перед ним стоял Курт. Живой, обнаженный, прекрасный. Если бы Азазель не ощущал остатки трансформации бамфов, из которых сплетено новое тело его сына, если бы не видел, как до этого бамфы поглощали его душу, он мог бы, наверное, за него порадоваться. Но сейчас он и сам видел в глазах своего мальчика пустоту и обреченность. Курт отобрал у него саблю, и Азазель стиснул зубы, ожидая удара. Вместо этого Курт полоснул себя по руке.

— Я наконец решил исполнить судьбу, к которой ты меня готовил, отец, — тихо сказал Курт, глядя как струйка крови стекает сквозь его пальцы и капает на землю. — Добро пожаловать домой.

Азазель замер, ощущая, как древняя магия крови привязывает его к этому месту. У кого Курт обучился ей? У него? У цыганки Маргали, вырастившей его? Не имело значения. Он сам отдал кровь бамфам, а бамфы передали ее Курту. Теперь и он и то, что осталось от его сына, навеки привязаны к этому миру. Курт наконец придумал для него идеальную тюрьму.

Бамфы продолжали прибывать, перенося через портал друзей Курта. Росомаху, Маккоя, прочих, чьих имен он не знал и не хотел знать. Он хотел рассмеяться, но у него вырывался только крик отчаяния. Никому не было до этого дела. Разве что бамфам, продолжавшим удерживать его.

Когда прибыли какие-то военные, заковали его в блокирующие способности наручники и засунули в бронированную машину, никто не возражал. Курт даже не подошел. Логана отправили в интенсивную терапию, но даже это ни радовало, ни беспокоило Азазеля.

Ничего уже не исправить.

***

Он сидел в машине, понурив голову. Его опять куда-то перевозили. «На вечное хранение в Райкерс» — как сухо сообщили ему. Без суда и следствия, просто как опасную тварь. Он не мог ничего предпринять. В наручниках и ошейнике он даже не чувствовал местности. Он был слеп и обездвижен. Мертв. Зачем они оставили его существовать? Чтобы случайно не освободить его дух? Вероятно, Курт их проинструктировал. Азазель не злился на него. Он просто был мертв.

Машину тряхнуло, и Азазель лениво прислушался. Когда он услышал хлопки телепортации снаружи, он робко приподнял хвост. Когда машина начала разлетаться на части и он увидел первого красного бамфа, он расхохотался.

Ничто не кончено.

Он начнет с начала.

4 Жизнь

Он врал сам себе. На вторые шансы просто не было сил.

«Пока» - говорил он себе. Но это «пока» тянулось и тянулось, как чертов кленовый сироп. Он не предпринимал попыток показаться на глаза Курту или, тем более, Логану. Пару раз он отчаянно попытался сунуться в ад. Ему ведь все равно придется пытаться, раз Логан сломался. Рано или поздно он умрет и тогда… Ад отверг его. Было даже смешно – столько людей старается никогда туда не попасть, а его вышвырнуло из пентаграммы и здорово приложило о стену. Ему даже стало интересно – а что если он умрет на самом деле? Будет ли Земля и проклятье Курта держать его здесь бестелесным духом или он все-таки сможет уйти? А если повторить глупость, совершенную Куртом и отдать бамфам не только кровь, но и душу? Тогда у него технически не будет души, и Земле нечего будет удерживать, нечего связывать кровью.

Логан нашел его сам.

Вот так, просто, вломился в бар, когда Азазель обдумывал свой очередной план освобождения, соединяясь духом с Джеком Дэниелсом. Вломился, сел рядом у стойки и посмотрел мрачно, как умел только Логан. Так, чтоб ощущалось, что он уже нанес удар своими когтями, несколько раз, и все – в цель.

Кулаки Логана были перемотаны, и пахло от него все так же ужасно, смертью. Азазель наспех прикинул порядок действий на случай если это новая попытка ареста. А чем еще это могло быть?

- Не дури, - предупредил Логан, перехватив его взгляд, - Одна попытка еще раз воткнуть мне что-нибудь в спину, и я отрежу тебе хвост. Кстати, держи его так, чтоб я видел. Тогда разойдемся мирно.

Азазель посмотрел на него сквозь бутылку. Если это не арест и не драка, то что? Он был, пожалуй, слишком пьян чтобы следить за своим хвостом. Держать его в поле зрения Логана. Контролировать эмоции. У него-то их, как он думал, практически не осталось. А вот у хвоста – всегда свое мнение, хвост метался, грозя рассечь пикой любого случайно проходящего мимо. Хватать его руками, чтобы удержать, было постыдно, но Азазель все же это сделал.

Логан хмыкнул, отобрал у него бутылку и налил себе.

- Это насчет Эль… Насчет Курта, - сказал он, отпив немного. – Ты околачиваешься здесь, а значит, можешь влипнуть в неприятности. А это будет беспокоить парня. С него хватит Мистик. Оставь его в покое.

- Не все вращается вокруг Курта, - соврал Азазель и, щелкнув пальцами, заказал еще одну бутылку, - Вы меня больше не интересуете.

Ну да, ну да, - каждый кивок взлохмаченной головы Логана - словно маятник старых сбоящих часов, каждый взгляд на пластырь на лбу, на носу, на щеке отдавался болью. Азазель ненавидел смертность. Он сам приносил другим смерть – о, да. Он был властен над ней – ему нравилось так считать. Здесь он был бессилен.

- Вы оба мертвы, - сказал он, - Ты скоро умрешь, мальчишка уже умер и отдал самое ценное за иллюзию существования. Вы все мертвы.

- А сам-то, - Логан посмотрел на него в упор, и в этом взгляде была не слабость смертного, а тьма. Или так казалось Азазелю.

- И я тоже, - он ощутил, как волоски на шее встают дыбом от взгляда Логана, - Мы все мертвы, мой лорд, мы уже все мертвы, мы…

- А, только не начинай снова, - отмахнулся Логан. Он успел уже добить старую бутылку и претендовал на новую. Исцеляющего фактора, который не дал бы ему захмелеть, уже не было, так что он быстро дошел до состояния искренности и близости со всем миром. Неосмотрительно, если пьешь в компании врага, - Этот бред про всадников, зомби и пустыню меня вымораживает. Вообще, твой бред всегда вымораживает.

Азазель замер.

- Это было? – решился спросить он через четверть стакана виски, - Ты помнишь?

- Нет, - сказал Логан, - Чак как-то сделал, когда чинил мне память, что у меня странные сны, до сих пор. Но это не сны, верно? Это какие-то твои штучки.

- Нет, - Азазель изо всех сил теперь пытался справиться не только с хвостом, но и с голосом, - Не мои. Оружие Икс. Помнишь?

- Смутно, - Логан помрачнел, - Но твой запах помню. Скажешь кому – выпотрошу.

Азазель выпустил из руки хвост и тот туго обвился вокруг ножки стула. Ну конечно, а он чего ожидал.

- Шутка, - Логан зажег сигару и выдохнул мутное облако дыма. – Нужны мне твои потроха! Ты мне скажи, че это все было? Нахрена?

Азазель не отвечал, просто смотрел, боясь двинуться, выдать то, что рвется с языка, но никому в этом мире не нужно.

Логан повел носом и усмехнулся.

- Ты гребаный извращенец. Из того, что я помню все было неплохо, если бы было в подходящий момент и без этих символических втыканий инвентаря в спины каждого, на кого ты глаз положил. Я этого не люблю, усек? Еще раз такое провернешь, мои когти окажутся в твоей заднице.

Азазель приподнял бровь. – Я не собираюсь…

- Я собираюсь, - сказал Логан, выбираясь из-за стойки и опасно пошатываясь, - Если ты уж такой идиот и не отвяжешься, лучше держать тебя в поле зрения. И чтоб к Курту ни на шаг. Не подбросишь до моей берлоги? Могу дать двадцатку.

Азазель молча встал, хвостом прихватив недопитую бутылку. Плечо Логана было горячим. Даже после телепортации он не спешил убирать с него ладонь. Что бы там ни было, он найдет способ вернуть Росомахе силы. Перевернет магический и научный мир. Будет держаться от Курта подальше? Черта с два.

Но это начинало походить на шанс.

Гонка

Под колесо попал мелкий камешек, и коляску качнуло. Конечно, он мог бы не пользоваться этой устаревшей конструкцией. Прогуливаться в экзоскелете или левитировать вдоль набережной Хаммерсбея. Но если постоянно применять суперспособности, то и без того неподвижные мышцы атрофируются и надежд когда-нибудь ходить самостоятельно не останется.

Их и так мало. Росомаха знал, куда бить, чтобы отомстить врагу за собственные несколько лет безумия. Они всегда знали, как лучше ранить друг друга.

Он печально усмехнулся и толкнул рукой колесо, оставляя без внимания рычажки электромоторов. Коляска восстановила скорость.

Великий Магнето катил по набережной, отмахиваясь от мрачных воспоминаний как от назойливых чаек. И те и другие донимали, требуя еды. Чайкам он время от времени бросал кусочки печенья из кармана. Воспоминания грызли его самого, и вовсе не спрашивая разрешения. Друзья, становившиеся врагами, редкие минуты семейного счастья, оборачивавшиеся трагедиями и ужасом. Чарльз, лучший друг и злейший враг.

Конечно, он сначала почувствовал, и лишь потом увидел, что он на набережной больше не один.

- Не против, если я составлю тебе компанию? – знакомый голос не оставлял варианта гордо проехать мимо, и Магнето развернулся.

Чарльз тоже был на коляске. В простой, практически в такой же, в какой катил сейчас Магнето. Странно, он всегда предпочитал ту, левитирующую и бронированную, которую сконструировал для него Хэнк.

- Надеюсь, это не чтобы поддразнить меня, Чарльз? – осведомился Магнето, протягивая руку старому другу.

- Я бы не посмел, - он улыбался мягко и искренне, - Просто время от времени шиарская медицина дает сбой, и я возвращаюсь в это кресло. День-два и пройдет.

Если бы Магнето мог сказать то же о себе.

- Ты мог бы предупредить о визите. Но ты никогда не предупреждаешь.

- Я пытался, - Чарльз ответил на рукопожатие – теплая, твердая рука, такая же как всегда. Рука старого воина, - Ты носишь шлем, и я не могу пробиться.

- Для этого люди создали телеграф, Чарльз, - Магнето нехотя отпустил его руку, - Телефон, радио, бумагу и чернила, мобильные телефоны!

- Я старомоден, - он выровнял свое кресло с креслом Магнето, - Брось ворчать. Если боишься, что я прочту в твоих мыслях твою слабость, так и скажи.

Магнето отвернулся. Он не мог позволить себе слабостей. Как и Чарльз.

Хотелось спросить, как там Логан, как ребята, как всё. Но это было не важно. Не хотелось даже ворчать и спорить. Он толкнул колесо, надеясь, что Чарльзу не понадобится приглашение следовать за ним. И он не ошибся. Они оба никогда не ждали приглашений и разрешений. Как эти чертовы голодные чайки.

- Спорим, я тебя сделаю, - неожиданно сказал Чарльз.

- Что? – Магнето едва не промахнулся мимо обода.

- До того фонаря, кто быстрее. Как мы бегали в Хайфе.

- Даже не надейся выиграть, - Магнето напрягся и изготовился к жесткой гонке. Отказаться он просто не мог. Никогда.

- Если не будешь жульничать с силами, ты уже проиграл, - коляска Ксавьера рванула с места.

Два вечных соперника сталкиваясь и перегоняя друг друга, устремились к дальнему фонарю, как будто это было величайшей миссией на этот день.

Чайки-мысли улетали прочь, оставляя место только ветру в ушах и крикам азарта.