Чиновничьи забавы

Глава 1

Акакий Акакиевич домой возвращался в веселом расположении духа. Шампанское так на него действовало либо шедшая впереди девица — знать нам об этом совсем не обязательно. Об оставленной на квартире пёстрой чиновничьей компании наш герой нисколько не сожалел, а даже весьма был благодарен тому, что отпустили его без излишней суеты. Снег уже перестал, но морозец, однако, начинал прихватывать. В шинели было тепло и вполне уютно, но вот обувка, давно забывшая вкус дратвы и стук сапожного молотка, казалось и не думала удерживать тепло истомлённых дорогой чиновничьих ног. Из носу потекло немилосердно и Акакий Акакиевич, оглядевшись по сторонам, полез в карман за платком, не бывавшим у прачки ещё с Покрова. Едва не угодив в канаву, на выпорошенную мокрым Петербургским снегом мостовую, с лязгом повалился кремневый пистолет с куцым дулом. Уж одному богу известно, как он не выстрелил при падении. На Акакия Акакиевича, в жизни не державшего никакую оружию, страху наделал такого, что бежал он во всю силу своих худосочных ног почти до самого околотка.

— «Эка право же, откуда ему взяться? Совершенно того…», — несчастный Акакий Акакиевич, никогда не отличавшийся красотою и изяществом мысли, смутился вконец. Он, что называется, был в полном недоумении. Шутники ли, чиновники, подбросили ему оружию в просторный карман или захмелевший гость после пары фужеров перепутал свой виц-мундир с его шинелью — нашему герою это было неизвестно.

— «Стало быть, оно денег стоит. Да и виду сурового. Чего доброго, которые это…», — Акакия Акакиевича пронзила жуткая мысль, что оружию всенепременно начнут искать. Проспится ли невнимательный чиновник или спохватятся шутники — конец один. Пальцем вмиг укажут на Акакия Акакиевича и тут уж не отвертеться.

— «Надо бы, конечно, подобрать. Сторожу в присутствии сдать с оказией…» — Акакий Акакиевич с робостью вернулся к канаве. Пистолет тускло чернел на залитой лунным светом мостовой. С третьего разу только и удалось заставить себя завернуть стального злодея в платок. Не без боязни Акакий Акакиевич сунул опасный свёрток в карман. Понимая, что уже далеко за полночь, наш бедный титулярный советник заторопился домой.

Скоро потянулись перед ним те тоскливые улицы, которые и днем унылы до отвращения. Зажмурившись, он ступил в темноту, решительно отказываясь глядеть вперёд. Спотыкнувшись о выпиравшую брусчатку, Акакий Акакиевич чуть не полетел наземь и, распахнув глаза, вдруг увидел две безобразные, глумящиеся рожи. От страха живот у него скрутило так, словно кто-то нарочно запустил в кишки загребущую пятерню.

— А ну сымай шинельку, живо! — прорычал громовым голосом один из незнакомцев. Акакий Акакиевич завизжал со страху, но зловонная, насквозь протухшая луком, рука, намертво затворила его уста. Второй разбойник, схватив Акакия Акакиевича, тонкими, до жути цепкими пальцами за воротник, оттянул его назад, а затем швырнул, словно кошку, своему приятелю. Уткнувшись самым носом в густую, совершенно неприбранную бороду, Акакий Акакиевич уловил тяжёлый дух гнилой рыбы вперемеж с запахом дешёвой водки, ароматами, вполне знакомыми и изрядно нашему герою поднадоевшими, поскольку такими же, что ни утро, потчевал его сторож в департаменте, принимая одёжу. Чернобородый в долгу не остался и отправил Акакия Акакиевича обратно. Тот непременно бы убился о каменную мостовую ибо после такого толчка стоять не было никакой возможности, но цепкие пальцы, крепко ухватив чиновника за воротник, удержали его у самой мостовой. Так бы и летал наш титулярный советник промеж двух образин до второго пришествия, если бы длинный как жердь, ловкопалый злодей, которого сотоварищ кликал Мыкытой, схватив Акакия Акакиевича за рукав, не полез к нему в карман. Чернобородый, изо всех сил пялясь маленькими свиными глазками, глядел, да никак не мог высмотреть, чем же там занят его знакомец.

— Ну чего канителишься, ворона? Сымай одёжу и дёру. Неровен час, будочник зачуеть…

— Погоди, Фрол. Дай, допреж, в карманах погляжу…

Приятели, видать, большой дружбы меж собой не водили ибо сговориться им в ту студёную ночь так и не пришлось. Фрол набросился на полумёртвого от страха Акакия Акакиевича, пытаясь стащить шинель, в то время как Мыкыта своею длинною и тонкою, похожей на сухую ветку, рукою, шарил у чиновника в кармане.

— Гляди, Фрол, а у судыря-то пиштолет имеется, — Мыкыта размахивал мерцающим в лунном свете коротким, словно рубленный пёсий хвост, стволом перед чернобородым дружком, который уже стянул с разнесчастного титулярного советника шинель и примерялся нацепить её на свои геркулесовы плечи.

— Эй, эй! Шельма пучеглазыя! Себе в рыло тычь этой дурой. Чего доброго пальнёт ненароком.

Акакий Акакиевич, натерпевшийся такого страху, больше которого и мочи не было терпеть, соображал теперь быстро и складно. Он бы и сам подивился невесть откуда взявшейся мысленной прыти, да только времени на думы отпущено было столь мало, что рассусоливать долго не приходилось. Шинель, добытая с таким трудом, навсегда уходила от него, покрывая исполинское тело нового хозяина. Пистолет, спрятавшись за пазуху длинного, похожего на высушенного паука, Мыкыту, возвращаться назад тоже не собирался. Какой позор! Бесчестие. Завтра же чиновники покажут на Акакия Акакиевича. Пошутили-де, пора и честь знать. Извольте, сударь, пистолет вернуть. Акакий Акакиевич понимал, что ни в жизнь не расплатится за этот лёшершёз[1].

— «Стало быть, эти лиходеи снесут его на рынок и сдадут за бесценок какому-нибудь Гавриле Пантелеймонычу или Сысою Капитонычу, у которых совести ни на грош. Вырученные же деньги пропьют там же, неподалёку, в шинке», — Акакий Акакиевич выпучил глаза, подивившись содержанием и глубиной своих суждений. Засим жуткая мысль, шмыгнув, словно прусак за воротник, вызвала в нём брезгливую дрожь. Не сдадут. Не сдадут эти душегубы пистолета ни Пантелеймонычу, ни Капитонычу, ни даже Мартемьяну-перекупщику, предлагавшему по дешёвке краденных куниц на воротник. Будут грабить и дальше, тыча пистолетом в лицо, в лоб и во все, что ни на есть места, порядочного дворянства. Тем, же, кто посмеет борониться, чего доброго выпалят промеж глаз или в самый живот забавы ради. Прибегут жандармы, будочник засвистит в свой вечный свисток. Скрутят антихристово племя и бросят в острог. А там уже под плетьми или ещё чем-той похлеще, эти кречеты быстро запоют, где добыли пистолет. И не миновать тогда Акакию Акакиевичу своей ужасной участи. Жандарм, бряцая саблей, возьмёт его под стражу на глазах всего департамента. Будет попрано честное имя, ошельмуют перед народом православным, побреют половину головы, вторая сама поседеет от невзгод и позору. Погонят, аки скота, в зной и стужу за Уральский камень, на самую, что ни на есть, лютую каторгу…

Несчастный Акакий Акакиевич, закрыл лицо руками и начал рыдать вначале тихо, потом с прикашливаниями, а в конце разразился натуральным волчьим завыванием. Невесть почему во рту запахло тухлым яйцом, в глазах пошла такая рябь, что и стоять не было никаких сил. Акакий Акакиевич рухнул лицом в снег. Пропали все звуки мира. Лишь колючий, холодный сугроб таял под его губами. Вскочив на ноги, он трусцой помчался вослед за своими обидчиками. Наш титулярный советник и сам не знал, откуда взялась прыть в ногах. Фрол и Мыкыта плутали по подворотням, озирались по сторонам, быстро минуя освещённые места, бежали вдоль заборов. Акакий Акакиевич был совсем рядом, когда они его, наконец, заприметили.

— Эй, да ты, никак, за своим добром пришёл? Видать, мало мы тебя, убогого, у площади проучили. Не кручинься. Сейчас добавим. У нас этого добра ещё…

Рябь, почти уже прошедшая, снова застила титулярному советнику глаза. Запах яйца стал совсем невыносимым. Акакий Акакиевич сдерживал рот рукой, чтобы не вышло какого конфузу. В голове пискнула такая высокая нота, что казалось, лопнет череп и глаза улетят в Неву. Зажмурившись, не понимая, что делает, он бросился на Мыкыту и крепко вцепился в зипун, за которым прятался покраденный пистолет. Мыкыта, никак не ожидавший беды с этой стороны, повалился на мостовую. Акакий Акакиевич хрипел, кусал Мыкыту за лицо, царапал шею и визжал по-бабьи.

— Ах ты стерва… Да я же тебя… Фрол, ну чего зеньки выпялил? Подсоби малёха.

Растерявшийся могучий Фрол двинулся было, дабы унять дерущихся, но то ли Акакий Акакиевич ненароком задел курок, то ли пистолет сам по себе думал-думал, да и выпалил, только Фрол уж как остановился, так и рухнул на землю словно подточенный вешними водами гнилой столб, не выдержавший вконец тяжести, висевших на нём двухсотпудовых ворот. Мыкыта, выбравшись из-под рябого чиновника, ринулся к товарищу. Причитая, он умолял Фрола подняться. Акакий Акакиевич неслышно подошёл к своему супротивнику. Щека чернобородого была изорвана свинцом нещадно и правый глаз словно провалился куда-то внутрь головы. Левый же, напротив, вылез и таращился, как у испуганной лошади. Фрол раскрывал рот, глотая зимний воздух. С каждым выдохом изо рта выплёскивалась кровь, заливавшая чёрную бороду, снег и грязную мостовую.

— Ты это чего натворил?! Говори, злодей!

Мыкыта грозно двинулся на Акакия Акакиевича, которому почему-то было совсем не страшно. Тихим голосом, он промолвил:

— Отдай шинель, голубчик. Будь человеком. И пистолет верни. Ни к чему он теперь…

Мыкыта, достав из-под зипуна нечто длинное и острое, похожее на штык, яростно дышал, приближаясь, к отступающему чиновнику. Раздался пронзительный свист. К ним со всех ног, тряся колотушкой, бежал будочник.

— А ну стой, сволочь мухоблудная! Я вам покажу — беспорядки учинять!..

Акакий Акакиевич что есть мочи завопил:

— Грабют! Гра-а-аб-юют!

Мыкыта в недоумении обернулся на него, не понимая, кто кого грабит. Будочник налетел на разбойника и, одолев его в свирепой драке, скрутил Мыкыте руки сорванным второпях поясом. Посмотрев на Акакия Акакиевича, будочник, тяжело дыша, скороговоркой промолвил.

— Бегите, барин, до городового. Тут, неподалёку, околоток. Я покараулю покамест. Да долго не протяну, шельмец своей пикой поддел…

Только теперь Акакий Акакиевич заприметил тёмное, всё больше растекающееся пятно на шее так вовремя подвернувшегося будочника. Тот, сев в сугроб, пытался перетянуть рану шарфом. Акакий Акакиевич неспешно, как во сне, стащил шинель с безжизненного, словно чурбан, Фрола, прикрыл ею будочника, засим подошёл к Мыкыте, вытащил из-за пазухи пистолет, сложил его себе в карман.

— Торопитесь, барин, кровью же истеку, Христа ради умоляю...

Будочник не успел договорить. Он завалился на землю, рядом со своим супротивником. Мыкыта, изгибаясь словно червяк, пытался освободится от пут, да только ничего у него не ладилось.

— Эй. Барин! Барин. Поможи. Сыми путы. Детки у меня в деревне, шешнадцать штук. Ведь на каторгу пойду — все с голоду сгинут. Поможи. У тебя, небось, тоже детки есть… Деньги у меня немалые припасены. Тебе всё отдам. У Фрола, царствие ему небесное, тоже имелись… ты в карманах пошарь, обыщи. Только, допреж, освободи, не бери грех…

Акакий Акакиевич подошёл к Мыкыте. Оттащив его подальше от будочника, приказал:

— Ляг на живот, руки выше подыми. Сейчас распутаю, — Мыкыта быстро перекатился на брюхо, изогнув что было мочи связанные со спины руки. Во рту у титулярного советника снова запахло яйцом, а в глазах пошла плясать знакомая рябь. Акакий Акакиевич, подобрав Мыкытину пику, неумело, но сильно ткнул Мыкыту промеж лопаток, потом ещё раз и ещё. Очнулся он в сугробе, неподалёку от трёх тел. Светало. Редкие прохожие двигались вдалеке, у набережной Невы. Акакий Акакиевич поднялся, прикопал снегом пику, всю в крови и ошмётках, похожих на те, что покрывают колоды для разделки туш на рынках. Затем подошёл к Фролу, обшарив его карманы, раздобыл несколько мятых рублей, да кисет табаку. Мыкыте, из которого натекла целая лужа крови, засунул руку за пазуху, где наткнулся на гаманок, доверху набитый медью. — «За хлопоты и пережитый срам», — подумал Акакий Акакиевич и забрал гаманок себе. Будочника обыскивать постеснялся, лишь прикрыл ему замёрзшие очи и, прихватив свою шинель, отправился восвояси.

Весь следующий день Акакий Акакиевич провалялся в постели. К ночи во рту снова появился запах тухлых яиц, а когда зарябило в глазах, Акакий Акакиевич вошёл без стука в спальню к спящей хозяйке. Когда дело было сделано и дрожь немного унялась, Акакий Акакиевич обшарил каждый уголок её убогой комнатушки, разжившись двадцатью рублей. Он поглядел на кровать. Старуха не дышала, но глаза её были открыты. Видать, распахнулись, пока прижимал подушку. Хорошая она была, безобидная. Пожелав ей царствия небесного, Акакий Акакиевич, собрал свой нехитрый скарб, не забыв прихватить и то, что старухе никогда уж не понадобится. Завтра он съедет с квартиры и больше не вернётся в департамент. Тускло там, нет сердцу радости. Он насобирает денег, разживётся бричкой и отправится по городам и весям необъятной отчизны. Есть, есть теперь в его жизни великая услада, дюже прикипевшая к сердцу. Чистописание, каллиграфия, бумагамарательство — сущий вздор. Не тем он занимался все эти годы. Эх, обучиться бы заряжать пистолет. Ну, ничего. Наверстает, не упустит.

Прихватив до остроты отточенный топор, Акакий Акакиевич, накинул шинель. Бойко спустившись по лестнице, распахнул дверь парадной и с неистовой дрожью помчался по уснувшим Петербургским улицам.

[1] le chère chose (фран.) – дорогая вещь