Чертова дочка

История 1. Чертова дочка

Утро было солнечное и теплое, как раз такое, когда приятно поспать в тени раскидистого бука на берегу реки. Раду валялся на песке, подложив под голову седло, и дремал. В кои веки за ними никто не гнался, не нужно было мчаться на край света кого-нибудь спасать, что-нибудь доставлять или красть. Марджелату еще на рассвете куда-то отлучился, пообещав вскоре вернуться. Сквозь дрему до Раду донесся конский топот, но его кобыла продолжала спокойно пастись рядом, поэтому он даже глаз не открыл — было понятно, кто это. А раз не слышно пальбы и криков, то и беспокоиться не о чем. Плотная крона дерева не пропускала лучи, легкий ветерок обдувал лицо, вода мерно плескалась о берег, и казалось, будто во всем мире царит безмятежный покой. Однако покой этот был прерван самым бесцеремонным образом.

Раду перевернулся на другой бок и только приготовился смотреть десятый сон, как по нему промчался отряд башибузуков. Или, может, мамлюков, он не был уверен точно. Выкопавшись из мягкого песка, он рассмотрел армию нападавших. Армия задумчиво стояла, заслоняя солнце, и ковыряла в носу. Колтун на голове придавал ей неземной вид, напоминая копну сена, темного и художественно развороченного.

— Марджелату, что это? — спросил Раду, выплюнув набившийся в рот песок. — Ты где это подобрал? И за каким хреном?

Марджелату привязал лошадь, сел на землю, невозмутимо вытянул длиннющие ноги в пропыленных брюках, разорвавшихся на самом интересном месте, и вытащил из-за спины непочатый подсолнух. Надолго воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды, пением птиц и похрустыванием семечек.

— Дочка это моя, — со вздохом откликнулся он, наконец, слузгав треть подсолнечного содержимого.

Раду вытаращил глаза. Нет, он знал, конечно, что его друг успел обильно посеять свое семя от Трансильвании до Стамбула и Крита, но какого ж дьявола такие всходы, да еще так быстро? А всходы тем временем подошли к сеятелю и отобрали у него подсолнух.

— Много семечек вредно!

Оба, и Марджелату, и Раду, онемели от подобного заявления. Всходы стащили с папаши шляпу, примерили ее, затем вернули владельцу.

— И откуда у тебя... это? — с любопытством спросил Раду, когда юное чудовище утопало «проверить удочки». — Неужто стригоайке[1] какой присунул спьяну?

Марджелату мечтательно вздохнул, видимо, вспоминая процесс сотворения.

— Стригоайка или нет, кто ж разберет этих турчанок, — он задумчиво поглядел на завихрения воды над омутом. — Но вот поди ж ты, такое получилось. И главное, мать ее я помню, и помню, как у нее прятался во время облавы. Ох, и горячая была девка! Порох с перцем! Я как раз должен был встретиться со знакомым одним, так он решил, что на меня стая диких кошек напала.

Раду уважительно присвистнул.

— И от нее ты этакое диво заимел? А откуда знаешь, что твоя?

— Девчонку прислала ее родная тетка. С сопроводительным письмом и всякими мелочами. Не нужна она тетке, там своих семеро по лавкам, вот и решили ее отправить к папаше, то есть, ко мне. Поначалу отвезли в сиротский приют, но она сбежала. Долго мыкалась по городам и селам, попала снова в приют, уже в Бухаресте, и оттуда дала деру, а потом явилась к моему старому другу Джике, он портовыми нищими командует. Он как услышал, чья она дочка, тут же велел своим людям разузнать, где я. Да с рук на руки мне это диво сегодня поутру и передал. Ты уж прости, Зайчик, но пока не придумаем, где ее оставить, она с нами будет.

— Жуть! — сочувственно покивал Раду, глядя, как эта самая жуть приплясывает от восторга, крепко держа обеими руками солидных размеров сома. Свирепый, исполненный счастья и восторга рев, напоминавший пароходную сирену, пронесся над побережьем, вызывая у местного населения обмороки, чесотку и преждевременную кончину. Бедный сом, видимо, окочурился от ужаса, потому что не дрыгался, даже когда его грубо шмякнули на песок перед опешившими мужчинами.

— Завтрак! — рявкнула юная рыбачка, развернулась и ускакала за хворостом.

Раду молча вытащил нож и принялся разделывать рыбину. Слов у него не было — вернее, были, но сплошь непотребные. Он успел почистить сома, разрезать на кусочки и насадить на палочки для жарки, прежде чем вспомнил, что хотел спросить.

— А как звать-то ее?

— Маляк, — обреченно вздохнул Марджелату. — Это ж надо было... назвать ангелом эдакую чертовку!

— Может, для своей матушки она и была ангелом, — Раду оглянулся через плечо. — Но для нас с тобой это чистый дракушор![2]

Марджелату зыркнул из-под шляпы, но возражать не стал. Так неожиданно свалившаяся им на голову девчонка получила новое имя Дракушор. И оба вынуждены были признать, что оно подходило негоднице куда больше, чем данное при рождении.

[1] Стригоайка (ж. р., рум. strigoaică) — ведьма, колдунья.

[2] Дракушор (рум. drăcușor) — дьяволенок, бесенок.

Глава II. Гость на мельнице

Спокойная жизнь закончилась так же внезапно, как началась. Приключения, которые следовали за Марджелату и Раду по пятам, решили вернуться в самый неподходящий момент. Только в этот раз все усложнилось, ибо на шее — вернее, за спиной у отца — болтался довесок в виде двенадцатилетней катастрофы с голосом пароходной трубы и непоседливостью щенка, истязаемого армадой блох. В конце концов, Марджелату, у которого было дело в Бухаресте, оставил дочь на друга и свалил в предрассветный туман. Раду, конечно, костерил его, на чем свет стоит, но в глубине души был благодарен за передышку. Вот только хватило его лишь на несколько дней. За это время паршивка успела натворить дел. Для начала устроила светопреставление с помощью ведра и железного бруска, до кондрашки напугав кошмарным грохотом местного попа, решившего, что сейчас из всех щелей попрут черти. Потом попалась на краже яиц прямо из-под курицы — застряла в лазу под стеной курятника — за что получила от Раду нагоняй. По правде говоря, больше он ругался не на покражу, а на то, что засыпалась. К тому же, хозяйка яиц согласилась взять плату натурой, и он вернулся от нее под утро, заезженный вусмерть, но довольный. А что поп не мог читать проповедь, поскольку заикался с ночи — ну так без проповедей еще никто не помер.

***

— Да сиди ты спокойно, чертовка! — ругался Раду, пытаясь вычесать колтуны из пышных волос Дракушор. Та хныкала, пищала и вертелась так, словно под ее тощим задом был не стул, а раскаленная сковородка.

— Экий ты неловкий, — мурлыкнула Катинка, пышнотелая мельничиха, у которой они остановились. — Дай-ка, я расчешу, а ты сходи дров наколи.

Раду благодарно ткнулся губами в ее белую мягкую шею и вышел, оставив дам наедине. Катинка ему нравилась — хороша собой, хозяйственная, умница, да и в постели огонь. А уж как с маленькой паршивкой ладила, он диву давался. Вот только в жизни ей не повезло: мужа молодым унесла грудная жаба, а детей не нажили.

— Эх, мечтала я, как мы детишек заведем с моим Амзой, — поделилась она как-то с Раду, когда они лежали бок о бок на сеновале, глядя на звездное небо. — Троих, а то и четверых. Да вот не дал Господь. Одной мельницу трудно держать, а мужика дельного днем с огнем не сыщешь. Да после тебя и не нужны они мне. А вот деток хотелось бы. Эх, да хоть бы от тебя, красавчик ты мой.

Раду вздохнул, отерев рукавом пот со лба. Жаль, не создан он для оседлой жизни, дома и семьи, перекати-поле как есть. А Тинка хорошего мужа заслуживает, лучшего из всех.

Нарубив дров, он побросал большую часть в поленницу, а остальное сложил грудой и поднял, чтобы отнести в дом. И тут увидел входящего во двор мальчишку, которого шатало из стороны в сторону, точно стебелек на сильном ветру. Выронив дрова, Раду бросился к нему и едва успел подхватить на руки. Тот почти ничего не весил. Много ли весит горстка детских косточек?

— Тинка, воды давай! — гаркнул Раду, внося мальчишку в дом.

Дракушор подпрыгнула от неожиданности. Катинка уже тем временем уже наливала молока в кружку. Сразу сообразила, что мальчонка сомлел с голоду.

— Да это же Йоницэ из приюта! — вытаращилась на гостя Дракушор. — Матерь Божья, что он тут делает?

Тинка приподняла голову мальчика и осторожно влила молоко в бледные губы. Немного пролилось на лохмотья, едва прикрывавшие испещренную синяками грудь, но большая часть все-таки попала в рот. Мальчишка принялся глотать и скоро выпил все. Потом открыл глаза и удивленно заозирался.

— Йоницэ, мать твою разэтак, ты тут что делаешь? — настиг его вопрос, заданный таким суровым тоном, что Раду вздрогнул. «Вся в отца», — подумалось почему-то.

— Маляк... — мальчишка приподнялся, схватил ее за руку, глядя во все глаза. — Это правда ты, Маляк?

— Я это, я, — ворчливо ответила Дракушор, присев рядом прямо на половик. — Да что случилось-то, дуралей? Ты что тут вообще делаешь?

Некоторое время тот молчал, только сжимал в своей костлявой, похожей на птичью лапку руке крепкую ладонь дочки Марджелату.

— Сбег я, — наконец, ответил он, — подумал, лучше уж на свободе помру, чем на скотном дворе, под палкой или с голодухи. Да и Аурику думал вызволить... в беде она, Маликуца, в большой беде.

— Ох ты ж, бедняжка, — Катинка торопливо налила еще молока в кружку, отломила теплого хлеба и сунула в руки Йоницэ. Мальчишка тут же вцепился в краюху и жевал, едва не давясь.

— Ты помедленнее ешь, — сочувственно посоветовал Раду. — Не то с непривычки худо будет. А потом расскажешь все.

— А худой-то, — сердобольная Тинка ласково погладила мальчишку по спине, — кожа да косточки. Бедняжка, какие же звери так тебя мучили? Ну-ка, Раду, свет моих очей, принеси корыто, что в кладовке, да поставь на печь ведро с водой.

Заячья Губа подмигнул мальчишке, который торопливо подъедал крошки и допивал молоко, и вышел.

***

Через час отмытый до скрипа и переодетый в старую рубаху мужа Катинки Йоницэ устроился на лавке, под теплой шалью. Раду и Дракушор сели рядом, Тинка месила тесто у стола, но ее внимание было приковано к мальчишке.

Рассказ Йоницэ был незатейлив и печален. Старая жадная Амалия, содержательница приюта, загорелась целью купить себе еще доходный дом, и гоняла в хвост и гриву и без того живущих впроголодь сирот. Сдавала в наемные работники хозяину скотного двора, а от того роздыху не жди, и чуть что — кожаный хлыст в его руках так и гулял по детским спинам. От такой жизни, голодной да холодной, ребятишки стали чахнуть не по дням, а по часам. А тут еще беда пришла, откуда не ждали: в приют повадился ходить плешивый рябой ростовщик, что держал для отвода глаз скобяную лавку. Приглянулась ему старшая сестренка Йоницэ, тринадцатилетняя Аурика. Он все набавлял цену, а хозяйка, видя такой интерес, не желала уступать, отговариваясь тем, что девчонка не созрела еще, да и подкормить надо, мяса нарастить на ребрах. Но ростовщик все уламывал, и пообещал столько, что старуха согласилась. В тот вечер Аурике было приказано надеть лучшее платье, причесать волосы. Но от переживаний и страха девочка слегла в горячке.

Йоницэ не знал, чем помочь сестре. Ноги едва держали от голода и постоянных побоев. Он сумел расширить щель в ставнях, поднять засов, ночью выбрался через окно приюта и поплелся в темноте. Он не знал, куда идти, к кому обратиться за помощью, просто брел, пока ноги несли. Не иначе, святые силы привели его к старой подруге, единственной, кого Амалия побаивалась. Очнувшись и увидев рядом Дракушор, он понял, что обрел союзницу.

— До сих пор помнит, стригоайка проклятая, как ты ей руку прокусила, — устало подытожил Йоницэ, сворачиваясь калачиком на тахте. — Передохну я немного и пойду обратно... не то помрет моя Аурика...

Он вздохнул и мгновение спустя уже крепко спал. Раду укрыл мальчишку поверх шали лоскутным одеялом и выразительно посмотрел на Катинку и Дракушор. По щекам мельничихи катились слезы, глаза же девочки полыхали грозным, поистине драконовым огнем. Раду подумалось, что не поздоровится ведьме Амалии, коли Дракушор возьмется за дело. Но он и сам бы не отказался помочь детям, только не знал, как.

— Есть одна мыслишка у меня, но тут не обойтись без такого верзилы, как ты, — задумчиво изрекла Дракушор спустя какое-то время. Она восседала за столом, выщипывая из горбушки мякиш, скатывала в шарики и отправляла в рот. — Я ведь в том приюте была, насмотрелась... — она зловеще оскалилась. — Может, и ты знаешь, Губа, старый дом Герцеску? Там резня была, десять лет назад бандиты вырезали всю семью. А про хозяйку Герцеску ходили слухи, что она колдунья и по картам смотреть умеет. Так с тех пор ее призрак и шатается по саду. В общем, дом тот никто хотел покупать, после такого-то, вот старая карга и пригребла его под приют. Хотя какой это приют, тюрьма настоящая. В работном доме и то лучше кормят.

— Знаю я это место, — кивнул Раду, — даже прятался там одно время, но тогда он пустовал. А вот призраков никаких не видел. Ну-ка, выкладывай свой замысел, чертовка.

Дракушор ухмыльнулась, отчего на щеках у нее появились коварные ямочки. Затем принялась неторопливо, с расстановкой излагать, что пришло ей в голову. Раду слушал с открытым ртом, Катинка от удивления даже забыла про тесто и во все глаза смотрела на малолетнюю бандитку.

— Только вот придется оставить здесь Йоницэ, — закончила Дракушор, потирая кулаками слипающиеся глаза. — Он и так-то чуть живой. Не дело его гнать туда снова.

— За это ты не беспокойся, детка, — Катинка обтерла руки, домесила тесто и укрыла его полотенцем, доходить. А сама подошла к кровати и нежно поцеловала спящего мальчишку, поправив сползшее одеяло.

— Он может оставаться тут, сколько пожелает. А коли захочет, будет мне вместо сына.

Глава III. Ужас на крыльях ночи

На следующий день Дракушор проснулась первой и растолкала сладко спящего после бурных трудов на любовном поприще Раду.

— Что за спешка, чертова ты дочка? — ворчал он, натягивая сапоги и рубаху. Пока Дракушор и Катинка в четыре руки готовили завтрак, он приволок два ведра воды и несколько крепких мешков. От их возни и голосов проснулся Йоницэ и долго хлопал глазами, не понимая, где находится. Заметив растерянность мальчишки, Тинка присела рядом и обняла его. Он вначале подобрался, точно щенок, ожидающий удара, а потом вдруг крепко-крепко обхватил мельничиху за пышную талию и прижался лицом к ее боку.

— Ну, давайте есть, — сказала Дракушор, отчаянно зевая с риском вывихнуть челюсть, — а то пока управимся, уж полдень будет. А нам надо к темноте быть в саду у приюта.

Раду наворачивал кашу и запивал ее парным молоком (расторопная Тинка успела подоить корову). Вид у него был задумчивый. Идея Дракушор пришлась ему по сердцу. Месть старой кошелке, торгующей детьми, была, по его мнению, святым делом. В нем проснулся сирота, пусть и пригретый цыганами, циркачами да бандитами, но знающий цену детским слезам и боли. И когда он смотрел на мальчишку, который жадно глотал кашу, в груди загоралось темное пламя. И точно такое же пламя он видел в глазах девочки.

После завтрака Катинка принялась за хозяйство, а Раду и Дракушор разрезали и вновь сшивали мешки. Йоницэ с удивлением наблюдал за их работой, явно не понимая, что они затеяли.

— Ты тут останешься, и без разговоров, — отрезала Дракушор, глядя на его попытки встать и двинуться в обратный путь. — Тинка берет тебя в сыновья. Так что отдыхай. А делом займемся мы.

Потрясенный мальчишка улыбнулся, но глаза его наполнились слезами. Он всхлипнул и зажал рукой рот. Раду и Дракушор, не сговариваясь, отвернулись и старательно делали вид, что ничего не замечают. Им еще предстояло сшить мешки в некое подобие плаща, а потом выкрасить черной краской, которую расторопная Дракушор без зазрения совести стащила из лавки гробовщика. Свечи и два фонаря раздобыл Раду, а страшную рожу из крутого соленого теста и соломы вылепила Катинка, которую тоже разобрала жажда мести и желание помочь бедным сиротам.

Пока рожа сохла в печи, Дракушор с Раду вымачивали в черной краске и развешивали на плетне получившуюся основу.

— Ну что, сдобная моя, готова твоя маска? — поинтересовался Раду, входя в хату.

Маска получилась просто загляденье, от нее шарахнулась даже неустрашимая Дракушор, а бедный Йоницэ уткнулся в пышную грудь Катинки. А уж когда ее расписали кроваво-алым, обозначив рот и обрубленную шею, передернулся даже бывалый Раду.

— Не дай Бог такое ночью увидеть! — выразил он общие чувства. — Заикой остаться — раз плюнуть!

Уже вечерело, когда, запихнув высохшие принадлежности в мешок, отважные мстители покинули гостеприимную мельничиху и отправились короткой дорогой к Бухаресту.

***

Сад, окружавший приют, был запущен, деревья давно перестали плодоносить, видимо, пропитавшись нездоровым духом жуткого места. Незаметная тропка вела от высокого каменного забора к мрачному дому с темными провалами окон. Лишь два окна были закрыты ставнями наглухо — там спали сироты. Их запирали, чтобы не могли удрать.

Никто не знал, что под стеной, в высоком колючем кустарнике есть небольшой лаз. Через него удалось выскользнуть Йоницэ, через него же теперь пробрались и двое заговорщиков. Первой лезла Дракушор, вторым — Раду, который едва не застрял, и тут кстати пришлась помощь.

— Выдохни, — шипела она, точно разъяренная кошка, дергая за руки широкоплечего сообщника. — Выдохни, я кому говорю... у-у-у, кабан здоровый! Знала бы, хрен бы ты жрал столько сегодня. У-у-у, чтоб тебе лопнуть, черт пузатый!

Раду мысленно уже сотню раз посулился всыпать паршивке, которая немилосердно волокла его брюхом по острым камешкам. Но вот стало легче дышать, и он прополз остаток пути, упираясь локтями в землю. По счастью уже порядком стемнело, зажглись первые звезды. Втащив в лаз ходули, честно позаимствованные в родном цирке, как раз дававшем представления в столице, Раду уселся под деревом и перевел дух. Дракушор плюхнулась рядом.

— Надо сначала узнать, вернулись ли дети, и где эта стригоайка поганая, — зашептала она, почти прижав губы к уху напарника. — Потом уже я выманю старую мымру в сад. А там и ты не зевай.

— Ладно, только осторожно, — прошептал в ответ Раду, копаясь в мешке и вынимая из него одеяние. — Держи рубаху. Платок не забудь.

Дракушор торопливо влезла в длинную белую сорочку, достававшую ей до пят, и накинула на голову белый же платок, брезгливо поморщившись — головные уборы она не переносила.

— Ты тоже поосторожнее тут, — буркнула она, чмокнув Раду в щеку сухими губами, — смотри, куда ноги ставишь. И не забудь рупор, морковная душа.

Через мгновение она исчезла в густых зарослях, окружавших дом.

***

Дальнейшее можно описать одним коротким и емким словом — бедлам. Раду никогда не думал, что мстить и наставлять на путь истинный заблудших овец может быть так интересно и даже весело. Если в их приключениях с Марджелату существовала хотя бы видимость серьезности, то с Дракушор это было попросту невозможно. Так или иначе, план шел по накатанной. Когда на тропинке появился тонкий силуэт, издававший странные жутковатые звуки, похожие на скрип несмазанной телеги, Раду понял, что это сигнал. Быстро запалив фонари и подвесив их к специальным петлям внутри маски, он поднялся на ходули. И вот тут стало ясно, что предусмотрев все детали, они с Дракушор не учли одного. Трава и кусты в проклятом саду были слишком высокие, а ходули — слишком неустойчивые. Раду постарался преодолеть это препятствие, и тут увидел высокую дородную фигуру, словно на поводке идущую за Дракушор. Дочка Марджелату будто плыла — медленно, торжественно, с толстой церковной свечкой в руках. Она напоминала маленькое целеустремленное приведение.

— О, мой клад, о, мое золото! — напевно повторяла Дракушор, шагая по тропинке. Эти слова действовали как магнит для толстой бабы, одетой в невообразимый балахон, бывший, видимо, когда-то бальным платьем. На плечи ее была накинута плетеная шаль, а высокий вавилон на голове венчал драный платок.

— Золото... — бормотала она, алчно потирая руки с похожими на сардельки пальцами. — Покажи мне золото, мое доброе дитя.

— Золото, — глухо стенала Дракушор, вцепившись в свечу и ловко уворачиваясь от попыток старухи сгрести маленькую хранительницу кладов в охапку. — Золото и брильянты...

Она подняла свечу над головой и внезапно издала истошный рев, способный перекрыть гудок локомотива. Старуха хрюкнула от неожиданности, попятилась и плюхнулась в крапиву. Именно эту минуту и выбрал Раду, чтобы явить кошмарный призрак мерзавке, живущей детскими слезами. Он вышагнул из-за деревьев, даже не представляя, как ужасающе выглядит громадная фигура со сверкающей во мраке рожей, горящими глазами и клыками, торчащими из раззявленной окровавленной пасти.

— Я призрак, летящий на крыльях ночи! — прогремел его усиленный рупором голос, и Раду сделал еще шаг: — Да проклянет небо истязающего сирот!

Амалия тонко завыла от ужаса и, отталкиваясь пятками, поползла на заднице прямо по крапиве. Перед ней оставалась широкая колея, и Раду мысленно вознес хвалы ее пышным габаритам, ступая ходулями на умятый участок.

— Пощади меня, Иисусе! — завизжала старуха, неистово крестясь. — Да расточатся врази его... А-а-а!

Ходуля обо что-то запнулась. Краем глаза Раду увидел шмыгнувшего в кусты кота. Помянув нечистого и его родительницу, он выпустил из рук ходули и полетел прямо на злодейку. Истошный вопль закончился коротким «ик!», и Раду совершил мягкую посадку. По счастью, бабища была на полголовы выше его, а ее телеса могли бы послужить любовной площадкой для средних размеров слона. Раду скатился с нее, чудом успев сбросить загоревшийся балахон. Старуха была в отключке, и «призрак ночи» с облегчением вздохнул.

— Шевелись же! — прошипела Дракушор, торопливо подбирая уцелевшую маску. И они рванули в дом.

Пока Дракушор выводила перепуганных сирот из жалкой комнатенки, где те спали на тощих соломенных тюфяках, брошенных на пол, Раду успел напялить маску и улечься в постель хозяйки, натянув одеяло. Его так и подмывало расхохотаться. Детские голоса удалялись, он был уверен, что Дракушор приведет всех на мельницу в целости и сохранности. Пришлось лежать довольно долго, прежде чем он услышал одышливое дыхание и шаркающие шаги.

— Господи Иисусе, ик... — слезно причитала Амалия. — Да за что же... господи Иисусе... ик!

«Ах ты, подлая дрянь, — мрачно подумал Раду. — Еще и спрашиваешь, за что? Ну так получишь сейчас, ведьма чертова!»

Он медленно поднялся и уставился на нее через узкие прорези в маске. Старуха застыла у стены, взвыв и закрыв лицо руками. Она беспрестанно икала и перемежала икоту обрывками молитв.

— Ты великая грешница! — прогудел Раду в рупор. — Господь послал всех демонов Ада, чтобы покарать тебя! На колени, грымза старая!

Это было все же чересчур. Слабо икнув в последний раз, та сползла по стене и брякнулась в обморок. Раду спрыгнул с постели, подошел к ней и поднес руку к носу и рту. Она дышала. Сплюнув, он стащил маску и вышел из комнаты.

Глава IV. Кровь не водица

Дракушор проспала весь следующий день и всю ночь, и пробудилась только утром второго дня. Ее сладкий сон прервал Марджелату, который вернулся из поездки, и теперь, стоя на пороге, с удивлением смотрел на детский табор, расположившийся в небольшой хате. Малышня лежала, сидела, играла на всех горизонтальных поверхностях, включая вытянутые ноги Раду, дремавшего в уголке. Впрочем, детишки, отмытые и переодетые в чистое, выглядели абсолютно счастливыми, а старшая девочка, пригожая, с длинной темной косой, помогала Катинке сажать в печь хлеб.

— Что за бедлам творится в городе? — задумчиво поинтересовался Марджелату, оглядев притихшую детвору. — С утра в жандармерию заявилась старая Амалия и объявила, что призраки ночи унесли всех ее подопечных. Город гудит и судачит, кто же явился к ней. Вилара рвет и мечет, потому что слухи о призраках дошли до отца Феодосия, тот заявился к господарю и потребовал провести крестный ход вокруг Бухареста. И ладно бы просто крестный ход, — он усмехнулся. — Старый святоша хочет, чтобы все придворные, включая дам, надели дерюгу и шли босиком.

Катинка, стоявшая у печи с противнем в руках, хихикнула. Дракушор потянулась и зевнула, демонстрируя коварные ямочки на щеках. Ее голова по-прежнему напоминала спутанное мочало, но выглядела она довольной.

— Не знаю, кто там явился к этой стригоайке, но она точно получила по заслугам, — откликнулся из угла Раду. Марджелату кивнул, прошел к столу и уселся на скамью, закинув ногу на ногу.

— Ну что, собирайся, Зайчик, поехали.

Раду без лишних слов вскочил и подошел к Тинке.

— Поцелуешь на прощание? — он приобнял мельничиху за талию.

— Поешьте сначала, — отозвалась та, отставляя противень и снимая с полки крынки с молоком и творогом. — А там и дальше пойдете. А пока есть будете, ты расскажешь подробнее, что в городе, — обратилась она к Марджелату.

Дети уже вовсю уписывали творог и молоко, их перемазанные мордашки сияли.

— Выкладывай давай, драгоценный мой батюшка, — Дракушор взобралась на колени Раду и уставилась на отца сощуренными глазами. — Что там отмочила эта старая дрянная кобыла?

— Так нечего рассказывать, — пожал плечами Марджелату. — Ее упекли в дом призрения, потому как рассудком тронулась. Все говорила, что детей черти унесли, призраки. Да икала все время. А люди... им много ли надо? Чудо оно и есть чудо, от Бога ли, от дьявола, неважно, — с усмешкой докончил он, погладив сидевшего рядом конопатого мальчишку по рыжей головенке.

— Ешьте уже, — Катинка поставила перед обоими по полной миске творога и крынке молока. — На голодное брюхо и дорога скучная.

Она подошла к Раду и взъерошила его серую шевелюру.

— Жалко отпускать тебя, да что поделаешь. Но ты помни все же, что здесь тебя всегда ждут. И я, и детишки мои, все тебе рады...

Она отвернулась, чтобы скрыть слезы.

***

Через час два всадника выехали с подворья мельничихи на деревенскую дорогу. Солнце было уже высоко, до столицы быстрым галопом не больше часа. Но Раду то и дело поворачивался, глядя на россыпь маленьких фигурок, провожавших их с Марджелату.

— Эх, что за девка! Другой такой на свете нет, — мечтательно произнес он. — Так что там за дело в городе, Марджелатуле?

— Есть одно, — Марджелату усмехнулся, пуская коня вскачь. — Не хочется тебе уезжать?

— Да все одно ж уеду, — пожал плечами Раду. — А дочка у тебя получилась — что надо. Твоя дочка, чертово семя.

Сзади послышался перестук копыт, и они обернулись, в изумлении глядя на несущуюся по дороге Дракушор верхом на сивом жеребчике. В седле она держалась не хуже отца. Колтун на ее голове развевался темным знаменем.

— Папка, Губа, стойте! — выдохнула она, поравнявшись с ними. — На вот, Тинка передала тебе.

Она сунула в руку Раду мешочек, в котором что-то звякнуло.

— Это зачем? — вздохнул он, возвращая мешочек. — Оставь, я себе всегда найду, а ей теперь надо будет. Вон сколько ртов.

— Тут медь и пара лир, — сказала Дракушор, ухмыляясь. — Золото и все серебро я оставила ей, а это взяла. Только еще отдала за коня.

Она пришпорила жеребчика и двинулась по дороге вперед, обгоняя опешивших мужчин.

— Твоя кровь, — пожал плечами Раду, перехватив страдальческий взгляд Марджелату и едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. — Ты и разбирайся!

Глава 5. Сложности отцовства

Раду представить себе не мог, что однажды жизнь его круто поменяется, и в нее с грохотом, шумом и военными песнопениями ворвется Дракушор, дочка Марджелату. Военными песнопениями его — а заодно и всю деревню — услаждали прямо сейчас, ибо маленькое чудовище прочно окопалось на крыше соседнего дома, в обнимку с печной трубой, и голосило не за страх, а за совесть.

— Слезай, чертово семя! — орал Раду, мечась вокруг дома точно курица, высидевшая утят. — Слезай, мать твою турецкую во все тяжкие!

— Отр-р-речемся от старого ми-ир-р-ра, отр-р-ряхнем его пр-р-рах с наших но-о-ог! — выводила мощные рулады Дракушор, пугая кур и прочую домашнюю живность. — Нам не нужно злато-о-ого куми-ир-р-ра, ненавистен нам цар-р-рский чер-р-рто-ог!

На «цар-р-рском чер-р-рто-оге», прозвучавшем особо громогласно, привязанная у плетня коза жалобно заблеяла и попыталась дать деру, но веревка не пускала.

— Встава-а-ай, подымайся, р-р-рабочий нар-р-р-о-о-од! Иди на вр-р-рага, люд голо-о-одный! Р-р-ра-а-азда-а-айся, клич мести наро-о-одной! Впе-р-р-ред, впе-р-р-ред, впе-р-р-ред, впе-р-р-ред, впе-р-р-ред![1]

У Раду заложило уши. Коза уже не просто блеяла, а стенала. Еще через куплет из-за забора хаты слева к ней присоединился осел, а потом истошно взвыли собаки. Хорошо, что стояла страда, и почти все деревенские были в поле.

— Где она этого нахваталась? — задумчиво вопросил Марджелату, появившись из ниоткуда. Так, по крайней мере, показалось Раду.

— Откуда мне знать? Она с тобой моталась последнюю неделю, — буркнул он, злобно таращась на исполнительницу революционных гимнов. — Я вообще такого не знаю... никакого кумира, ни золотого, ни серебряного... мать его разэтак через колено...

Марджелату закинул в рот горсть семечек, только что вылущенных из подсолнуха.

— Эй, ребенок, а ну-ка, слазь оттуда! — негромко, но внушительно произнес он. На удивление, голос его не потерялся за оглушительными завываниями, которые сей же миг прекратились. Несчастная коза, словно не веря собственным ушам, еще раз проблеяла и уперлась рогами в забор и ошалело вращала глазами.

Минуту спустя маленький, но твердый ураганчик едва не сбил с ног обоих мужчин. Марджелату подхватил Дракушор, а она с радостной ухмылкой стащила с него шляпу и нахлобучила на себя.

— Тебя-то она слушается, — со вздохом проворчал Раду. Вот надо же, он возится с паршивкой, оберегает, следит, чтобы не свернула шею, не провалилась в болото или колодец, а она его слова в грош не ставит. Зато стоит Марджелату бровью шевельнуть, тут же изображает паиньку.

— Ну, и откуда ты взяла этот... клич мести народной? — спросил Марджелату, щелкнув дочь по носу.

— А это когда ты меня оставил у Николя. У него вечером гости были. Они пели, а я запомнила, — гордо сообщила Дракушор. — С первого раза.

— Значит, Николя? — Марджелату выгнул бровь. — Ну-ну. А что ты еще натворила на этот раз? Почему на околице меня остановил отец Игнасий и вручил вот это? — он поставил Дракушор на землю и вытащил из кармана деревянное распятие, судя по всему, свежевырезанное, с примотанными к нему головкой чеснока и коробочкой мака.[2]

— Это не я, это вот! — хором наябедничали Раду и Дракушор, ткнув пальцами друг в друга.

— А теперь пошли в дом, расскажете подробно, — Марджелату усмехнулся. Судя по всему, история обещала быть занятной.

***

Молодая миловидная вдовушка Аница быстро собрала на стол, отчаянно строя глазки Марджелату, который ей сразу приглянулся. Раду и Дракушор пинались под столом, пока не получили нагоняй.

История была проста и незатейлива, как и все шалости, на которые Дракушор подбивала старшего друга. Раду накануне вечером знатно принял на грудь в местной корчме, пока чертовка носилась по окрестностям, знакомясь со сверстниками и гоняя кур по пропыленной деревенской улочке. Вышел он из сего достойного заведения уже под вечер на своих красивых бровях, и на свежем воздухе его быстро сморило. Последнее, что отпечаталось в памяти, был упитанный зеленый поросенок, увязавшийся за ним следом от самой корчмы. Раду даже поделился с ним остатками ракии, напоив из ладони. Поросенок благодарно схлюпал все до последней капли и ткнулся зеленым пятачком в пальцы. Потом они пошли по улице почему-то в сторону кладбища. И уже возле кладбища Раду прилег в травке прямо под оградой и сладко уснул.

Надо же когда-то ему было отдыхать, раз Марджелату опять свалил в неизвестность, бросив на него свое бодрое и всегда готовое на проказы чадо. Нет, Раду любил Дракушор едва ли не больше, чем морковку: с ней было весело, она была храбрая и умная, к тому же несколько раз выручала их с Марджелату из серьезных заварушек. Иногда он даже чувствовал себя так, словно тоже был ее отцом. Но все же постоянно быть начеку и перехватывать Дракушор, которую сто раз на дню несло совершать очередные «подвиги», было не так уж и легко. Посему Раду воспользовался моментом и попросту надрался до положения риз.

Очнулся он в каком-то узком и темном месте от холода и, открыв глаза, увидел горящие над ним яркие звезды. Полюбовавшись звездами, он вздохнул и сел. От резкого движения земля покачнулась, а в голове загудело так, будто его сунули под колокол, по которому лупят молотками с десяток злобных попов. И еще ужасно хотелось пить. Раду переместился на колени, а потом медленно встал, сжимая руками раскалывающуюся голову и оглашая окрестности протяжными стонами и проклятиями.

— Морой![3] — отчаянный визг согнал остатки дремоты и хмеля. — Морой восстал!

Раду хорошо знал нравы крестьян и понимал, что от верной смерти его сейчас спасет только скорость. Невзирая на головную боль, он одним прыжком перелетел через ограду и помчался к лесу, что темнел по другую сторону кладбища. Кляня на чем свет стоит собственную глупость и давая зарок больше не пить — во всяком случае, столько — он за каких-то пять минут домчался до селенья, и трезвый, как стеклышко, ввалился в хату Аницы.

Ввалился как раз вовремя, чтобы услышать ту часть истории, что рассказывала Анице и ее сестре Данке хихикающая Дракушор.

— ...а мы с ребятами его в могилку-то свежую хлоп! Пусть проспится, протрезвеет. Ой!

Раду оглянулся и торопливо запер дверь.

— Ну спасибо, удружила, холера! — рявкнул он, надвигаясь на притихшую Дракушор. — За мной вся деревня гонится! Сжечь хотят. Думают, что я морой, восставший из могилы.

— Ой! — теперь уже хором пискнули все трое.

Голоса снаружи становились все громче. Дракушор испуганно смотрела на Раду. Похоже, ей впервые стало действительно страшно, причем не за себя.

— Пошли! — тихо сказала Данка, поднявшись с места и взяв Раду за руку. — Мы наверх. А вы тут сидите. Как явятся, скажете, что мы давно там.

Ну что тут говорить, все оно добром обернулось. Хотя страху натерпелись все, и Раду, и девчонки.

— Честное слово, я больше не буду! — вздохнула Дракушор, когда Раду закончил рассказ.

Марджелату к тому времени уже успел отсмеяться и утирал слезы.

— Зато старый Панка пить перестал, говорят, зеленого мертвецкого порося увидел на дороге, — вздохнула Аница, подкладывая ему лакомые кусочки. — А Григор, что тайком бегал к блудным девкам, со страху про гульбу позабыл. Теперь дома сидит, с женой, с детьми, и божится, что блудить больше не станет.

— А, так ты про того порося... — робко сказала Дракушор, искоса поглядывая то на отца, то на Раду. — Так его не я покрасила, а мальчишки. Я только сказала, что ему бы пошло быть зеленым.

[1] Марсельеза.

[2] Существует поверье, что если рассыпать по полу или земле мак, вампир начнет его считать и можно будет успеть отрубить ему голову. Либо он не услышит первых петухов и погибнет с восходом солнца.

[3] Морой (рум. moroi) — разновидность вампира в румынской мифологии. Женщину-мороя называют мороайка (рум. moroaică). Также морой — это призрак мертвеца, покинувший могилу.

Глава 6. Ни дня без приключений

Раду повидал в жизни многих женщин. Были среди них милые и нежные, были такие, что на базаре впору торговать. Одних он помнил в лицо, от других осталось лишь имя и воспоминания о пленительных округлостях под ладонями. Но только к одной он хотел бы вернуться после всех похождений и приключений. В старости. Впрочем, он понимал, что ждать его Катинка не обязана. И все-таки не мог отказать себе в радости хотя бы раза два в год заезжать в деревушку, где когда-то они с Марджелату и его дочкой навели шороху, а заодно пристроили приютских детишек сердобольной вдове.

— Ну и чего тебе не спится, крокодил ты седой? — проворчала Дракушор, потирая зад и устраиваясь на ночлег в большом ворохе сена. Раду вздохнул. Всыпал он, конечно, ей как следует. Но за дело. Не стоило негоднице шкодить у старосты в доме, потому как там уже вовсю шкодил он сам. Староста был стар и в любовном деле слаб, а молодой пригожий Раду сразу приглянулся красотке-старостихе, которая была моложе супруга лет на тридцать. Да только он ей подол завернул и к делу приступил, как сверху на них с грохотом и крепкими выражениями свалился пыльный ангел. У старостихи с перепугу ворота возьми да и захлопнись. А тут любящий супруг вернулся с ярмарки. Пришлось Раду с ядреной девкой на колу спасаться бегством через окно, что при его широких плечах и в одиночку-то было трудновато.

Дракушор тоже рвала когти, но не могла удержаться от смеха, глядя на склеившуюся парочку. За этот-то жеребячий гогот Раду ей и всыпал, как только докончил свое дело, оставив старостиху лежать в блаженном обмороке.

— Все папке расскажу, — сквозь сон посулила Дракушор, демонстративно хлюпая носом. — Вот как вернется, так прям сразу и расскажу.

— А я от себя добавлю, — усмехнулся Раду. — Тогда неделю сидеть не сможешь. У него рука-то потяжелее моей будет.

Подождав, пока она уснет, Раду потихоньку выскользнул из амбара, где они нашли приют. Прямиком в деревню заходить было небезопасно, там столовался отряд жандармов. Но пройти мимо, не заглянув к Катинке, он просто не мог.

Пышнотелая добрая мельничиха была из той породы женщин, что притягивают мужчин теплотой, мягкостью и особой женственностью. Таких, как она, Раду не встречал ни до, ни после. Разумеется, каждое их свидание превращалось в ночь любви. Катинка была рада ему всегда, даже когда он являлся с пустыми руками, что случалось нередко. Зато уж если ему удавалось разжиться звонкой монетой, он щедро отсыпал и мельничихе. В конце концов, это же они с Дракушор притащили к ней десяток разновозрастных сирот.

Перебравшись через забор, Раду осторожно заглянул в окно. Свеча еще горела, и в ее неверном свете лицо Катинки, штопавшей очередную детскую рубашонку, казалось лицом пресвятой девы. Раду невольно залюбовался плавными движениями рук, нежной линией шеи. Какое-то время он просто смотрел, и только спустя время решил легонько постучать в окно. Катинка вздрогнула, всматриваясь в темноту. Потом глаза ее округлились, и она прижала руки ко рту. Раду отошел от окна, пытаясь рассмотреть всю хату. Лишь теперь он заметил, что на полу и на кровати вповалку спят мужики в форме. На сундуке валялся жандармский кивер. Раду скрипнул зубами. Но Катинки в комнате уже не было, а спустя несколько мгновений пахнущие хлебом руки обвились вокруг его шеи.

— Раду, сердце мое, это ты? — Катинка прижалась к его груди. — Ох, в недобрый ты час пришел. Тише, идем.

Она повела его к небольшому сараю, где хранились мешки, вилы и всякий хозяйственный скарб. Щелястая дверца закрылась, и Катинка с протяжным всхлипом уткнулась в грудь Раду.

— Явились они два дня назад, — зашептала она, немного придя в себя, — детишек моих разогнали. Завалились в хату, хлеб жрут, половину курей зарезали, всю ракию выхлестали. Еще счастье, что командир ихний запретил им меня трогать, сам глаз положил...

— Я ему положу, — сквозь зубы произнес Раду, сжимая Катинку в объятиях. — Так положу, вовек не встанет.

— Иди сюда, — она увлекла его к набросанным мешкам со жмыхом, — почти год тебя не было, соскучилась я. А где эта стрекоза маленькая?

— Не такая уж и маленькая, — проворчал Раду, расстегивая штаны. — Титьки отрастила, уже рубаху рвут, а ума не прибавилось.

Катинка хихикнула и повалилась на мешки, утянув за собой любимого. Раду с блаженным рыком присосался к ее пышным округлостям. Давешние приключения и Дракушор вылетели из головы, и остались только роскошные формы под ладонями, сладкие вздохи да нежные губы. Если других баб он драл как сидоровых коз, то с Катинкой любился нежно и ласково. Знал, что грубость ее пугает, и что она сжимается от страха, когда видит грубиянов и пьяниц.

Упираясь руками в мешки, Раду двигался вначале медленно, а потом, почувствовав, как зажглась его красавица, уже пошел галопом. Катинка только косу прикусила, тихонько взвизгивая и постанывая.

— Быстрее... еще быстрее... — стонала она, обвивая длинными ногами бедра Раду.

Он несколько раз приостанавливался, чувствуя, что вот-вот кончит. И только когда Катинка с высоким протяжным стоном тесно сжала в себе его член, последовал за ней.

— Ох... после такого и помереть не жалко, — выдохнула она, ероша его растрепанную шевелюру. — Только вот как мои сиротки без меня будут.

Раду решительно поднялся и застегнул штаны.

— Есть тебе где спрятаться с малышней? — тихо спросил он.

— Да куда я пойду отсюда? — грустно взглянула на него Катинка. — А эти... не уйдут ведь. Ищут они беглого сынка старого Нику. Убег с каторги, да к отцу явился. А следом за ним эта напасть.

— Вставай, сладкая моя, покажешь мне, где этот каторжник прячется.

— Так сбежал он давно, — вздохнула Катинка. — Папашу своего обокрал и сбежал. Вот и вся его сыновняя любовь.

— Да, тогда думать придется, что делать, — Раду почесал в затылке и невесело усмехнулся. — Не оставлять же тебя на потребу этим ублюдкам.

— Ну... положим, я знаю, что делать, — послышался сварливый девичий голос, заставив обоих подскочить на месте. Раду ловко ухватил тощие лодыжки и стащил Дракушор со стропил.

— Так ты что ж, парша болотная, здесь все это время сидела? — зловеще вопросил он, оскалив зубы прямо перед ее носом. Однако смутить дочку Марджелату было так же сложно, как и ее отца. То есть, невозможно. Вывернувшись из рук названного брата, она прошлась по сараю, морща нос.

— Значит, вам надо жандармов погнать отсюда?

Раду с Катинкой переглянулись. Затем дружно кивнули. Дракушор прошлась, вертя тощими бедрами, затянутыми в кожаные бриджи.

— Слышала я вопли на другом конце села, — задумчиво сказала она, глядя на Катинку. — Помер там кто, что ли?

— А, так это Петру молодого бык на рога поднял, — Катинка снова вздохнула. — Бедняга. Жену после себя оставил и трех деток малых. Как они теперь будут, горемычные? По миру ведь пойдут.

Дракушор извлекла из-за пояса увесистый мешочек, в котором побрякивали монеты.

— Этого им надолго хватит, — сказала она, косясь на Раду. — А труп ведь им уже ни к чему, правда? В общем, сделаем так...

***

Под утро следующего дня всю деревню облетела весть о том, что к берегу прибило мертвеца. Лицо у него было изувечено, но на запястьях и щиколотках синели раны, какие бывают от кандалов. А на плече красовалось клеймо в виде буквы «В», что значило «вор».

Еще через несколько дней вдова Петру открыла галантерейную лавку. На вопросы, откуда деньги взялись, отвечала, что муж скопил. И скоро от нее отстали.

Но еще раньше из деревни ушли жандармы. Правда, командир их уходить не хотел, и все пытался напоследок свидеться наедине с красавицей-мельничихой. Но Катинка его одернула, сказав, что жизнь ее принадлежит детям. Вышла она на проводы в черном платке и черной шали, скорбная и степенная. И жандармский командир отступил. А спустя короткое время ветер замел их следы.

***

— Вот же сатана мелкая! — ругался Раду, пытаясь отклеить штаны от стула. — Ну погоди у меня!

Катинка, хихикая, принялась помогать ему, но клей держал на совесть, так что Раду плюнул и принялся выпутываться из штанов. Хохочущей Дракушор тем временем и след простыл. Впрочем, влюбленным уже было не до нее.

Глава 7. Кое-что не меняется

Утро не заладилось с самого начала. Раду всего только придремал на пороге хаты. А Дракушор прокралась, аки тать в ночи, унося с собой сумку с векселями, что вчера ухитрилась стащить из дома ростовщика. Марджелату должен был вернуться назавтра, а до тех пор Раду охранял великовозрастную паршивку и ее добычу, как цербер. Но, как оказалось, цербер может и упустить имущество.

Дракушор шлялась с ними вот уже пять лет, этой весной ей стукнуло восемнадцать. Но как была она дьяволенком в юбке, так и осталась. Раду за все это время лишь раз видел ее плачущей, да и то три года назад. Она внезапно обнаружила, что ее одежда залита кровью, которая текла из... словом, оттуда, откуда ей полагается течь у созревших девиц. И разбудила Раду, вся в слезах.

— Губа, со мной что-то не то, — голос ее дрожал. — Я, кажись, кровью истекаю. И болит... там...

Его так и подкинуло на соломенной подстилке. Кое-как запалив лампу, он поднес ее к штанам своей подопечной. Дракушор с трудом удерживала рвущиеся наружу рыдания, но слезы так и катились по щекам.

— Ого, — Раду почесал в затылке, — так это значит, что ты взрослая уже.

— Как это? — она хлюпнула носом.

— Ну, это бывает у девиц, когда они входят в замужний возраст. Ты не бойся, оно раз в месяц, и крови немного уходит.

Дракушор вытерла нос рукавом.

— И что мне теперь делать? Так и ходить обляпанной?

— Не-а, — Раду сунул руку в мешок, в котором находились их пожитки. — Я тебе сейчас дам чистое. Пойди, попроси у хозяйки воды, потом переоденешься. А заодно спроси, что они делают, чтобы кровь остановить.

Дракушор еще раз шмыгнула носом, затем вытерла слезы, сгребла одежду и умчалась к хозяйскому дому.

***

Да... Три года прошло, как пролетело. И девчонка уже на парней заглядывалась. Особенно на одного. И вот этому одному Раду готов был выдернуть руки и засунуть их в задницу. Пригожий стервец, которого они с Марджелату однажды застукали выходящим из жандармерии чуть не в обнимку с Виларой. Он втерся в доверие к Дракушор, строил из себя влюбленного, а она ради него была готова пойти на что угодно. И за векселями он ее послал. А ведь они предупреждали, что верить ему нельзя ни на грош. Но разве услышит что-то влюбленная дуреха?

Раду в ярости двинул кулаком по бревенчатой стене, бросился на конюшню и вывел свою серую в яблоках кобылу, на ходу седлая. Украсть из пустой хаты было нечего, поэтому он просто прикрыл дверь. Кобыла рванула с места без понуканий, словно почуяв желание хозяина. Раду направил ее следом за облачком пыли, клубившимся вдалеке. Это могли быть только Дракушор и ее Шайтан.

В городе он придержал коня, прикидывая кратчайший путь до жандармерии. Вспомнились слова Марджелату о том, что в сумке у Дракушор были и векселя, и расписки от знатнейших особ, в том числе — от членов Братства. Если они попадут в руки Вилары, кто знает, что он предпримет? А если не он, так его хитроумная любовница, Агата.

Оставив лошадь у знакомого цыгана, Раду продолжил путь на своих двоих и вскоре очутился возле нужного дома. Обосновался на соседней крыше и принялся наблюдать за входящими и выходящими людьми. Ждать пришлось долго. Солнце припекало, и его едва не разморило. Но вдруг в дверях появился высокий белобрысый тип, в котором Раду сразу признал ухажера Дракушор. Выглядел тот довольным и высокомерным и чуть ли не вприпрыжку скакал. Стало быть, отдал уже сумку Виларе. При мысли об этом Раду заскрежетал зубами.

— Зар-раза, — прошипел он, провожая взглядом мерзкого соблазнителя. — Ну, погоди у меня, крысеныш...

Пробежать по крышам и спрыгнуть в узком проулке было делом нескольких минут. И когда негодяй дошел до конца пустынной улочки, на его глотке сомкнулись крепкие пальцы... Но не Раду, который попросту не успел выскочить из укрытия, а разъяренной Дракушор. У Раду челюсть отвисла при виде того, с какой легкостью она швырнула рослого парня об стену и прижала к его шее нож.

— Так значит, папка с Губой правы были, — прошипела она. А потом быстро вспорола ему острием кожу под челюстью. — Поганый ты предатель!

— Маляк, я... ты ошибаешься, — осипшим от страха голосом пролепетал блондинчик, и Раду мысленно похлопал своей воспитаннице. — Ты ошиба... ик!

— Молчать! — рыкнула Дракушор. Раду увидел, как округлились от ужаса глаза парня.

— Ты отдал бумаги Виларе, — она еще глубже вогнала острие в его шею. Раду знал, что рана была хоть и болезненной, но не смертельной. А вот парень — нет, и на его штанах спереди появилось мокрое пятно. — Теперь ты, крыса поганая, свалишь из города. Я прослежу за этим. Увижу тебя еще раз — яйца отрежу и в глотку засуну, кишки на нож намотаю! А теперь вали отсюда!

Тот задал такого стрекоча, что Раду и проследить не успел, куда он удрал. А Дракушор вдруг хлюпнула носом и сползла по стенке.

— Эй, Губа, нечего по подворотням ныкаться, — донесся из-под спутанных волос хриплый усталый голос. — Вылазь оттуда, морковная душа.

Раду и вылез. Подошел, сел рядом с ней на землю.

— Так ты ему все-таки отдала бумаги?

— Совсем за дуру меня держишь? Погоди, отдышусь.

Раду положил руку на ее лохматую макушку и притянул к себе. Дракушор держалась, но он чувствовал, как она вздрагивает.

— Не бери в голову, малышка, — вздохнул он, поглаживая ее по голове. — Мразь он распоследняя. И дурак. Иначе сдох бы, а не ушел от такой девки. А парней на свете много...

— Да на кой ляд мне те парни? — Дракушор легонько стукнула его кулаком в грудь. — Ладно, пошли, покажу тебе кой-чего. Но подождать придется.

— Ты о чем?

— Я бы не отказалась выпить. А потом будет представление, — она неожиданно ухмыльнулась, поднимаясь на ноги. — Вот те крест!

***

Они просидели в корчме до сумерек, пока мальчишка, отряженный Дракушор, не принес весть о том, что Вилара отправился домой. Конечно же, заветная сумка была при нем.

— Ну, пошли, — Дракушор оскалилась в улыбке, показав острые белые зубы. — Папке потом расскажем.

Раду вздохнул и вылез из-за стола. От шалой улыбки Дракушор по спине побежали мурашки — слишком уж похожа была на отцову. Вдвоем они вышли на улицу и с наслаждением вдохнули свежий воздух. На небе зажглись первые звезды.

— Придется лезть в дырку в ограде, — Дракушор юркнула в подворотню, к забору, укутанному пышными жасминовыми кустами. — И только попробуй мне застрять!

— Да я с тобой исхудал, как черенок от метлы, — пробурчал Раду, с сомнением глядя на пролом в каменной кладке. — Дуй вперед, потом руку мне дашь.

К счастью, проем было достаточно велик, чтобы он протиснулся с небольшими потерями в виде двух царапин и порванной на плече рубахи. Они прокрались через кусты, глядя на светящееся окно.

— Ставни не закрыл, — хихикнула Дракушор. — Хорошо же, сейчас поглядим. Подсади меня и залазь сам, карниз там большой.

Раду вскарабкался по водосточной трубе и прошел по карнизу к окну. С другой стороны устроилась Дракушор. Отсюда было отлично видно все, что происходило в комнате. И слышно тоже.

Агата, одетая в голубой шелковый пеньюар, держала в руках открытую сумку. Выражение ее лица не поддавалось описанию. Она медленно перевернула сумку и высыпала на персидский ковер кучу небольших плотных листков. Один отлетел к самому окну, и Раду с изумлением различил на нем изображение голой девицы в объятиях какого-то бандита. Глаза Вилары стали круглыми от потрясения. Он открыл было рот, но так и не смог ничего сказать. Зато заговорила Агата. И большую часть этих слов приличным дамам знать было явно не положено. Впрочем, Раду никогда и не подозревал ее в приличии. Он услышал задушенное хрюканье и увидел, как Дракушор черной молнией соскользнула вниз, в кусты. Он спрыгнул следом, давясь смехом.

— Могла бы хоть парочку оставить! Где взяла?

— Сперла у старого Джики. Ой... ай... Вот дерьмо!

— Чего?

— Штаны порвала. Осторожно, тут яма. Давай сюда.

Они кое-как выбрались из сада. Дракушор хихикала, Раду тоже за бока держался, представляя себе горячую парочку — собственную мать с любовником, разглядывающих «знойные» картинки.

— Ладно уж, не стану я с тебя шкуру спускать, — сказал он, отсмеявшись и утерев слезы. — Отличная вышла шутка, чертенок.

— Ты только папке не говори, — Дракушор покусала нижнюю губу, а потом с некоторым смущением достала из кармана пачку картинок. — Я себе тут того... приберегла. Хотела у тебя спросить кой-чего...

И тут Раду возблагодарил всех цыганских святых и духов в придачу, что в темноте не видно, как горят его щеки. Ну о чем еще мог его спросить этот дьяволенок?