Будущего нет

Глава 1

Первое, что я увидел, когда очнулся, был свет. Ну как свет. Тусклое, тошнотворное марево из вентиляционной решётки. Это был единственный источник света в этой коробке четыре на четыре метра. Камеры первого участка Департамента полиции Найт-Сити специально проектировались так, чтобы ты не знал утро сейчас или ночь, вторник или пятница. Я был наслышан и о других приколах этого места, например, про ежемесячный аукцион конфиската, где копы торговались за кибернетику, вырванную из ещё тёплых, но остывающих тел. Каждый зарабатывал как мог. Я впервые попал сюда и не знал, что было обычными страшилками, а что правдой.

Я лежал на голой плите, приваренной к стене, еле-еле найдя то положение тела, при котором было не так больно дышать. Рёбра болели, будто по ним прошлись кувалдой, хотя, может, и действительно прошлись — законники на границе Глена не привыкли церемониться. Особенно когда ты бустер и у тебя на руках кровь таких же бустеров. И всё отличие между вами только в том, что ты живой, а они нет.

Я попытался пошевелить пальцами. Металлические суставы киберруки с встроенным бронированным кастетом были репликой старой модели, которая отозвалась противным скрежетом. Чужая кровь запеклась в сочленениях приводов. Я по привычке подумал, что надо будет промыть. Хотя зачем? Зачем теперь вообще что-то промывать, смазывать, чинить? Я, Рикки Кость, тридцать пять лет, родился в две тысячи десятом году в одном из переулков Старой Зоны, пережил ядерный снег двадцать третьего, пережил Красное Время, пережил ещё хер знает чего, чтобы закончить свой путь в камере смертников с шансами, стремящимися к абсолютному, математическому, неумолимому нулю.

Как я оказался в этой точке своей жизни? Хмм. С чего бы начать.

Утром я ещё был в Мегабашне номер четыре. Мой нынешний дом, если можно назвать домом эту недостроенную громадину, куда запихали целый район без социальной поддержки, без финансирования, без какой-либо защиты и сказали: «Живите». Ну мы и стали жить как можем. Мы — это Банда Крысиных Королей. Сборище отбросов, которая крышует ларьки, трясёт лохов и сеет хаос актами насилия, чтобы исчезнуть в недрах гигантской структуры. Утро началось с того, что мой босс велел проучить уродов с нижних ярусов, которые зажали выручку с нашего подконтрольного бара. Я вышел в галерею, где неоновая вывеска «24/7» моргала так, что можно словить эпилепсию, если смотреть не отрываясь. Мне нужно было прижать их к стенке и сломать пару пальцев, чтобы они думали, прежде чем крысить у своих.

Я не заметил третьего. Он вышел из тени с монтировкой. Дешевый пластик, но с железным сердечником. Я обычно чую засаду за три квартала. Этому меня научили ещё в палаточных городах Пасифики, где весь закон был у тех, у кого больше стволов. Там я научился стрелять из любых видов оружия, убивать тысячами способов. Но я уже старый по меркам улицы, и рефлексы уже не те, что в четырнадцать. Рано или поздно твоё время уходит.

Монтировка прилетела в висок. Бионика в голове хрустнула, реальность треснула напополам. Я упал, и меня начали пинать, бить, сдирать куртку, искать деньги. Они были всажены Голубым небом и не отдавали себе отчёт о последствиях. Если бы они думали, то не полезли бы. Выжившего после падения башни так просто не убить. После атомного взрыва я спасался как самая настоящая крыса среди развалин, радиоактивных обломков и поехавших корпоративных штурмовиков, которые продолжали войну даже когда воевать было не за что. Тогда я менял банды так же часто, как меняют шлюх, присоединялся за эдди ко всем, кому бы требовался соло. Самый настоящий режим выживания, в котором нет страха, нет боли, есть только цель не сдохнуть. Либо ты, либо тебя.

Мои вмонтированные в кулаки стальные костяшки вбивали в бетон попеременно двоих сопляков уже через пару секунд после нападения. Третий попытался было бежать, но споткнулся то ли о собственный страх, то ли о мусорные пакеты, которые всегда в избытке валялись на этажах. Он кричал что-то там про семью, что-то про деньги на эндорфины, что-то про медицинские препараты. Что-то кричал про больную мать без имплантов, без страховки, без подписки «Траума Тим». Он кричал что-то, на что мне было плевать. Улица научила меня простому принципу — не добитый сегодня убьёт тебя завтра. Я перерезал ему глотку и смотрел, как он захлёбывается кровью, чётко понимая, что несколько минут назад я мог бы быть на его месте. И во вселенной ничего глобально не поменялось бы. Один ублюдок убил другого. Какая разница.

А потом меня ослепила вспышка полицейского прожектора и грохот усиленных ботинок. Тяжёлая броня, арморджеки, шлемы, умные пистолеты «Минами-10». Они не стали разбираться. Шоковая дубинка сломала мне нос, и я почувствовал, как хрустнул хрящ. Приклад встретился с затылком, и мир потух. Они бы меня убили там, но, видимо, я им был нужен для доклада городскому совету, что какая-то польза от НСПД всё же есть.

На стене напротив была выцарапана надпись: «Будущего нет». Сука, как точно. Как невыносимо точно. У меня действительно нет будущего. У меня есть только прошлое с годами грязи, крови и попытками приподняться на сантиметр выше той кучи дерьма, которая называется жизнью в Найт-Сити. И есть настоящее, которое отдаёт запахом хлорки и мочи. А впереди только смерть в соответствии с Единым Гражданским Кодексом Юстиции, который гласит, что убийство наказывается смертной казнью. Око за око. Формально есть трёхмесячный срок апелляции, в течение которого можно представить новые доказательства. Но у меня нет доказательств, нет адвоката, а главное, нет никого, кому я был бы действительно дорог.

— Эй, — чужой голос прозвучал как из могилы. — Сосед. Очнулся?

Здесь всё было построено так, что трудно было понять, откуда слышится голос. Сверху, снизу, со стороны.

— Живой? — спросил голос снова.

— Пока что, — ответил я.

— Тебя знатно отделали, чумба. — Голос был старческий, надтреснутый. — Слышал, как тебя волокли мимо моей двери. Кости целы?

— Металл не сломаешь, — я поднял правую руку, глядя на тусклый блеск гидравлики в жёлтом свете. — Мясо нарастёт.

— Времени у тебя, не сказать чтобы много, — продолжал голос. — Ты в единице. Отсюда либо на электрический крест, либо через брейнданс. Копы трепались. Это ж надо свои своих же порезали. Крысы жрут крыс.

Внутри всё похолодело, хотя, казалось бы, куда уж холоднее. Электробичевание. Я видел спину одного парня после одного удара электрифицированным металлическим кнутом. Она была похожа на вспаханное поле или на кусок мяса, который весь день пролежал на солнце. Десять ударов означали просто казнь с излишней жестокостью. Брейнданс? Ещё лучше. Бесконечная чёрная пустота ментальной изоляции. Двигаться невозможно, думать тоже, но разум бодрствует, и единственное, что ты видишь и чувствуешь — ничто, помноженное на бесконечность. Несколько лет такого, и ты выходишь овощем, если вообще выходишь. По идее это должно отбить у преступников тягу к насилию, но на деле это ломает психику настолько, что человек в целом больше ничего уже и не хочет. Простой приговор с выстрелом в упор покажется милосердием. Быстро и честно.

— А ты что тут? — спросил я, лишь бы не гадать, как именно меня убьют.

— Жду, когда выпустят. У меня изгнание. Имплант в башку уже поставили, ждёт активации и синхронизации с сигналом городской сети. Вернёшься в город и имплант тебя прожарит. Я навсегда изгнан из Найт-Сити. — Он практически хвастался. — Они считают, что это наказание. А я только рад навсегда вырваться из этой дыры.

— За что?

— Подонка одного уделал. Он мою дочь... ну, не важно. Внуков теперь не увижу. Дочь-то молодая совсем, двадцать два года. А я уже всё.

Двадцать два года. В этом возрасте я уже убивал не задумываясь.

— Мне тридцать пять, — сказал я вслух.

— Да ну? — удивился сосед. — А голос такой молодой. Я думал, пацан совсем. А ты, выходит, Бомбу застал?

— Застал, — я прикрыл здоровый глаз. Другой, бионический, фонил рябью, показывая вместо стены разные обрывки и фрагменты реальности, пытаясь собрать цельную картину. — Я был в трёх километрах от эпицентра. Мне было тринадцать. Нас вышвырнуло волной из притона. Крюк, наш патрон, старый мудак, сгорел заживо под обломками. Его металлическая челюсть раскалилась докрасна, он орал, чтобы его вытащили, а мы все разбежались. Помню, как земля хлюпала под ногами, будто идёшь по кишкам великана. Город разваливался на глазах. Первые двадцать четыре часа были самыми страшными. А потом были ещё двадцать два года. Народ хлынул в палаточные города. В них ещё нужно было выжить. В итоге остались только сильные и злые. Закон природы.

Я рассказывал и не мог остановиться. Может, наркотики, которые вкололи мне копы, или старые воспоминания, которые выползали из тех мест, где я их давно похоронил. Хотя скорее всего я просто понял, что больше уже никогда и никому этого не расскажу. Что это мой последний разговор. Моя исповедь перед стариком, которого я никогда раньше не видел и никогда больше не увижу. Я продолжал говорить. В голове всё перемешалось. Я вытряхнул коробку с воспоминаниями, и теперь они лежали вперемешку. Не разобрать, что было раньше, что позже.

— Мне было шесть лет, и мы жили в мусорных баках. Дикая семья. Как и большинство после Коллапса, я стал частью одичавших детей, сбившихся в кучу. Когда спишь спина к спине то тепло. Одиночки умирали первыми. Зубиле было десять, он был злым, цепким и мог ударом трубы проломить череп любому, кто посмел бы усомниться в его авторитете. Это он решал, кто сегодня будет есть, а кто может и поголодать. Мэри была нашей девятилетней мамой. Заботилась о нас как могла. Я был обычным воришкой. Шустрым и наглым. К двенадцати годам из моей первой семьи большинство передохло. Кто от болезней, кто от холода, кто от пуль, а кого-то забрала ночь. Тёмная ночь, понимаешь? Ночь постоянно забирала людей. Просто и без причины. Обычный хищник, который всегда голоден.

Я замолчал, прислушиваясь. Было тихо. Только гул вентиляции, только шипение пара в трубах отопления, только далёкий лязг дверей. Может быть, завели нового смертника, может, открылась дверь в соседней камере и мой сосед спасётся наконец из этого города. А может, это были рандомные звуки самого здания, форта, стоящего как первый рубеж обороны против банд и немытых орд, которые не должны просочиться и испачкать райские кущи корпоратов.

— Потом были «Мясники», — продолжал я, плевав на то, слышит меня кто-то или нет. — Мелкая, жестокая шайка, контролировавшая пару кварталов в промзоне. Меня заметил Крюк. Простые поручения — передать свёрток, проследить за должником, оставить метку. Регулярная дань в виде денег или наркотиков. Ну и постоянная опасность быть изгнанным в любой момент, если патрону покажется, что ты не вывозишь. Первое убийство. Крюк дал мне нож и показал на должника. «Сделай это, или я сделаю тебя», — максимально простой выбор. Я полоснул жертву по горлу и смотрел, как кровь заливает землю. Я думал, меня вывернет. Меня не вывернуло. Я увидел, что внутри у людей тоже темно и воняет. Как в том баке, где я провел детство. Как в этом городе. Везде одно и то же. Темнота и вонь.

Я стукнулся затылком о бетон. Боль была почти приятной.

— К пятнадцати годам я официально стал членом «Мясников». Мне имплантировали глючный бюджетный рефлекс-усилитель, который давал преимущество в драке. Меня прозвали «Кость» за худобу и умение выскользнуть из любой жопы. А потом был Взрыв. И всё сразу закончилось. «Мясники» развалились за одну ночь. Крюк сгорел. Потом палаточные города, голод, радиация, эпидемии. Я видел, как люди ели людей. Я видел, как матери продавали детей корпорациям за банку консервов. Я видел, как «Милитех» и «Арасака» расстреливали толпы беженцев потому, что те стояли на линии огня.

Я опять замолчал. Вентиляция взвыла громче.

— Эй, старик? Ты там что, уснул?

Никто не ответил. Я прижался лицом к холодной стене.

— Расскажи про дочь. Как её зовут? Что с ней? Она знает, что ты здесь? С имплантом изгнания вы больше и не встретитесь.

Молчание. Только низкий гул участка, похожий на дыхание спящего зверя. Мне стало ещё холоднее. Сосед молчал. Наверное, просто не хотел больше слушать бред умирающего со страху бандита.

— Я никогда не видел настоящего моря, — говорил я в пустоту. — Только токсичные заливы, куда бульдозеры сбрасывали обломки зданий. Я никогда не ел настоящего мяса. Только киббл на развес, соевые батончики да протеиновые пасты. Я никогда не спал на кровати, в которой до меня кто-то не умер. И знаешь, что я сейчас понял? Можно сколько угодно ныть про корпорации, про «Арасаку», про Коллапс и про военное положение. Я слышал, что Мэри стала техником у кочевников. Зубило, говорят, теперь в Альдекальдо, мотается по Пустошам, охраняет караваны. А я остался здесь. Я не смог вырваться. Не захотел. Я считал, что с меня достаточно приключений и надо устроиться там, где теплее. Это обычная трусость. Это страх перед чем-то большим, перед чем-то, что требует усилий, перед новой жизнью, которую надо ещё заслужить. Я выбрал лёгкий путь. И вот к чему это привело.

Я сидел в тишине и думал о том, что у меня не было никогда никаких стремлений, кроме того, чтобы выжить. Тупого, животного, бесконечного выживания, которое не вело ни к чему, кроме как к новым дракам, к новой крови и к новым смертям. Я ничего не создавал, а только постоянно разрушал. Себя, других, всё вокруг. Как бы ни было удобно обвинять в своих бедах корпорации, войны, копов, город, судьбу только я знал правду о себе. Каждый день, каждый час, каждую минуту своей жизни я делал выбор в пользу тьмы, в пользу лёгкого пути, в пользу крысиной норы вместо света, которого я так и не увидел по-настоящему.

Я просидел так, наверное, час. В участке время течёт иначе. Здесь всё спроектировано так, чтобы сбивать внутренние часы.

Я даже не успел пожалеть себя как следует, потому что в один момент с шумом открылась дверь. Свет резанул по глазам так, что заныл даже бионический сенсор, и я на мгновение увидел не коридор участка, а что-то принципиально другое. Вспышку нового ядерного взрыва над Деловым центром, луч полицейского вертолёта, свет в конце тоннеля, о котором говорят те, кто верит в эту чушь про загробную жизнь. Но в проёме стоял обычный офицер в полной броне. Шлем скрывал лицо, только красный огонёк визора горел в полумраке, как глаз древнего механического чудовища, как символ всего того, с чем я боролся и чему проиграл.

— На выход, — голос был синтезирован динамиком шлема, лишён всяких эмоций, всякой человечности.

Я медленно спустил ноги с плиты. Пошатнулся. Офицер не помог. Он просто ждал, положив руку на рукоять пистолета, готовый в любой момент выпустить в меня очередь, если я сделаю хоть одно резкое движение.

— Руки за спину.

На запястьях сомкнулись пластиковые стяжки. Мы вышли в коридор.

Два санитара в грязно-белых халатах поверх бронежилетов вытащили из соседней камеры старика. Тощего и седого, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Глаза его были открыты и смотрели в потолок или сквозь потолок, туда, где было новое небо или простое ничего, ждущее всех тех, кто ни во что не верит. В этих глазах застыла глубокая и окончательная усталость человека, который слишком долго боролся с неизбежным.

Мой сосед.

— Что с ним? — спросил я.

— Сердце не выдержало, отказ имплантов, — бросил конвоир. Его голос был таким же равнодушным, как и всё в этом месте.

Я посмотрел на старика. Он так и остался в Найт-Сити. Теперь уже навечно. Он перестал дышать, пока я ныл ему о своей жизни. Так даже лучше. Он не услышал самого жалкого — моих оправданий. И в этом была своя милость. У него тоже не было будущего в этом городе, который переварил миллионы таких, как мы, и переварит ещё миллионы, потому что он — Найт-Сити, и он вечен, а мы нет.

Конвоир толкнул меня в спину.

— Шевелись. Тебе повезло. Приговор объявят сегодня, не будешь сидеть здесь неделю.

Повезло, да. Я не знал, есть ли вообще в этом мире что-то, что можно было назвать везением. Может, везение — это умереть быстрой смертью, а не гнить годами в брейндансе? Или везение вообще не родиться в этом вонючем городе, не становиться частью оборванцев, не видеть, как мрут люди, с которыми ты рос?

Я шёл вперёд по лабиринту полицейского участка, понимая, что скоро умру. В камерах НСПД, или в комнате для казней, или на электрическом кресте, или в криокамере брейнданса. Конец всегда один. И после него нет ни неба, ни звёзд, ни смыслов. Я всегда знал, что умру там же, где и родился.

Мы свернули за угол, и дверь допросной отрезала меня от остального мира.

Я — Рикки Кость. У Найт-Сити нет ко мне вопросов, а у меня нет к нему оправданий.

И это всё, что обо мне можно было рассказать.