Бездомный котёнок

Пролог

По заснеженному тупичку разносился детский плач. Мальчик рыдал, сжимая в руках шапку-ушанку и запрокинув голову к скатам крыш. Ни то, что рядом с ним стояли трое взрослых мужчин, ни то, что его лопата валялась в снегу, ничуть не смущало паренька — он будто забыл обо всём, оставшись один на один со своим искренним горем. Мужики молчали, хмуро и немного виновато глядя по сторонам.

За ночь выпало много снега. Он завалил почти весь закуток, куда выходило несколько чёрных ходов из соседних домов и стоял мусорный ящик. Позади, где мерцал чистый послеполуденный свет и где мелькали тени прохожих, стояла телега, на дне которой лежала подтаивающая куча.

Один из мужиков достал из полушубка бумажный обрывок и скрутил из него папироску. Другой, почуяв знакомый табачный запах, обернулся к нему:

— Ты чего?

— А чему времени зря пропадать? — флегматично отозвался первый. — Жалко, конечно, парнишку, но с кислыми мордами стоять не по мне. Цигарку будешь?

— Дурак ты, Кузьмич.

— Может быть. Но мне тоже грустно от всего этого. Слышишь, мелкий…

Плечи мальчика вздрогнули. Он всё ещё плакал, но рыдать в голос устал и теперь просто заматывал что-то совсем маленькое в отрезок ткани.

Второй о чём-то подумал и выдал:

— Кузьмич?

— А?

— У тебя в подсобке есть пустая коробка?

— Есть.

— Принеси мелкому. И скажи Вадиму, что мы… Ах, заноза, вот и он.

В тупичке появился пятый. В отличие от остальных, он был одет совсем не по-уличному, без полушубка и валенков. От его распахнутого кафтана исходил пар. Он принёс с собой запах свежего хлеба и выпечки и всем своим видом выражал недовольство.

— Чего прохлаждаетесь, дармоеды? Опять смолишь, Кузьма? Я же говорил, вы должны были разобраться со снегом до конца часа!

— У нас перерыв, — хмуро отозвался рабочий с папироской.

— Знаю я ваши перерывы. Эй, а что парень сидит?

— У него беда случилась, хозяин. Сами посмотрите, только не тормошите малого.

Хозяин пекарни подошёл к ребёнку, посмотрел из-за его плеча, тихо охнул и почесал лоб. После он повернулся к работникам:

— Ладно, мужики… Верю. Но всё равно вернитесь к уборке, а то вечером снова метель будет. Вам же хуже будет, если не успеете за сегодня, потом двойную работу делать.

Он ушёл и Кузьмич, затушив цигарку о снег, вздохнул:

— Малой, я сейчас тебе коробку принесу, ты в неё положи. А шарф лучше на горло намотай, простудишься. Нам видишь сколько ещё снега чистить.

— Дурак ты, Кузьмич, — опять протянул его товарищ.

— А что я? Раскопал бы ты, в мусорный ящик кинул.

— Аспид ты.

— Сам такой.

Вдруг третий, всё это время молчавший, присел рядом с ребёнком и потрепал по голове:

— Сочувствую. Это твой?

— Не-а, — всхлипнул пацан. — Я… он…

— Работать сможешь?

— Не… знаю…

— Постой тогда рядом, пока мы лопатами махать будем.

— Я… помогу. Я ведь… хочу помочь.

По скрипучему снегу кто-то прошёлся, и потом на плечо паренька легла широкая мозолистая ладонь.

— На, держи, — протянул ему Кузьма мелкую коробку из-под сахара.

— Крепись, малой, — и тот, кто сидел рядом с пареньком, снова потрепал его по волосам.

Мальчик надел шапку, осторожно положил маленькое замёрзшее тельце в картонный гробик и шмыгнул носом:

— Спасибо, дяди.

— Не за что, — ворчливо отозвался Кузьмич. — Ну, мужики, за работу, что ли?

Малой поставил коробочку на порог рядом с подвальным окошком и, упрямо подняв свою лопату, вернулся к своей выкопанной траншее. Однако как бы он не старался ни о чём не думать, слёзы сами стекали по покусанным морозом щекам. А ещё он откуда-то понимал, что это всё его вина.

«Ты опоздал, Ицтли».

— Я справлюсь, — одними губами прошептал мальчик и прикусил щеку, чтобы почувствовать боль.

Как бы ему не было плохо и грустно, стало легче. Особенно сейчас, когда он твёрдо решил сделать то, что задумал, ведь его пушистый друг заслуживал лучшего, чтобы просто лежать в картонной коробочке из-под сахара.

Глава 1. День

Любому путешественнику Бартанура открывается сперва видом на скалы, окружающие гавань, а уже потом всеми улицами, домами, причалами, складами и обилием паровых башен, питающих город водой и теплом, особенно в зимнее время. Днём Бартанура мало чем отличается от других портов Тейвата. Единственная остановка на морском маршруте до Снежной, он встречает многих путников и даёт им приют.

Находясь у подножия Потухшего пика, этот город за прошедшие века видел рассветы и закаты морской торговли, страшные метели и палящий зной. Расположенный на плато и оберегаемый окрестными скалами и жаром, сокрытым в земных недрах, от самых страшных морозов, он стал новым домом для тех, кто искал себе приют, давал богатство ищущим его, позволял уединяться стремящимся к покою и во многом сохранял независимость, несмотря на столь близкое соседство с государством, во главе которого стоял архонт. У Бартануры такого защитника не было… Или не стало. Никто с точностью не знал, что с ним случилось, и многие посему называли этот порт «вторым Мондштадтом», совсем не заботясь о том, что оба города пошли совершенно разными путями и что у них совершенно разная история.

Ицтли как-то слышал на одном из уроков, что город основали переселенцы с континента, когда их покровитель повёл их за собой и, найдя острова себе под стать, усмирил вулкан и убил живущего там железного змея, после чего скалы успокоились, а на равнинах проросла трава. Он любил такие сказки, и если бы сегодня уроки вёл именно Михаил, то остался бы в школе. Но сегодня вместо Михаила был старый и брюзгливый Муцуки, который учил счёту и каллиграфии. Этого учителя, который требовал от них, чтобы его звали «сенсей», Ицтли терпеть не мог, поэтому сбежал, чуть не попавшись на глаза старосте, и теперь гулял по набережной возле порта.

Здесь было красиво. Летом прижимающиеся вплотную друг к другу дома скрывали раскидистые кроны дубов и яблонь, а ночью по всему проспекту загорались огни в решётчатых фонарях. Тогда вся набережная озарялась тёплым светом, как на фестивале фейерверков, а свежий ветерок напоминал о родине. Сейчас же по расчищенному от снега бульвару струилась позёмка, а в гавани, совсем рядом с величественными парусниками, плавали льды. Над другим берегом, где находился район мастерских, висела дымка: паровые башни кузниц и литейных создавали плотное облако, осыпающееся снегом на пригород.

Ицтли приложил ладонь ко лбу и прищурился. Из-за бликов, отражающихся от волн и льдин, рассмотреть буквы по бортам большого серого корабля, стоящего без парусов, он не смог, но разглядеть огромное огромное гребное колесо по центру кормы получилось.

В порту стоял «Адмирал Мороз», второй крупный ледокол из флота Снежной. Именно благодаря ему зимой, когда льды свободно дрейфуют по морю, существует безопасный торговый путь. Он ведёт за собой остальные корабли по верному курсу и раскалывает самые страшные из айсбергов. Если бы Ицтли был постарше, он напросился бы юнгой на этот корабль. Он всем своим видом показывал мощь, которая внушала чистый восторг! Но сейчас мальчик не мог всё бросить. А ещё не мог оставить тех, кому он был нужен. Младшие, старший брат и тётушка…

Мальчишка выдохнул облачко пара, растёр щёки, которые опять стало покалывать, и деловито направился на рынок. В это время дня на нём было столько много народу, что если кто и знакомый ему встретился бы, то всегда можно юркнуть между лавками, палатками и навесами, а после ищи-свищи ветра в поле. Всё-таки прогулять школу — это совсем нехорошо, да и если кто узнает, зачем, то засмеют.

Ушанка сбилась и парнишка её поправил, нахлобучив на глаза. Так он стал выглядеть хмурым дедом, особенно когда на ресницах осел иней: выдыхаемый пар напоминал клубы дыма мифического дракона, а представлять себя им было очень весело.

Чем ближе была рыночная площадь, тем больше народу ходило и разъезжало по улицам Бартануры. Ицтли охотно верил рассказам, что нигде больше нету стольких ремесленников, как здесь, пусть и не видел других городов Тейвата. Не считая Натлана, конечно же, но его родина… Чем меньше он о ней думал, тем реже ему она снилась. А какой она была на самом деле, мальчик не помнил. Но помнил огонь, который свободно плясал на крышах совсем как на углях в уличной печке, возле которой приятно греть руки.

Он был везде…

— Мне два пирожка с мясом! — крикнул он лавочнику, который на минуту отвернулся от входной двери к большим полкам и громко стукнул о чашку весов монетками.

— Сей секунд! — жизнерадостно отозвался продавец и взглянул на покупателя, заворачивая его заказ в газетную бумагу. — О, Ицтли, а чего ты не на уроках?

— А меня отпустили!

— Серьёзно? Ну ладно, вот твои пирожки. Кушай на здоровье, а то как ни посмотрю, всё кожа да кости!

— Ну дядя Вацла-ав!..

— Ай, беги, малой! — лавочник вытер руки и подмигнул. — Передавай привет старшому!

Хоть под шапкой видно и не было, но уши у Ицтли полыхали. Он сам себя обзывал за то, что соврал дяде Вацлаву, а ведь не хотел говорить ничего такого! Но так запутался, что выпалил первое, что пришло в голову.

Пакет с пирожком грел живот под шубой, пока паренёк шёл и грыз другую булочку. Сейчас в школе его однокашники наверняка едят безвкусную рисовую кашу, которую сенсей Муцуки обожает, и будут заниматься счётом ещё целый час после перерыва.

А вот Ицтли делать было решительно нечего. Возвращаться в коммуну до того, как закончатся уроки, нельзя, а то старший брат за уши надерёт и вернёт за парту. Остальные будут обидно смеяться. Просто гулять по набережной? Так уже нагулялся и мало ли, вдруг городские стражники спросят, что он там делает, а потом отведут к тётушке. Сейчас бы в ледовый городок, на горках покататься и снежки покидать...

Мальчуган, пристально оглядевшись, нырнул в подворотню и оказался в хорошо знакомом тупичке. Сколько раз он здесь бывал, ни одна из выходящих сюда дверей никогда не открывалась, как будто заколоченные изнутри. А вот подвальное окошко совсем наоборот. Эту отдушину не закрыли ещё с лета. Кто бы не проживал в том доме, о подвале он не заботился.

Из чёрного проёма тянуло паром, но он был так устроен, что всё тепло оставалось внутри. Если немного исхитриться, то это место могло бы стать хорошим тайником, однако Ицтли пришёл сюда за совсем другим.

— Кс-кс-кс, — тихо, но настойчиво подзывал он, водя надкусанным пирожком возле отверстия. Мясной запах щекотал ноздри и заставлял рот наполняться слюной, но мальчик покупал вторую булочку не для себя.

Тихо не то мявкнув, не то пискнув, из подвального окошка показалась пушистая длинноухая голова. Весь в полосках, с большими доверчивыми и одновременно пугливыми глазами, котёнок выбрался из тёплого подвала навстречу своему двуногому знакомому, который стал его подкармливать месяц назад и с тех пор постоянно приходил в одно и то же время.

Он осторожно принюхался, приник к земле и прыгнул к пирожку, закогтив его. А потом потёрся о валенок парнишки, мурча так, что было слышно даже в шапке.

— Как же тебя назвать?.. — сам с собой разговаривал Ицтли, гладя котёнка. — Дымок?.. Не, ты не серый… Снежный барс? Тоже нет… А как тебе имя Тростник? Это такое полосатое растение рядом с рекой. Вот моя мама как-то водила меня по берегу и показывала: «Смотри, вот камыш, а вот тростник, не путай...» Ты тоже потерял свою маму или она тебя оставила?.. — он вздохнул, погрустнев и посмотрев на небо, едва различимое из этого тупичка и всё затянутое рваными облаками. — Мне так жаль, что я не могу тебя забрать с собой, киця. Тётушка не разрешает… Но ничего, я что-нибудь придумаю. Ой, ты уже всё?

Котёнок облизывал его жирные пальцы, а пирожка нигде не было видно. Видимо, действительно всё съел. Скоро должны были закончиться уроки и надо было возвращаться в коммуну. Ицтли зажмурился, представляя, что сделает старший брат, когда узнает от Муцуки, что младший снова прогулял, и поёжился.

И всё же прежде, чем уйти, он поиграл с котёнком, который под конец так раззадорился, что стал даже шипеть на трубу, из которой повалил пар — похоже, в одном из домов принимали ванну или что-то около того. А, может, в соседней пекарне готовили новую выпечку: всё-таки в Бартануре почти на каждой улице была своя булочная. Поговаривали, что этим он особенно напоминал Снежную.

Коммуна «Северной звезды», где жили и воспитывались сироты и дети приезжих, находилась относительно неподалёку, всего в получасе ходьбы от лаза с котёнком. Через парадный вход в том доме можно было попасть в печатную мастерскую, чей владелец в своё время помог основать благо-тво-ри-тель-ную организацию, а сзади, со двора, были двери в коммуну, занимавшую весь второй этаж и подвал.

Главными в коммуне была тётушка Марта и старший брат Артемий, который был самым взрослым из воспитанников. Если сравнивать с тем местом, где Ицтли учился, то старшего брата можно было назвать старостой, а тётушку — руководительницей класса или даже хозяйкой всей школы. И всё-таки вместе с этим дети, живущие в коммуне, чувствовали себя в кругу семьи. Может быть, и не родной, но они оба, тётушка и брат, очень сильно им всем помогали.

Ицтли плохо помнил, как он попал в «Северную звезду», да и своё морское плавание вспоминал тоже только урывками. С ним в Натлане случилось что-то очень плохое, из-за чего мама и папа сказали ему бежать в порт и прятаться на любом корабле, отплывающем что в Ли Юэ, что в Инадзуму… куда угодно, а сами обещали потом приплыть за ним и забрать в Мондштадт. Это единственное, что услышали от него несколько лет назад, и единственное, в чём Ицтли сам был уверен.

Кажется, капитан корабля, когда матросы нашли мальчишку в трюме, сперва сильно сердился, а потом, узнав, почему тот прятался, стал как-то добрее… Но стоило Ицтли попробовать получше вспомнить, что же на самом деле произошло, голова начинала болеть. Так и сейчас.

Смешавшись с возвращающимися после уроков сенсея ребятами, Ицтли хлопнул по плечу товарища, в сумке которого были его школьные принадлежности. Сделав страшное лицо, приятель отдал их и предупредил, что Муцуки был очень недоволен и даже записал имена тех, кто прогулял его уроки. Кое-как убедив сокашника в том, что сумеет до вечера никак на глаза старшему не попадаться, он зашёл вместе с остальными и, добравшись до своей комнаты, которую делил с несколькими другими ребятами, скинул вещи в свой личный шкафчик. И как раз в этот момент его заметила тётушка.

Уже немолодая, но всё так же, как и несколько лет назад, лучащаяся доброй улыбкой женщина в накрахмаленном переднике и строгом платье зашла в комнату, неся выстиранные простыни, и, заметив Ицтли, удивлённо округлила глаза.

— Ох… А что ты в комнате, а не играешь с остальными.

— Я прогулял уроки, — как на духу признался мальчишка.

Тётушка сперва растерянно моргнула, а потом покачала головой и положила простыни на столик.

— Снова из-за Муцуки? — добрым и понимающим голосом спросила она.

— Да… Он учит так, что никто у него учиться не хочет, — буркнул Ицтли, перекладывая учебники и тетради уже нормально. — Я вот сам открою книгу и лучше пойму, что там написано. А от его уроков хочу спать.

— Ох уж эти математики…

Не дожидаясь просьбы, Ицтли помог тётушке прибраться в комнате, пристыженно опустив взгляд в пол. Но, похоже, она не собиралась его укорять, иначе бы сразу сказала, что он поступил нехорошо.

— Ицтли, ты уже пятый раз пропускаешь уроки Муцуки за этот месяц, — ан нет, всё-таки тётушка просто решила отложить неприятный разговор на попозже, когда комната была бы полностью готова.

Он переступил с ноги на ногу и положил ком собранных простыней в корзину. Смотреть на воспитательницу ему было стыдно.

— Пойми, школа даёт тебе знания, которые помогут в жизни. Даже если ты не знаешь, как именно, то всё равно грамотность тебе очень пригодится. Ты ведь не всегда будешь жить в коммуне. В один день тебе нужно будет найти свою дорогу в нашем городе…

— Я хочу быть мореходом, — Ицтли поковырял носком ботинка пол. — Тётушка, я знаю, что школа нужна, но… я не знаю, как у остальных получается терпеть сенсея Муцуки! Правда, я сплю у него на уроках! А потом сижу и сам решаю задачи. И получается лучше, чем у него!

— Но ведь ты их прогуливаешь… — воспитательница присела на кровать и показала, что Ицтли может сесть рядом. — Не только потому, что они тебе не нравятся?

— Не только, — он шмыгнул носом. — Тётя… Нам в коммуне точно нельзя домашних животных? Я просто подкармливаю котёнка, который остался без кошки… И никому об этом ещё не говорил.

Как Ицтли и ожидал, знал наперёд, что тётушка покачает головой:

— Ох, мой милый… Боюсь, хозяин типографии не изменит своего требования. Он делает для нашей коммуны многое и поэтому может запретить то или иное.

Они оба помолчали, думая о своём.

— Спасибо, что рассказал мне, — произнесла женщина и по-матерински обняла Ицтли. — Я спрошу у знакомых, кто сможет приютить у себя твоего котёнка.

«Но ведь тогда он не будет моим», — хотел сказать мальчишка, но прикусил язык.

Наверное, это будет лучшим решением… Тётя ведь взрослая, она ведь всегда по-мудрому поступает. Что споры между воспитанниками, что переговоры с теми, кто давал взрослеющим детям работу или усыновлял — она всегда находила самое хорошее решение.

— Спасибо, тётя, — пробормотал Ицтли, снова шмыгнув носом.

Она погладила его по голове, как совсем недавно сам паренёк — котёнка, и встала с кровати, собираясь уйти с корзиной вниз в подвал, где обычно стирались вещи.

Вдруг она остановилась на пороге и обернулась:

— Ах, едва не забыла. Завтра твоя очередь показывать гостям город. Видел, какие корабли стояли сегодня в порту?

— А… «Адмирал Мороз»!

— Если он приплыл, это значит, что с утра к нам зайдёт торговая каравелла, — женщина улыбнулась и возле уголков глаз показались гусиные лапки морщинок. — Поскольку в школе будет выходной, начинай пораньше.

— Хорошо! — Ицтли кивнул и улыбнулся в ответ.

Гулять по городу он любил… А ещё гости всегда давали монетки своим проводникам по Бартануре. Считай, приятное совместить с полезным! Оставалось только дождаться завтра… И хорошо выспаться.

Как бы мальчишка не волновался, старший брат так до вечера и не появился — был занят в городе по своим делам, даже тётушка не знала, когда он вернётся. Поэтому Ицтли спокойно сделал все школьные задания и лёг спать, как обычно.

Когда шумное дыхание других ребят сменилось сонным сопением, он осторожно выдвинул ящик своей тумбочки и, достав записную книжку, где-то ещё минут десять пытался нарисовать по памяти корабль из Снежной. Но ничего не вышло.

Взглянув на свои предыдущие попытки, Ицтли только вздохнул и лёг спать. Теперь наверняка.

Глава 2. Ночь

В темноте промелькнула искра. Потом одна и ещё одна, а следом целый поток, словно опадающие лепестки сакуры, подхваченные ветром. Огоньки слились воедино и стали рекой, текущей между ладоней…

Ицтли вздрогнул и вынырнул из чернильного омута в яркий свет. Он быстро заморгал, оглядываясь по сторонам. Всё было смутным и неясным. Вроде бы арки, такие странные и одновременно знакомые. Черепичные крыши, яблони, чьи ветки сгибались под тяжестью наливных плодов, ярких, словно рубины в медальонах, висящих на поясах у воинов Натлана.

«Где я?» — подумал он, но показалось, словно спросил вслух на самом деле.

Пустая улица, только что бывшая окраинами города, стала широкой площадью. Изменились и дома: они поднялись в несколько этажей, а деревья, росшие за оградами в садах, превратились в клумбы под окнами.

Ицтли потёр виски и вдруг оказался в потоке пёстро одетых людей. На их лицах были маски самых разных зверей, птиц и даже демонов. Некоторые угрожающе скалились, некоторые кривились не то от печали, не то от боли. Это всё напоминало карнавал, такой странный и необычный. А ещё молчаливый.

Не успел он удивиться последнему, как сразу же со всех сторон обрушилась какофония звуков. Люди слились в одну безликую полосу, в которой пламенными пионами светились маски. Тонкий звук лютни и флейты пронзал бессвязный шум и гомон.

«Мама? Папа?» — Ицтли стал проталкиваться через толпу, идя на знакомую мелодию, и вдруг оказался совсем один на той же окраине, где только что был. Но искры масок… Они летели между ладоней, как волшебные, и, падая на заборы, деревья и стены, расцветали там чудесными цветами. Огненными. Яркими.

В горле запершило от дыма, и тут его в спину толкнули. Ицтли попытался обернуться, но как будто попал в янтарную смолу.

— Бе-е-еги-и-и-и! — едва-едва услышал он почти забытый мамин голос, такой красивый и такой плачущий.

— Ма-а-ама-а-а! — выкрикнул он, стараясь изо всех сил оглянуться, но ужас уже накатывал на него с невозможной силой, а сердце билось в груди так, что гляди, вот-вот и выпрыгнуло бы.

И ему всё-таки удалось посмотреть назад. Но там уже вовсю поднимались костры, сливающиеся в огромную маску, зависшую в небе над городом.

— А-а-а-а!!!

Ицтли подпрыгнул на кровати, сжав одеяло в кулаках. Призрачный крик по-прежнему стоял в ушах, но никто из ребят не проснулся, а, значит… Снова этот плохой сон. Такой яркий, такой красивый и такой горький, как только открываешь глаза. Чувство, будто потерял кое-что очень важное.

В этот раз он проснулся заметно раньше обычного. Прежде, когда возвращался кошмар о доме, сон заканчивался у пристани, где Ицтли искал нужный корабль и не находил. Сейчас же ему впервые удалось оглянуться. Что бы это значило?

Под полом ничего не стучало. Обычно так бывало, когда типографию закрывали на ночь. В комнатке, где спали воспитанники, звуки с первого этажа были единственным способом понять, какое сейчас время суток.

Мальчик встал с кровати, хмуро посмотрел на свой шкафчик и пошёл вниз на общую кухню. После плохого сна, как папа говорил, лучше всего умыть лицо и руки, тогда причудившееся зло сойдёт вместе с водой. Да и пить хотелось.

В коридоре тускло светились настенные лампы. В их рассеянном свете цвета едва угадывались, но ваза с цветами стояла на своём месте, в углублении под картиной, где был общий портрет самых первых воспитанников коммуны.

Осторожно спустившись вниз по лестнице, мальчик наступил на скрипнувшие доски и на цыпочках стал красться в обеденный зал, но услышал тихий разговор из-за двери. Из щели падал свет ярким, как казалось привычным к темноте глазам, треугольником.

— …бургомистр? — взволнованно говорила тётушка.

— Нет, это кто-то из хористов решил. Мастеру сказали, что металла на складах достаточно, поэтому кузни закрылись до конца месяца.

— Ох, Артемий, и что же теперь будет?

— Не знаю, — знакомый голос старшего брата был полон задумчивости. Что бы ни случилось, это было мало приятным.

Ицтли заколебался. Войти ли сейчас или подождать, пока они договорят? А вдруг что-то важное? А вдруг что-то не для его ушей?

— Мне есть, куда пойти, — сказал старший брат. — Я поспрашиваю у других мастеров. Хорошо, что других из коммуны это всё никак не коснётся.

— Но ты же умеешь петь горну. Разве тебя не оставят в кузне?

— Когда откроется, позовут. Но платить за простой не будут. Вот будь у меня лицензия… А она пока только пишется. Мне ещё экзамены на неё сдавать.

— Артемий… Ты совсем уже взрослый.

Послышался смех:

— И проблемы тоже взрослые. А как там наши? Мне ни с кем из них беседовать не надо? И из-за них тоже…

Ицтли замер.

— Всё в порядке, — после некоторой заминки ответила тётушка. — Правда всё в порядке. Конечно, сейчас у некоторых начинается такой возраст, когда они начинают себя вести назло всем, но никто не проказничает настолько, чтобы у нас у всех были проблемы.

— Это хорошо. А то я каждый раз думаю, что слишком строгий, — мальчик услышал шаги и отчётливый железный стук, после чего раздался тонкий свист пара. — Самовар закипел. Где у нас чай…

— Во втором сверху шкафчике.

— А, нашёл. Спасибо.

Настала тишина и Ицтли наконец решился. Он смело постучал в дверь и заглянул на кухню.

Тётушка, как он и ожидал, сидела за столом рядом с переносной масляной лампой. Та ровно горела и освещала кухню вместе с жаровней. Старший брат стоял возле плиты, вороша угли стальной лопатой, и занимался самоваром. Как только Ицтли зашёл, он отложил в сторону совок и повернулся к нему.

— О, малой, — хмыкнул Аптемий, добродушно глядя на паренька сверху вниз. — Чего не спится?

Тётушка же обеспокоенно привстала из-за стола:

— Ицтли?

— Всё хорошо, — мальчик потёр затылок и как-то улыбнулся. Похоже, что очень неуверенно, раз женщина не поверила и подошла к нему, положила ладонь на лоб, а после присела и посмотрела в глаза.

— Снова кошмар?

— Ага… Кажется, я что-то вспомнил, но опять убежал. А можно мне тоже чай?

Артемий задумчиво постучал ногтём по пузатому самовару и кивнул. Ицтли осторожно посмотрел на него и быстро отвёл взгляд: отчего-то показалось, что старший брат понял, что он их подслушивал. Но пареньку всё равно было непонятно, о чём именно они разговаривали.

Хористы… Так в Бартануре называли тех, кто умел использовать магию железа. Она была так похожа на другие стихии, но вместе с этим не давала Глаза Бога. А вот стихия ветра или огня давала. Да вообще все стихии, но не железо, поэтому к поющим стальные песни на материке относились с опаской.

Муцуки рассказывал, что у них в Инадзуме не могут и представить, что можно владеть стихией без дарованного свыше божественного благословения и что этого не должно быть. Но здесь, в Бартануре, бывает. И город существует только потому, что его железные хористы заставляют расти стальные деревья прямо из земли, которые потом спиливают алмазными пилами и скармливают огромным печам под спящим вулканом. И что такой порядок установил первый архонт вольного города, разделив свои силы между всеми живущими на острове людьми и прочими созданиями.

Правда, потом сенсей Муцуки долго смеялся и говорил, что всё это сказка, потому что не может быть так, чтобы стихия была, а её архонта не было, но ничего больше рассказать не мог. Он и сам не знал. И, наверное, даже хористы не знали. Но об этом Ицтли не думал — он хотел стать моряком, а не получать Глаз Бога и жить героическую жизнь. Может быть, потому, что в его снах было много огня, созданного стихиями.

Старший брат поставил перед ним чай и сел между мальчиком и воспитательницей. Ицтли взял кружку в руки и подул — слишком горячая вода, почти кипяток. Совсем внезапно пришла мысль, что Артемия он в последнее время мало видит, но как появилась, так и пропала, потому что старший брат спросил:

— Как дела в школе?

Ицтли упёрся взглядом в потолок и вдруг случайно хихикнул. Но сразу же ойкнул и нахмурил лоб:

— Я лучше всех разбираюсь в географии! Вот недавно была проверка, я назвал все королевства и нашёл их на карте мира!

— Неплохо. А какие ещё успехи?

— Ну… По чистописанию мадам меня хвалит, книги я тоже читаю все, какие надо. А вот сенсей Муцуки… Он очень неинтересно рассказывает. Я на его уроках пытаюсь не спать, а учусь потом сам. А! Недавно он не стал проверять мою домашнюю работу, сказал, что я всё списал и он вызовет тётушку в школу.

Старший брат усмехнулся и потёр подбородок:

— Годы идут, но он всё такой же. А ты списал?

— Только с учебника. Но решил сам!

— Молодец, малой, — брат протянул ладонь, чтобы, похоже, потрепать мальчика по голове, но тут тётушка его вполголоса окликнула:

— Артемий…

— Да не, — непонятно отозвался старший и похлопал Ицтли по плечу. — Ты всё ещё хочешь стать моряком?

— Ага… И я поэтому хорошо учусь! А то, что сбегаю с уроков сенсея, так потом читаю всё в учебнике. И мне тетради дают.

— Всё-таки сказал, ха-ха, — брат убрал руку и в свете лампы Ицтли вдруг заметил паутинку белёсых шрамов под рукавом.

В обычное время он бы не обратил внимание, но сейчас вдруг вспомнил, как Артемий однажды обмолвился, словно это его раскалённое железо поцеловало, и чуть не вздрогнул. Поэтому сперва слегка заикнулся:

— Я… я ещё по-другому убегаю с его уроков… Я котёнка нашёл. И о нём забочусь. Не будешь смеяться?

— Добрая ты душа, Ицтли. Если бы ты заслуживал, чтобы я с тобой серьёзно поговорил, я бы поговорил, — Артемий вздохнул. — Хорошо, что ты о нём заботишься. Но скажи, что ты можешь для него сделать? Только убегать с уроков и подкармливать? Так если это беспризорный котёнок, то он долго не выживет на улице. Ему нужно найти дом, особенно по зиме. И ты тоже хорош, кормишь его… Он к тебе привыкнет и всё. Ты сделаешь хуже и себе, и ему. Ицтли, ты же знаешь, в коммуне домашних животных держать нельзя.

Ицтли сжал губы и помотал головой, на что Артемий понимающе кивнул с грустной улыбкой:

— Вот поэтому ты и добрая душа… Ладно, не хотел я с тобой серьёзно говорить, само получилось. Просто… Тётушка Марта, я ему скажу. Ты же умеешь держать секреты?

— Ага! Я их очень хорошо держу!

— Я через два месяца уйду из коммуны.

Ицтли захлопал глазами, глядя то на тётушку, то на старшего брата. Они оба были очень серьёзными и не похоже, чтобы шутили.

— То есть… как?

— Мне уже скоро совсем много лет исполнится для того, чтобы оставаться в «Северной звезде». К тому же у меня есть теперь и работа, и дом, — Артемий усмехнулся и отпил чай из своей кружки, — так что скоро у вас у всех будет новый старший брат. А когда-нибудь им станешь и ты. Будешь, как и я сейчас, сидеть на кухне и болтать с малышнёй… Или говорить учителям, что младшие возьмутся за ум, ну вы же сами поймите, им гораздо интереснее бегать за голубями, чем сидеть за партами. Я ведь тоже был ребёнком, я ещё это помню.

— А… о чём вы говорили? Я немного услышал, когда подходил…

— Всё меняется, — ответила тётушка. — Царица хочет, чтобы мастерские Бартануры работали только для её страны и делали железные корабли, как этот, который сейчас в порту стоит. Его ведь тоже построили мы, бартанурцы, и по её заказу… Самую настоящую плавучую крепость. А если «Адмирал Мороз» приплывёт к берегам Ли Юэ? А если их будет несколько?

— Да не беспокойся, тётушка, — старший брат поморщился. — Все эти разговоры о войне совершенно бессмысленны. Какой дурак нападёт на страну, которую защищает архонт? Да и вообще, со Снежной у нас взаимопонимание… Слушай, Ицтли, иди спать.

— Ты ведь помнишь, завтра ты вместе с другими детьми показываешь приезжим город, — сказала воспитательница и внезапно строго посмотрела на мальчика.

— А-ага, да. Спасибо за чай, он вкусный. Доброй ночи, тётушка. Доброй ночи, брат.

— И тебе, — хмыкнул старший.

Тётя тем временем подошла к кухонным шкафчикам и вдруг, поискав там что-то, протянула чайную ложку:

— Положи под подушку. Пусть железо защитит тебя от плохих снов.

Мальчик кивнул, сонно поблагодарил, зевнул и отнёс пустую кружку в мойку. Тёплая вода брызнула ему на руки, слегка пузырясь и шумя в трубах.

Ицтли, закончив с посудой, ополоснулся, ощущая, как тревоги стекают вместе с крупными каплями. Старший брат снова ставил самовар: похоже, он собирался ещё долго сидеть на кухне и разговаривать о взрослых делах с их общей приёмной мамой.

Поднявшись наверх, мальчик вдруг остановился рядом с вазой и посмотрел на общий портрет первых воспитанников «Северной звезды». Посередине между самыми маленькими детьми и взрослыми ребятами стояла уже немолодая, но так похожая на тётушку воспитательница. И дом, где раньше была коммуна, был совсем не таким, как сейчас.

Ицтли нащупал в кармане и сжал в кулаке чайную ложку. Он только сейчас полностью понял, что ему сказал Артемий. Точнее, не столько понял, сколько почувствовал, что совсем скоро, и старший брат по-настоящему уйдёт. А там… Появится ли в конце учебного года? Похвалит ли за хорошие отметки в школе? Будет ли на дне рождения праздновать со всеми? Ведь и другие старшие братья, которые были до него, очень редко навещали тётушку и младших в «Северной звезде». Мальчик не понимал, что же им мешает хоть немного приходить почаще…

— Я тоже стану старшим братом? — подумал он вслух и посмотрел на свои покусанные ногти, под которыми были тёмные полоски грязи. Она появлялась как-то сама, честно. А думать про то, что однажды он тоже оставит коммуну и уйдёт куда-то далеко… В далёкое плавание… Это было очень необычно понимать, что мечта на самом деле может сбыться.

Вернувшись к себе и положив ложку под подушку, как тётушка и говорила, он лёг и уставился в потолок, вспоминая шум волн. В своём кошмаре он никогда не успевал отплыть из Натлана до того, как жадный огонь набрасывался на пристань. Но тогда, в настоящем мире, он успел.

Когда всё только началось, мама сказала ему бежать на корабль, который готовился к отбытию, а папа дал мешочек с деньгами. «Что бы ни случилось, всегда верь в лучшее!» — эхом доносились до паренька последние услышанные им от отца слова. «Доплыви до Ли Юэ! Оттуда до Монштадта есть прямая дорога. Обещаю, мы будем ждать тебя там!» — плакала мама.

— Почему мы не побежали все вместе? — пробормотал мальчик. — Я бы тогда не ошибся кораблём…

«Но и не попал бы в Бартануру», — шепнула очень взрослая мысль.

Да. Не попал бы. Не познакомился со столькими хорошими ребятами. Не узнал бы, что не нужно прятаться в трюме — всё равно найдут. Но матросы оказались добрыми. Пусть и не плыли в Ли Юэ.

Остаток ночи прошёл без кошмаров. Чайная ложка под подушкой действительно помогла.

Глава 3. Утро

Свежий и внезапно тёплый ветер овевал ноздреватый снег и играл с повсюду капающими сосульками. Солнечный свет искрился в брызгах луж и в отражениях стёкол. Телеги вязли в проседающих колеях, скользили по мокрым камням; отчаянно ругались дворники, домохозяйки ошпаривали пороги кипятком, чтобы смыть накопившуюся грязь.

Оттепель в это время года была очень редким событием. Даже хозяин типографии, пришедший с рассветом к хозяйке коммуны, был немало удивлён, а уж на что он коренной бартанурец! Казалось, дыхание весны овеяло город и подарило живущим в рассечённой бухте несколько тёплых деньков, но посыльный из ратуши зачитал, что ближе к ночи снова ударят морозы, да такие сильные, что хороший хозяин собаку на улицу не выпустит. А предсказаниям Ртутной башни можно было верить.

С самого утра всё не задалось. Сперва куда-то пропала шапка. Итцли едва её нашёл в углу под чужой шубой. Потом его закидали снежками с обеих сторон, когда он пробегал мимо ледяного городка. В другое время мальчик бы позвал однокашников и вместе с ними захватил бы крепость, но надо было заниматься делом.

Вообще, это не было прям работой, как помощь пекарю или складывание обложек для книг, которые потом выпускал хозяин типографии. Пареньку из Натлана рассказывали, такая традиция в Бартануре появилась много веков назад — пять или семь. Тогда на архипелаг Барзель — так Железные острова называли по старому наречию — приплыло много людей, которые потом стали такими же жителями города, как и остальные. Но поначалу они постоянно терялись в переплетениях улочек и не могли найти дорогу обратно. Поэтому ребятня, постоянно игравшая там, куда взрослые не решались заходить, помогали потерявшимся возвращаться к своим семьям.

Муцуки, когда рассказывал эту сказку, был очень задумчивым, как будто он по-настоящему в неё верил. А вот Ицтли не верил. Ведь не может быть так, чтобы дневной город и ночной отличались друг от друга настолько, чтобы появлялись даже другие дворы, а кварталы менялись местами. Один раз над ним очень обидно пошутили, пообещав показать тайную комнату… Всю ночь простоял под тенью часовой башни, ожидая, когда откроется волшебная дверь в стене, и простыл. Потом мама того мальчишки приходила в коммуну и приносила суп на курином бульоне, сильно извинялась. Но вот Муцуки говорил, что в каждой сказке есть доля правды и что эта традиция действительно появилась потому, что Бартанура очень важный торговый город, а кто, как не дети, лучше всего знают все его закоулки и интересные места?

Правда, Ицтли не нравилось, что сенсей потом добавлял: показывать город полезно и для приезжих детей, которых в его классе было большинство, ведь так они тоже знакомятся с их новым домом. Вроде бы правильно говорил, но мальчику всё равно не нравилось. Ему казалось, будто старый учитель отчего-то на них всех злился, но скрывал это за своими взрослыми словами.

Как бы то ни было, из-за резкой оттепели с торгового корабля на берег сошло совсем немного купцов, да и те не рисковали бродить по раскисшим сугробам. Ицтли поболтал с ребята из других коммун, побродил по пристани, отвёл даже одного путешественника из Снежной до гостиницы и получил мелкую мору в награду. И всё. В порту ходили только грузчики, которые перекладывали ящики и коробки в паровые повозки, ездящие до складов и обратно.

«Адмирал Мороз» безмолвно наблюдал за людским копошением. В Рассечённой бухте плавали льдины, иногда сталкиваясь друг с другом и рассыпаясь. Скукота… От жары мальчик даже снял шапку и поглядывал на портовые часы, которые отсчитывали последние минуты до полудня. А уж там Ицтли был волен делать всё, что хочет. Например, купить пирожок с мясом. Два пирожка!

— Хэй, парень!

Сперва мальчик не понял, к кому именно обращаются. Неподалёку от пустых лавок у доски с объявлениями стоял приятель из другой коммуны, рядом с торговым кораблём крутился другой, третий вообще у выхода из порта то появлялся, то пропадал: не пойми что делал. Поэтому когда услышал во второй раз тот же голос и уже заметно ближе, повернулся в сторону путешественника, который ничуть не смущался ни широких луж, ни того, что паренёк, который должен быть его проводником по городу, не откликается.

Ицтли растерялся, а стоило ему встретиться взглядом с путешественником, как все нужные слова разлетелись, как испуганные воробьи. И это был точно-точно путешественник. Или даже искатель приключений, ведь, во-первых, взрослый улыбался. По-настоящему, а не как обычные купцы. Во-вторых, у него был меч в ножнах и очень необычная одежда. Ицтли даже не знал её названия. Зимний кафтан? Но на нём такие кармашки и пуговицы… Никто в Бартануре не носил ничего подобного. Даже торговцы из Снежной чаще всего были в шубах и кушаками, под которыми висели толстые кошели, а у приезжего — какая-то фляга с чёрной пылью… И синий плащ такой интересный, с острыми орнаментами. Прям вензеля стихийных элементов напоминали! А ещё дядя был без шапки и ничуть не обращал внимания на то, что его серые волосы растрепались. Тётушка бы цокнула языком.

— Добропожаловать! — выпалил Ицтли и нахлобучил ушанку на макушку. — Я могу проводить вас по городу, если нужно!

Незнакомец искренне рассмеялся и вдруг присел, оказавшись вровень с мальчишкой:

— Знаешь, как дойти до лавки «Тайны янтаря»? — спросил мужчина, а в глазах у него словно искры плавали. Золотистые искорки на серой радужке.

— Конечно! — Ицтли моргнул и понял, что ему всё привиделось: не было никаких светящихся точек. — Ею дядя Анатолий хозяйничает, ой, то есть, заведует!

— А он в Бартануре, не знаешь?

Мальчик задумался, но путешественник, похоже, что-то про себя решил, кивнул и распрямился:

— Пошли, мой юный друг, как раз и узнаем!

— А… А я вам нужен? — чуть было не пискнул Ицтли, вдруг смутившись.

— Конечно! Давно я в родном городе не был, вдруг лавка уже в совершенно другом месте находится. Заодно покажешь, что поменялось.

Мужчина хмыкнул, протянул ребёнку ладонь в искусно выделанной перчатке и сказал:

— Велимир. Авантюрист, в прошлом торговец. А тебя как зовут, герой?

— Ицтли. Я не герой, — под нос пробурчал он, но руку пожал.

— Так, может быть, станешь ещё, — усмехнулся Велимир и недовольно посмотрел на свои заляпанные сапоги: — Да уж, я и забыл, какая в бухте может быть погода… Пошли, Ицтли, не будет терять время.

Дядя Велимир оказался очень интересным рассказчиком. Оказывается, он действительно много путешествовал по Тейвату, бывал во всех семи королевствах и во многих других местах и подземельях. Ицтли слушал его, раскрыв рот. Он и не знал, что на свете могут существовать геовишапы размером с целую башню хористов или мануфактуру из района мастеровых. А уж когда Велимир рассказал о том, что видел мимолётом настоящего архонта на Церемонии Сошествия в Ли Юэ, мальчик едва не пискнул от смущения и восторга.

Странное дело, но Ицтли прям верил тому, что дядя ему рассказывал. Велимир честно признавался, что в одиночку даже самый умелый искатель приключений не всесилен. Да что там! Дядя себя и умелым авантюристом не считал. Просто немного более везучим, чем другие.

— А кем хочешь стать ты, когда вырастешь? — мимоходом спросил Велимир, когда они проходили мимо лавки с механическими игрушками.

Мальчик тогда рассказывал, что паровые телеги — недавнее изобретение, которое появилось почти сразу же после строительства того огромного железного корабля-ледокола, и вопрос путешественника застал его врасплох.

— Это, я хочу стать моряком.

— Моряком? А почему именно им? — похоже, дядя удивился его ответу, поскольку посмотрел так то ли заинтересованно, то ли задумчиво.

— Я… — начал было Ицтли и вдруг запнулся.

— Ты ведь из Натлана? — переменил странник тему. — Сколько не бывал там, всегда удивлялся, что почти все, кто родился в Натлане, рыжеволосые, словно огнём поцелованные.

— Да, я оттуда…

— А как в Бартануре оказался?

Ицтли пожал плечами. Всё то воодушевление, которое его охватывало буквально недавно, куда-то испарилось.

— Мама и папа сказали на корабль садиться. А он до Бартануры плыл. Вот так и оказался.

Велимир хмыкнул.

— А где твои мама и папа?

— Где-то…

Путешественник потёр подбородок и глянул сочувственно, похоже, догадавшись, почему парнишка отвечал неохотно. «Так ты сирота?» — ждал мальчик вопроса, но вместо него услышал сдержанный и отчасти печальный голос:

— Поверь, я тебя понимаю.

Но не успел Ицтли спросить, что дядя имеет в виду, как вдруг прямо перед ними проехала паровая телега, полностью гружёная снегом.

Велимир проводил её взглядом и, жестом показав мальчишке подождать, подбежал к ней, запрыгнул на ступеньку рядом с рычагами и что-то сказал водителю. Тот засуетился, повернул на пешеходную сторону улицы и остановил машину.

Взмахами показав мальчику, чтобы тот подходил, авантюрист ткнул куда-то под днище и увидев, как изменился в лице кучер паровой телеги, кивнул ещё раз. Мальчик услышал только последнее, что Велимир говорил:

— …И проверьте ходовую, там слишком высокое давление. А, Ицтли, прости, я не мог остаться равнодушным, — мужчина виновато развёл руками и улыбнулся, после чего наклонился к водителю, который звонко стучал под колёсами каким-то инструментом, и сказал, перекрикивая шум: — Я, конечно, не уверен, но вряд ли при нормальной работе движителя тот должен свистеть, когда клапан для стравливания пара закрыт!

Его собеседник сперва неразборчиво поддакнул, а после, высунувшись наружу, повторил:

— Спасибо вам за помощь, добрый человек. Боюсь, сам бы я заметил только тогда, когда паровозка встала. Или того хуже. Страх-то какой…

— Хорошего вам дня и мой совет, обратитесь к мастеру, — Велимир пожал руку кучеру и подмигнул Ицтли. — Ну а мы пойдём дальше. Скоро до нашей лавки?

До «Тайн янтаря» оставался ещё квартал, но мальчик теперь не очень хотел разговаривать. Он размышлял над тем, что увидел, и немного волновался из-за того, что прошло уже много времени. Обычно в этот час он уже подкармливал котёнка, но до того дома ещё надо было дойти, да и пирожки купить… Дядя тоже задумался и больше смотрел по сторонам.

Жилой район пустовал, мало прохожих было. Гомон людей остался далеко позади, вот и шли они в молчании.

— Ицтли, а скажи, сколько ты уже лет живёшь в Бартануре? — нарушил Велимир неловкую тишину.

— А… Семь лет.

— Так тебе четырнадцать?

— Тринадцать.

— Совсем скоро взрослым будешь, — усмехнулся мужчина и вздохнул. — Знаешь, в последний раз когда я возвращался, никаких паровых телег и других механизмов не было даже на чертежах. Только в очень смелых мечтах немногих моих знакомых, которые… Один точно в хор вступил, я знаю. Другие… Двадцать лет прошло. Целая жизнь, так посмотреть. Тебе вот сейчас тринадцать. А сможешь ли ты представить, какой будет Бартанура, когда тебе исполнится тридцать три?

— Дядь… Я, наверное, буду как и вы, путешествовать по Тейвату.

— Ты хотел быть моряком, малыш. Моряки — очень храбрый народ, ведь они меняют спокойную и защищённую архонтами жизнь на… — мужчина покачал головой. — Ладно, не бери в голову. Если тебе есть, ради чего стремиться к другим берегам Тейвата, то возьми свою судьбу в свои руки и не жди милости богов. О, а вот и наша лавка.

Ицтли озадаченно моргнул. Он так увлёкся разговором, что не заметил, как вывеска оказалась прямо напротив них. «Тайны янтаря», ювелирная лавка, за витринами которой сверкали искусно огранённые самоцветы, брошки и кольца, освещаемые даже днём тёплым светом, таким похожим на блеск закатного солнца. Из-за этого с улицы казалось, будто там другой мир, целиком янтарный и волшебный.

— Если хочешь, можешь зайти со мной, — невзначай произнёс Велимир, не глядя на парнишку.

— А… Мне идти надо, — мальчик, занервничав, потеребил край сползшей с головы шапки-ушанки.

— Надо… Ох, извини меня, задумался, — снова немного неловко улыбнулся Велимир и вдруг снова присел, сравнявшись ростом с Ицтли. — Спасибо тебе за помощь, малыш. Возьми, это тебе.

Сперва воспитанник коммуны не понял, о чём речь, но потом его словно обожгло: мора! За то, что он водит гостей по городу, ему полагается мора! А он совсем о ней забыл!

— Вам спасибо, дядя… Велимир, — пробормотал мальчик, забрав причитающиеся ему монетки.

— Ну, прощай, — путник подмигнул и вдруг легонько стукнул по лбу, как щелбан поставил. Но совсем не болезненный и не обидный. — Быть может, наши дороги ещё пересекутся! Расти большой и следую за мечтой. Но сперва — найди, ради чего тебе стоит бороться. Тогда, я думаю, мы точно ещё повстречаемся, — дядя прикрыл глаза, в которых, казалось, снова замерцали искорки, и встал в полный рост. — Тебе надо было идти. Пока, Ицтли из Натлана.

Мальчик смотрел ему вслед до тех пор, пока дядя не скрылся за дверью лавки, и только тогда посмотрел на мору, которую он ему дал. Одна из монеток была той, которые делали только хористы.

На ладони у Ицтли лежал кругляш — радужный трисклеон.

Глаза у мальчика в этот момент стали такими же широкими, как этот самая денежка из электрона. «Все в коммуне обзавидуются!» — только и подумал он, пытаясь закрыть рот.

Это была действительно очень дорогая вещь. Почему дядя отдал его за просто так?

На часах было уже далеко за полдень, когда Ицтли наконец добрался до того тупичка, где в подвальном окошке жил его котёнок. Пирожки под курткой ещё оставались горячими. Счастливая монетка, завязанная в поясе, тоже как будто грела.

Мальчуган шёл едва ли не вприпрыжку всю дорогу, но когда увидел стоящую возле входа в тупичок телегу, на этот раз обычную, с лошадьми, замедлил шаг и насторожился.

— Эй, мелкий, куда лезешь! — окрикнул его дядька с лопатой. Двое других в это время набрасывали мокрый снег в телегу.

Очень много снега. Откуда его было здесь столько? Ещё же вчера по дворику можно было спокойно ходить, а сейчас он по пояс…

— Я… Я из коммуны «Северная звезда»! Дяди, можно я вам помогу?!

— Коммунист, значит?

— Кузьмич! — окрикнул его один из работников, вонзая в снег лопату и опираясь о неё. От его полушубка валил пар. — Хватит лясы точить. И кто этот малой?

— Из коммуны. Помочь хочет, — коротко отозвался дядька.

— Ну так пусть помогает! А хотя обожжи, я к хозяину схожу, скажу, что да как. Как звать, малой?

— Ицтли, дяденьки!

— Жди здесь, если хозяин скажет «добре», тогда возьмём в дело. А то…

— Да кто детям из коммуны откажет, — хмуро сказал Кузьмич и повернулся к Ицтли. — А ты сам смотри. Работы много. Снега ночью выпало много. А утром, как таять стал, вот с крыш он и сошёл, завалил тут всё. Мокрый он и тяжёлый…

— Но хотя бы под ногами ничего не хлюпает, — сказал вернувшийся работник. — Эй, малой, добро получено. Тебе тоже будет за помощь. Вот лопата, смотри не поломай.

— Спасибо вам, дяденьки! — выпалил Ицтли и вместе со взрослыми дяденьками стал бросать снег в телегу.

Лаз… То самое подвальное окошко было полностью засыпано. Мальчик глубоко вдохнул и выдохнул. Отчего-то сердце сильно стучало в груди.

Он работал так усердно, что едва не пропустил свою страшную находку, но когда поднял серый кусок ледышки, то наконец разглядел, кого же раскопал на самом деле под толстым слоем перемешанного со льдом снега, совсем рядом с подвальным окошком — это был его котёнок.

По всему заснеженному тупичку разнёсся детский плач.

Глава 4. Сумерки

Когда много лет спустя Ицтли вспоминал тот вечер, он вновь и вновь ощущал себя насквозь продрогшим, почти полностью обессилевшим и бредущим сквозь нескончаемую метель.

Как до этого всё дошло? Разве мог он что-либо поменять, успел бы спасти котёнка, которого засыпало по несчастливой случайности? Вряд ли, есть вещи, над которыми человек не властен, каким бы он сильным ни был. Даже глаз бога не помогает исправить совершённые в прошлом ошибки, а лишь напоминает о них. И, может быть, помогает избежать их повторения в будущем. Но эти размышления пришли к нему далеко не сразу, совсем не сразу. Не в тот вечер, когда мальчик упустил из рук шанс вернуться в город засветло. О таком он тогда и не думал.

Его одолевало искреннее горе, с каким не всякий взрослый справился бы. Его котёнок, которому он так и не успел дать имя, которого хотел забрать к себе, пусть это и было нельзя… Он умер. Это было совсем неправильно, настолько нелепо и грустно, что отчего-то на дядю Велимира у Ицтли росла глухая обида. Казалось, если бы путешественник к другому бы подошёл, то всё случилось бы иначе, ведь из-за него мальчик и опоздал.

А вдруг котёнок выбрался наружу, ожидая, когда придёт его друг, и поэтому его накрыла снежной лавиной? А вдруг Велимир что-то знал и подарил ему эту особую денежку не просто так? Ицтли в какой-то момент даже хотел выбросить её в снег, когда особенно сильно слёзы щипали, но, шмыгнув носом, передумал. Всё-таки подарок… Да и глупые это были мысли, совсем неверные.

Но прежде чем наступил вечер, сперва должен был пройти день. И он тоже остался в памяти, пусть и не целиком…

До старого Бартанурского кладбища идти было около часа по загородной дороге, но из-за оттепели приходилось осторожничать, чтобы не поскользнуться на мокрых камнях и не упасть со склона. Дома остались далеко позади; с вершины холма открывался вид на бухту между рассечённых скал, на кварталы мастерских и цехов, затянутый волнующимся туманом. Здания казались спичечными коробками, даже меньше, а улицы напоминали соломинки, по которым бегали мураши. Где-то там была и та пекарня, в тупичке за которой был тот самый подвал.

Едва работники закончили с уборкой снега, как Ицтли пошёл к себе в коммуну — надо было сказать тётушке, как прошла работа, и отдать положенную долю от заработанного. Мальчик был так расстроен, что совсем запамятовал показать трисклеон хористов. Пробормотав, что сегодня задержится, потому что поиграет с друзьями из прибрежного приюта, он пошёл к загородному кладбищу. Ему было стыдно обманывать, но совесть ничего не могла поделать: её уколы полностью терялись в сосущем чувстве того, что на самом деле во всём виноват только он сам. А раз так, что одним проступком больше или меньше — уже не было важно. Поскорее бы закончился этот ужасный день!

Ицтли хотел похоронить своего котёнка. Коробочка с ним оставалась в кармане шубы, укрытая варежками. Тётушка, хоть и поняла, что у её воспитанник чем-то очень расстроен, но отпустила, наказав только вернуться до вечера. Это он и собирался сделать, ведь надо было только сходить туда и обратно. «И могилку выкопать», — испуганно, ведь чуть не забыл, подумал Ицтли и взял с собой ручную лопатку.

Паренёк долго думал, где именно оставить маленького друга. Слова Кузьмы о том, что он бы выкинул тельце в мусорный бочонок, очень расстроили мальчика, но вряд ли дядька сказал это со зла. Но именно они и побудили сходить к настоящему кладбищу, а не закопать где-нибудь во дворе коммуны или на каком-нибудь пустыре.

Парнишка совсем чуть-чуть не успел на обед в коммуне, но если и пришёл вовремя, то не остался бы: кусок в горло не лез. При виде тех самых пирожков с мясом, которыми он делился с питомцем, на глазах снова выступили колючие слёзки. Вот и поел он их через силу, только чтобы дойти до нужного места.

И никто, совсем никто не понимал, насколько он несчастный. Даже тётя Марта, которая всегда была такой чуткой, однако если бы она уселась бы рядом с ним, как обычно, если бы спросила ласковым голосом, что случилось… то что бы тогда? Отказался бы Ицтли от своего решения? Перестал бы ощущать себя жалким и всеми брошенным? Вряд ли.

Почему-то ему казалось, что стоит оглянуться на город — и там расцветут огненные костры из сна про тот самый день, когда он бежал из Натлана. Или что он спит наяву, совсем потеряв счёт времени и шагая между заносов и талых сугробов — эту дорогу плохо чистили, по ней мало ходили. Редкая зимняя птица перелетала между ветвями рябин, растущих по краям рядом с заборами. А вот если бы выйти на главный тракт, то к вечеру можно было бы дойти до деревеньки рядом с заливными террасами… И дороги там не в пример лучше убраны.

«Хочу домой», — отчётливо подумал Ицтли, сжимая губы и глядя вперёд. Дом… А где этот дом? Старый, где он жил с мамой и папой, сгорел давным давно. Коммуна «Северная звезда»? Разве что… Но и там он хотел забиться в самый тёмный угол чердака и сидеть там, пока не наступит глухая ночь.

В отличие от покосившихся деревянных ограждений по краям дороги, кладбище было обнесено каменной стеной. Старший брат шутил, что это для того, чтобы изнутри никто не вышел, чем страшно пугал впечатлительную малышню, но Ицтли сейчас никого и ничего не боялся. Да и ворота были открыты… И вообще, если бы Артемий говорил правду, то смотритель кладбища не жил бы прямо там.

Внутри, за стенами, было много-много разных заборчиков и памятных камней. Тут и там находились даже домики-склепы. Вдалеке виднелась крыша храма, возле которого росло старое дерево со светящимися прожилками. Говорили, что оно священное. На новом кладбище такого не было.

Найдя подходящее место между рядами захоронений — выступающий из земли корень, который своим теплом растопил весь снег — мальчик стал копать ямку, поминутно оглядываясь, чтобы его смотритель не поймал с поличным. Земля поддавалась легко: влажные и рыхлые комки росли горкой. Выкопав достаточно, Ицтли достал коробочку, в последний раз взглянув на котёнка, и положил её внутрь, после чего быстро закидал землёй, разровнял и отошёл, присматриваясь к могилке. Едва ли что сейчас напоминало о том, что тут произошло. Только чуть более тёмная земля намекала, что здесь копали.

Мальчик вздохнул, ощущая пустоту в сердце. Казалось, будто что-то поменяется, как только он похоронит своего маленького пушистого друга, но стало только горше. Теперь точно нет пути назад.

«В Мондштадте…» — послышался голос отца в воспоминаниях, и Ицтли закрыл глаза, со всей силы пробуя вспомнить всё, что папа ему говорил.

«В Мондштадте есть предание, что после смерти дух человека остаётся жив. Он становится единым с ветром, превращается в свободное дуновение, которое потом проносится над полями и лесами, никем и ничем не скованное. Ведь так нам говорил лорд Барбатос: "Будьте свободными, как ветер!"»

«Стать ветром — это, наверное, неплохо, — говорила мама. — А вот у нас принято прощаться с ушедшими, отправляя их в огонь. Но огонь забирает только тела, а души… Они возвращаются в мировое древо, которое питает всю жизнь и пронизывает корнями все благословенные архонтами земли».

«Мама, папа, а расскажите мне о мировом дереве!»

«Слушай, Ицтли. Растёт оно далеко-далеко за океаном и светится, как солнце, своими листьями…»

Мальчик снова вздохнул и вытер слёзы. Отчего-то ему стало чуть полегче. На самом деле.

— Прости меня, дружок. Я… буду помнить о тебе.

Звук собственного голоса привёл Ицтли в чувство. Он оглянулся, посмотрел на небо: по нему плыло много облаков, а ветер, обдувающий лицо, становился всё холоднее и холоднее. Солнце заметно склонилось к горизонту, но до заката было достаточно времени. Надо было возвращаться обратно, пока не началась обещанная Ртутной башней непогода. После такой сильной оттепели должна была начаться страшная вьюга.

Спускаться с холма оказалось сложнее, чем подниматься. Приходилось держаться за хлипкую ограду и не слишком спешить. А ещё и непогода мешала идти: порывы ветра становились всё сильнее и сильнее, иногда чуть не сбивая с ног. Но что хуже всего, мальчик совсем забыл о том, что с собой еды у него нет. Съеденные после полудня пирожки уже никак о себе не напоминали, а между тем пальцы в рукавицах озябли — первый признак того, что он проголодался. Нет, второй, первый — это бурчащий живот.

Ицтли не сразу понял, почему на дороге стало так темно. Сперва он подумал, словно солнце уже полностью зашло в море, но потом ему в лицо ветер бросил снежную крупу. Мальчуган закашлялся от неожиданности и поплотнее запахнулся в шубу, а шапку натянул аж на глаза.

Рано, слишком рано, он даже не прошёл половину дороги! Теперь идти будет в два раза сложнее, чем раньше! «Ничего, я и в метель до города доберусь!» — подбадривал себя он, держась возле заборов, но вьюга становилась только сильней. Даже загоравшиеся огни вечерней Бартануры, и они скрылись за снежной пеленой. Совсем скоро мальчик вообще не видел, куда идёт, и только надеялся, что по нужной дороге. Промелькнула запоздавшая мысль, что раз уж начался такой снегопад, от можно было бы вернуться обратно и попроситься заночевать у смотрителя кладбища, но и позади всё сливалось в мельтешащую снежинками кашу.

Впервые за долгое время Ицтли испугался. На шапку и шубу налипло много так снега, что они стали тяжёлыми и мокрыми. Дышать становилось всё трудней, а ноги и руки жутко устали. Сейчас бы если в кармане завалялось хоть что-нибудь, хоть какой-нибудь рисовый колобок из тех, какие так любит сенсей Муцуки, хотя бы хрустящий хлебец… Но нет, ничего не было.

«Я дойду?» — совсем неуверенно спросил сам себя мальчик, щурясь в снежную круговерть. Ему вспомнилось, как он нашёл своего котёнка, каким он выглядел под снегом… «Меня тоже засыпет? Почему? Почему так?»

Увы, никто не мог ему ответить, ведь посреди буйства стихии он оказался один-одинёшенек. Тётушка? Братики и сестрёнки? Даже не смешно — они все оставались в коммуне, в тепле, защищённые стенами от этого ужаса, который обрушился на архипелаг Барзель перед наступлением ночи.

Ицтли шёл, пока хватало сил. В какой-то момент рука схватила пустоту: заборы кончились, а это значило, что совсем скоро должны быть городские ворота. Обычно над ними ярко горели фонари, но сейчас он их не видел. Может, из-за снегопада?

Он поторопился, прикрывая лицо рукавицей, и вдруг упёрся в стену. Выпуклые камни показались ему странными, но он слишком устал, чтобы задуматься, что с ними не так. Единственная мысль, которая билась у него в голове, была лишь о том, что он наконец-то дошёл.

«Ворота, я сейчас дойду до ворот», — бессвязно бормотал про себя мальчуган, чуть не плача от того, как у него болели пальцы рук и ног. Похоже, что он их слишком заморозил, но ведь если ещё немного пройти, то он отогреется в ближайшем магазинчике, ещё немного!

Шаг за шагом. Шаг за шагом. Ицтли ступал по рыхлому снегу, который хрустел под ботинками свежесхватившейся ледяной корочкой. Левой рукой он касался каменной кладки, закрывая лицо свободной ладонью в рукавице. На шапке и ресницах нарастал иней от дыхания. Шаг за шагом…

Вдруг он почувствовал, что стена кончилась. Парень покачнулся, не найдя опоры, и завалился набок. Не успев даже удивиться, только вяло-вяло охнул от испуга, он вдруг покатился вниз. Нос и глаза запорошило сразу, щёки намокли — похоже, что упал лицом в снег — Ицтли скорчился, сжимая отчаянно болящие пальцы в кулаки. Дёрнулся, пытаясь подняться. Еле-еле перевернулся из сугроба, в который угодил, и посмотрел вдаль.

Огней города не было. И стены у Бартануры тоже не было, разве что у ворот, ведущих на тракт, по обе стороны расходились каменные «крылья». А это значило, что парнишка заблудился. Никуда с дороги не сходил, но всё равно заплутал.

«Мне совсем не холодно, — слабо подумал он, роняя голову в снег. — Почему мне теперь так тепло?»

Вся грусть ушла. Оставалась только едва заметная досада на то, что так хочется спать. И почему-то Ицтли казалось, что теперь он точно снова увидит маму и папу. Надо только перестать цепляться за эту тонкую ниточку, связывающую его с внешним миром, где властвует стужа, борей, где каждый день надо сражаться за то, чтобы просто жить, где ты одинок, так одинок…

Останься в этом снегу, растворись за белой чертой, не борись, не страдай, позволь ветру забрать твой последний вдох, твоё последнее пламя. И только единственное что-то тормошило мальчишку, не давало ему окончательно соскользнуть в бесконечную дрёму — какой-то жар, распространяющийся снизу живота наверх. Какая-то песня… колыбельная? Мама пела ему колыбельную когда-то давным давно. В коммуне так никто не делал. Откуда ему знаком этот голос? Этот тонкий и чарующий, такой доброжелательный, такой родной…

Ицтли не чувствовал, не мог обмороженными губами ощутить, но он как будто повторял вслед за той песней, которая разносилась в этом заснеженном крае. Где бы он ни оказался, ему было хорошо, как никогда раньше.

Завывающий ветер заносил снежной крупой маленькую фигурку в шубе, такую чужую в этом безмятежном царстве белых грёз.

Глава 5. Полночь

Ицтли видел чудный сон. Он словно лежал в ослепительной черноте под чей-то мелодичный голос, поющий о чём-то светлом на неизвестном языке, от чего ныло сердце. Так даже мама не пела и папа тоже, когда брал в руки лиру. Но как бы мальчик из Натлана не пытался разобрать знакомые слова, ничего не получалось. Но где-то в глубине души он соглашался с певцом, который поднимал голос только ради него, ребёнка, попавшего на грань жизни и смерти, и поэтому Ицтли хотел от всего сердца ему ответить…

«Что? Что я хочу ответить?»

В этом сне его что-то сильно печалило. Что-то из прошлого, когда он ещё жил в Бартануре. Или ещё раньше? Ведь если бы малыш не ошибся кораблём, то сейчас был бы в городе ветров, где его ждали мама и папа. Нет, и это тоже не то…

«Я умер?»

Верно. Он должен был умереть. Его ведь засыпало снегом точно так же, как и котёнка, при упоминании которого сердце сжалось от тоски. Ведь это он виноват в том, что произошло, а раз так, то заслужил, чтобы с ним случилось тоже самое. Заслужил ведь?

Но отчего-то этот сон не заканчивался, пусть Ицтли не чувствовал уже ни рук, ни ног, ни даже тепла своего дыхания. Только дрожь, странная и сильная. А ещё хруст снежного наста под чьими-то шагами. Звук дыхания, горловой рык… Мальчика схватили за ворот шубы и приподняли вверх. Руки безвольно соскользнули и сквозь полуприкрытые глаза он увидел тёплое оранжевое, как при закате или от пламени свечи, мерцание. Слева и справа от него в снег впечатались серебристые лапы. Мгновение, и в них появились прожилки, будто потёки лавы. Лицо обдало жаром, спину тоже проняло. В снегу появились проталины, зажурчали ручейки.

Этот удивительный сон не хотел заканчиваться, поэтому Ицтли совсем не удивился, когда его осторожно перевернули на спину и он увидел того, кто пришёл к нему в этой ледяной пустыне.

Мальчик глядел прямо в морду железного зверя, о котором рассказывали много сказок, но никто из друзей и взрослых не видел на самом деле. Или видели, но не рассказывали.

— Так вот ты какой, ферркайт, — едва слышно прошептал Ицтли, греясь от дыхания одного из зверей самого архонта Бартануры.

Если бы ребёнок не спал, то точно ничего не смог бы сказать, глотая слова от изумления. Но ферркат, фырканьем обдав лицо паренька теплом, лёг вдруг на него сверху и начал по-кошачьи мурчать. Пушистые, похожие на лисьи хвосты обвили его со всех сторон. Небесно-голубой и рассечённый вертикальными зрачками взгляд буравил лоб мальчика, пока внутренний жар железного зверя прогонял последние капли стужи из тела озябшего воспитанника коммуны.

«Как же я хочу спать, — отчётливо подумал Ицтли. — А разве так можно, заснуть во сне?»

Если бы мифический зверь архонта мог разговаривать, то наверняка бы произнёс, что да, можно, но вместо этого мальчик ощутил даже не мысль — тень чувства! — что волшебный спаситель разрешает ему уснуть по-настоящему.

И Ицтли заснул.

Ему показалось, что, прошло совсем немного времени, но пробуждение вышло настолько тяжёлым, настолько смазанным, что он не сразу понял, чей это голос слышит. Нет, не голос. Крик. И только когда он ощутил жуткую боль в руках и ногах, как если их истыкали тысячи иголок, только тогда раскрыл глаза во всю ширь.

Он был в коммуне. В ванне. В воде. В тёплой воде. В обжигающей воде. В жутком кипятке. А ещё его голову держали горячие женские руки.

Тётушка?

— Очнулся! — услышал Ицтли её плачущий голос.

Тётушка! Что со мной, тётушка?! Почему ты плачешь?

— Господин Альберт! — крикнул Артемий. Артемий же, да? — Ицтли, он!..

На глаза мальчишки легла чья-то широкая ладонь в перчатке.

— Он в порядке, — услышал он перед тем, как всё вокруг него запело вновь.

И Ицтли уснул. Опять.

В следующий раз он проснулся уже без той жуткой боли, как сперва. Ребёнок приоткрыл глаза, тихонько поморщился от колючих мурашек, табунами пробегающими по коже от любого телодвижения, и приподнял голову над подушкой.

Мальчик лежал в комнате для больных. Его руки и, насколько можно было разглядеть, были целиком в бинтах. Пальцы с трудом, но шевелились, и Ицтли выдохнул: он их сохранил, они не отморозились. Ноги, вроде, тоже были крепко-накрепко перевязаны, однако и там, когда пробовал подвигать ступнями, ничего прям сильно-сильно не болело.

Ицтли смутно помнил, как ферркайт его согрел, а потом понёс, держа на весу хвостами, по совершенно безлюдной площади промеж домов, в окнах которых горели яркие огни, но это… это была не Бартанура. Не та Бартанура, которую он знал. И здания там были совсем другие: низкие, с острыми крышами, старые. Совсем без паровых труб.

Сбоку раздался шорох, и мальчик повернул голову в сторону звука. Там на стуле сидел смутно знакомый мужчина средних лет с очень строгим и резким лицом. И держался он так, как если бы его высекли в мраморе. Почему именно в мраморе — вертелось на языке, но никак не попадалось на ум. А вот взгляд… Ой, каким же он был пристальным и совсем не дружелюбным. Так Ицтли ни на кого ещё не смотрел. А вот этот человек мог и почему-то мальчик знал, что не просто мог, а ещё и право имел самое полное.

От такого тяжёлого взгляда воспитанник из коммуны хотел спрятаться под одеялом.

— Как себя чувствуешь? — а вот голос у дяди оказался немного добрее, чем он сам.

— Спа… — Ицтли поперхнулся, но взял себя в руки и смущённо сказал: — Спасибо вам, э-э…

— Сэр Альфред из Железной башни, — невозмутимо отозвался мужчина. А вот его юный собеседник резко дёрнулся и чуть не зашипел от боли. Не удивительно — при таком обморожении чудо, что он вообще выжил.

Ицтли же часто дышал, пытаясь справиться с потрясением. Перед ним сидел второй по важности хорист города! То-то он знакомым казался — в аллее набережной была его статуя!

— У меня к тебе есть несколько вопросов, мальчик, — суше и строже сказал господин Альфред. — Уделишь мне время?

— Конечно, сэр, — Ицтли закивал и сел на кровати.

Хорист медленно раскрыл ладонь, на которой мерцал радужной аурой подаренный мальчику трисклеон.

— Откуда он у тебя?

— Я… Простите, сэр, мне его дал один путешественник.

— Путешественник? Как он выглядел?

— Дяденька… Он был высоким. У него были чёрные… Ой, серые волосы. И плащ с вышивкой! Серебряная такая, похожая на элементы стихий.

Альфред подался вперёд, словно хищная птица перед броском, и вкрадчиво спросил:

— А расскажи мне всё целиком, Ицтли. Тогда… — он положил монетку на тумбочку рядом с кроватью и снова сел ровно на стуле. — Тогда я оставлю этот сигил тебе.

Мальчик вздохнул. Рассказ обещал быть долгим, но а как иначе…

Ицтли рассказал хористу Альфреду всё целиком, начиная с утра, как он помогал в порту сошедшим на берег путешественникам, и заканчивая тем, как дядя Велимир зашёл внутрь лавки «Тайны янтаря».

— Ты бы мог проследовать за ним, — заметил Альфред. — Почему отказался?

Пришлось рассказать и о котёнке, и о том, что Ицтли пришлось сделать после того, как он нашёл своего маленького друга в снежной куче, как он попал в метель на обратной дороге и свалился без сил. Под конец хорист сидел с совершенно непроницаемым лицом и со сцеплёнными пальцами в тонких атласных перчатках.

Именно в этот момент до мальчика дошло, что и дядя Велимир, и хорист Альфред в этом были очень похожи, но едва мысль оформилась и грозила озарением, как строгий сэр из железной башни цокнул языком и перебил своего собеседника:

— Я понял. У тебя тоже есть вопросы. Задавай их.

Ицтли осёкся. Он даже и не представлял, что сможет вот так просто обратиться к одному из самых важных людей в Бартануре, как будто они наравне друг с другом. Это всё так странно, как если бы он продолжал спать там, в белоснежной пустыне.

— Сэр Альфред, а правда, что существует другая Бартанура? — выпалил мальчик.

Хорист наморщил лоб и отрицательно покачал головой:

— Нет, это только детские сказки. Бартанура одна и только одна, какую ты видишь здесь и сейчас.

— Но я ведь где-то был, — совсем растерялся парнишка. — Где?

— Не понимаю, о чём ты. Я ощутил стихийный всплеск неподалёку от центральной площади и нашёл в его эпицентре тебя. Металл твоей одежды рассказал, откуда ты, и так я принёс тебя в коммуну. Ты почти до смерти замёрз, Ицтли, — хорист хмыкнул и вдруг встретился взглядом с мальчиком.

Таким особым взглядом, словно бы спрашивал про себя, поймёт ли его собеседник или не поймёт…

— Сти… стихийный взрыв? — вытаращился в ответ Ицтли и, забывшись, попробовал себя ущипнуть. Боль от впившихся в пальцы иголок убедила в реальности ничуть не хуже.

— Нет, Глаза Бога при тебе не было, — «успокоил» его Альфред, — но то, что ты смог воспеть Металлу и он тебе ответил — это непреложный факт. Если бы ты искал свой жизненный путь среди нас, певцов стихии, то я бы сам провёл тебя воротами хористов. Но ты ещё не выздоровел и… — мужчина кивнул в сторону трисклеона. — И тот, кто дал тебе именно этот сигил, вряд ли обрадовался бы, если я стал бы тебя убежать присоединиться к нам. Но от своего имени я тебе советую подумать над… дополнительным обучением. Это всё. У тебя остались вопросы?

Ицтли не ответил. Он только теперь понял, почему с ним так откровенны, и не знал, что делать с этим всем. Ему на плечи как будто взвалили неподъёмный груз. Артемий однажды говорил, что хористами становятся только те, кто лучше всех умеет слышать голос металла и делиться своей волей с ним. Кто умеет слышать и петь. И в школьных книжках тоже об этом писали…

— Что теперь будет? — пробормотал он.

— Выздоравливай. Всё хорошо обдумай. У тебя есть ещё год, прежде чем ты сможешь покинуть коммуну, чтобы стать подмастерьем. И три года — до совершеннолетия, — Альфред встал со стула и посмотрел сверху вниз, но совсем уже без какой-либо строгости. — Сейчас я приглашу матрону коммуны, её помощника и направлюсь к себе. Запомни, наш разговор должен остаться между нами. Никто, даже госпожа Марта и господин Артемий, не имеет права знать о внутренних делах башен.

— А трисклеон?

— Его можешь оставить и показывать. Он принёс тебе счастье раз — принесёт и потом, — на этих словах хорист едва заметно дёрнул веком.

— Хорошо, сэр Альфред! А! Можно ещё вопрос?

— Последний.

— Да, последний! Кем… Кем по-настоящему был Велимир? Он тоже хорист?

Возникла пауза. Слишком долгая, чтобы быть случайностью.

— Он бывший кантор, — очень медленно ответил второй человек в Бартануре. — Кантор — это…

«Глава хора, — в унисон с Альфредом подумал Ицтли, уже в который раз за сегодня ощущая невероятное потрясение, от которого в горле пересыхало. — Самые сильные певцы металла. Те, кто могут защитить Бартануру даже от Павших богов… Вот кто такие канторы — потомки архонта Элигоса, наречённого Белиалом».

— Не знаю, почему он вернулся инкогнито, — задумчиво сказал сэр хорист, — но в любом случае он волен поступать так, как считает нужным. Ах да, Ицтли. Спасибо. Ты нам очень помог.

— Ч-ч-чем?

— Показал бывшему кантору, что традиции Бартануры продолжают чтить, — усмехнулся Альфред и положил ладонь на дверную ручку. — До встречи, юный голос. Выздоравливай.

Стоило Альфреду только уйти, как в комнату к Ицтли сразу же примчалась тётя Марта, которая, охая, уложила мальчика обратно в постель, померила ему температуру и стала кормить супом с ложечки. Артемий присоединился немного позже, когда, судя по стуку двери, проводил ночного визитёра до улицы и вернулся обратно.

— Напугал ты нас всех, сильно-сильно, — качала головой тётушка, всё время посматривая на лежащие поверх одеяла забинтованные руки своего воспитанника. — Хорошо, что господин Альфар такой хороший лекарь. Он нам и мазь оставил для скорейшего заживления, и сироп, чтобы жар унимать. Вот скажи, как же ты так умудрился…

— Ицтли, ты понимаешь, как тебе повезло? — старший брат не отставал со всей своей напускной серьёзностью и взрослостью, которая после встречи с сэром Альфредом выглядела такой смешной… Поэтому Ицтли все увещевания пропускал мимо ушей, а потом и сама тётя попросила Артемия успокоиться и дать ребёнку поспать.

«Мне кажется, что я повзрослел, — думал виновник тётушкиных волнений, сонно лёжа на комфортной кушетке и слушая играющую под полом скрипку. — Интересно, а как сами взрослые понимают, что они выросли? Есть ли какой-то очень чёткий знак, что вот вчера ты ещё ребёнок, а сегодня уже самостоятельный и во всём разбирающийся? Не знаю… Но я уже не буду таким, как раньше».

— Тёмка… — слабым голосом позвал он старшего брата.

— Как ты? — теперь, когда Артемию не нужно было играть во взрослого, он показывал себя настоящего. Заботливый, волнующийся, проверяющий, нет ли жара…

— Скажи, а ты слышишь скрипку?

— Скрипку? Какую скрипку?

— А… Сейчас ночь? День? Типография не шумит?

— Ночь, глубокая и тёмная. Недавно только метель закончилась. Спи давай, младший.

— Значит, не шумит… — пробормотал Ицтли и благодарно улыбнулся. — Тазик… Горшок тут?

— Под кроватью. Сейчас вытащу. Сможешь свои дела в него сделать? Я могу ночь рядом просидеть.

— Тебе работать надо…

— Не надо. Забыл, о чём вчера на кухне я с мамой… Тётушкой Мартой разговаривал?

— А ты меня заметил?

— Догадался, — буркнул Артемий и снова стал казаться взрослым, каким, наверное, хотел быть: ответственным, правильным, надёжным… — Ладно, я всё равно останусь на ночь здесь. Если что, крикни или в колокольчик звякни. Я подойду.

— Спа… сибо тебе, Тём, — совсем уже засыпая, сказал Ицтли. — Ты лучший брат. Старший… брат. Из всех…

Скрипка продолжала играть, навевая сладкие сны.

Эпилог

Любимым местом Ицтли в городской библиотеке было окно между двух крупных шкафов с книгами и рядом с читальным столом, на котором всегда находилась полная чернильница и острое «вечное» перо для заметок. Помимо него здесь бывали и другие читатели, но они его не смущали: Ицтли тогда просто забирался вместе с книгой на подоконник и проводил время там, уходя в свои мысли и порой машинально соскальзывая взглядом с страниц на улицу и сквер неподалёку. Однажды библиотекарь сказал ему, что несолидно молодому господину сидеть так, словно стулья не для людей придуманы, но увидел в ответ только пожатые плечи и равнодушное выражение лица — парень едва отвлёкся от чтения. Несолидно — ну и архонт с ним. Главное, что удобно.

После той самой ночи прошло больше двух лет. Неминуемо приближался назначенный сэром Альфредом срок до окончательного решения, которое должен был принять молодой воспитанник коммуны, всё-таки ставший после Артемия названным старшим братом и помогавшим тётушке в повседневных делах. Малышня подрастала и напоминала Ицтли о том, каким был он, когда только чудом спасся из Натлана и приплыл в Бартануру.

С тех пор, как парень научился слышать мелодии металла, он понял, что взрослые играют в игры ничуть не реже, чем дети, но в отличие от детей, они забывают о том, что делают на самом деле. А самая частая их забава — это «скрой себя под маской». Недаром знакомые хористы делают вид, что они совсем не те, кем являются внутри башен. Путешественник Велимир, лекарь Альфред, да даже сам Ицтли… Мир взрослых оказался удивительнее, чем он сам, будучи ещё недавно мальчиком, мог представить, и сложно было сказать, как именно надо было к этому относиться. Наверное, просто как к данности. Так было, так есть и так, скорее всего, будет всегда.

Первое время после выздоровления Ицтли пытался понять, только ли он один слышит эти красивые мелодии, которые ему пели самые разные металлы что на улице, что в комнате, что даже, если закрыть уши, даже в его собственной крови. Он много наблюдал за другими горожанами, выискивая самый разный признак того, что кто-нибудь тоже умеет слушать песни, пронизывающие всю Бартануру от далёких пригородов до порта и рабочих кварталов. О, там, где стояли цеха и плавильные горны, там создавалась настоящая симфония, от которой сердце замирало в груди, а на глазах сами собой выступали слёзы… Но сколько будущий хорист не всматривался в лица, не вслушивался в чужие слова, то не находил единомышленника. Бросаясь на тени намёков, Ицтли разве что находил древние обычаи и ритуальные фразы, давным давно потерявшие свой смысл, но остававшиеся в народной памяти. Истина и выдумка сплавились воедино, как медь и олово в бронзу…

Дальнейшие поиски о том, что было в прошлом Бартануры, привели его в городскую библиотеку, где среди обилия томов на самые разные темы находились и те, которые были ему нужны. Но самостоятельные изыскания не давали парню всей полноты картины. Что-то ускользало от него, как если бы в песни не хватало слов, поэтому её общий смысл ускользал.

Кем был архонт Металла? Какие идеалы он воплощал? Куда пропал и пропал ли? Почему он не даёт Глаза Бога, но наделяет силами, похожими на свои? Кто такие хористы и почему защищают архипелаг? На все эти вопросы Ицтли никак не получалось самому найти ответы. А это значило, что ему нужно вступить к певцам стихии, иначе… Иначе он так и не поймёт, почему архонт послал к нему своего мифического зверя в том безлюдном городе, который пусть и стоял на месте, где сейчас расположена Бартанура, но не был ей. А чем? Хороший вопрос.

«Желание узнать правду — чем не хорошая цель, ради которой можно жить и сражаться? Не правда ли, дядя Велимир?»

Подумав об этом, Ицтли улыбнулся и вытянул руку вперёд, закрывая глаза от вышедшего из-за туч солнца. На кончиках растопыренных пальцев чернели ногти, оставшиеся такими после того, как он отморозил их.

«Вот и всё, малой! — вспомнил Ицтли ехидный тон Артемия. — Теперь они у тебя отвалятся и больше не вырастут!»

«Не пугай его, — одёрнула тогда его тётя Марта. — Ещё вырастут! Тебя просто мороз покусал за них, и…»

— Металл. Меня покусал металл, — усмехнулся юноша, вспоминая тот ночной разговор на кухне, который он случайно послушал. «Или поцеловал… Любовь тоже ранит, если её много».

Тётя ему подарила потом перчатки, когда стало ясно, что ногти больше не побелеют. «Ты прямо как ученик из башни хористов», — с ноткой гордости сказала она тогда. Иногда Ицтли надевал их, любуясь тем, как железные нити в ткани трепещут от радости, но старался не выдавать себя, что он и вправду слышит эти перезвоны.

В проходе между книжными шкафами показался пожилой человек. Не узнать в нём сенсея Муцуки было нельзя, но Ицтли сделал вид, будто он его не заметил, увлечённый видом за окном.

Бывший учитель очень хотел к нему подойти. Он протянул руку, словно хотел окликнуть знакомого выпускника, но, похоже, так и не нашёл, что ему сказать.

Опустив плечи и поставив книгу на место, сенсей Муцуки пошёл прочь, оставив сильно повзрослевшего ученика наедине со своими мыслями.