Бард

Глава 1

Бард, или Чалтийская история о танцах и не только...

Лапы пантеры покрывала охристо-рыжая, изобилующая песчаником, пыль. Эта пыль была везде, особое бешенство вызывал её постоянный хруст на зубах. Даже близость океана не позволяла отделаться от этой пакости. А ещё было солнце. Солнце, казалось, застывшее в одной поре, золотым бельмом нависнув в белом, бесцветном небе. И без того сухая иссиня-чёрная кожа, казалось, раскалилась, выдубилась и вот-вот начнётся трескаться при попытке согнуть руку или разогнуть ногу. Гибкая спина пантеры покачивалась из стороны в сторону с каждым шагом, мышцы перетекали под короткой шерстью, словно ртуть, на первый взгляд не знающие усталости. Чернокожая всадница, облачённая в красные одеяния, весьма скромно, надо сказать, прикрывавшие её тело, мягко покачивалась в такт шагам своей верховой хищницы. Джунгли оставались не так уж далеко за спиной, но казалось, что она уже вечность провела под этим слепым безучастным солнцем, на пыльной дороге. Стены города приближались издевательски медленно, но гнать зверя после сумасшедшей скачки по джунглям было просто... «Бездушно?» — губы наездницы искривились, одновременно выразив такую гамму эмоций, в которой искушённый наблюдатель мог бы заметить и ярость, и тоску, и иронию, и страх, и отвращение. Только не было тут никого. Лишь уставшая пантера, не желающая, в силу упёртости, под стать хозяйке, показывать эту усталость, да хозяйка-наездница, изнурённая в равной степени своим существованием, мыслями о нём и бесконечным лицедейством, призванным сокрыть как первое, так и второе.

Марево заставляло стены города, его шпили и башни дрожать, будто бы это были не огромные каменные колоссы, а эфемерные иллюзии, созданные неумелым магом. Зев ворот был широко распахнут, но никто не спешил покидать затенённые улочки, чтобы променять их на эту знойную дорогу.

Стража у ворот пристально смотрела на приближающуюся наездницу и её зверя, держа луки с наложенными стрелами. Рослые, непривычно смуглые для круглоухих, с яркими живыми глазами. В общем — коренные жители Найанзару. Собственно, за три дня, проведённые тут, темнокожая путешественница привыкла к их внешнему виду, да и прекрасно понимала, что изготовленное к бою оружие не столько демонстрация негостеприимства, адресованного ей, сколько дань происходящему вокруг города в последнее время. Что объясняло и отсутствие путников на дороге и было его истиной причиной, а вовсе не жара, к которой тут все были привычны. Сейчас торговцы, ремесленники и просто путешественники старались прибиться к большим охраняемым караванам.

Стражники сдержано кивнули, когда наездница поровнялась с ними. Она кивнула в ответ, на миг задержав взгляд — привыкнуть к количеству одежды, надетой на стражей в такую-то жару она никак не могла. А им, казалось, не очень-то и жарко...

Слабый знойный ветерок разносил вокруг аромат пряностей, запахи близкого океана, острой пищи и верховых ящеров. А ещё гомон. Непрестанный, нарастающий шум города, где каждый хочет кому-то что-то продать.

Она уже научилась игнорировать запахи еды, уделяя им внимания не больше, чем запахам одежды, тех, кто её носит, или запаху горячего железа из кузницы, что оседал кисловатым привкусом на корне языка. Сразу за воротами всё это: шум, запахи, суета нахлынули на наездницу с такой силой, словно она пересекла невидимую границу совершенно разных миров. Круговорот представителей всех разумных рас вознамерился подхватить, и унести её прочь, размолов в ту самую пыль, что так досаждала. Пантера ощерилась, прижав уши к голове. Наездница мягко погладила зверя меж ушей, по гладкой чёрной с серебристо-голубыми искрами шерсти, успокаивая... а может — успокаиваясь. Соскользнув на мостовую, едва слышно стукнув каблучками алых сапог, она зашагала рядом со своей хищницей, зарывшись кистью в шерсть на холке, пробираясь сквозь этот, сотканный из разнообразных тел в ярких и непривычных одеждах, Хаос.

Убравшись с центральных торговых улиц, девушка, некогда бывшая Илитиири, свернула к докам, где причаливали лодчонки и барки местных рыбаков, ловцов жемчуга и торговцев средней руки. И вот тут острого слуха коснулся совсем непривычный для этого района звук. Нежный, трепетный, переливчатый «голос» цимбал. Удивлённая странница обернулась на звук. Рядом с корпусом высушенного для просмолки барка, под навесом из драного паруса, собралась группа моряков, рыбаков и доковых работяг. Их там было гораздо больше, чем нужно для драки, пьянки, шумного веселья — нужное выбрать, как говориться, по вкусу. Но сейчас все они молчали, глядя на что-то, что скрывалось от странницы за их спинами. Именно оттуда текла, переливаясь, незатейливая, но такая манящая мелодия.

Рослые моряки с недовольством и тихим матерком, нехотя расступались, глядя вниз, на белую взъерошенную макушку низкорослой нахальной девчонки. Но цвет глаз, видимый даже сквозь маску, вкупе с цветом волос и кожи, пара коротких скьявон на бёдрах и ворчащая пантера, — мгновенно охлаждали желание отправить нахалку в недалёкое плаванье, сгрузив с пирса за руки и за ноги на «раз-два-три», под дружный хохот и улюлюканье.

Через несколько цветастых переливов к цимбалам присоединился дарбука а затем шестиструнная лютня.

Та, что выглядела словно Илитиири, вместе с пантерой протиснулись во внутренний круг. Хищница тут же легла полукольцом позади ног хозяйки, выиграв для неё ещё солидный клок свободного пространства. Взгляду странницы представилась весьма необычная картина.

За цимбалами, на какой-то укрытой тряпьём колоде, сидел молодой дварф. Густые каштановые волосы были заплетены в длинные дрэды, ниспадавшие, обрамляя совершенно круглое и, о невероятно, — безусое лицо. Бородка была размером с ладонь, нелепо покрывая лишь подбородок. Казалось, он был совершенно погружён в звенящий полёт мелодии, извлекаемой им из цимбал двумя потрёпанными молоточками, вот только от странницы не укрылся брошенный им на миг из под приопущенных век быстрый взгляд матёрого плута. Сверкнул, и вновь исчез, словно и не было его на этом одухотворённом, возвышенном лице. Лютня покоилась на колене полуэльфа, присевшего на край каких-то ящиков, сваленных в кучу тут же — рядом с барком. Веки и пространство вокруг глаз полукровки покрывала тончайшая татуировка из сложных узоров, вне сомнения, таящих какой-то сакральный смысл. Уходя к вискам, вкупе с мягкими чертами лица, она делала его похожим на девушку. Пшеничного цвета волосы были собраны в такие же дрэды, что и у дварфа.

И всё же, не смотря на всю необычность этой парочки, почти всё внимание странницы поглотил третий участник странствующей труппы. Тончайшие, словно вырезанные из кости — странной, с алым оттенком кости — запястья перетекали в длинные, полные изящества, пальцы, с волшебной непринуждённостью порхающие над дарбукой. Тонкий, почти эльфийский подбородок завершал линии овала лица, пересечённого прядью цвета воронова крыла с таким совершенством, которого может достичь лишь случайность. Огромные ресницы — сами по себе были великолепным украшением, притягивая взгляд на лишённом какой-либо косметической фальши лице. Капельку широковатый рот не просто не портил это лицо, а вкупе с обрамляющими его удивительно изящными, чуть скорбно поджатыми губами, напротив — приближал к идеалу. Тонкий, немножко вздёрнутый носик, с точёной линией переносицы переходил в тяжёлые, массивные, изогнутые «сердечком» рога. Лёгкий бриз колыхал густые чёрные волосы, изредка обнажая заострённое ушко, лишённое серёжек или иных украшений. На девушке-тифлинге было странного кроя чёрное одеяние, поверх которого ниспадал потёртый коричневый плащ. Одеяние полностью обнажало левую сторону груди, являя взглядам добротную кольчугу двойного плетения, рукава которой выглядывали из-под одежды и над запястьями. Сначала казалось, что это какое-то волшебное изваяние, живыми у которого были лишь волосы и руки. Но чем больше музыкальный акцент смещался на дарбуку, тем живее становилось и «изваяние». Голова девушки склонилась к плечу, а сомкнутые веки напряглись, словно в гримасе боли, но через миг уже головка запрокинулась, а по лицу растеклось выражение блаженства. К танцу ладоней прибавилось ритмичное покачивание плеч, а затем, девушка уже раскачивалась всем торсом, всё больше и больше поглощённая собственной мелодией.

Странница зачаровано смотрела на это музыкальное таинство, а потом... Потом тифлинг запела...

Это был совершенно незнакомый язык для той, кого принимали за Илитиири. Протяжные напевные гласные сочетались в нём с раскатистыми гортанными звуками согласных. А ещё... ещё странница увидела, как напряглась вена под горлом тифлинга — единственный знак, выдающий, сколь не просто давалось певице такое исполнение. И когда голос девушки возвысился во второй раз, она распахнула глаза, словно выплеснув на зрителей два потока расплавленного золота. Почти сразу её взгляд скрестился со взглядом чернокожей слушательницы, безошибочно отыскав алые, немного мутноватые глаза под маской. Странница едва удержалась, чтобы не отшатнуться. Не от страха... не от неожиданности. От странной Силы, истекающей от целостного образа Певицы. Именно от целостного: голоса, взгляда, движений, облика... Создавалась абсолютное, непоколебимое чувство, что слова песни льются уже непосредственно в сознание, минуя слух. Два озерца расплавленного золота не отпускали пойманный взгляд. И когда девушка-тифлинг склонила голову к плечу, слушательница, непроизвольно, словно зеркало, повторила это движение.

Всё вокруг: бриз, запах пота, рыбы, горячей смолы, солнечные блики, отражённые от воды и играющие на рваной парусине, тяжёлое дыхание полусотни завороженных мужчин за спиной, пляска рук бродячих бардов над их инструментами, переплетённые неразрывно слова и музыка, — всё это уносило прочь. Оставались только золотые глаза, немного насмешливые, немного грустные. На очередном взмахе руки, девушка-тифлинг, изящным приглашающим жестом обвела пространство перед собой. Жест, который нельзя истолковать неправильно. Даже если захочется...

И темнокожая странница шагнула вперёд. Два шага, словно по канату, по единой линии, раскачивающиеся бёдра, запрокинутая следом голова и выброшенные в стороны руки. А затем, словно сломавшись в поясе, странница сложилась пополам, уронив неухоженные белые пряди, щёлкнувшие пальцы мгновенно влились в ритм, который задавал дарбука. Волнообразными рывками напрягая спину, она распрямлялась, ритмично покачивая плечами, рисуя бёдрами замысловатые восьмёрки. Перед взором скакало море, облака, чайки, и только глаза певицы казались неподвижными, направленными в самые глубины... чего?

Та, что некогда была Илитиири, всё больше растворялась в танце. Казалось, в её теле почти нет костей, лишь мышцы, позволяющие ей двигаться словно вода... словно трава... Трава на ветру... Не задумываться... не вспоминать... не оглядываться. Только Танец. Ничто иное не имеет значения. А ещё единственная Зрительница с золотыми глазами.

Очередной тоскливый перелив незнакомых слов и гибкое тело изогнулось аркой, белые волосы мазнули по настилу причала, по голенищам алых сапог, широко раскинутые руки двигались, словно два ручья через гладкие пороги...

Хотелось вдохнуть. Глубоко. Всей грудью. Это было совершенно не нужно, но просто — хотелось. А сейчас не было смысла противиться тому, чего просто хочется.

Выпрямившись струной, танцовщица вскинула одну ногу, согнув в колене, и уперев носок в колено другой, вращаясь всё быстрее по мере того, как сгибались в локтях её руки, пока она не заключила сама себя в объятия... Перед глазами неслись картины, воспоминания, фантазии. Прошлое смешивалось с будущим, окрашивая настоящее безумным калейдоскопом отражений.

А когда музыка стихла и над толпой взметнулась волна рукоплесканий, возгласов и свиста, Танцовщица осознала, что она стоит на коленях прямо напротив стоящей на коленях Певицы. Лицом к лицу... Глаза в глаза...

Тонкие пальцы тифлинга скользнули по контуру маски странницы, на губах играла тонкая улыбка. Затем, прежде чем тёмная успела опомниться, ладонь девушки-тифлинга прижалась к её груди. Безжизненно пустой настолько, что ей можно было ощутить, как пульсирует горячая ладонь. И уж конечно странная бард в непонятных одеждах не могла этого не заметить. Но ничто не изменилось в её лице, быть может, лишь промелькнуло что-то похожее на спокойную удовлетворённость того, кто знал и так, но удостоверившись, лишь подтвердил своё знание.

С неизменной улыбкой тифлинг опустила руку в многочисленные складки своего одеяния, Тёмная рефлекторно коснулась гард клинков, но певица лишь рассмеялась глубоким звонким смехом, так подходящим к её облику. Протянув руку, она подхватила Тёмную за запястье, развернув открытой ладонью вверх, второй рукой что-то вложила в неё и сжала пальцы, скрыв дар в собственном кулачке Тёмной.

Странница поднялась с колен растеряно ни то кивнув, ни то поклонившись и, под пристальным взором золотых озёр, поспешно ретировалась, смешавшись с толпой восторженных зрителей.

Только через пару кварталов она осмелилась разжать руку и взглянуть в ладонь. И остолбенела.

Сзади под колени ткнулась мордой пантера...

На фиолетово-чёрной ладони лежала подвеска. Вылепленное из глины неумелой детской рукой со всем возможным старанием, выкрашенное радужными цветами сердечко.

Прохожие рекой огибали замершую посреди улицы низкорослую, даже по меркам Илитиири, девушку, у ног которой терпеливо сидела чёрная, в серебристо-голубоватых искорках пантера. Со стороны доков ветер доносил переливы цимбал. Солнце клонилось к закату...