Аянокоджи в мире Уэнсдей

Глава 1

---

Класс превосходства: Nevermore

Глава 1. Пробуждение

Сознание вернулось рывком — без плавных переходов, без дремотной полудрёмы, без постепенного возвращения чувств. Только что была темнота, абсолютная и бездонная, и вот уже в глаза бьёт лунный свет, а в груди пульсирует тупая, ноющая боль.

Киётака Аянокоджи заставил себя не шевелиться.

Это было первое правило «Белой комнаты»: оказавшись в незнакомой ситуации, замри. Не выдавай себя. Собери информацию. Оцени угрозы. И только потом действуй.

Он лежал на спине. Над головой — кроны деревьев, густые и тёмные, едва пропускающие свет луны. Воздух холодный и влажный, пахнет прелой листвой, сырой землёй и ещё чем-то — металлическим, солоноватым. Кровь. Много крови.

Его кровь?

Он медленно, незаметно для гипотетического наблюдателя, провёл внутреннюю диагностику. Пальцы левой руки сжались в кулак — работают. Пальцы правой — работают. Стопы — работают. Шея — работает. Дыхание ровное, сердцебиение учащённое, но стабильное. На груди — четыре рваные раны, как будто кто-то провёл по ней когтями. Но боль не острая, а фантомная, как от заживающего шрама. Он осторожно коснулся груди — ткань рубашки разорвана, кожа под ней влажная от крови, но сама рана уже закрылась, оставив только бледные рубцы.

Интересно.

Он приподнял голову — достаточно, чтобы оглядеться, но недостаточно, чтобы привлечь внимание. Лес. Поляна. Никого. Тишина, только ветер шумит в кронах и где-то далеко кричит ночная птица.

И тогда нахлынули воспоминания. Чужие.

Они ворвались в сознание, как поток ледяной воды — резко, болезненно, сминая всё на своём пути. Киётака стиснул зубы и заставил себя не сопротивляться. Сопротивление только усиливает боль. Нужно пропустить поток сквозь себя, дать ему улечься, распределиться по нейронным связям.

Роуэн Ласко. Семнадцать лет. Студент академии «Невермор». Телекинетик. Сын медиумов. Изгой.

Он видел жизнь этого мальчика как ускоренный фильм — детство в разъездах с родительским шоу, первые проявления дара в пять лет, летящие по комнате игрушки, испуганные крики нянек. Школа для одарённых в Цюрихе, отчисление за «неконтролируемые вспышки», перевод в «Невермор». Одиночество. Страх. Злость на родителей, которые вечно заняты. Тайная влюблённость в Бьянку Барклай — недосягаемую королеву школы. Дружба с Ксавье Торпом — единственным, кто не шарахался от его способностей.

И сон. Пророческий сон.

Киётака задержался на этом воспоминании. Роуэн стоял перед горящей академией. В огне рушились башни, падали горгульи, кричали студенты. А в центре пожарища, невредимая и спокойная, стояла девушка с чёрными косами. Уэнсдей Аддамс. Роуэн проснулся в холодном поту и больше не мог спать. Через три дня он узнал, что Уэнсдей Аддамс переводится в «Невермор». Он воспринял это как знак. Он убедил себя, что должен остановить её.

Последнее воспоминание было самым ярким. Лес, та же поляна, где он лежит сейчас. Уэнсдей перед ним — бледная, напряжённая, готовая защищаться. Роуэн пытается убить её, но не может. Телекинез подводит — страх блокирует способности. Он кричит ей, что она уничтожит академию. Она не верит. А потом появляется монстр.

Киётака прокрутил этот момент несколько раз. Огромное существо с серой кожей, вытянутыми конечностями и пастью, полной игольчатых зубов. Оно двигалось слишком быстро для своих размеров. Роуэн даже не успел закричать. Удар, боль, темнота.

А затем — ничего. Провал. И пробуждение.

Он открыл глаза. Луна сдвинулась на небе — он пролежал без сознания дольше, чем думал. Нужно было выбираться.

Киётака сел. Движение отозвалось болью в груди, но терпимой. Он проверил способности Роуэна — сосредоточился на камне неподалёку, и тот послушно поднялся в воздух. Телекинез работал. Это хорошо. Это оружие.

Он встал, пошатываясь, и осмотрел поляну. Следы борьбы были повсюду: примятая трава, сломанные ветки, пятна крови на листьях. Крови было много — его крови. Роуэн действительно должен был умереть. Но не умер. Вернее, умер, но тело продолжило жить с новым владельцем.

И тут он заметил кое-что ещё. Рисунок исчез. Роуэн носил с собой лист бумаги с изображением Уэнсдей на фоне горящего «Невермора» — он показывал его как доказательство пророчества. Теперь листа не было. Уэнсдей забрала его. Она видела рисунок. Она знает о пророчестве.

Это плохо. Это очень плохо.

Киётака быстро оценил варианты. Уэнсдей считает Роуэна мёртвым. Она будет расследовать нападение, и рано или поздно выйдет на пророчество. Если она узнает, что Роуэн выжил, она придёт за ответами. А отвечать ему пока нечего — он сам не понимает до конца, что произошло.

Значит, нужно исчезнуть. Или...

Он прокрутил в голове другой вариант. Роуэн Ласко — замкнутый, неуравновешенный подросток с даром, который он не может контролировать. Окружающие привыкли к его странностям. Если он вернётся в академию и скажет, что выжил после нападения, но повредился рассудком, ему поверят. Спишут любые отклонения на травму. Будут избегать, жалеть или презирать — но не заподозрят.

Это был идеальный план. Притвориться Роуэном. Использовать его репутацию как щит. Никто не узнает правду — потому что никто не станет копать глубоко. Даже Уэнсдей.

Он усмехнулся — точнее, попытался. Мышцы лица Роуэна были непривычными, улыбка вышла кривой. Ничего, он научится.

Киётака Аянокоджи больше не существовал. Отныне он был Роуэном Ласко — перепуганным, травмированным подростком, который чудом выжил после нападения монстра. И пусть весь мир думает, что он сошёл с ума. Безумие — лучшая маскировка.

Он развернулся и медленно, прихрамывая — для правдоподобия, если кто-то наблюдает, — побрёл в сторону академии.

---

«Невермор» встретил его тишиной. Огромное здание из серого камня возвышалось над лесом, как готический собор, увенчанный остроконечными башнями и заселённый горгульями. В окнах кое-где горел свет, но большинство студентов уже спали. Киётака — теперь уже Роуэн — перелез через ограду в том месте, которое помнил по чужим воспоминаниям, и пробрался к боковому входу.

Дверь была не заперта. В «Неверморе» вообще редко запирали двери — считалось, что изгои должны доверять друг другу. Наивность, граничащая с глупостью. Он отметил этот недостаток в системе безопасности и двинулся дальше.

Коридоры были пусты. Он шёл медленно, прислушиваясь к каждому звуку, запоминая расположение камер и постов охраны. Камер было мало, и висели они только на основных перекрёстках. Охраны и вовсе не было — директриса Уимс, видимо, полагалась на магические барьеры и репутацию школы.

Он добрался до восточного крыла. Комната, которую Роуэн делил с Ксавье Торпом, находилась на третьем этаже. Он поднялся по лестнице, стараясь не шуметь, и замер перед дверью. Изнутри доносилось ровное дыхание — Ксавье спал.

Киётака вошёл.

В комнате было темно, но света луны из окна хватало, чтобы разглядеть обстановку. Две кровати, два стола, два шкафа. На одной половине — творческий беспорядок: разбросанные кисти, мятые тюбики с краской, блокноты с эскизами. На другой — его половине — всё было аккуратно, даже педантично. Роуэн любил порядок. Это облегчало задачу.

Он подошёл к своей кровати и остановился. На подушке лежала записка. Почерк Ксавье — размашистый, небрежный.

«Роуэн, куда ты пропал? Уимс сказала, ты уехал. Что случилось? Ответь на звонки. К.»

Киётака смял записку и выбросил в урну. Затем сел на кровать и закрыл глаза. Нужно было подумать.

Ситуация была сложнее, чем он предполагал. Уимс уже запустила версию об отъезде. Если он сейчас появится живым, это вызовет вопросы. Если не появится — его будут считать мёртвым или сбежавшим, и рано или поздно правда выплывет наружу.

Нужен был запасной план. Он открыл ящик стола Роуэна и начал перебирать содержимое. Дневник, учебники, несколько писем от родителей. В дневнике — записи за последние месяцы, в основном жалобы на одиночество и страхи перед пророчеством. Последняя запись: «Я должен остановить её. Завтра она приезжает. У меня есть план».

Он вырвал страницу и спрятал в карман. Остальной дневник оставил на месте — если кто-то будет искать, пусть найдёт. Это часть легенды: несчастный, запутавшийся подросток, который не справился с даром и собственными страхами.

Затем он разделся до пояса и осмотрел раны. Четыре рубца на груди — зажившие, но свежие, явно не старше нескольких часов. Если кто-то увидит их до того, как они окончательно затянутся, будут вопросы. Нужно избегать медосмотров. Впрочем, в школе для изгоев медосмотры вряд ли стандартны — у каждого студента своя физиология.

Он лёг на кровать и уставился в потолок. Мысли текли размеренно, как река. План действий выстраивался сам собой.

Утром он пойдёт к директрисе и расскажет правду. Не всю, конечно. Он скажет, что выжил после нападения, но ничего не помнит. Что провёл несколько дней в лесу, бредя и скрываясь от монстра. Что у него провалы в памяти и странные ощущения — как будто он больше не контролирует свой дар. Это объяснит любые несоответствия в поведении.

Уимс, разумеется, не поверит. Она слишком умна, чтобы купиться на такую историю. Но у неё не будет выбора. Если она признает, что Роуэн выжил, ей придётся отменить свою версию об отъезде. А это значит — объяснять, зачем она лгала. Она предпочтёт замять дело. Скажет, что студент вернулся, что он в порядке, что все вопросы — к психотерапевту.

Он улыбнулся про себя. Психотерапевт. Это отдельная проблема — доктор Кинботт. Но её можно решить позже.

Пока что нужно отдохнуть. Завтра начнётся игра.

---

Утро началось с крика.

Киётака проснулся мгновенно, как его учили — никакой сонной дезориентации, никакой задержки реакции. Он сел на кровати и увидел Ксавье, который стоял посреди комнаты с побелевшим лицом и смотрел на него так, как смотрят на призраков.

— Роуэн?! — голос Ксавье сорвался на фальцет. — Ты... ты же уехал! Уимс сказала...

— Я вернулся, — сказал Киётака тихо. Он постарался, чтобы голос звучал слабо и неуверенно — голос человека, пережившего травму.

— Но... но как? Что случилось? Где ты был?

— В лесу. — Он опустил глаза, изображая смущение и страх. — Там был монстр. Он напал на меня. Я убежал. Долго прятался. Не помню точно, сколько дней.

— Монстр? — Ксавье схватился за спинку стула, как будто ноги его не держали. — Тот самый, о котором все говорят? Ты его видел?

— Я... не уверен. — Киётака прижал ладонь к виску и поморщился, изображая головную боль. — У меня всё путается. Я помню только боль и страх. И темноту. Много темноты.

Ксавье смотрел на него с ужасом и жалостью. Киётака мысленно отметил: жалость — полезная эмоция. Жалость заставляет людей помогать, не задавая лишних вопросов.

— Тебе нужно к врачу, — сказал Ксавье. — И к Уимс. Она должна знать, что ты вернулся.

— Да. Ты прав. Я пойду к ней.

Киётака медленно встал с кровати. Он нарочно двигался неуверенно, как человек, который ещё не оправился от ран. Ксавье тут же бросился поддержать его.

— Давай я провожу.

— Не нужно. Я сам. — Он мягко отстранил соседа. — Со мной всё будет в порядке. Просто... дай мне время.

Ксавье кивнул, всё ещё бледный и взволнованный. Киётака оделся — вещи Роуэна сидели на нём идеально, — и вышел в коридор.

Теперь — к директрисе.

---

Лариса Уимс сидела в своём кабинете и просматривала утренние отчёты, когда дверь открылась без стука. Она подняла глаза — и застыла.

На пороге стоял Роуэн Ласко. Живой.

— Доброе утро, директриса, — сказал он. Голос был тихим, но твёрдым. Совсем не таким, каким она его помнила. Роуэн всегда говорил нервно, запинаясь, проглатывая окончания слов. Этот голос звучал иначе — как будто принадлежал другому человеку.

— Роуэн? — она медленно поднялась из-за стола. Её рука скользнула к скрытой тревожной кнопке, но она не нажала — пока. — Ты... ты должен быть...

— Мёртвым? — он вошёл в кабинет и закрыл за собой дверь. — Да, я знаю. Но я выжил.

Уимс прищурилась. Её способности хамелеона позволяли ей считывать малейшие изменения в облике собеседника — мимику, позу, дыхание. И всё в этом юноше кричало: что-то не так.

— Сядь, — сказала она, указывая на стул перед столом.

Он сел. Движения были плавными, контролируемыми. Совсем не похожими на дёрганого, неуверенного Роуэна, которого она знала.

— Рассказывай, — потребовала она. — Что произошло в лесу?

— На меня напал монстр. Тот самый, о котором все говорят. Он убил бы меня, но я использовал телекинез, чтобы отбросить его. Потом бежал. Прятался в лесу несколько дней. Пил из ручьёв, ел ягоды. Когда набрался сил — вернулся.

— Почему ты не пошёл в полицию? В больницу?

— Я боялся. — Он опустил глаза. — Монстр всё ещё там. И... — он запнулся, — у меня проблемы с памятью. Я не всё помню. Некоторые вещи путаются. Мне кажется, я... немного не в себе.

Уимс молчала. Она изучала его. Внешне это был Роуэн — те же черты лица, тот же рост, тот же голос. Но внутри, под этой знакомой оболочкой, было что-то чужое. Она чувствовала это интуицией старого хамелеона.

— Ты понимаешь, — сказала она наконец, — что твоё возвращение создаёт проблему? Я объявила о твоём отъезде. Документы оформлены. Если ты вернёшься, мне придётся объяснять, почему я солгала.

— А если не вернусь? — он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то холодное, расчётливое. — Если я останусь здесь как никто? Вы дадите мне новое имя, новые документы. Я буду тихим студентом, которого никто не замечает. А вы сохраните репутацию.

— Ты предлагаешь мне подлог?

— Я предлагаю вам решение.

Уимс откинулась в кресле. Этот разговор ей не нравился. Слишком много непонятного. Слишком много риска.

— Допустим, я соглашусь. Что взамен?

— Ничего. Просто позвольте мне остаться. Я не буду создавать проблем. Я буду незаметным.

— А если я откажусь?

Он пожал плечами.

— Тогда я расскажу всем правду. О монстре. О том, что вы скрыли мою смерть. О вашем перевоплощении. Думаю, родителям студентов это не понравится.

Уимс побледнела.

— Ты блефуешь.

— Проверьте.

Они смотрели друг на друга долгую минуту. Наконец Уимс кивнула.

— Хорошо. Ты остаёшься. Но я буду следить за тобой, Роуэн Ласко. И если ты сделаешь хоть один неверный шаг — я уничтожу тебя.

— Я бы на вашем месте сделал то же самое, — сказал он и встал. — Приятно иметь с вами дело, директриса.

Когда дверь за ним закрылась, Уимс ещё долго сидела неподвижно, глядя в пустоту. Что-то было не так с этим мальчиком. Что-то очень, очень не так.

---

Первые дни в «Неверморе» прошли для Киётаки как в тумане — впрочем, именно такого впечатления он и добивался. Он ходил по коридорам, слегка пошатываясь, иногда останавливался посреди фразы и замолкал, глядя в пустоту, как будто теряя нить мыслей. На вопросы отвечал коротко и невпопад. Когда кто-то заговаривал с ним слишком настойчиво, он вздрагивал и отшатывался, как перепуганный зверь.

Эффект был именно таким, как он рассчитывал. Студенты шептались за его спиной. «Слышали про Роуэна? Говорят, он спятил. Вернулся из леса сам не свой. То ли монстр его покусал, то ли само пророчество ему мозги сожгло — теперь заговаривается, смотрит в одну точку, шарахается от людей. Лучше к нему не подходить».

Ксавье Торп, его сосед по комнате, старался держаться дружелюбно. Он предлагал помощь, пытался разговорить, приносил еду из столовой. Киётака принимал помощь, но сохранял дистанцию. Чем меньше Ксавье будет знать, тем лучше.

Доктор Кинботт, школьный психотерапевт, вызвала его к себе на третий день после возвращения. Это была обязательная процедура для всех студентов, переживших стресс. Киётака пошёл, готовый к самому пристальному допросу.

Кабинет Кинботт был уютным — мягкие кресла, приглушённый свет, аквариум с рыбками в углу. Сама доктор, женщина лет сорока с усталыми, но внимательными глазами, встретила его доброжелательной улыбкой.

— Роуэн, рада тебя видеть. Присаживайся. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — сказал он. — То есть... не очень. Я не знаю.

— Это нормально после пережитого. Расскажи мне, что ты помнишь.

Он рассказал версию, которую подготовил заранее: нападение монстра, бегство в лес, несколько дней в бреду, провалы в памяти. Говорил медленно, запинаясь, иногда замолкал и тряс головой, как будто пытался вытряхнуть из неё лишние мысли.

Кинботт слушала, делала пометки в блокноте. Когда он закончил, она задала несколько уточняющих вопросов — о снах, о настроении, о физическом состоянии. Он отвечал уклончиво, но правдоподобно.

— Роуэн, — сказала она наконец, — я думаю, у тебя посттравматическое стрессовое расстройство в сочетании с последствиями физической травмы. Это объясняет провалы в памяти, тревожность и трудности с концентрацией. Я бы хотела, чтобы ты приходил ко мне раз в неделю. Мы поработаем над этим вместе.

— Хорошо, — сказал он.

На самом деле он думал: «Отлично. Регулярные сеансы — это регулярные отчёты о моём состоянии. Если я буду демонстрировать постепенное улучшение, никто не заподозрит подвоха. А если нет — всегда можно списать на рецидив».

Кинботт стала его невольным союзником, сама того не зная.

---

Уэнсдей Аддамс он впервые увидел через неделю после возвращения.

Она стояла в библиотеке, листая какую-то старую книгу в кожаном переплёте. Солнце из витражного окна бросало на неё разноцветные блики — красные, синие, зелёные, — но она, казалось, не замечала этого. Вся её фигура выражала сосредоточенность, граничащую с одержимостью.

Киётака вошёл в библиотеку и сел за дальний стол. Он достал учебник и сделал вид, что читает. На самом деле он наблюдал.

Она была именно такой, какой он помнил её по чужим воспоминаниям: бледная кожа, чёрные волосы, заплетённые в две косы, одежда без единого яркого пятна. Но воспоминания Роуэна были искажены страхом. В них Уэнсдей выглядела как демон — зловещая фигура на фоне пламени. В реальности она была просто девушкой. Очень серьёзной, очень собранной, очень опасной, но девушкой.

Она подняла голову и посмотрела прямо на него. Их взгляды встретились.

Киётака не отвёл глаз. Это было бы подозрительно. Вместо этого он изобразил лёгкое замешательство — нахмурился, потёр висок, как будто пытался что-то вспомнить, и снова уткнулся в учебник.

Уэнсдей встала и подошла к его столу.

— Ты Роуэн Ласко, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да, — ответил он тихо.

— Ты напал на меня в лесу. Ты сказал, что я уничтожу академию. А потом появился монстр. Я думала, ты мёртв.

— Я... — он осёкся, изображая растерянность. — Я не помню. Правда, не помню. У меня провалы в памяти после того, что случилось. Доктор Кинботт говорит, это посттравматический стресс.

Уэнсдей прищурилась.

— Ты не помнишь, как напал на меня?

— Нет. Я помню только боль. И страх. И темноту.

Она смотрела на него долго, очень долго. Её глаза, тёмные и пронзительные, сканировали его лицо, искали признаки лжи. Киётака выдержал взгляд — с трудом, как и подобает травмированному подростку, но выдержал.

— Значит, ты не помнишь и пророчество? — спросила она наконец.

— Пророчество? — он изобразил недоумение. — Какое пророчество?

— Ты нарисовал меня на фоне горящего «Невермора». Ты сказал, что я принесу академии гибель.

Киётака покачал головой.

— Я не помню. Прости. Мне очень жаль, если я... если Роуэн... если я сделал тебе больно.

Он специально запутался в местоимениях. «Я — Роуэн — я». Как будто он сам не понимал, где его личность, а где чужая. Это была тонкая игра, но Уэнсдей заметила. Он видел, как сузились её глаза, как дрогнули уголки губ.

— Ты странный, — сказала она. — Ты не похож на того Роуэна, который напал на меня.

— Я знаю. Я сам себя не узнаю.

Она помолчала ещё немного, потом кивнула — скорее себе, чем ему.

— Я расследую убийства в лесу, — сказала она. — Монстр — это хайд. Им управляет человек. Когда я найду того, кто это делает, я отомщу за всех, кто пострадал.

— Включая меня? — спросил он тихо.

Она посмотрела на него — и впервые в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Мелькнуло и исчезло.

— Включая тебя, — сказала она. — Если ты действительно жертва.

Она развернулась и ушла, оставив его одного. Киётака смотрел ей вслед. Первая встреча прошла успешно. Он заронил сомнение в её душу. Теперь она не знает, враг он или жертва. И это хорошо. Пока она колеблется, у него есть время.

Но что-то в её взгляде заставило его насторожиться. Она не поверила ему. Не до конца. Она будет копать. Она будет следить.

Что ж. Пусть копает. Пусть следит. Он готов.

---

Дни превратились в недели. Киётака обживался в «Неверморе», постепенно расширяя круг наблюдения.

Он следил за Тайлером Гилпином — сыном шерифа, который слишком часто появлялся возле школы и слишком настойчиво искал дружбы Уэнсдей. Что-то в этом парне было не так. Его улыбка была слишком широкой, его смех — слишком громким, его услужливость — слишком навязчивой. Как будто он играл роль. Киётака знал этот тип: люди, которые прячут истинное лицо за маской дружелюбия, обычно прячут что-то тёмное.

Он следил за Мэрилин Торнхилл — преподавательницей ботаники, единственной нормис среди учителей. Она была приветлива, заботлива, всегда готова помочь. Слишком приветлива. Слишком заботлива. Она напоминала ему одну из инструкторш «Белой комнаты» — ту, что улыбалась, завязывая жгуты на руках подопытных. Доброта — лучшая маскировка для садиста.

Он следил за Ксавье Торпом, чьи способности становились всё более нестабильными. Ожившие рисунки Ксавье иногда выходили из-под контроля — карандашный монстр напал на одного из студентов, и только вмешательство Уимс предотвратило трагедию. Ксавье скрывал этот инцидент, стыдясь своей слабости. Киётака запомнил это.

Он следил даже за Энид Синклер — соседкой Уэнсдей, жизнерадостной оборотнихой, которая ещё не умела обращаться. Она была открытой, доброй, эмоциональной. Полная противоположность Уэнсдей. И, возможно, ключ к тому, чтобы понять саму Уэнсдей.

Но главным объектом наблюдения оставалась она — Уэнсдей Аддамс. Он следил за каждым её шагом: куда она ходит, с кем говорит, что читает, что ищет. Она вела расследование с маниакальной настойчивостью. Она нашла дневник «Белладонны», она узнала о Гуди Аддамс, она приближалась к разгадке. И каждый раз, когда ей не хватало информации, она возвращалась к нему.

Их разговоры были похожи на шахматную партию. Каждый проверял другого, не раскрывая своих карт.

— Ты вспомнил что-нибудь? — спрашивала она, заходя в библиотеку.

— Кое-что, — отвечал он, не поднимая глаз от книги. — Но это обрывки. Я не уверен, можно ли им доверять.

— Я решу, можно или нет. Рассказывай.

И он рассказывал — дозированно, крупицами, ровно столько, чтобы поддержать её интерес и направить в нужную сторону. Иногда он подбрасывал ложные версии, иногда — подтверждал правильные догадки. Это была игра, и он наслаждался ею.

Уэнсдей, в свою очередь, не доверяла ему ни на грамм. Он видел это по её позе — всегда напряжённой, готовой к атаке. По её вопросам — острым, проверяющим, ищущим противоречия. По её взгляду — изучающему, как будто она препарировала его в уме.

— Ты странный, — сказала она однажды, когда они сидели в библиотеке вдвоём. — Ты говоришь, как человек, который что-то скрывает.

— Все что-то скрывают, — ответил он. — Ты тоже.

— Я не скрываю. Я просто не рассказываю.

— Это одно и то же.

Она фыркнула.

— Ты невыносим.

— Я знаю.

Между ними установилось хрупкое равновесие. Он не доверял ей, она не доверяла ему. Но они продолжали работать вместе, потому что каждый видел в другом полезный инструмент. Уэнсдей нуждалась в информации, которую он мог предоставить. Он нуждался в ней как в прикрытии — пока она ведёт расследование, никто не обращает внимания на странного парня на заднем плане.

Так шли дни. Осень вступала в свои права, и вместе с ней сгущались тени вокруг «Невермора».

---

Киётака вёл дневник. Не для души — для анализа. Каждый вечер он садился за стол и записывал наблюдения за день: кто с кем говорил, кто куда ходил, какие события произошли и какие закономерности в них прослеживаются.

Запись от 15 сентября:

«Уэнсдей нашла в лесу очки Роуэна. У неё было видение: Роуэн и Ксавье ссорятся. Она подозревает Ксавье. Это ложный след — Ксавье не хайд, он просто художник с нестабильным даром. Но пока она идёт по ложному следу, она не идёт по правильному. Нужно, чтобы она продолжала ошибаться. Но недолго — затянувшееся расследование привлечёт внимание Лорел».

Запись от 20 сентября:

«Поговорил с Тайлером. Он спрашивал об Уэнсдей — что она любит, чем интересуется. Я сказал, что не знаю. Он улыбнулся и ушёл. Его улыбка была неправильной. Слишком много зубов. Нужно проверить его прошлое».

Запись от 25 сентября:

«Уимс вызвала к себе. Спрашивала о моём состоянии. Я сказал, что память возвращается фрагментами, но медленно. Она предложила увеличить частоту сеансов с Кинботт. Я согласился. Кинботт — полезный ресурс: её отчёты будут подтверждать мою легенду о травме. Если я скажу, что постепенно выздоравливаю, она запишет это в карту и Уимс успокоится».

Запись от 30 сентября:

«Сегодня Уэнсдей спросила, почему я помогаю ей. Я сказал: потому что хочу найти того, кто напал на меня. Она не поверила. Она спросила, не боюсь ли я, что она действительно та, кто уничтожит академию. Я ответил: даже если так, лучше быть на твоей стороне, чем против тебя. Она долго молчала. Потом сказала: «Ты первый, кто это понял». Я не уверен, что это комплимент».

Запись от 5 октября:

«Нашёл кое-что. Архивы «Белладонны» содержат упоминания о Гейтсах. Лорел Гейтс не погибла. Она выжила. Она скрывается. Если сопоставить временные рамки — она должна быть примерно того же возраста, что и Торнхилл. Нужна проверка. Завтра попробую проникнуть в её класс после уроков».

Запись от 7 октября:

«Торнхилл хранит в классе личные вещи. Фотографии. На одной — она с родителями. Лицо отца размыто, но мать похожа на женщину с портрета Гейтсов. Совпадение? Не думаю. Нужно больше доказательств».

Запись от 10 октября:

«Уэнсдей подозревает Ксавье. Она нашла его рисунки с монстром. Я мог бы сказать ей правду о Тайлере и Торнхилл, но это разрушит мою легенду: травмированный Роуэн не мог бы провести такое расследование. Придётся ждать. Пусть она найдёт ответы сама. Я только подтолкну её в нужную сторону».

Запись от 15 октября:

«Странный сон. Мне снилась «Белая комната». Инструктор говорил: «Ты — инструмент. У инструмента нет чувств». Я проснулся и долго лежал без сна. Это странно — я не привык к снам. Возможно, сознание Роуэна всё ещё где-то здесь, в глубине мозга. Нужно проверить эту гипотезу».

Он закрывал дневник и прятал его под половицу, куда не мог добраться даже Вещь. Потом ложился в кровать и закрывал глаза.

Ночь. Тишина. Завтра новый день. Завтра новая игра.

---

Продолжение следует.

Глава 2

Глава 2. Уроки контроля

Утро началось с головной боли.

Киётака открыл глаза и несколько секунд просто лежал, прислушиваясь к ощущениям. Боль была тупой, пульсирующей — она гнездилась где-то за левым глазом и отдавала в висок. Не его боль. Роуэна. Тело помнило травму, даже если разум принадлежал другому.

Он сел на кровати. Ксавье уже ушёл — его постель была смята, на столе валялись кисти и незаконченный набросок. Какое-то существо, похожее на помесь волка и ворона, смотрело с листа налитыми кровью глазами. Очередной кошмар, воплощённый в рисунке.

Киётака потёр висок и заставил себя встать. Боль — это всего лишь сигнал. Её можно игнорировать.

Расписание на сегодня: история изгоев, ботаника, фехтование и — главное — индивидуальное занятие по контролю способностей. Последнее интересовало его больше всего. Телекинез Роуэна был не просто нестабилен — он был опасен. В прямом смысле. В прошлом году Роуэн едва не убил человека.

Воспоминание всплыло из глубин чужой памяти: школьный коридор в Цюрихе, крики, летящие по воздуху парты, и одноклассник, прижатый к стене невидимой силой. Роуэн тогда потерял контроль из-за насмешек. Парень выжил, но сломал три ребра. Роуэна исключили. Родители с трудом договорились о переводе в «Невермор», где к таким инцидентам относились терпимее.

С тех пор его боялись. Даже здесь, среди изгоев, телекинез такой силы был редкостью. Большинство телекинетиков могли двигать мелкие предметы — карандаши, книги, максимум стулья. Роуэн в приступе ярости мог обрушить стену. Об этом знали все. И все держались подальше.

Киётака собирался использовать этот страх.

---

Завтрак в столовой «Невермора» был шумным и хаотичным. Студенты сидели за длинными деревянными столами, разделившись по негласным фракциям: вампиры с вампирами, оборотни с оборотнями, сирены с сиренами. Киётака взял поднос и направился к своему обычному месту в углу.

— Смотри, псих вернулся, — донеслось слева.

Он не обернулся. Голос принадлежал Лукасу, сыну мэра, который после истории в Цюрихе стал обходить Роуэна за милю.

— Говорят, у него теперь совсем крыша поехала, — добавил кто-то из его приятелей. — После того, как монстр его поцарапал, он вообще невменяемый.

— Лишь бы опять никого не покалечил.

Киётака сел за стол и спокойно принялся за еду. Пусть говорят. Страх — отличный изолятор. Чем меньше людей захотят с ним общаться, тем легче ему будет сохранять маскировку.

Он заметил Уэнсдей за соседним столом. Она сидела с Энид, но не слушала её щебетание. Её взгляд был направлен на него — холодный, оценивающий. Когда их глаза встретились, она не отвела взгляд. Просто смотрела, как смотрят на опасное животное в зоопарке.

Киётака первым опустил глаза. Он играл роль травмированного, а травмированный не стал бы смотреть в глаза девушке, которая видела его смерть.

---

Первым уроком была история изгоев. Профессор Фенвик, сухой старик с козлиной бородкой, монотонно зачитывал лекцию о Великом Расколе 1692 года. Киётака сидел на последней парте, подперев голову рукой, и смотрел в окно. Идеальная картина апатичного студента. На самом деле он запоминал каждое слово.

— ...после Салемских процессов выжившие изгои мигрировали на запад, где основали первые анклавы. Одним из таких анклавов стал Джерико, названный в честь библейского города. Его основатель, Джозеф Крэкстоун...

— Профессор, — перебила Уэнсдей, поднимая руку. — Какая версия смерти Крэкстоуна верна? Его убила ведьма или он умер от болезни?

Фенвик поправил очки.

— Это спорный вопрос, мисс Аддамс. Некоторые источники утверждают, что Крэкстоун пал от руки Гуди Аддамс. Другие...

— Меня интересует не спор, а факты. Какая версия подтверждена?

— Ни одна. Документы того периода утеряны.

— Значит, всё, что мы знаем, — это легенды?

— Боюсь, что так.

Уэнсдей что-то записала в блокнот. Её лицо ничего не выражало, но Киётака заметил, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих ручку. Она была разочарована.

После лекции он задержался в классе, делая вид, что переписывает пропущенное. Уэнсдей прошла мимо него к выходу и остановилась.

— Ты опять притворялся, что тебе скучно, — сказала она негромко. — Но я видела, как ты слушал про Крэкстоуна.

— Может, мне интересна история, — ответил он.

— Тебе интересно что-то другое. — Она развернулась к нему полностью, и её взгляд стал острым, как лезвие. — Что ты ищешь в архивах?

— Книги. Я люблю читать.

— Не лги. Ты уже несколько дней роешься в старых документах. Ты что-то знаешь о монстре.

— С чего ты взяла?

— Потому что я тоже кое-что знаю. — Она шагнула ближе. — Я знаю, что ты напал на меня в лесу. Я знаю, что ты кричал о пророчестве. И я знаю, что ты должен быть мёртв. Но ты жив. Почему?

Киётака почувствовал, как воздух вокруг них сгущается. Телекинез Роуэна всегда реагировал на эмоции — и сейчас, под давлением её взгляда, способность грозила вырваться наружу. Он заставил себя расслабиться.

— Я не знаю, — сказал он. — Я правда не помню.

— Ты помнишь. Ты просто не хочешь говорить.

— А если и так? — он поднял глаза и встретил её взгляд. — Что ты сделаешь? Расскажешь Уимс? Она уже знает. Расскажешь полиции? Меня посадят в психушку. Никому от этого лучше не станет.

— Мне станет, — холодно ответила Уэнсдей. — Я буду знать, что ты не опасен.

— А если опасен?

Она замерла. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то, похожее на азарт.

— Тогда я буду знать, что ты враг, — сказала она. — А с врагами я умею обращаться.

Она развернулась и вышла, оставив его одного. Киётака смотрел ей вслед и чувствовал странное, почти забытое ощущение. Он не знал, как его назвать. В «Белой комнате» этому не учили.

Пожалуй, это было уважение.

---

Ботаника проходила в оранжерее. Мэрилин Торнхилл встретила студентов своей неизменной тёплой улыбкой.

— Сегодня мы поговорим о растении, которое известно каждому из вас, — объявила она, прохаживаясь между рядами. — Белладонна.

Киётака напрягся. Белладонна. Яд, который убил Гаррета Гейтса. Яд, который был в крови мэра. Яд, который...

— Белладонна, — продолжала Торнхилл, — уникальна тем, что действует на всех изгоев одинаково, независимо от вида. Вампиры, оборотни, сирены, телекинетики — неважно. Она подавляет магические способности полностью. Без исключений.

Класс зашумел. Кто-то присвистнул.

— Полностью? — переспросила Бьянка Барклай. — Даже сирены теряют голос?

— Даже сирены, — подтвердила Торнхилл. — Белладонна блокирует связь между сознанием и источником магии. Это делает её самым опасным растением в нашем мире — и самым тщательно охраняемым.

— Почему же тогда она растёт в вашей оранжерее? — спросила Уэнсдей.

Торнхилл улыбнулась.

— Потому что знание — лучшая защита. Если вы понимаете, как действует яд, вы можете его избежать.

Киётака смотрел на Торнхилл и думал: она говорит о белладонне с такой же любовью, с какой повар говорит о любимом рецепте. Это не просто научный интерес. Это одержимость.

— Мистер Ласко, — Торнхилл повернулась к нему, — вы телекинетик. Что бы вы сделали, если бы вас отравили белладонной?

— Я бы потерял способности, — ответил он. — И стал бы обычным человеком.

— Именно. Полностью беззащитным. — Она улыбнулась ещё шире. — Запомните это, класс. Белладонна — великий уравнитель. Перед ней все равны.

После урока Киётака задержался у стола с образцами. Торнхилл подошла к нему.

— Вас что-то заинтересовало, Роуэн?

— Просто смотрю, — сказал он. — Вы сказали, что белладонна подавляет способности. А может ли она, наоборот, пробуждать их?

— Что вы имеете в виду?

— Я читал, что при определённой концентрации...

— Ах, это, — она рассмеялась. — Старые сказки. Нет, Роуэн, белладонна не пробуждает. Она только разрушает. Все эти истории про «пробуждение хайдов» — выдумки.

— Хайдов? — он изобразил удивление. — Я не говорил про хайдов.

Улыбка Торнхилл на мгновение застыла.

— Мне показалось, вы намекали...

— Нет, я просто спросил про пробуждение. — Он пожал плечами. — Но раз вы упомянули хайдов... они существуют?

— Нет, — сказала она твёрдо. — Это миф. А теперь простите, у меня следующий урок.

Она быстро собрала бумаги и вышла. Киётака смотрел ей вслед. Она солгала. И она сама упомянула хайдов, хотя он не говорил о них. Это промах. Серьёзный промах для того, кто хочет остаться незамеченным.

Торнхилл нервничает. И это хорошо.

---

Фехтование проходило в спортивном зале. Мастер Дюваль объявил спарринги, и студенты начали разбирать оружие.

— Ласко! — гаркнул Дюваль. — Ты опять без пары? Иди к Аддамс!

Киётака внутренне вздохнул. Ещё одна проверка. Он взял рапиру и встал напротив Уэнсдей.

— Только не говори, что будешь поддаваться, — сказала она.

— Не буду.

— Вот и отлично.

Она атаковала без предупреждения — быстрый прямой выпад, рассчитанный на неожиданность. Киётака парировал, но нарочно запоздал на долю секунды, делая движение чуть более размашистым, чем нужно. Остриё её рапиры скользнуло по его плечу, распоров рубашку.

— Медленно, — бросила она.

— Я знаю.

Вторая атака была сложнее — комбинация из трёх ударов, которая должна была заставить его открыться. Киётака отбил первые два, третий принял на корпус. Удар был жёстким, но он удержался на ногах.

— Твои рефлексы, — сказала она, останавливаясь. — Они странные.

— Что именно?

— Ты двигаешься как тот, кто знает, что делает. Но потом ты специально замедляешься. Почему?

— Я не замедляюсь.

— Замедляешься. — Она опустила рапиру и подошла вплотную. — Я видела, как ты отбил мой третий удар. Ты мог бы уклониться, но ты не стал. Ты позволил мне ударить. Зачем?

— Может, я просто плохо дерусь.

— Ты дерёшься не плохо. Ты дерёшься не так, как должен. — Её голос стал тише, но жёстче. — ты не боишься. Ты вообще ничего не боишься.

— Я боюсь.

— Чего?

Он помолчал, глядя ей в глаза.

— Я боюсь, что ты права, — сказал он наконец. — Что я не тот, кем был. Что-то сломалось во мне после леса. Я не узнаю себя.

Это была полуправда — самая опасная разновидность лжи. Уэнсдей прищурилась, но, кажется, купилась. Или сделала вид, что купилась. С ней никогда нельзя было знать наверняка.

— Ладно, — сказала она. — Продолжим.

Они провели ещё несколько раундов. Киётака больше не поддавался — он держался на уровне, который можно было ожидать от восстанавливающегося после травмы студента. Уэнсдей побеждала, но не без труда. Каждый раз, когда их клинки скрещивались, она смотрела на него с одним и тем же выражением — напряжённым, ищущим, как будто пыталась разглядеть что-то под маской.

После урока он поймал её в коридоре.

— Ты знаешь, — сказала она, не давая ему начать. — Я не верю в твою амнезию.

— Это не амнезия. Это посттравматический стресс.

— Это удобное объяснение. Слишком удобное.

— Ты во всём видишь заговор?

— Во всём, что касается тебя, — да.

Они стояли друг напротив друга в пустом коридоре, и воздух между ними был наэлектризован так, что, казалось, мог вспыхнуть. Киётака знал: она опасна. Не из-за своих способностей, а из-за своего ума. Она не остановится, пока не доберётся до правды.

— Уэнсдей, — сказал он тихо. — Ты хочешь знать, кто я такой? Я скажу тебе, когда придёт время. Но сейчас это не важно. Важно то, что в лесу творится что-то страшное. Люди гибнут. И я хочу помочь тебе остановить это.

— Почему?

— Потому что я здесь живу. И я не хочу умирать.

Она долго смотрела на него. Её лицо ничего не выражало, но в глубине тёмных глаз что-то двигалось — мысль, решение, оценка.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но я буду следить за тобой. Каждую секунду. И если ты сделаешь хоть одно неверное движение...

— Ты уничтожишь меня. Я знаю.

Она кивнула и ушла. Киётака прислонился к стене и закрыл глаза. Разговор отнял больше сил, чем часовая тренировка. Уэнсдей была похожа на него — в каком-то извращённом, зеркальном смысле. Она тоже не доверяла никому, тоже анализировала каждый шаг, тоже видела в людях инструменты. Но в отличие от него, она не скрывала этого. Она носила свою холодность как доспех, а не как маску.

И это делало её единственным человеком в «Неверморе», с которым он мог быть почти собой.

Почти.

---

Индивидуальное занятие по контролю способностей проходило в подвальном помещении с толстыми стенами, обитыми мягким материалом. Мисс Харрис, телепатка с усталыми глазами и вечной чашкой кофе, уже ждала его.

— Роуэн, — сказала она, сверившись с записями. — Телекинез. Уровень опасности — высокий. Нестабильность — максимальная. Случаи неконтролируемых выбросов — три за последний год, один с травмами окружающих.

— Да, — сказал он тихо. — Я знаю.

— После инцидента в Цюрихе тебе запретили использовать способности без присмотра. Ты помнишь это?

— Помню.

— Хорошо. Тогда начнём с малого.

Она поставила на стол несколько предметов: деревянный кубик, металлический шар, стеклянную вазу. Киётака посмотрел на них и почувствовал, как телекинез отзывается внутри — готовый вырваться поток, который он едва сдерживал.

— Кубик, — сказала мисс Харрис. — Подними его. Медленно. Представь, что он хрупкий.

Он сосредоточился. Сила пришла легко, даже слишком легко. Кубик взлетел к потолку и ударился об обшивку с такой силой, что мягкая обивка треснула.

— О боже! — Мисс Харрис отшатнулась. — Роуэн, осторожнее!

— Простите. — Он опустил кубик. — Я не рассчитал.

— Ты не рассчитываешь с прошлого года. — Она глубоко вздохнула и поправила очки. — Ладно. Давай ещё раз. Но теперь представь, что кубик — это не кубик. Представь, что это живое существо. Маленькое, беззащитное. Ты не хочешь причинить ему вред.

Киётака попробовал снова. На этот раз кубик поднялся плавно, чуть покачиваясь в воздухе. Мисс Харрис выдохнула.

— Так лучше. Теперь передвинь его вправо.

Он передвинул. Влево. Вверх. По кругу. Каждое движение давалось легче предыдущего — тело Роуэна помнило, как управлять даром, даже если сам Роуэн боялся.

— Шар, — сказала мисс Харрис. — Он тяжелее. Будь осторожен.

Металлический шар весил килограмма два. Киётака поднял его — медленно, без рывков. Шар поплыл по воздуху, как воздушный шарик.

— Отлично! — Мисс Харрис зааплодировала. — Ты делаешь успехи.

— Спасибо.

— Теперь ваза. В ней вода. Ты должен поднять её так, чтобы вода не расплескалась.

Киётака сосредоточился на вазе. Она была хрупкой, почти невесомой. Малейший неверный импульс — и стекло разлетится вдребезги. Он представил, как невидимые руки обхватывают стекло, мягко, но крепко, и поднимают его в воздух. Ваза оторвалась от стола. Вода внутри даже не шелохнулась.

— Потрясающе, — прошептала мисс Харрис. — Ты никогда не показывал такого контроля.

— Я тренировался, — сказал он. — По ночам. В лесу.

— Сам? Это же опасно!

— Я знаю. Но я не могу вечно бояться самого себя.

Мисс Харрис долго смотрела на него. В её глазах читалось беспокойство — и что-то ещё, похожее на надежду.

— Хорошо, — сказала она. — Два раза в неделю, как договаривались. И никаких самостоятельных тренировок без моего разрешения.

— Договорились.

Он вышел из комнаты и глубоко вздохнул. Голова кружилась, перед глазами плавали пятна. Телекинез такого уровня отнимал чудовищно много сил. Но он справился. И теперь он знал границы своих возможностей.

Оставалось только раздвинуть их.

---

Вечером он сидел в библиотеке, обложившись книгами по истории Джерико. Свеча на столе догорала, тени в углах сгущались. Он читал о Крэкстоуне, о Гуди Аддамс, о хайдах — всё, что мог найти.

— Ты опять здесь, — раздался голос.

Уэнсдей села напротив без приглашения. Она была бледнее обычного, под глазами залегли тени — видимо, тоже плохо спала.

— Ты читаешь о хайдах, — сказала она, заглянув в его книгу. — Почему?

— Потому что монстр в лесу — хайд, — ответил он. — Я уверен.

— И откуда такая уверенность?

— Я сопоставил факты. Хайд — это человек, в котором пробудили зверя с помощью катализатора. Хозяин может управлять им. Убийства в лесу — дело рук хайда, но за ним стоит кто-то ещё.

— Кто?

— Пока не знаю. Но у меня есть подозрения.

Уэнсдей подалась вперёд.

— Поделишься?

— Нет, — сказал он спокойно. — Пока нет.

— Почему?

— Потому что ты мне не доверяешь. Если я скажу, что подозреваю, например, Торнхилл, ты побежишь к ней и наделаешь глупостей. Или, что хуже, решишь, что я пытаюсь тебя запутать.

— Торнхилл? — Её глаза сузились. — Почему она?

— Я не говорил, что подозреваю её. Я сказал «например».

— Ты назвал её имя не случайно.

— Случайно. — Он пожал плечами. — Или нет. Решай сама.

Уэнсдей сжала кулаки. Он видел, как в ней борется любопытство с раздражением.

— Ты невыносим, — сказала она наконец.

— Я знаю.

— Ты играешь со мной.

— Я даю тебе информацию. Ты сама решаешь, что с ней делать.

— Ты даёшь мне ровно столько, чтобы я не вышвырнула тебя из своего расследования, но недостаточно, чтобы я могла обойтись без тебя.

Киётака позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку.

— Именно.

Уэнсдей смотрела на него долго, очень долго. В тишине было слышно, как часы на стене отсчитывают секунды.

— Однажды, — сказала она, — я узнаю, кто ты такой на самом деле. И тогда...

— И тогда мы поговорим на равных. Я жду этого.

Она встала, резко отодвинув стул.

— Завтра я иду к старой молельне. Там могут быть ответы про Гуди и Крэкстоуна.

— Я знаю короткую дорогу, — сказал он.

— Откуда?

— Я много гуляю по лесу. В одиночестве.

Она помолчала, переваривая информацию.

— Встретимся у ворот в семь, — бросила она и вышла, не попрощавшись.

Киётака закрыл книгу и откинулся на спинку стула. Разговор с ней был похож на шахматную партию с достойным противником. Каждое слово — ход. Каждая пауза — ловушка.

Он не знал, можно ли доверять ей. Он не знал, можно ли доверять хоть кому-то. Но пока их цели совпадали, и этого было достаточно.

Завтра они пойдут к молельне. Завтра он узнает больше. А пока — нужно отдохнуть.

Он встал и направился к выходу. В коридоре было темно, только редкие факелы отбрасывали дрожащие тени на каменные стены. Проходя мимо кабинета Торнхилл, он заметил свет под дверью и остановился.

Изнутри доносились голоса. Два голоса. Один принадлежал Торнхилл — мягкий, вкрадчивый. Второй — мужской, грубый, раздражённый.

— ...слишком медленно, — говорил мужчина. — Девчонка уже суёт нос куда не надо.

— Я контролирую ситуацию, — отвечала Торнхилл. — Ещё немного, и всё будет готово.

— Ты говорила это месяц назад. У нас нет времени. Если она найдёт склеп до срока...

— Не найдёт. Я позабочусь об этом.

Киётака прижался к стене и затаил дыхание. Склеп. Срок. Торнхилл говорила о чём-то важном. О том, ради чего всё это затевалось.

— К тому же, — продолжала Торнхилл, — у меня есть козырь. Тайлер полностью под контролем. Если девчонка подойдёт слишком близко, он её остановит.

— Тайлер — слабак. Он влюблён в неё.

— Именно поэтому он и будет делать то, что я скажу. Любовь — лучший поводок.

Мужчина хмыкнул.

— Ладно. Но помни: если план провалится, ответишь ты.

— План не провалится. Кровавая луна через месяц. К тому времени всё будет готово.

Шаги направились к двери. Киётака скользнул в тень, бесшумно, как его учили, и замер. Дверь открылась. Из кабинета вышел мужчина — высокий, в тёмном плаще, с капюшоном, скрывающим лицо. Он быстро прошёл по коридору и исчез за поворотом.

Киётака выждал несколько минут и двинулся дальше. Теперь у него было две важные улики. Первая: Торнхилл и есть Лорел Гейтс. Вторая: кровавая луна через месяц — крайний срок. К этому времени она планирует завершить свой план.

Что ж. У него есть месяц, чтобы подготовиться.

---

Продолжение следует.

Глава 3

Глава 3. Склеп

Семь утра. Туман стелился по земле, цепляясь за корни деревьев и надгробные плиты. Кладбище Джерико было старым — некоторые могилы насчитывали по триста лет, имена на камнях стёрлись от времени, а железные ограды проржавели и покосились. В центре кладбища, на небольшом холме, возвышался склеп Крэкстоунов — массивное каменное сооружение с колоннами, барельефами и тяжёлой дубовой дверью, обитой железными полосами.

Киётака пришёл первым. Он стоял у входа, засунув руки в карманы, и разглядывал барельеф над дверью: ангел с огненным мечом, изгоняющий демонов. Ирония — Крэкстоун считал себя святым, а изгоев — исчадиями ада. Теперь его потомки продолжали его дело. Киётака усмехнулся про себя и перевёл взгляд на тропинку, ведущую от академии. Уэнсдей должна была появиться с минуты на минуту.

— Ты рано, — раздался голос из тумана.

Она вышла из серой пелены, как призрак, и Киётака в очередной раз отметил, насколько органично она смотрится среди могильных плит и покосившихся крестов. Чёрное пальто до колен, чёрные ботинки на толстой подошве, чёрный рюкзак за плечами — ни единого цветного пятна. Только бледное лицо и две идеально заплетённые косы. Уэнсдей Аддамс выглядела так, будто родилась на кладбище и провела здесь всё детство, играя среди склепов.

— Ты тоже, — ответил он, отлипая от колонны. — Где Энид?

— Я не сказала ей. Она бы захотела пойти, а это может быть опасно.

— А я, значит, расходный материал?

— Ты сам вызвался. — Она подошла к двери и осмотрела массивный замок. — К тому же, ты уже один раз выжил после встречи с монстром. Значит, умеешь уворачиваться.

— Логика железная.

— У меня всегда железная логика. — Она достала из кармана набор отмычек и склонилась над замком. — Постой пока. Здесь сложный механизм.

Киётака прислонился к колонне и стал наблюдать. Её пальцы двигались быстро и уверенно — отмычка за отмычкой, щелчок за щелчком. Он вспомнил уроки «Белой комнаты»: взлом замков был частью обязательной программы. Он мог бы открыть этот склеп быстрее, но не собирался этого показывать. Роуэн Ласко не умел взламывать замки. Роуэн Ласко вообще мало что умел, кроме как терять контроль над телекинезом и пугать окружающих.

— Долго ещё? — спросил он, изображая нетерпение.

— Замок девятнадцатого века, штифтовый механизм с двойной бородкой, — ответила она, не оборачиваясь. — Если хочешь быстрее, можешь попробовать выбить дверь своим телекинезом.

— И обрушить половину склепа? Нет, спасибо. Мне ещё жить не надоело. Или надоело — я пока не определился.

— Сочувствую твоей неопределённости. — Ещё один щелчок. — Готово.

Она толкнула дверь. Та открылась с тяжёлым, протяжным скрипом — звуком, от которого у обычного человека побежали бы мурашки по коже. Где-то в глубине склепа эхо подхватило этот скрип и понесло его по коридорам, множа и искажая. Уэнсдей не вздрогнула. Киётака тоже. Он вообще не был уверен, что в этом теле ещё работают мурашки.

Из склепа пахнуло холодом, сыростью и чем-то сладковатым — то ли тленом, то ли старыми благовониями, то ли смесью того и другого. Темнота внутри была почти осязаемой — густой, вязкой, как будто само пространство сопротивлялось вторжению живых.

— Дамы вперёд, — сказал Киётака.

— Рыцарство? От тебя? — она приподняла бровь. — Неожиданно.

— Нет. Просто если впереди ловушка, ты среагируешь быстрее. У тебя рефлексы лучше.

— Вот это уже больше похоже на тебя. — Она достала фонарик и шагнула внутрь. — Держись рядом и не отставай. И не трогай ничего без моего разрешения.

— Слушаюсь.

Они вошли в склеп. Киётака закрыл за собой дверь — не полностью, оставив щель для отступления. «Белая комната», урок номер семнадцать: всегда обеспечивай путь к отступлению. Никогда не загоняй себя в угол.

Внутри оказалось просторнее, чем можно было предположить снаружи. Узкий коридор вёл в главный зал — квадратное помещение с низким сводчатым потолком, вдоль стен которого стояли каменные саркофаги. Шесть штук — ровно по числу поколений Крэкстоунов, похороненных здесь. На каждом — вырезанное в камне имя и даты жизни.

Уэнсдей провела лучом фонарика по надписям, читая вслух:

— Джозеф Крэкстоун, 1625–1680. Основатель. Эбигейл Крэкстоун, 1648–1712, жена. Уильям, Эдвард, Маргарет... — Луч замер на последнем саркофаге. — А вот это интересно. Саркофаг Джозефа Крэкстоуна Младшего. Умер в 1990 году.

— Тридцать два года назад, — сказал Киётака. — Ровно тогда же, когда погиб Гаррет Гейтс.

— Совпадение?

— Ты веришь в совпадения?

— Нет.

Она обошла саркофаг, внимательно разглядывая резьбу. Киётака последовал за ней, но его внимание было направлено на другое. Воздух в склепе был неподвижным — но где-то в углу, у дальнего саркофага, пламя фонарика колыхалось, как от сквозняка.

— Там что-то есть, — сказал он, указывая на стену за саркофагом Джозефа Крэкстоуна-старшего.

— Где? — Уэнсдей направила луч в указанном направлении. — Я ничего не вижу.

— Присмотрись к кладке. Камни уложены неровно, и между ними щель. Слишком ровная для естественной трещины.

Она подошла ближе, провела пальцами по стене. Её рука наткнулась на углубление, скрытое в узоре барельефа — ангел с мечом, и меч этот был не просто резьбой. Он уходил вглубь, как рычаг.

— Здесь механизм, — сказала она. — Отойди.

Она нажала на рычаг. Что-то заскрежетало — древний, давно не смазываемый механизм пришёл в движение. Часть стены дрогнула и отъехала в сторону, открывая тёмный провал. Из провала пахнуло ещё более сильным холодом и тем сладковатым запахом, который они почувствовали при входе.

— Тайный ход, — прошептала Уэнсдей. — В склепе Крэкстоунов есть тайный ход. Это не просто усыпальница. Это что-то другое.

— Место встреч, — сказал Киётака. — Или хранилище. Или...

— Мы не узнаем, пока не войдём. — Она посветила фонариком в проход. — Ты идёшь?

— А у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда. Можно остаться здесь и ждать, пока я всё разведаю сама.

— И пропустить самое интересное? — Он пожал плечами. — Нет уж. Я с тобой.

— Тогда не отставай.

Они вошли в проход. Он вёл вниз, извиваясь между корнями деревьев, пробивающими каменную кладку. Ступени были стёртыми и скользкими от влаги. Где-то капала вода — мерный, ритмичный звук, отдающийся эхом от стен. Киётака считал шаги: десять, двадцать, тридцать. Проход уходил всё глубже под землю.

— Крэкстоун построил это не для того, чтобы прятать сокровища, — сказала Уэнсдей. Её голос звучал глухо в узком пространстве. — Слишком глубоко. Слишком скрытно. Это не хранилище.

— А что же?

— Убежище. Или... место для ритуалов.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что запах, — сказала она. — Это не просто тлен. Это благовония. Старые, выветрившиеся, но благовония. Их используют в церемониях.

Киётака принюхался. Она была права. Под слоем сырости и гнили угадывался аромат — сандал, мирра и что-то ещё, более резкое, похожее на серу.

Ещё двадцать шагов — и проход расширился, превратившись в круглую комнату.

Уэнсдей замерла на пороге. Луч фонарика метался по стенам, выхватывая из темноты детали: каменный постамент в центре, чашу из чёрного металла, свечи, прогоревшие до основания. На стенах — символы, вырезанные в камне. Те самые символы, которые она видела в дневнике «Белладонны».

— Что это за место? — прошептала она.

Киётака обошёл комнату, внимательно разглядывая каждую деталь. Он не спешил с выводами — пусть Уэнсдей сама сделает открытие. Его роль — не вести, а сопровождать. Подсказывать незаметно, направлять осторожно. Роуэн Ласко не был гением дедукции. Роуэн Ласко был травмированным подростком, который просто оказался рядом.

— Здесь проводили церемонии, — сказал он, указывая на чашу. — Видишь тёмные пятна? Это кровь. Старая, но кровь.

Уэнсдей подошла ближе, провела пальцем по краю чаши. Палец окрасился бурым.

— Кровь, — подтвердила она. — И не человеческая. Слишком тёмная, почти чёрная. Животное? Или... изгой?

— Может быть и то, и другое.

— Но зачем? Какие ритуалы требовали крови?

— Посмотри на символы на стенах, — сказал Киётака. — Я не узнаю их все, но некоторые похожи на связующие чары. Или на заклинания подчинения.

— Подчинения? — она резко повернулась к нему. — Ты хочешь сказать...

— Я ничего не хочу сказать. — Он поднял руки в примирительном жесте. — Я просто предполагаю. Я читал кое-что о магии подчинения в библиотеке. Она использовалась для контроля над дикими существами. Над теми, кто не мог контролировать себя сам.

Уэнсдей перевела взгляд на символы. Её губы беззвучно шевелились — она читала, анализировала, сопоставляла.

— Хайд, — сказала она наконец. — Монстр — хайд. Им управляют с помощью этих символов. Здесь, в этой комнате, его пробудили. Или связали. Или и то, и другое.

— Похоже на то.

Она обошла комнату, изучая стены. И остановилась у дальней — там, где висела карта.

— Смотри, — сказала она. — Карта Джерико. Старая, нарисованная от руки. И на ней...

— Отметки, — закончил Киётака, подходя ближе. — Места нападений. Все случаи, о которых писали в новостях.

Карта была испещрена крестиками. Каждый крестик — место убийства. Парк, лес, окраина города, снова лес. Все точки образовывали неровный круг, в центре которого — красным кружком — был обведён «Невермор».

— Академия, — прошептала Уэнсдей. — Это не случайные нападения. Это подготовка. Кто-то планомерно приближается к «Невермору».

— Или проверяет свои силы, — добавил Киётака. — Каждое убийство — тренировка. Монстр учится. Становится сильнее. Более управляемым.

— Или его хозяин учится управлять им.

— Да. Это логично.

Уэнсдей смотрела на карту, и он видел, как в её голове крутятся шестерёнки. Она сопоставляла факты, которые у неё были: рисунок Роуэна с горящим «Невермором», убийства в лесу, символы «Белладонны», пророчество Гуди, тайный склеп с алтарём. Картинка складывалась — медленно, но верно.

— Крэкстоун хотел уничтожить изгоев, — сказала она. — Его потомки продолжали его дело. Это не месть за Гаррета. Это идеология. Одержимость длиной в четыреста лет.

— Дольше, — поправил Киётака. — Если считать с Салемских процессов.

— Кто-то из Гейтсов выжил, — она повернулась к нему. — Лорел. Она пробудила хайда. Она управляет им. И она планирует атаку на «Невермор».

— Так следует из карты.

— Но зачем ей я? — Уэнсдей нахмурилась. — Почему она меня не убила? У неё была возможность... — она запнулась. — Хайд мог убить меня в лесу, но не стал. Вместо этого он убил...

— Меня, — закончил Киётака. — Или пытался.

— Почему?

Он пожал плечами, изображая неуверенность.

— Может быть, ты нужна ей живой. Может быть, в пророчестве есть что-то, чего мы ещё не понимаем.

— Пророчество, — повторила она. — Ты нарисовал меня на фоне горящего «Невермора». Но что, если это не предсказание того, что я сделаю? Что, если это предсказание того, что случится, если меня не остановить? Или... если меня использовать?

— Использовать? В каком смысле?

— Я — потомок Гуди Аддамс. Гуди наложила проклятие на Крэкстоуна. Только кровный потомок может его снять. — Её глаза расширились. — Лорел хочет воскресить Крэкстоуна. Для этого ей нужна моя кровь.

— Это объясняет, почему она тебя не убила, — медленно произнёс Киётака. — Ты нужна ей для ритуала.

Уэнсдей посмотрела на алтарь, на чашу с кровью, на символы на стенах.

— Мы должны остановить её, — сказала она. — До того, как она завершит подготовку.

— Согласен. Но как?

— Нужно найти хозяина. Если хайдом управляют, значит, где-то есть человек, который дёргает за ниточки. Найдём его — остановим монстра.

— И кто это может быть?

— Я не знаю, — призналась она. — У меня есть несколько подозреваемых, но никаких доказательств. Нужно больше информации.

— Тогда нам нужна помощь, — сказал Киётака. — Кто-то, кто знает о хайдах больше, чем мы. Кто-то, кому можно доверять.

— В этой школе нет никого, кому можно доверять, — отрезала она. — Кроме, может быть...

— Кроме?

— Энид. Она единственная, кто не пытается меня использовать.

— А я?

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты — загадка, Роуэн Ласко. Ты то помогаешь мне, то скрываешь информацию, то ведёшь себя как испуганный подросток, то рассуждаешь как взрослый аналитик. Я не знаю, кто ты на самом деле. Может быть, ты сам не знаешь.

— Может быть, — согласился он.

— Но ты здесь, — сказала она. — Ты пошёл со мной в склеп. Ты помогаешь мне собирать улики. И пока ты это делаешь, я готова тебя терпеть.

— Терпеть? — он позволил себе лёгкую усмешку. — Я думал, мы уже почти друзья.

— У меня нет друзей. У меня есть союзники. И ты — один из них. Пока что.

Она развернулась и направилась к выходу.

— Нужно сделать фотографии, — сказала она через плечо. — Карта, символы, алтарь. Всё, что может пригодиться.

Киётака достал телефон. Он сделал снимки — быстрые, методичные, ракурс за ракурсом. Пока он снимал, он думал о том, что только что произошло. Уэнсдей сама пришла к выводам, к которым он её подталкивал. Она догадалась о Лорел, о воскрешении, о необходимости найти хозяина. Он не сказал ей ничего лишнего. Он просто подсветил факты, а она сама сложила пазл.

Это была идеальная манипуляция — та, в которой жертва считает, что до всего додумалась сама.

Но что-то в этом оставляло неприятный осадок. Он не привык к таким чувствам. «Белая комната» учила, что манипуляция — это инструмент, нейтральный и полезный. Но здесь, в этом мире, почему-то всё ощущалось иначе. Может быть, дело было в Уэнсдей. В том, как она смотрела на него. В том, как она сказала «я не знаю, кто ты на самом деле».

Она была ближе к истине, чем он хотел бы.

Он закончил съёмку и направился к выходу. У входа в склеп его ждала Уэнсдей. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на кладбище, залитое утренним солнцем. Туман почти рассеялся — только в низинах ещё клубились белёсые пряди. Могильные плиты блестели от росы, и весь пейзаж выглядел почти мирным. Почти.

— Что будем делать дальше? — спросил Киётака.

— Нужно рассказать Уимс, — сказала она. — Это не просто расследование. Это угроза всей школе. Уимс должна знать.

— Ты доверяешь Уимс?

— Нет, — сказала она. — Но она директор. У неё есть ресурсы, которых нет у нас. И она, по крайней мере, заинтересована в том, чтобы «Невермор» не сгорел дотла.

— Логично.

— И ещё кое-что, — она повернулась к нему. — Ты говорил, что у тебя есть подозрения. Я не спрашиваю, кто именно — ты всё равно не скажешь. Но если у тебя появятся доказательства, ты придёшь ко мне. Понял?

— Понял.

— Хорошо. — Она сделала паузу. — И, Роуэн...

— Что?

— Спасибо. За то, что пошёл со мной. Одна я бы не справилась.

Он не ожидал этого. Благодарность от Уэнсдей Аддамс — это было всё равно что солнечный свет в пещере. Редко. Непривычно. И немного ослепляюще.

— Не за что, — сказал он. — Я же говорил: мне тоже нужно выжить.

— Выжить, — повторила она. — Все хотят выжить. Но не все готовы для этого спускаться в склеп с человеком, который однажды пытался тебя убить.

— Ты боишься меня?

— Я не боюсь никого, — сказала она. — Но тебя я остерегаюсь. Это другое.

Она развернулась и пошла к тропинке, ведущей в академию. Киётака проводил её взглядом. Остерегается, но доверяет настолько, чтобы пойти вместе в склеп. Остерегается, но принимает помощь. Остерегается, но говорит «спасибо».

Это был прогресс. Медленный, осторожный, но прогресс.

Он поправил рюкзак на плече и пошёл следом. До кровавой луны оставался месяц. Нужно было успеть подготовиться.

---

Продолжение следует.

Глава 4

Глава 4. Допрос

Киётака проснулся от того, что в дверь настойчиво стучали. Не тихий, вежливый стук — а требовательный, резкий, явно не предвещающий ничего хорошего. Он открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, оценивая ситуацию. За окном едва брезжил рассвет. Ксавье на соседней кровати зашевелился и что-то недовольно пробормотал, натягивая одеяло на голову.

Стук повторился. Ещё громче.

— Ласко! Открывай!

Голос принадлежал шерифу Галпину. Киётака узнал его сразу — низкий, грубый, с хрипотцой заядлого курильщика. Он сел на кровати и быстро проанализировал варианты. Шериф здесь. Шериф стучит в его дверь на рассвете. Значит, что-то случилось. Либо нашли тело, либо нашли улику, либо кто-то дал показания. В любом случае — допрос.

— Иду, — сказал он громко и начал одеваться.

Ксавье высунул голову из-под одеяла:

— Что происходит? Почему полиция?

— Не знаю. Спи.

— Какой тут сон...

Киётака открыл дверь. На пороге стоял шериф Галпин собственной персоной — высокий, грузный, с красным лицом и налитыми кровью глазами. Рядом с ним маячил заместитель — молодой парень с блокнотом и испуганным выражением лица. За их спинами, в конце коридора, виднелась директриса Уимс. Она стояла, скрестив руки на груди, и её лицо не выражало ничего — абсолютно ничего, что само по себе было тревожным знаком.

— Роуэн Ласко? — спросил шериф, хотя явно знал ответ.

— Да. В чём дело?

— Вам придётся пройти с нами. У нас есть несколько вопросов.

— По какому праву? — раздался голос Уимс. Она подошла ближе, и её каблуки застучали по каменному полу коридора. — Шериф, я уже говорила вам: студенты «Невермора» не допрашиваются без моего присутствия.

— А я уже говорил вам, директриса, что речь идёт об убийстве, — отрезал Галпин. — Четыре трупа за месяц. Ваш студент — единственный, кто выжил после нападения. Или, может, он не просто выжил?

Киётака почувствовал, как внутри него поднимается холодная, знакомая волна. Не страх — он не боялся. Это было что-то другое. Мобилизация. Так бывало всегда перед сложной игрой, когда ставки высоки, а противник умён. Шериф Галпин не был глупцом. Он был отчаявшимся человеком, который искал виноватого. А отчаявшиеся люди опаснее всего.

— Я готов ответить на вопросы, — сказал он спокойно. — Здесь или в участке?

Галпин прищурился.

— В участке.

— Тогда я пойду с ним, — сказала Уимс. — Как его законный представитель на время пребывания в школе.

— Это не обязательно...

— Это обязательно, — отрезала она. — Или вы хотите, чтобы я позвонила адвокатам семьи Ласко?

Шериф поморщился. Упоминание адвокатов ему явно не понравилось. Семья Роуэна, насколько помнил Киётака из чужих воспоминаний, была небогатой, но связи в мире медиумов и шоу-бизнеса у них имелись. Хороший адвокат мог доставить шерифу массу неприятностей.

— Хорошо, — буркнул Галпин. — Поехали.

---

Полицейский участок Джерико был маленьким и старым. Три комнаты: приёмная, кабинет шерифа и допросная. Стены, выкрашенные казённой зелёной краской, облупились по углам. На стене висела карта города, утыканная булавками — каждая булавка обозначала место преступления. Киётака насчитал шесть штук. Шесть нападений за месяц. Хайд атаковал всё чаще.

Его усадили в допросной — маленькой комнате с металлическим столом, двумя стульями и большим зеркалом на стене. Он знал, что это такое: зеркало Гизелла, прозрачное с обратной стороны. За ним наверняка стоял заместитель шерифа и наблюдал. Стандартная процедура.

Шериф Галпин вошёл, тяжело ступая, и сел напротив. Уимс осталась стоять у двери — она отказалась садиться, скрестив руки на груди и приняв вид мраморной статуи.

— Итак, мистер Ласко, — начал шериф, раскрывая папку. — Давайте поговорим о ночи на первое сентября. Где вы были?

— В лесу, — ответил Киётака. — Недалеко от академии.

— Что вы там делали?

— Я... — он запнулся, изображая неуверенность. — Я не совсем помню. У меня были провалы в памяти после... после нападения.

— После нападения на вас или после того, как вы напали на мисс Аддамс?

Вот оно. Киётака мысленно усмехнулся. Шериф неплохо подготовился. Видимо, Уэнсдей уже давала показания.

— Я не нападал на неё, — сказал он тихо. — Я... я не помню. Правда, не помню. Доктор Кинботт говорит, это посттравматический стресс.

— Доктор Кинботт, — протянул шериф. — Ваш школьный психотерапевт. Она предоставила нам записи ваших сеансов. Вы говорили ей, что у вас бывают... как вы выразились, «приступы ярости». Что ваш телекинез выходит из-под контроля. Что вы боитесь причинить кому-нибудь вред.

— Да, — признался Киётака. — Это правда. Мой дар всегда был нестабильным. А после травмы стало хуже.

— Насколько хуже? — шериф подался вперёд. — Достаточно, чтобы убить человека?

— Нет, — вмешалась Уимс. — Шериф, вы переходите границы.

— Я задаю вопросы, директриса. И я хочу получить ответы. — Галпин не сводил глаз с Киётаки. — Мистер Ласко, вы знали жертв?

— Некоторых. Бездомного видел в городе пару раз. Мэра — только на церемониях. Доктора Кинботт...

— Вы были её пациентом.

— Да.

— И вы были на сеансе у неё в день её смерти.

Киётака насторожился. Откуда шериф это знает? Кинботт вела журнал посещений. Значит, полиция изъяла его.

— Я был у неё утром, — сказал он. — Обычный сеанс. Мы говорили о моих снах, о тревожности. Ничего особенного.

— Вы были последним, кто видел её живой, — сказал шериф. — Если не считать убийцу. Вам не кажется это странным совпадением?

— Совпадения случаются.

— В моей работе совпадений не бывает. — Галпин захлопнул папку и откинулся на спинку стула. — Ладно, пойдём с другой стороны. В ночь убийства мэра вы были в городе?

— Нет. Я был в академии.

— Кто-то может это подтвердить?

— Мой сосед, Ксавье Торп. Мы были в комнате вместе весь вечер.

Шериф записал что-то в блокноте. Киётака знал, что Ксавье подтвердит его алиби. Не потому, что они друзья, а потому, что это была правда. В ту ночь он действительно был в комнате — он намеренно обеспечил себе алиби, зная, что убийство мэра вызовет волну допросов.

— Ещё один вопрос, — сказал шериф. — Вы умеете управлять своим телекинезом настолько, чтобы... скажем, сломать человеку шею?

— Шериф! — голос Уимс прозвучал как удар хлыста. — Это уже не допрос, это запугивание.

— Я спрашиваю, потому что у всех жертв, включая доктора Кинботт, были раны, характерные для нападения крупного зверя. Но у мэра, — он сделал паузу, — у мэра была сломана шея. За секунду до того, как его сбила машина. Как будто кто-то невидимый свернул ему голову, а потом переехал тело, чтобы замести следы.

Киётака почувствовал, как внутри всё сжалось. Мэр. Свёрнутая шея. Это не хайд. Хайд разрывал жертв когтями. А телекинез...

— Я не убивал мэра, — сказал он ровно. — Я никогда не применял телекинез против людей. Кроме одного раза, в Цюрихе, и это была самооборона.

— Самооборона, — хмыкнул шериф. — Три сломанных ребра у одноклассника — это самооборона?

— Он угрожал мне ножом. Есть записи с камер.

Галпин помолчал. Он явно знал о записях — и знал, что формально Роуэн был оправдан. Но формальности не имели значения, когда в городе орудовал убийца, а общественность требовала крови.

— Ладно, — сказал он наконец. — На сегодня всё. Но не покидайте город, мистер Ласко. Вы всё ещё подозреваемый.

— Я — жертва, — поправил Киётака. — Если вы забыли, меня самого пытались убить.

— Я ничего не забываю.

Он встал и вышел. Уимс проводила его взглядом, потом повернулась к Киётаке:

— Идём. Нам нужно поговорить.

---

В машине по дороге в академию Уимс молчала. Только когда они выехали за пределы города, она заговорила:

— Ты понимаешь, в каком ты положении?

— Понимаю, — ответил он. — Шериф ищет козла отпущения. Я — идеальный кандидат: странный, с тёмным прошлым, с опасными способностями. Если он не найдёт настоящего убийцу, он арестует меня.

— И что ты собираешься делать?

— Найти настоящего убийцу.

— Ты говорил, что не помнишь, кто это.

— Я не помню, — подтвердил он. — Но я могу узнать. Улики, свидетели, архивные записи. Если монстр существует, должны быть следы.

Уимс помолчала, потом сказала:

— Шериф упомянул свёрнутую шею мэра. Это не мог сделать хайд. Это сделал кто-то с телекинезом.

— Или кто-то, кто хочет подставить телекинетика.

— Ты думаешь, тебя подставляют?

— Не меня, — сказал он. — Роуэна Ласко. Но так уж вышло, что я сейчас — это он.

Уимс бросила на него быстрый взгляд.

— Ты выражаешься странно. Как будто ты и Роуэн — разные люди.

— Я изменился после травмы. Вы же видите.

— Вижу, — сказала она медленно. — И это меня беспокоит.

— Вас? — он позволил себе лёгкую иронию. — Вы скрыли мою смерть, подделали документы и лгали полиции. А вас беспокоит, что я немного странный?

— Не немного. Сильно. — Она сжала руль. — Ты говоришь как взрослый. Двигаешься иначе. Твой голос изменился. Твои глаза... У Роуэна были глаза испуганного ребёнка. У тебя — глаза человека, который видел смерть и не боится её.

— Может быть, я просто повзрослел.

— За одну ночь? После нападения монстра?

— Такое бывает. Травма меняет людей.

Уимс покачала головой.

— Ладно, — сказала она. — Я не знаю, что с тобой случилось, Роуэн. Но пока ты не нарушаешь правила и не угрожаешь студентам, я готова закрывать на это глаза.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто найди убийцу. Пока шериф не нашёл его за тебя.

---

Вернувшись в академию, Киётака первым делом направился в библиотеку. После допроса у него появилось несколько новых зацепок. Свёрнутая шея мэра — это ключ. Кто-то пытается подставить его. Или, точнее, подставить Роуэна Ласко. Вопрос: кто?

У него были подозрения, но он не собирался ими делиться. Ни с Уэнсдей, ни с Уимс, ни с кем-либо ещё. В «Белой комнате» его учили: информация — это оружие. Разбрасываться оружием мог только глупец.

В библиотеке было пусто. Он сел за стол, разложил книги и погрузился в чтение. Архивы «Белладонны», которые он тайно скопировал из кабинета Уимс, содержали много интересного. Списки участников, протоколы собраний, отчёты о ритуалах. Он искал упоминания о хайдах и о Гейтсах. И нашёл.

Запись от 1989 года: «Л.Г. предложила использовать кровь изгоя для усиления связующих чар. Предложение отклонено большинством голосов как неэтичное».

Л.Г. — Лорел Гейтс. Она была в «Белладонне». Она предлагала использовать кровь изгоев для магии. И когда её предложение отклонили, она, вероятно, решила действовать самостоятельно.

Ещё одна запись, от 1990 года — за месяц до смерти Гаррета: «Л.Г. исключена из общества за нарушение устава. Причина: несанкционированные эксперименты с ядами растительного происхождения».

Яды. Белладонна. Всё сходилось. Лорел экспериментировала с белладонной ещё тогда, тридцать лет назад. Возможно, именно она дала яд Гаррету. Возможно, она планировала отравить весь «Невермор», а её брат должен был стать исполнителем. Но всё пошло не так: Гаррет случайно принял яд сам и погиб.

После этого Лорел исчезла. И вот теперь она вернулась. С новым планом. С хайдом.

Киётака записал выводы в дневник и спрятал его под половицу. Затем лёг на кровать и уставился в потолок. Мысли текли размеренно, как всегда, но где-то на периферии сознания пульсировал вопрос: почему мэру свернули шею?

Хайд не мог этого сделать. У хайда были когти, а не телекинез. У Тайлера — если он действительно хайд — не было способностей к телекинезу. У Лорел, насколько он знал, тоже. Тогда кто? Кто-то третий? Или... Торнхилл солгала о том, что она нормис?

Он вспомнил, как на уроке ботаники она сказала: «Белладонна — великий уравнитель. Перед ней все равны». Но равны ли? Может быть, она нашла способ обойти действие яда? Может быть, она сама — изгой, скрывающий свои способности?

Вопросов было больше, чем ответов.

Завтра он снова пойдёт в лес. Нужно тренироваться. Телекинез должен стать оружием, а не обузой. И нужно найти способ защититься от белладонны — на случай, если Торнхилл решит использовать яд против него.

Он закрыл глаза и погрузился в сон. Завтра будет новый день. Завтра будут новые ответы.

---

Утро началось с тренировки.

Киётака встал до рассвета и пробрался на свою поляну в лесу. Туман ещё не рассеялся, трава была мокрой от росы, воздух — холодным и чистым. Он вдохнул полной грудью и начал разминку: отжимания, приседания, растяжка. Тело Роуэна постепенно привыкало к нагрузкам. Мышцы укреплялись, реакция улучшалась. Ещё месяц — и он вернёт форму, близкую к той, что была в «Белой комнате».

После разминки — телекинез.

Он расставил по поляне мишени: камни разного размера, деревянные чурки, несколько пустых бутылок, принесённых из города. Задача была простой: поразить все цели по очереди, не сходя с места. Камень за камнем взлетали в воздух и ударяли точно в центр мишеней. Он работал над скоростью: чем быстрее он мог поднять и бросить предмет, тем выше шансы в реальном бою.

Затем — защита. Он представил, что на него нападает хайд: когти, скорость, ярость. Поднял несколько камней и создал вращающийся щит вокруг себя. Камни кружили быстро, образуя подобие сферы. Он попробовал пройти сквозь этот щит — и тут же получил удар по плечу. Хорошо. Значит, щит работает и против него самого. Нужно только научиться контролировать его, чтобы не ранить себя.

Час спустя он, вымотанный, но довольный, сидел на поваленном дереве и пил воду из фляги. Телекинез отнимал много сил, но прогресс был очевиден. Ещё немного — и он сможет использовать его в бою на равных с любым противником.

Кроме, возможно, хайда. Против такой скорости и силы телекинез мог не помочь. Нужен был запасной план.

Он думал о белладонне. Торнхилл говорила, что она подавляет способности всех изгоев. Значит, если он попадёт под действие яда, то станет беспомощным. Нужно найти противоядие. Или способ нейтрализовать яд до того, как он подействует. Или...

Или найти способ атаковать на расстоянии, не входя в зону поражения. Телекинез позволял это. Если он сможет поразить Торнхилл или хайда с дальней дистанции, яд ему не понадобится.

Он встал и снова принялся за тренировку.

---

После обеда он столкнулся с Уэнсдей в коридоре. Она выглядела уставшей, но решительной — как всегда.

— Ты слышал про допрос? — спросила она без предисловий.

— Слышал? Я был на нём.

— Я знаю. Уимс мне рассказала. — Она помолчала. — Шериф подозревает тебя?

— Шериф подозревает всех, у кого есть способности и нет алиби. У меня нет алиби на ночь убийства Кинботт.

— И ты хочешь сказать, что невиновен?

— А ты сомневаешься?

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Я ни в чём не уверена, — сказала она наконец. — Но если ты убийца, тогда зачем тебе помогать мне с расследованием?

— Может, я пытаюсь запутать тебя.

— Может быть. — Она скрестила руки на груди. — Но есть одна деталь, которая говорит в твою пользу.

— Какая?

— Убийства продолжаются. А ты вчера весь день был со мной. Значит, у тебя есть сообщник, или ты невиновен.

— Или я умею быть в двух местах одновременно.

— Ты и так странный, но не настолько.

Он позволил себе улыбнуться.

— Рад, что ты веришь в мою невиновность. Хотя бы частично.

— Я не верю. Я анализирую факты. — Она шагнула ближе. — Факты говорят, что ты что-то скрываешь. Но факты также говорят, что ты не убийца. Пока что. Я буду следить за тобой.

— Я уже привык.

— Вот и отлично.

Она развернулась и ушла. Киётака смотрел ей вслед и думал: она опасна. Не физически — физически он мог бы справиться с ней в бою, особенно с телекинезом. Она опасна интеллектуально. Она не верит в его ложь, но принимает её за неимением альтернативы. И она наблюдает. Постоянно.

Если она узнает правду — что он не Роуэн, что он из другого мира, что он манипулирует ею с самого начала, — она станет врагом. А врагом Уэнсдей Аддамс быть не хотелось.

Нужно быть осторожнее.

---

Вечером он сидел в библиотеке, когда к нему подошла Энид Синклер. Она была взволнована — её разноцветные волосы растрепались, а в глазах стояло беспокойство.

— Роуэн, можно тебя на минутку?

— Да, конечно. — Он закрыл книгу и повернулся к ней.

— Я хотела спросить... — она замялась. — Ты хорошо знаешь Уэнсдей?

— Не очень. Мы просто... работаем вместе.

— Работаете? Над чем?

— Она расследует убийства. Я помогаю.

Энид прикусила губу.

— Она в опасности?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что она моя соседка. И... может быть, подруга. — Она покраснела. — Я знаю, она не любит это слово. Но я волнуюсь за неё. Она постоянно где-то пропадает, возвращается поздно, а вчера я слышала, как она говорила по телефону с кем-то... и это звучало угрожающе.

— Что именно она говорила?

— Я не расслышала точно. Что-то вроде «я знаю, кто ты, и я иду за тобой». — Энид передёрнула плечами. — Это было жутко.

Киётака задумался. Уэнсдей кому-то угрожала по телефону? Кому? Неужели она нашла хозяина хайда? Или это был блеф?

— Я поговорю с ней, — сказал он. — Постараюсь убедить её быть осторожнее.

— Спасибо. — Энид улыбнулась, но улыбка вышла бледной. — Ты хороший друг, Роуэн.

Хороший друг. Он чуть не рассмеялся. Хороший друг не стал бы манипулировать каждым словом, каждым жестом, каждой эмоцией. Хороший друг не скрывал бы свою истинную личность за маской мёртвого подростка.

Но Энид не знала этого. Для неё он был просто странным парнем, который помогает её подруге. И это было удобно.

— Спокойной ночи, Энид, — сказал он.

— Спокойной ночи, Роуэн.

Она ушла, а он ещё долго сидел в тишине, глядя на пламя свечи. Где-то там, в темноте за окнами библиотеки, бродил монстр. Где-то там Лорел Гейтс плела свои сети. Где-то там Тайлер Гилпин ждал приказа убивать.

И где-то там — кровавая луна, до которой оставалось двадцать девять дней.

Времени было мало. Нужно было действовать.

---

Продолжение следует.

Глава 5

Глава 5. Охота на Торпа

Киётака сидел в библиотеке, когда услышал шаги. Не обычные шаги — не студент, спешащий на занятие, не преподаватель, обходящий коридоры. Это были шаги группы. Тяжёлые, уверенные, слаженные. Так ходят солдаты перед атакой.

Он закрыл книгу и выглянул в коридор.

Уэнсдей шла первой. Её лицо было бледнее обычного, а в глазах горел тот самый огонь, который он уже научился распознавать — огонь одержимости, граничащей с безумием. За ней следовали Бьянка Барклай, Лукас Уокер, ещё трое студентов из «Белладонны» и — что было совсем неожиданно — Тайлер Гилпин. Сын шерифа шагал в конце процессии, и его лицо выражало странную смесь решимости и азарта.

Киётака отметил это. Тайлер здесь. Тайлер участвует в облаве. Это либо очень хорошо, либо очень плохо. Хорошо — потому что он сможет наблюдать за ним вблизи. Плохо — потому что если Тайлер действительно хайд, он может сорвать операцию в любой момент.

— Уэнсдей, — окликнул он, выходя в коридор. — Что происходит?

Она остановилась. Остальные замерли за её спиной, как свита за королевой.

— Мы нашли хозяина хайда, — сказала она. — Это Ксавье.

Внутри у Киётаки что-то оборвалось. Ксавье? Нет. Это ошибка. Он знал Ксавье достаточно хорошо — сосед по комнате, художник, экстрасенс, способный оживлять рисунки. Парень был эмоционально нестабилен, его дар иногда выходил из-под контроля, но он не был убийцей. И уж точно не был хозяином хайда.

Но Уэнсдей, похоже, в это верила. Её глаза горели уверенностью, а рука сжимала какой-то свёрток — рисунок, догадался Киётака. Очередное доказательство, которое она нашла.

— Ксавье? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал удивлённо, но не панически. — Ты уверена?

— У меня есть доказательства, — отрезала она. — Он рисовал хайда снова и снова. Его рисунки оживают. Он создал монстра и управляет им.

— Рисунки могут быть просто совпадением. Он художник, он рисует всё, что видит во снах.

— Он рисовал хайда до того, как монстр появился в лесу. — Она развернула свёрток и показала ему набросок. — Вот, смотри. Этот рисунок я нашла в его студии месяц назад. Здесь есть дата. А первое нападение случилось через две недели после этого.

Киётака посмотрел на рисунок. Хайд. Огромный, с серой кожей, вытянутыми конечностями, пастью, полной игольчатых зубов. Рисунок был детальным, пугающе детальным — Ксавье явно знал анатомию монстра. Но это ничего не доказывало. Ксавье мог рисовать хайда по описаниям. Мог видеть его во сне — он же экстрасенс. Мог...

— И это не всё, — продолжала Уэнсдей. — В ночь убийства мэра у Ксавье не было алиби. Он сказал, что был в студии, но никто его не видел.

— Половина школы не имеет алиби. Я тоже.

— Ты был с Ксавье. Он сам подтвердил.

— Тогда почему...

— Потому что есть ещё кое-что. — Она понизила голос. — Бьянка рассказала мне о «Белладонне». О том, что Ксавье был одним из активных участников. Что он интересовался магией подчинения. Что он искал способы контролировать свой дар, потому что боялся его.

— Это не делает его убийцей.

— А это делает. — Она достала из кармана маленький пузырёк с тёмной жидкостью. — Я нашла это в его комнате. Экстракт белладонны. Той самой, о которой говорила Торнхилл. Белладонна может пробуждать скрытые способности. Она может превратить человека в хайда.

Киётака смотрел на пузырёк и мысленно прокручивал варианты. Пузырёк мог быть подброшен. Мог быть оставлен Торнхилл, когда она заходила к Ксавье под каким-нибудь предлогом. Мог быть... да что угодно могло быть. Но Уэнсдей уже приняла решение. Она нашла виновного и теперь шла вершить правосудие.

— Я пойду с вами, — сказал он.

— Зачем?

— Потому что Ксавье — мой сосед. Если он действительно убийца, я хочу увидеть это своими глазами.

Уэнсдей колебалась. Он видел, как в её голове крутятся шестерёнки: доверять ему или нет? Наконец она кивнула.

— Хорошо. Но держись сзади и не вмешивайся.

— Договорились.

---

Они нашли Ксавье в его студии — заброшенном крыле академии, которое он превратил в мастерскую. Здесь пахло красками, скипидаром и чем-то ещё — чем-то острым, химическим, похожим на ацетон. Стены были увешаны рисунками: пейзажи, портреты, абстракции. И хайд. Много рисунков хайда — нападающего, убегающего, стоящего в лунном свете. Они были пугающе реалистичными, и Киётака понял, почему Уэнсдей сделала свои выводы.

Ксавье стоял у мольберта, когда они вошли. Он обернулся на звук шагов, и его лицо сначала выразило удивление, потом — тревогу.

— Уэнсдей? Что здесь происходит?

— Ксавье Торп, — произнесла она официальным тоном. — Ты обвиняешься в убийстве Роуэна Ласко, мэра Джерико, доктора Валери Кинботт и по меньшей мере трёх других жертв. Ты — хозяин хайда.

— Что?! — он отшатнулся, едва не опрокинув мольберт. — Ты с ума сошла?

— У меня есть доказательства. — Она бросила рисунок на стол. — Ты рисовал хайда до того, как он появился. Ты знал, как он выглядит, потому что ты его создал.

— Я рисовал его со снов! Я экстрасенс, я вижу образы, которые приходят ко мне...

— Ты использовал белладонну для пробуждения способностей. — Она показала пузырёк. — Мы нашли это в твоей комнате.

— Это не моё! — Ксавье побледнел. — Мне его подбросили!

— Конечно, — сказала Уэнсдей ледяным тоном. — Все так говорят.

Ксавье обвёл взглядом группу. Бьянка смотрела на него с жалостью и разочарованием — они когда-то встречались, и её взгляд, кажется, ранил его больше всего. Лукас и его приятели держались позади, готовые в любой момент схватить его. Тайлер стоял у двери, загораживая выход. И Роуэн — Роуэн в углу, с непроницаемым лицом, на котором ничего нельзя было прочесть.

— Роуэн, — Ксавье обратился к нему с отчаянием. — Ты же знаешь меня. Мы живём в одной комнате. Ты видел, как я рисую. Это просто кошмары, ничего больше!

Киётака молчал. Он мог бы сказать правду. Мог бы рассказать, что Ксавье не хозяин хайда, что настоящие преступники — Торнхилл и Тайлер. Но это раскрыло бы его карты. Это показало бы, что он знает больше, чем говорит. А он не мог этого допустить. Пока не мог.

Поэтому он просто смотрел. И молчал.

— Прости, Ксавье, — сказал он тихо. — Но доказательства выглядят убедительно.

— Доказательства?! — Ксавье почти кричал. — Какие доказательства? Рисунки? Пузырёк, который кто-то подбросил? Это не доказательства, это подстава!

— Расскажешь шерифу, — сказала Уэнсдей. — Бьянка, свяжи его.

Бьянка достала верёвку. Она подошла к Ксавье, и тот не сопротивлялся — только смотрел на неё с выражением предательства.

— Бьянка, ты же знаешь меня, — сказал он. — Ты знаешь, что я не мог.

— Я знаю, что ты скрывал от меня свои рисунки, — ответила она. — Я знаю, что ты был одержим монстром. Я знаю, что ты перестал со мной разговаривать после того, как начались убийства. Может быть, ты не убийца. Но ты что-то скрываешь.

— Я скрываю, потому что боюсь! — он вырвал руку и шагнул назад. — Мой дар выходит из-под контроля! Я не хотел, чтобы кто-то знал!

— Твой дар, — медленно произнесла Уэнсдей. — Ты можешь оживлять рисунки. Ты нарисовал хайда. И хайд ожил.

— Нет! Я никогда не оживлял эти рисунки! Я боялся даже думать об этом!

— Докажи.

— Как? Как я могу доказать, что чего-то не делал?

— Никак, — сказала Уэнсдей. — Поэтому ты пойдёшь с нами. Если ты невиновен, шериф разберётся.

— Шериф? — Ксавье горько рассмеялся. — Шериф Галпин, который ненавидит изгоев? Он упечёт меня в тюрьму до конца жизни, не разбираясь!

— Значит, тебе следовало быть осторожнее.

Бьянка снова шагнула к нему, и на этот раз Ксавье не сопротивлялся. Он позволил связать себе руки за спиной. Его плечи поникли, голова опустилась. Он выглядел сломленным.

Киётака смотрел на это и чувствовал странный укол — не жалости, нет. Скорее, неудобства. Неудобства от того, что он видит, как рушится жизнь невиновного человека, и ничего не делает.

Но он ничего не делал. Потому что так было нужно. Потому что раскрыть правду сейчас означало проиграть войну. А он не мог проиграть. Только не сейчас. Только не здесь.

— Уведите его, — скомандовала Уэнсдей. — Встретимся у ворот. Я вызову шерифа.

Группа двинулась к выходу. Ксавье шёл, опустив голову, и ни на кого не смотрел. Когда он проходил мимо Киётаки, он на мгновение поднял глаза.

— Ты знаешь, — прошептал он. — Ты знаешь, что я невиновен.

Киётака не ответил. Он просто смотрел, как Ксавье уводят. А потом повернулся и пошёл в другую сторону.

---

В коридоре его догнала Уэнсдей.

— Ты был странным там, в студии, — сказала она.

— Я всегда странный.

— Нет. Ты смотрел на Ксавье так, как будто знал что-то. Что ты знаешь?

— Ничего. Просто... мы жили в одной комнате. Трудно поверить, что он убийца.

— Убийцы часто кажутся нормальными. Ты должен это знать.

— Почему я?

— Потому что ты сам странный. — Она посмотрела на него пристально. — Ты не веришь, что Ксавье виновен?

— Я не знаю. У тебя есть доказательства. Они выглядят убедительно. Но...

— Что?

— Но что-то не сходится.

— Что именно?

Киётака помолчал. Он не мог рассказать ей о своих подозрениях. Но и промолчать совсем было нельзя — она заметила его колебания.

— Свёрнутая шея мэра, — сказал он наконец. — Ксавье оживляет рисунки. Его создания действуют сами по себе, но они не могут сворачивать шеи на расстоянии. Если хайд — его творение, то почему мэр умер от перелома шейных позвонков, а не от когтей?

Уэнсдей нахмурилась.

— Это может быть другое нападение. Не связанное с хайдом.

— Четыре убийства за месяц — и одно из них не связано с остальными? Слишком большое совпадение.

— Совпадения случаются.

— Ты сама говорила, что не веришь в совпадения.

Она замолчала. Киётака видел, как она прокручивает в голове эту информацию, сопоставляет факты, ищет нестыковки. Хорошо. Пусть сомневается. Сомнение — это первый шаг к истине.

— Даже если так, — сказала она наконец, — Ксавье всё равно подозреваемый. Рисунки, пузырёк, отсутствие алиби. Этого достаточно для ареста. А дальше пусть разбирается полиция.

— Ты веришь в полицию?

— Я верю в систему. Иногда она работает.

— А если нет?

— Тогда я разберусь сама.

Она развернулась и ушла. Киётака смотрел ей вслед. Она была непреклонна. Убеждена в своей правоте. И это делало её опасной — не только для врагов, но и для союзников.

Он зашёл в пустой класс и сел за парту. Нужно было обдумать ситуацию.

Ксавье арестован. Это плохо по двум причинам. Во-первых, настоящий хозяин хайда — Лорел Гейтс — всё ещё на свободе. Во-вторых, пока полиция возится с Ксавье, она не ищет настоящего убийцу. Лорел получила передышку. Возможно, она и подбросила улики против Ксавье. Или это сделал Тайлер по её приказу.

Тайлер. Он был там, в студии, и смотрел на арест Ксавье с улыбкой. Почти незаметной, но Киётака её заметил. Тайлер наслаждался происходящим. Ему нравилось, что кого-то обвиняют вместо него.

Нужно было что-то делать. Но что?

Он мог бы анонимно сообщить полиции о Торнхилл. Но без доказательств это ни к чему не приведёт. Мог бы проследить за Тайлером и заснять его трансформацию. Но хайд был опасен — вторая встреча могла стать последней. Мог бы...

Дверь класса открылась. Вошла Энид.

— Роуэн? Ты здесь? Я искала тебя.

— Что случилось?

— Я слышала про Ксавье. Это правда? Он убийца?

— Так считает Уэнсдей.

— А ты?

Он помолчал.

— Я думаю, что всё сложнее, чем кажется.

Энид села за соседнюю парту и опустила голову на руки.

— Я не верю, что Ксавье мог убивать, — сказала она. — Он хороший. Странный, но хороший. Он всегда помогал мне с домашкой по истории. Он рисовал мне открытки на день рождения. Он...

— Иногда люди не те, кем кажутся.

— Как ты? — она подняла голову. — Ты изменился после леса. Все это заметили. Но ты не стал злым. Ты просто стал... другим.

— Другим?

— Более спокойным. Более уверенным. Как будто ты перестал бояться.

— Может быть, я просто устал бояться.

— Может быть. — Она встала. — Если ты что-то знаешь о Ксавье, расскажи Уэнсдей. Она послушает тебя.

— Уэнсдей не слушает никого.

— Тебя она слушает. Я заметила. Она спорит с тобой, но она слушает.

Энид вышла, оставив его одного. Киётака сидел и думал о её словах. Уэнсдей слушает его. Интересно. Он не замечал этого раньше. Возможно, Энид права. Возможно, у него есть рычаг влияния, о котором он не подозревал.

Что ж. Это можно использовать.

---

Вечером Киётака стоял у двери кабинета Уимс. Он постучал и, дождавшись приглашения, вошёл.

Уимс сидела за столом и просматривала бумаги. При виде него она отложила ручку.

— Роуэн. Я слышала о Ксавье. Ты был там?

— Да.

— Ты веришь, что он виновен?

— Нет.

— Почему?

— Потому что он хайд. Это — кто-то другой. Кто-то, кто подбросил улики против Ксавье и теперь радуется, что полиция идёт по ложному следу.

Уимс прищурилась.

— Ты знаешь, кто это?

— У меня есть подозрения.

— Поделишься?

— Нет. Пока нет.

— Почему?

— Потому что если я ошибаюсь, я обвиню невиновного. Как Уэнсдей обвинила Ксавье. Я не хочу повторять её ошибку.

Уимс долго смотрела на него.

— Ты изменился, Роуэн. Ты стал осторожнее. Умнее. И опаснее.

— Я просто хочу выжить.

— Все хотят выжить. Но ты хочешь этого иначе. — Она встала. — Хорошо. Я дам тебе время. Но если ты знаешь, кто убийца, и не говоришь мне, ты становишься соучастником.

— Я знаю. Я готов рискнуть.

— Чем?

— Собой.

Он вышел из кабинета и направился в библиотеку. Нужно было составить план. Кровавая луна приближалась, Ксавье был арестован, а настоящий враг всё ещё скрывался в тени.

Пора было переходить к активным действиям.

---

Продолжение следует.

Глава 6

Глава 6. Конец всего

За три дня до падения никто ничего не знал.

«Невермор» жил своей обычной жизнью. Студенты ходили на занятия, преподаватели читали лекции, в столовой подавали овсянку с тыквенным сиропом, а в библиотеке пахло старой бумагой и воском. Киётака Аянокоджи, известный всем как Роуэн Ласко, сидел за своим обычным столом в углу и просматривал архивные записи «Белладонны». Дело Ксавье застопорилось. Шериф Галпин держал его в камере, но доказательств для суда не хватало. Уэнсдей была мрачнее обычного — она чувствовала, что что-то не так, но не могла понять, что именно. Торнхилл улыбалась на уроках ботаники. Тайлер варил кофе в «Уэзервейне». Энид красила ногти в розовый и планировала очередную вечеринку. Бьянка репетировала новую песню сирены.

Обычный октябрьский день. Солнце, облака, ветер с гор. Никто не смотрел на небо.

А зря.

---

За два дня до падения

Первые сообщения появились в сети около полуночи. Короткие, обрывочные твиты астрономов-любителей: «Что-то большое выходит из-за Луны», «Траектория странная, не могу рассчитать», «Оно движется слишком быстро, это не астероид». Их никто не воспринял всерьёз. Мало ли что мерещится полуночным наблюдателям. Может, сбой оборудования. Может, спутник сошёл с орбиты. Может, просто шутка.

К трём часам ночи подключились профессионалы. Обсерватория Мауна-Кеа на Гавайях подтвердила: объект существует. Диаметр — ориентировочно триста метров. Скорость — двадцать два километра в секунду. Состав — неизвестен. Траектория — пересекается с орбитой Земли.

В четыре утра по восточному времени было созвано экстренное заседание Совета национальной безопасности США. В Пентагоне зажёгся свет во всех окнах. Президента подняли с постели. Генералы склонились над картами. Астрофизики из NASA лихорадочно пересчитывали траекторию, надеясь на ошибку. Ошибки не было.

В шесть утра информационное эмбарго рухнуло. Крупнейшие новостные агентства мира выпустили экстренные бюллетени. Телеканалы прервали утренние шоу. Радиостанции переключились на сирену гражданской тревоги.

«НЕИЗВЕСТНЫЙ ОБЪЕКТ ПРИБЛИЖАЕТСЯ К ЗЕМЛЕ. NASA ПОДТВЕРЖДАЕТ: ТРАЕКТОРИЯ ВЕДЁТ К ПРЯМОМУ СТОЛКНОВЕНИЮ. РАСЧЁТНОЕ ВРЕМЯ — 48 ЧАСОВ».

Мир замер.

В Джерико было раннее утро, когда новость докатилась до городка. Шериф Галпин первым получил экстренное оповещение по полицейской связи. Он сидел в своём кабинете, пил кофе и просматривал бумаги по делу Ксавье Торпа, когда динамик на стене захрипел и ожил:

— Внимание всем постам. Объявлена общенациональная тревога. Всем сотрудникам немедленно явиться в участок. Повторяю: общенациональная тревога. Это не учения.

Галпин подавился кофе. Он включил телевизор, висевший в углу кабинета, и следующие пятнадцать минут просидел неподвижно, глядя на экран, где сменяли друг друга испуганные дикторы, карты с траекториями, графики, которые он не понимал, и одна и та же фраза, повторяемая снова и снова: «Вероятность столкновения — девяносто девять и семь десятых процента».

Девяносто девять и семь десятых.

Он схватил телефон и набрал сына.

---

В «Неверморе» новость узнали только к полудню. Связь в академии всегда была нестабильной — толстые каменные стены экранировали сигнал, а директриса Уимс не поощряла чрезмерное использование гаджетов среди студентов. Но к полудню слухи уже ползли по коридорам, как ядовитый туман. Сначала никто не верил. «Очередная паника, — говорили старшекурсники. — В прошлом году тоже кричали про конец света, а ничего не случилось». Но потом кто-то включил телевизор в общей гостиной, и скепсис умер.

Киётака вошёл в гостиную, когда там уже собралась половина школы. Студенты стояли плечом к плечу, в полной тишине, и смотрели на экран. На экране был человек в форме генерала ВВС США. Его лицо было серым. Он говорил медленно, тщательно подбирая слова, как будто каждое из них весило тонну:

— ...объект, получивший кодовое обозначение «Анубис-1», войдёт в атмосферу Земли через сорок шесть часов. Точка падения рассчитана с погрешностью плюс-минус пятьдесят километров. Эпицентр удара будет находиться в северной части Атлантического океана, приблизительно в трёхстах милях от побережья. Сила удара оценивается в пятьдесят гигатонн в тротиловом эквиваленте.

Он сделал паузу. В гостиной было слышно, как дышит Энид — часто, поверхностно, как загнанный зверь.

— Для сравнения, — продолжил генерал, — суммарная мощность всего ядерного арсенала Земли в пик Холодной войны составляла около десяти гигатонн. «Анубис-1» в пять раз мощнее. Удар вызовет мегацунами высотой до тысячи метров. Волна накроет всё восточное побережье Северной Америки в течение первого часа. Европу — в течение шести часов. В атмосферу будет выброшено огромное количество пепла и пара. Наступит эффект «ядерной зимы». Температура на планете упадёт на пятнадцать-двадцать градусов. Сельское хозяйство станет невозможным. По предварительным оценкам, в первые сутки погибнет не менее семидесяти процентов населения Земли. Оставшиеся тридцать процентов...

Он осёкся. Его губы дрогнули. Он явно не хотел продолжать, но заставил себя:

— Оставшиеся тридцать процентов, скорее всего, не переживут зиму.

Тишина в гостиной взорвалась.

Энид закричала первой. Это был не крик страха — это был вой, звериный, гортанный, вырывающийся из самой глубины существа. Она упала на колени, вцепившись руками в волосы, и завыла, раскачиваясь взад-вперёд. Её ногти, только что накрашенные розовым лаком, царапали кожу головы, оставляя кровавые полосы.

— Нет! Нет! Нет! — кричала она. — Я не хочу! Я не готова! Мама! Мамочка!

Бьянка бросилась к ней, попыталась обнять, но Энид оттолкнула её с такой силой, что сирена отлетела к стене. Энид вскочила и побежала к двери. Она не знала, куда бежит. Никто не знал. Она просто бежала, потому что сидеть на месте было невыносимо.

— Остановите её! — крикнула Уимс.

Лукас попытался схватить Энид за руку, но она вырвалась и исчезла в коридоре. Её вой ещё долго эхом разносился под сводами академии, затихая постепенно, как затихает крик умирающего зверя.

Бьянка сидела у стены, прижимая ладонь к груди. Её глаза были расширены, губы дрожали. Сирена, привыкшая повелевать, привыкшая контролировать всё и всех, потеряла контроль над собой. Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Её голос — её главное оружие, её сущность — исчез. Она не могла произнести ни слова.

— Бьянка? — Юджин, маленький пчеловод, подошёл к ней и осторожно коснулся её плеча. — Ты в порядке?

Она посмотрела на него безумными глазами и расхохоталась. Это был страшный смех — высокий, истерический, похожий на звон разбивающегося стекла.

— В порядке?! — взвизгнула она. — В порядке?! Мы все умрём через два дня, а ты спрашиваешь, в порядке ли я?!

Она схватила Юджина за ворот рубашки и притянула к себе:

— Ты понимаешь, что это значит?! Всё! Всё, что мы делали, — бессмысленно! Школа, оценки, популярность, «Белладонна» — всё это пыль! Мы — пыль! Мы — ничто!

Она отшвырнула его и снова засмеялась. Смех перешёл в рыдания. Она сползла по стене на пол и закрыла лицо руками.

Лукас Уокер стоял посреди комнаты, и его лицо было белее мела. Сын мэра, погибшего при загадочных обстоятельствах, он только-только начал оправляться от смерти отца. И теперь — это.

— Мой отец, — прошептал он. — Мой отец умер. А теперь и я... и мы все...

Он вдруг развернулся и ударил кулаком в стену. Раз. Другой. Третий. Кости хрустнули, кровь брызнула на камни, но он продолжал бить, рыча от боли и ярости.

— Лукас, прекрати! — Бьянка попыталась остановить его, но он отмахнулся.

— Какая разница?! — крикнул он, и его голос сорвался. — Какая, чёрт возьми, разница?! Через два дня от нас ничего не останется!

Кто-то из младших студентов заплакал. Потом ещё один. И ещё. Скоро вся гостиная наполнилась рыданиями, криками, молитвами. Оборотень из класса C вцепился в плечо вампира и тряс его, требуя ответа: «Ты же бессмертный! Ты должен знать, что делать!» Вампир, бледный как смерть, только качал головой: «Я не бессмертный. Я просто живу дольше. Но не настолько».

Две сирены-близнецы из младшего класса сидели в углу, обнявшись, и пели. Это была не та песня, которой они зачаровывали нормисов. Это была колыбельная. Старая, забытая, из детства. Они пели её дрожащими голосами, и слова звучали как прощание.

Горгона с третьего курса сняла очки — впервые за много лет — и посмотрела на свою подругу. Та застыла на мгновение, встретившись с ней взглядом, а затем начала превращаться в камень. «Я не хочу умирать от метеорита, — сказала горгона, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с ядом, сочащимся из змеиных волос. — Я хочу умереть сейчас. Сама». Подруга не успела ответить — она окаменела с выражением ужаса и любви на лице.

Уимс стояла на пороге гостиной, прямая как струна, и смотрела на этот хаос. Её школа. Её дети. Её ответственность. Она должна была что-то сделать — но что? Что можно сделать перед лицом неизбежного?

Она вышла в коридор и прислонилась к стене. Её плечи дрожали. Она не плакала — она не позволяла себе плакать уже много лет. Но сейчас, в пустом коридоре, где её никто не видел, она закрыла лицо руками и простояла так несколько минут, собирая себя по кускам.

---

Киётака наблюдал за всем этим с порога гостиной. Его лицо не выражало ничего. Пока вокруг него рушился мир — в прямом и переносном смысле, — он стоял неподвижно, как скала в бушующем море. «Белая комната» учила его контролировать эмоции. Вернее, она учила его не иметь их вовсе. Сейчас это было как никогда полезно.

Он анализировал. Всегда анализировал.

Факты: объект «Анубис-1» ударит в Атлантический океан. Время удара — примерно через сорок шесть часов. Сила удара — пятьдесят гигатонн. Эпицентр — в трёхстах милях от побережья. Джерико находится в ста милях от побережья. Значит, они в зоне прямого поражения. Первая волна цунами накроет город через двадцать-тридцать минут после удара. Высота волны — до тысячи метров. Академия стоит на холме, но холм невысок — может быть, сто метров над уровнем моря. Этого недостаточно. Их смоет.

Он продолжил расчёт. Даже если каким-то чудом они переживут цунами — что маловероятно, — наступит ядерная зима. Температура упадёт. Еда исчезнет. Выживание в таких условиях — вопрос недель, не месяцев.

Вероятность выживания: ноль целых, ноль десятых, ноль сотых процента.

План действий: отсутствует.

Он повернулся и вышел из гостиной. Нужно было найти Энид.

---

Энид он нашёл на вершине башни — самой высокой точке академии. Она стояла на краю парапета, раскинув руки, и ветер трепал её разноцветные волосы. Она больше не кричала и не плакала. Она смотрела в небо.

— Энид, — сказал он тихо, подходя сзади. — Отойди от края.

— Зачем? — её голос был пустым, мёртвым. — Какая разница? Сейчас, через два дня... какая разница?

— Разница есть. — Он остановился в нескольких шагах от неё. — Если ты упадёшь сейчас, ты умрёшь в одиночестве. Через два дня мы все умрём вместе.

Она медленно повернулась к нему. Её лицо было залито слезами, тушь растеклась чёрными дорожками по щекам. Она выглядела как призрак самой себя — жизнерадостной, яркой Энид, которая ещё вчера планировала вечеринку в честь Хэллоуина.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Я не хочу умирать. Я не готова. Я даже не успела обратиться. Я не успела стать настоящей. Вся моя жизнь — я ждала, когда смогу превратиться в волка. А теперь... теперь я умру человеком. Слабой, никчёмной, неполноценной.

— Ты не неполноценная.

— Я — единственный оборотень в истории, который не смог обратиться к шестнадцати годам! — она почти кричала. — Моя мать стыдится меня! Мои братья смеются надо мной! Я — посмешище для всей стаи! И теперь я умру, так и не доказав им, что я чего-то стою!

Киётака сделал шаг вперёд.

— Твоя ценность не в том, умеешь ли ты превращаться в волка.

— А в чём? — она горько усмехнулась. — В умении красить ногти? В ведении блога? В организации вечеринок?

— В том, что ты — единственный человек в этой школе, кто способен искренне любить.

Она замерла.

— Что?

— Ты слышала. — Он сделал ещё шаг. — Уэнсдей не умеет любить. Я не умею. Бьянка использует людей. Ксавье зациклен на себе. Торнхилл — убийца. Тайлер — монстр. А ты... ты каждый день просыпаешься и даришь этому миру тепло. Даже когда мир плюёт на тебя. Даже когда твоя мать стыдится тебя. Даже когда никто не отвечает тебе взаимностью. Ты всё равно продолжаешь любить. Это не слабость. Это самая редкая форма силы.

Энид смотрела на него, и по её щекам снова текли слёзы — но теперь это были другие слёзы. Не отчаяние. Что-то другое.

— Ты правда так думаешь?

— Я никогда не говорю то, чего не думаю. Это неэффективно.

Она вдруг рассмеялась — тихо, неуверенно, но рассмеялась.

— Ты самый странный человек из всех, кого я знаю, Роуэн Ласко.

— Я знаю.

Он протянул ей руку. Она посмотрела на неё, потом на него. Потом спустилась с парапета и взяла его за руку. Её пальцы были ледяными.

— Пойдём, — сказал он. — Там внизу люди нуждаются в тебе.

— Во мне? Кому я нужна?

— Уэнсдей. Даже если она никогда этого не скажет.

---

Они спустились вниз. Гостиная уже наполовину опустела — кто-то разбежался по комнатам, кто-то убежал в город, надеясь найти спасение у родных. Оставшиеся сидели небольшими группами, говорили шёпотом, плакали, молились. Уэнсдей стояла у окна, глядя в небо, где уже сейчас, днём, можно было разглядеть слабую светящуюся точку — метеорит был ещё далеко, но уже видим невооружённым глазом.

Киётака подошёл к ней. Энид осталась у входа — она увидела Бьянку, всё ещё сидящую на полу, и направилась к ней.

— Ты спокоен, — сказала Уэнсдей, не оборачиваясь. — Почему?

— Потому что паника не увеличивает шансы на выживание.

— Шансы на выживание равны нулю.

— Я знаю. Но паника всё равно не помогает.

Она повернулась к нему. Её лицо было бледным, но спокойным — как всегда. Только в глубине глаз что-то дрожало.

— Я не боюсь смерти, — сказала она. — Я боюсь, что всё было зря. Все мои расследования. Все попытки найти убийцу. Всё бессмысленно. Метеориту всё равно, кто кого убил.

— Это не бессмысленно.

— Почему?

— Потому что ты искала истину. Это единственное, что имеет значение.

Она долго смотрела на него.

— Ты говоришь как философ.

— Я просто констатирую факты.

В другом конце комнаты Бьянка и Энид сидели, обнявшись. Бьянка больше не смеялась. Она тихо плакала, уткнувшись в плечо Энид, а та гладила её по спине и шептала что-то успокаивающее. Две бывшие соперницы, две девушки, которые ещё вчера едва терпели друг друга, теперь держались друг за друга как за последнюю надежду.

Лукас, перевязав разбитый кулак какой-то тряпкой, сидел рядом с Юджином. Они не разговаривали — просто сидели, плечом к плечу, и смотрели на экран телевизора, где продолжали транслировать новости. Новости были ужасными. Паника охватила все континенты. В Нью-Йорке толпы штурмовали порты, пытаясь уплыть на кораблях — как будто это могло спасти от цунами высотой в километр. В Лондоне люди забивались в подземку. В Токио буддийские монахи вышли на улицы и начали молиться. В Москве военные перекрыли центр города. В Пекине заводы остановились впервые за полвека. Мир замер в ожидании конца.

— Почему они не могут что-то сделать? — спросил Юджин. — Ракеты, лазеры, ядерные бомбы — что угодно!

— Слишком поздно, — ответил Лукас. — Объект слишком быстрый. И даже если бы они попали, это не уничтожило бы его полностью. Осколки всё равно упали бы на Землю. Вместо одного удара мы получили бы тысячу.

— Значит, надежды нет?

— Надежды нет.

Юджин замолчал. Потом вдруг сказал:

— Я хочу увидеть своих пчёл.

— Зачем?

— Они — единственные, кто не знает, что происходит. Они просто живут. Собирают нектар. Делают мёд. Я хочу побыть с ними. В последний раз.

Он встал и вышел. Лукас проводил его взглядом, но не пошёл следом. Каждый прощался по-своему.

---

За день до падения

Ночь опустилась на «Невермор», но никто не спал. Студенты собрались в главном зале — директриса Уимс распорядилась открыть его для всех. Принесли одеяла, подушки, свечи. Зажгли камин. Кто-то притащил гитару и тихо перебирал струны, наигрывая мелодию без слов. Это было лучше, чем тишина.

Уимс стояла на сцене. Она уже не пыталась скрыть усталость — морщины на её лице стали глубже, плечи опустились. Но голос оставался твёрдым.

— Студенты, — сказала она. — Дети. Я не буду произносить речей. Я просто хочу, чтобы вы знали: я горжусь каждым из вас. Вы — лучшее, что случилось в моей жизни. И я благодарна судьбе за то, что была вашим директором.

По залу прокатился всхлип. Кто-то крикнул: «Мы вас любим, директриса!» Уимс улыбнулась — впервые за долгое время.

— Я тоже вас люблю, — сказала она. — А теперь... проведите это время с теми, кто вам дорог.

Она спустилась со сцены. К ней тут же подошли несколько студентов — обнять, сказать спасибо, просто побыть рядом. Она обнимала каждого, и её глаза блестели от непролитых слёз.

Киётака сидел в углу зала, прислонившись спиной к колонне. Он не искал компании, но компания нашла его сама. Энид пришла первой. Она села рядом, всё ещё заплаканная, но уже не паникующая. Потом подошла Бьянка. Потом Лукас. Потом Юджин, вернувшийся от своих пчёл с заплаканными глазами. Они садились вокруг него, как будто он был центром какого-то странного притяжения. Он не прогонял их. Какая теперь разница?

— Знаешь, — сказала Энид, — я всегда тебя боялась. До леса ты был странным. После леса стал ещё страннее. Но сейчас... сейчас ты единственный, кто не паникует. Почему?

— Я не умею паниковать, — ответил он. — Меня этому не учили.

— Не учили? — переспросила Бьянка. — Кто не учил?

Киётака промолчал. Объяснять сейчас, кто он такой и откуда пришёл, было бессмысленно. Да и сил не было. Впервые в жизни он чувствовал что-то похожее на усталость. Не физическую — ментальную. Бесконечная игра, бесконечные расчёты, бесконечные манипуляции. И ради чего? Чтобы умереть от метеорита?

— Неважно, — сказал он. — Это долгая история. И она уже не имеет значения.

Уэнсдей подошла позже. Она не села, а осталась стоять, скрестив руки. Её взгляд был направлен на Киётаку.

— Можно тебя на минутку?

Он встал и последовал за ней в пустой коридор. Здесь было тихо — только ветер завывал в старых водосточных трубах.

— Я хочу знать, — сказала она. — Перед тем как всё закончится. Кто ты такой на самом деле?

— Ты спрашивала это много раз.

— А ты ни разу не ответил. Сейчас — самое время. Через сутки мы умрём. У тебя нет причин скрывать правду.

Он посмотрел на неё. Она была права. Причин скрывать больше не было. Никаких.

— Меня зовут Киётака Аянокоджи, — сказал он. — Я не Роуэн Ласко. Я занял его тело после того, как хайд убил его в лесу. Я пришёл из другого мира — мира без магии, без изгоев, без хайдов. В моём мире есть только люди. И я был одним из них. Или почти одним из них.

Уэнсдей слушала, не перебивая. Её лицо оставалось неподвижным, но в глазах что-то менялось — не осуждение, не страх. Скорее, понимание.

— Почти? — переспросила она.

— Меня создали как идеальный инструмент. «Белая комната» — проект по выращиванию гениев. Я — его продукт. Меня учили всему: наукам, бою, манипуляции. Но меня не учили чувствовать. Поэтому я не умею. Я только имитирую эмоции, чтобы достигать целей.

— И ты манипулировал мной? — её голос стал холоднее.

— Да.

— С самого начала?

— Да.

— Зачем?

— Потому что ты была полезна. Твой интеллект, твоя одержимость, твои способности — всё это делало тебя ценным инструментом.

Уэнсдей молчала. Киётака ожидал гнева. Ожидал удара. Ожидал, что она развернётся и уйдёт. Но она не ушла.

— И сейчас? — спросила она. — Сейчас я всё ещё инструмент?

— Нет, — сказал он. — Сейчас ты — единственный человек в этом мире, которому я говорю правду. Перед лицом смерти инструменты теряют смысл. Остаётся только правда.

Она долго смотрела на него. Потом её губы дрогнули в подобии улыбки — грустной, но настоящей.

— Знаешь, Киётака, — сказала она, пробуя его имя на вкус, — я тоже манипулировала тобой. Я использовала тебя, чтобы продвинуться в расследовании. Я не доверяла тебе ни на секунду. Но где-то по пути... я перестала видеть в тебе только инструмент.

— Когда?

— Не знаю. Может быть, в склепе. Может быть, раньше. Может быть, позже. — Она шагнула ближе. — Я не умею любить. Ты знаешь это. Но если бы я умела... возможно, я полюбила бы тебя.

Киётака не ответил. Он просто смотрел на неё. Впервые в жизни он не знал, что сказать. «Белая комната» не учила, как отвечать на такие слова.

Уэнсдей взяла его за руку. Её пальцы были холодными, как всегда.

— Пойдём, — сказала она. — Там наши друзья. Проведём последние часы вместе.

— У меня нет друзей.

— Теперь есть.

---

День падения

Рассвет был кровавым. В буквальном смысле. Солнце поднялось над горизонтом, но его свет был тусклым, багровым, как будто само светило умирало. Метеорит занял половину небосвода. Он был уже не точкой — он был горой, летящей по воздуху, окружённой ореолом раскалённой плазмы. От него исходил низкий, вибрирующий гул, от которого дрожали стёкла в окнах и зубы во рту.

Все вышли во двор. Никто не хотел умирать в помещении — это казалось неправильным, как будто стены могли защитить от того, что надвигалось. Студенты и преподаватели стояли на лужайке перед главным входом, задрав головы к небу. Кто-то держался за руки. Кто-то обнимался. Кто-то стоял в одиночестве, глядя в пустоту.

Уимс стояла на ступенях, выпрямившись, как солдат на последнем параде. Она надела свой лучший костюм — серый, с серебряной брошью в виде герба «Невермора». Её лицо было спокойным, только руки, сжатые в кулаки, побелели от напряжения.

Торнхилл стояла у дверей оранжереи. Она больше не улыбалась. Её губы шевелились — она что-то шептала. Молитву? Проклятие? Никто не знал. Рядом с ней стоял Тайлер Гилпин. Он пришёл в академию за час до рассвета — просто вошёл в ворота и остался. Никто не спрашивал почему. Его лицо было серым, глаза пустыми. Хайд внутри него, наверное, тоже чувствовал приближение конца. Может быть, он боялся. Может быть, злился. Может быть, просто ждал.

Энид стояла рядом с Бьянкой. Она больше не плакала — слёзы кончились. Вместо этого она улыбалась — слабой, дрожащей улыбкой. Бьянка держала её за руку, и их пальцы переплелись так крепко, что костяшки побелели.

Юджин принёс с собой улей. Маленький, переносной, который он всегда таскал в рюкзаке. Пчёлы кружили вокруг него, не понимая, что происходит. Они просто жили. Просто делали свою работу. Юджин смотрел на них и плакал — беззвучно, без всхлипов, просто слёзы текли по его щекам. Лукас стоял рядом с ним, положив руку ему на плечо. После ночи в главном зале они не разговаривали, но что-то изменилось между ними — какое-то понимание, не требующее слов.

Ксавье вывели из камеры. Шериф Галпин, махнув рукой на протоколы, лично приехал в академию и приказал отпустить его. «Какой смысл держать парня в клетке, если через пару часов нас всех не станет?» — сказал он своему заместителю. Ксавье вышел на свободу и первым делом нашёл Бьянку. Они посмотрели друг на друга — бывшие возлюбленные, которых развели подозрения и страх, — и Ксавье просто сказал: «Прости». Бьянка кивнула. «Я знаю. Я тоже». Они не обнялись. Но встали рядом, плечом к плечу.

Шериф Галпин остался в академии. Он сидел на скамейке у входа, сжимая в руке значок, и смотрел в небо. Его губы беззвучно шевелились. Он молился. Впервые за тридцать лет.

Киётака стоял в центре лужайки. Рядом с ним, держа его за руку, стояла Уэнсдей. Она была бледна, но спокойна. Её чёрные волосы развевались на ветру, который с каждой минутой становился всё сильнее — это атмосфера начинала реагировать на приближающийся объект.

Гул нарастал. Земля начала дрожать — сначала едва заметно, потом всё сильнее. С башен «Невермора» посыпалась каменная крошка. Одна из горгулий сорвалась с карниза и рухнула на землю, разлетевшись на куски. Кто-то вскрикнул.

— Сколько осталось? — спросила Энид.

— Две минуты, — ответил Киётака, глядя на часы. — Может быть, меньше.

Метеорит заполнил всё небо. Он был чудовищно огромен — гора размером с город, окутанная пламенем. Воздух стал горячим, как из печи. Трава на лужайке начала желтеть и скручиваться. Пчёлы Юджина заметались в панике. Он открыл улей и выпустил их — пусть летят, пусть умрут свободными.

— Мне страшно! — закричала Энид. — Мне так страшно!

— Мне тоже, — ответила Бьянка, прижимая её к себе. — Мне тоже страшно.

— Я не хочу умирать! — зарыдал кто-то из младших студентов. — Я не хочу!

— Мы все не хотим, — сказала Уимс. Её голос дрожал, но она продолжала стоять прямо. — Но мы умрём вместе. И это лучше, чем умирать в одиночестве.

Земля содрогнулась так, что несколько студентов упали на колени. Гул стал невыносимым — он давил на уши, на грудь, на саму душу. Киётака посмотрел на Уэнсдей. Она смотрела на него.

— Киётака, — сказала она, перекрикивая рёв. — Я хочу, чтобы ты знал...

— Я знаю, — ответил он. — Я тоже.

Она кивнула.

Небо разорвалось.

Свет был нестерпимым. Он был ярче тысячи солнц, ярче всего, что могли представить живые существа. Он сжёг сетчатку в долю секунды, но никто уже не чувствовал боли. Ударная волна, двигавшаяся со скоростью звука, превратила деревья, камни, людей — всё в пар.

Киётака успел почувствовать, как рука Уэнсдей сжимает его пальцы. Успел подумать: «Это конец».

И потом — ничего.

---

Ударная волна обогнула земной шар за четыре часа. В радиусе тысячи километров от точки падения не осталось ничего живого. Атлантический океан вскипел до дна. Гигантское цунами, высотой с небоскрёб, обрушилось на восточное побережье, смывая города, леса, горы — всё. Европа, Африка, Азия — везде одно и то же. Землетрясения невиданной силы разорвали континенты. Вулканы, спавшие тысячелетиями, проснулись одновременно. Пепел и дым затянули планету плотным одеялом. Солнце исчезло.

Академия «Невермор» перестала существовать. От неё не осталось даже фундамента. На её месте зиял кратер, заполненный кипящей водой, перемешанной с расплавленным камнем.

Уэнсдей Аддамс умерла, держа за руку человека, который пришёл из другого мира.

Киётака Аянокоджи умер, впервые в жизни сказав правду.

Энид Синклер умерла, обнимая Бьянку Барклай, — и в последнюю секунду, за миг до того, как пламя поглотило их, она обратилась. Волчья шерсть пробилась сквозь кожу, когти прорезались на пальцах, глаза засветились жёлтым. Она стала настоящей — на одно мгновение. И этого было достаточно.

Бьянка Барклай умерла с улыбкой. Её последняя песня осталась неспетой, но это было неважно. Она пела всей своей жизнью, и этого было достаточно.

Директриса Лариса Уимс умерла стоя, глядя в лицо смерти. Она не закрыла глаза. Она встретила конец как воин.

Ксавье Торп умер свободным. Его последний рисунок — портрет Бьянки, набросанный углём на клочке бумаги, — сгорел вместе с ним.

Лорел Гейтс умерла у дверей оранжереи, и её четырёхсотлетняя месть обратилась в ничто.

Тайлер Гилпин умер, глядя в небо, и в его глазах — в последний раз — мелькнуло что-то человеческое. Что-то, что Лорел не смогла уничтожить.

Юджин умер, окружённый своими пчёлами. Они жалили его, обезумев от страха, но он не злился. «Вы не виноваты», — прошептал он, и это были его последние слова.

Лукас умер, думая об отце. Может быть, они встретились там, за чертой. Никто не знает.

Шериф Галпин умер, сжимая значок. Он не успел попросить прощения у сына. Или успел — в те последние часы, когда они стояли рядом и молчали.

Все умерли.

---

Эпилог

Через миллион лет после падения планета начала оживать. Пепел осел. Солнце пробилось сквозь облака. В кратере, где когда-то стоял «Невермор», образовалось озеро — глубокое, чистое, холодное. Вокруг него вырос лес. Деревья, трава, цветы. Природа не помнила, что здесь было. Природа просто продолжала жить.

Но иногда, в ясные ночи, когда звёзды отражались в воде озера, можно было увидеть странное свечение — слабое, голубоватое, пульсирующее в такт неведомому сердцебиению. И если прислушаться, можно было услышать звук — не голос, не музыка, что-то среднее.

Как будто кто-то смеялся. Или плакал. Или пел колыбельную.

Никто уже не мог сказать точно.

---

КОНЕЦ