Архитектор холода

Глава 1

Лондонский дождь в ноябре 1996 года был липким, холодным и пах мокрым углем.

На 14-м километре шоссе М4, за оцеплением Скотленд-Ярда и патрулей Часовой Башни, догорал представительский «Ягуар».

Машина мага-алхимика из департамента Минералогии взорвалась на скорости сто двадцать миль в час: экспериментальный контур не выдержал перегрузки.

На мокром асфальте среди осколков триплекса лежали три тела. Точнее, то, что от них осталось после алхимической детонации: обугленные конечности, спекшиеся внутренности и вытекшие на полотно дороги капли ртути.

Хлопнула дверь черного служебного «Даймлера».

На мокрый асфальт опустились крошечные детские туфельки из черной лакированной кожи и белые шерстяные гольфы.

Девочке было четыре года и три месяца.

Она была одета в темно-синее строгое пальто с перламутровыми пуговицами, сшитое лучшим портным Сэвил-Роу по меркам взрослого дипломата. Ее серебристо-пепельные волосы были аккуратно уложены гувернанткой и перевязаны черным бантом.

В ее маленьких ручках, едва достававших до карманов, был зажат тяжелый кожаный планшет с бланками Отдела Полиции Часовой Башни и гербовая печать рода Анимусфер.

Она шла к трупам одна.

Зонт над ней никто не держал.

Ее отец, лорд Марисбери Анимусфер, глава двенадцатой кафедры Астрономии, в этот момент сидел в своем теплом кабинете в Блумсбери. Он заканчивал четвертую главу монографии по спектральному параллаксу созвездия Кассиопеи. На звонок инквизиторов он ответил сухо:

«Авария на М4? Да, это подпадает под юрисдикцию нашего наблюдательного округа. Я занят калибровкой телескопа. Я отправляю полномочного представителя рода. Оформите акт приема тел».

Четырехлетняя девочка подошла к оцеплению.

Следователь Ассоциации, высокий мужчина со шрамом, опешил, глядя на ребенка, чей нос едва доставал ему до колена:

— Малышка… Ты чья? Где твои родители?

Ольга-Мария не заплакала.

Ее крошечные, фарфоровые пальчики сжали планшет так, что побелели ногти.

Она запрокинула голову. Ее фиалковые глаза были огромными, испуганными до тошноты, но голос…

Голос, отрепетированный перед зеркалом сотни раз, прозвучал холодно, мертво и механически:

— Я — Ольга-Мария Анимусфер. Полномочный представитель Лорда Астрономии. Предъявите протокол сокрытия Тайны и образцы тканей погибших для архивации.

Ее стошнило прямо на асфальт через сорок секунд, когда следователь откинул брезент с обугленного торса.

Но она не ушла.

Она вытерла рот кружевным платочком, дрожащими пальчиками поставила подпись на гербовом листе и только потом села обратно в пустой холодный автомобиль.

Она знала: если она вернется домой без подписанного акта, отец не станет ругаться.

Он просто посмотрит на нее своим прозрачным, стеклянным взглядом и скажет:

«Ты слаба, Ольга. Твой биологический возраст не является оправданием для несоответствия статусу Лорда. Сегодня ты остаешься без ужина».

У Ольги-Марии никогда не было детства.

Детство — это ресурс, не имеющий коэффициента полезного действия. А Марисбери Анимусфер признавал только эффективность.

К двенадцати годам комната девочки в лондонском особняке больше напоминала лабораторию вивария.

Ни одной куклы. Ни одного плаката на стене.

Полки ломились от фолиантов по многомерной топологии, справочников по некромантии и звездных карт шестнадцатого века.

Именно тогда начались проблемы со сном.

Марисбери требовал, чтобы дочь бодрствовала во время прохождения ключевых созвездий над Гринвичем — с двух часов ночи до пяти утра.

Чтобы «очистить» ее восприятие и повысить проводимость магических цепей, отец перевел ее на специальную диету: минимум белков, полное отсутствие сахара, только горькие травяные отвары и концентрированные растворы солей.

К четырнадцати годам Ольга-Мария превратилась в призрак: тонкие, прозрачные запястья, круги под глазами цвета сажи и хроническая, скручивающая желудок дистрофия, которую она глушила единственным доступным ей ядом.

Черным кофе.

Она варила его сама, тайком от отца, в лабораторной колбе на спиртовке. Без сахара. Горький, обжигающий, как смола, кофе стал ее единственным другом. Он давал ей иллюзию контроля. Он заставлял ее сердце биться, когда тело умоляло упасть на пол и умереть.

Единственным человеком, который в те годы улыбался ей, был профессор Лев Лайнур.

Ближайший соратник отца, элегантный господин в зеленом жилете, регулярно навещал их поместье.

Он всегда заходил в ее комнату, когда Марисбери запирался в обсерватории.

Лев садился на край ее жесткой кушетки, доставал из кармана жестяную коробочку и с ласковой, понимающей улыбкой протягивал девочке запретное лакомство:

— Возьми, маленькая Ольга. Марципаны из Кельна. Твой отец слишком строг к тебе… Он великий ученый, но он забывает, что цветам нужен сахар.

Ольга брала марципан дрожащими пальцами. Ела, давясь слезами благодарности.

Она смотрела на дядюшку Льва как на спасителя.

Она не видела, какими глазами профессор смотрел на нее сквозь стекла своего золотого пенсне.

Он прикармливал ее, как прикармливают ягненка перед пасхальным закланием. Он взращивал в ней привязанность, чтобы в назначенный час ее падение в бездну было максимально сладким для его демонического владыки.

Все изменилось в 2004 году.

Марисбери вернулся из Японии.

Там, в городе Фуюки, закончилась первая Война за Святой Грааль, в которой клан Анимусфер принял тайное участие.

Отец Ольги не стал просить у Грааля бессмертия. Он не стал просить выхода к Акаше.

Он попросил деньги.

Бесконечный, неисчерпаемый финансовый поток — триллионы долларов в золоте и ценных бумагах, которые позволили ему начать строительство циклопического комплекса на Южном полюсе.

Проекта всей его жизни.

ХАЛДЕИ.

Вместе с деньгами из Японии Марисбери привез двух людей.

Первым был чертеж. Проект искусственного спутника земли ХАЛДЕАС.

А вторым…

Ольга помнила этот вечер. Ей было двадцать лет. Она стояла на ветру у посадочной полосы аэродрома в Чили, кутаясь в тонкое пальто, держа в руках стаканчик с остывшим эспрессо.

С трапа частного борта сошел ее отец — как всегда безупречный, в строгом пальто, с тростью в руке.

А следом за ним семенил молодой человек лет двадцати пяти.

Растрепанные рыжеватые волосы, нелепый зеленый свитер, виноватая улыбка и коробка с пончиками под мышкой.

— Отец, — Ольга шагнула навстречу, вытягиваясь в струнку. — Протоколы приема груза согласованы. Сектор Антарктиды готов к закладке первого яруса.

Марисбери даже не кивнул ей. Он прошел мимо, словно сквозь пустое место, бросив на ходу:

— Это Романи Архиман. Он дипломированный врач. С этого дня он зачисляется в штат медицинского крыла на бессрочный контракт. Обеспечь его документами и жильем.

Молодой врач остановился перед Ольгой.

Посмотрел на ее бледное, исхудавшее, нервное лицо.

На ее тонкие, как спички, пальцы, сжимающие бумажный стаканчик с кофе.

Романи не стал кланяться, как делали другие служащие.

Он неловко улыбнулся, открыл коробку и протянул ей пончик, покрытый розовой глазурью:

— Здравствуйте… Вы, должно быть, юная госпожа Ольга? Вы… выглядите так, будто не спали со времен падения Римской империи. Возьмите. Глюкоза помогает при астении.

Ольга-Мария замерла.

Ее янтарные глаза налились яростью и унижением:

— Как вы смеете, доктор?! Я — будущий Директор этой организации! Держите свои дешевые углеводы при себе!

Она развернулась на каблуках и зашагала прочь, сжимая кулаки.

Она не знала, что этот нелепый парень с пончиками был Великим Царем Израиля, отдавшим свою божественность ради права стать обычным смертным.

Она не знала, что через десять лет этот доктор станет единственным, кто попытается вытащить ее душу из огня.

Она знала лишь одно: впереди была ледяная пустыня Антарктиды.

И ад, который ее отец собирался выстроить на костях собственных детей.

***

Шестой подземный горизонт Халдеи не был нанесен на схемы базы, которые висели в жилых блоках.

Туда не вел центральный лифт.

Туда можно было спуститься только по узкой винтовой лестнице за бронированной дверью с биометрическим замком, отпечаток к которому имели всего три человека: Марисбери Анимусфер, профессор Лев Лайнур и главный врач Романи Архиман.

Ольге-Марии доступ на шестой ярус был закрыт лично ее отцом.

В двадцать один год она проводила ночи на третьем этаже, в ледяной канцелярии.

Она засыпала лицом на накладных закупки промышленных насосов, просыпалась от холода, варила себе очередную джезву черного кофе без сахара и смотрела на камеры наблюдения.

Она видела, как отец в сопровождении Льва раз в неделю спускается на шестой ярус.

Она просила взять ее с собой. Она учила наизусть древние формулы призыва, репетировала доклады, надеясь, что отец наконец скажет: «Пойдем, Ольга. Ты готова».

Но Марисбери лишь холодно отстранял ее руку:

— Ты незрела, Ольга. Твое присутствие в лаборатории вызовет эмоциональные флуктуации в духовном поле. Занимайся логистикой энергоблока.

И Ольга возвращалась к бумаге, кусая губы до крови, ненавидя себя за то, что родилась недостаточно гениальной.

Она не знала, что за бронированной дверью шестого яруса ее отец творил то, за что в средние века сжигали целые города.

Там, в стерильной белизне исследовательского блока, стояли две медицинские капсулы.

В левой капсуле плавала Маш.

Идеальный, искусственно выведенный цветок. Дизайнерский ребенок, выращенный из отборных гамет магов высшей категории. Ее клетки были генетически модифицированы так, чтобы ее тело могло стать сосудом для чистейшей божественной силы. Ее биологический срок жизни был жестко ограничен восемнадцатью годами — старик Марисбери позаботился о том, чтобы инструмент не успел повзрослеть и взбунтоваться.

А в правой капсуле лежала Тачи.

Она не была гомункулом. Она была человеком из плоти и костей.

Ее привезли в Антарктиду из Японии, из обугленных руин города Фуюки, с полей той самой альтернативной Четвёртой Войны. Из черного октября 1994 года — реальности, где Убийца Магов нарушил контракт Айнцбернов, взорвал алтари и спас из пламени одного мальчика, не заметив в дыму второго ребенка. Там, где треснула ткань мира, поисковые зонды Анимусферов выловили дышащий пепел шестилетней девочки, в чьих венах навсегда запеклась скверна оскверненного Грааля…

Тачи помнила этот день каждую секунду своего существования.

Она помнила, как рухнула балка их дома, прижав ей ноги. Помнила, как черная, маслянистая грязь проклятого Грааля лизала ее лицо, выжигая правый глаз, окрашивая радужку в ядовитый рубиновый цвет скверны.

И она помнила шаги.

Мужчина в черном пальто с безумным, стеклянным взглядом шел по обломкам в десяти метрах от нее.

Шестилетняя девочка хрипела, сдирая ногти о бетон, звала его: «Дяденька… помогите… пожалуйста…»

Но мужчина не услышал.

Он нагнулся над соседней воронкой, вытащил из огня рыжеволосого пацана, прижал к груди и зарыдал от счастья. И ушел.

А ее оставили догорать.

Поисковая группа Халдеи нашла ее через два часа, когда пожар уже затухал. У девочки не было имени — ее документы сгорели. В отчетах стоял лишь штамп: «Высокая плотность выживаемости в зоне аномального мана-выброса. Пригодна для утилизации в качестве реципиента проекта «Деми-Слуга“».

Ей дали ту же фамилию, что и Маш — Кириелайт.

Но если Маш учили быть покорной и вежливой, то Тачи выжила в лабораториях лишь за счет слепой, первобытной, волчьей ярости.

День Первой Синхронизации вошел в историю Халдеи как день, когда стекло едва не разбилось.

Зал испытаний был разделен пополам тридцатисантиметровым бронестеклом с вплетенными антимагическими решетками из холодного железа.

В ложе наблюдателей стояли трое:

Марисбери с секундомером в руках; Лев Лайнур, задумчиво поправляющий зеленый галстук; и доктор Романи Архиман.

Романи трясло. Бывший Царь Соломон, добровольно ставший смертным врачом, вцепился побелевшими пальцами в поручень:

— Лорд Марисбери! Это безумие! Обе девочки истощены! Слияние человеческой нервной системы с героической душой класса Шилдер разорвет их мозговые оболочки! Это не наука, это вивисекция!

Марисбери даже не повернул головы:

— Человечество должно быть спасено, доктор. Единичные потери биоматериала не имеют статистического веса. Начинайте призыв.

В ритуальной чаше вспыхнул ослепительный, чистейший серебряный свет.

Круглый Стол Камелота ответил на зов.

Дух сэра Галахада — непорочного рыцаря, нашедшего Грааль, — спустился в зал испытаний.

Но Галахад не был слепым оружием.

Увидев двух запертых в клетках покалеченных детей, великий рыцарь пришел в неописуемый священный гнев.

Его святая мана ударила по залу не как благословение, а как взрыв тяжелой авиабомбы.

Маш рухнула на колени, ее тонкое тело забилось в судорогах отторжения — чистый дух рыцаря отказался входить в искусственный, бездушный сосуд, погрузив девочку в кому.

А Тачи…

Тачи не упала.

Святой дух Галахада хлынул в ее израненное, опаленное огнем Фуюки тело.

Ее левый глаз вспыхнул божественным лазурным пламенем Круглого Стола. А правый — остался гореть рубиновым огнем непрощенной обиды.

Два несовместимых начала — абсолютная святость рыцаря и абсолютная ненависть брошенного ребенка — сплавились в ее груди в гремучую смесь.

Она не стала слугой ученых.

Она открыла глаза, увидела в ложе наблюдателей за стеклом лицо Марисбери…

И взревела.

Ее руки сомкнулись на рукояти массивной, сорванной с петель стальной плиты, служившей переборкой шлюза — ее будущем щите с надписью «NO GODS».

БА-А-А-А-Х!

Тачи рванулась вперед быстрее звука.

Тяжелая плита с чудовищной кинетической силой ударила прямо в тридцатисантиметровое бронестекло ложи наблюдателей.

Стекло выдержало. Но по нему побежала глубокая, паутинная сетка трещин.

Исследователи в белых халатах в панике попадали на пол.

Романи отшатнулся, прижав руки к лицу.

А за треснувшим стеклом стояла семилетняя девочка.

Ее белые волосы стояли дыбом, по носу текла кровь.

Ее разноцветные глаза пылали безумием, а пальцы впивались в металл щита:

— Я ВАС ВСЕХ СДОХНУТЬ ЗАСТАВЛЮ! — визжала Тачи в динамики обратной связи. — ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ, МРАЗИ! Я ВАШУ БАЗУ ПО КИРПИЧАМ РАЗНЕСУ!

В ее голове в этот момент впервые раздался растерянный, торжественный, испуганный шепот сэра Галахада:

«Дитя мое… Твой гнев праведен, но насилие оскверняет душу…»

Тачи со всей дури треснула щитом по стене:

— ЗАТКНИСЬ, ЖЕЛЕЗЯКА! ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ НА ОЧЕРЕДИ!

Марисбери Анимусфер даже не моргнул, когда трещина на стекле остановилась в сантиметре от его носа.

Он медленно поднял пульт дистанционного контроля.

Нажал кнопку нейропаралитического шокера на ошейнике Тачи.

Высоковольтный разряд прошил тело девочки.

Она забилась на полу, выронила щит и затихла в луже собственной крови, тяжело хрипя.

Марисбери опустил пульт.

Сделал пометку в своем планшете:

— Прототип нестабилен. Вживление духа произошло с дефектом сознания. Отправить в криостаз на нижний ярус до востребования. Все ресурсы перевести на стабилизацию гомункула Маш.

Он повернулся к Романи:

— Уберите здесь, доктор. И замените стекло.

Старик развернулся и пошел к выходу.

А наверху, в пустом ледяном кабинете, сидела двадцатиоднолетняя Ольга-Мария.

Она слышала глухой удар сквозь перекрытия пола.

Она прижала ладонь к груди, глядя в темное окно на антарктическую метель, и по ее бледной, исхудавшей щеке скатилась слеза.

Она не знала, кого отец запер на шестом этаже.

Но она знала одно: в этом замке изо льда не было места ни жалости, ни любви.

Оставался только расчет.

И этот расчет неумолимо вел Марисбери Анимусфера к его собственной безымянной могиле.

***

Марисбери Анимусфер умер так же, как жил: в абсолютной тишине, не оставив после себя ни единого лишнего звука.

Это случилось в ночь на 12 января 2016 года.

На седьмом подземном ярусе, в кабинете Директора с видом на парящий шар ХАЛДЕАС, щелкнул замок бронированной двери.

Ольга-Мария, сидевшая этажом выше над финансовыми отчетами по закупке жидкого гелия, услышала странный, сухой хлопок. Не громче звука лопнувшего бумажного пакета.

Когда службу безопасности вскрыла дверь автогеном, в кабинете пахло пороховым дымом и остывающим чаем.

Лорд Анимусфер сидел в своем кожаном кресле.

Его голова была откинута на спинку, на правом виске чернело аккуратное, диаметром в девять миллиметров, входное отверстие. Табельный пистолет лежал на ковре у его безжизненной руки.

Самоубийство? Ликвидация неизвестным оперативником Часовой Башни, узнавшим тайну планетарного симулятора?

Ответа не было.

На рабочем столе лежала лишь одна записка, выведенная безупречным, твердым почерком отца. Без обращения. Без подписи:

«План не подлежит корректировке. Проект должен быть завершен к декабрю».

Ни слова о дочери.

Ни единой строчки прощания.

Ольга стояла над телом отца в полумраке кабинета.

Ей было двадцать четыре года.

Она не заплакала. Ее слезные железы просто отказались работать, выжженные годами стресса и недосыпа.

Она смотрела на стеклянные, остывающие глаза отца и чувствовала лишь глухую, черную, удушающую пустоту.

Он ушел. Он сбежал в могилу, так и не сказав ей самого главного: «Ты справилась, Ольга. Я горжусь тобой».

Он оставил ее одну на вершине ледяного ада, заставив расплачиваться по его долгам.

Следующие девять месяцев превратили жизнь Ольги-Марии в безостановочную агонию.

Коллегия Лордов Часовой Башни немедленно начала рвать Халдею на куски.

В Антарктиду полетели комиссии, проверки, аудиты. Аристократы Лондона не могли простить выскочке Анимусферу триллионы золотом и требовали передать ХАЛДЕАС под контроль Департамента Политики.

Ольга держала оборону в одиночку.

Она спала по два часа в сутки — прямо в рабочем кресле, свернувшись калачиком, подложив под щеку папку с протоколами безопасности.

Ее вес упал до критических сорока двух килограммов.

Следы перенесенной в юности дистрофии обострились: ключицы выпирали сквозь ткань мундира, тонкие запястья напоминали птичьи кости, а белки глаз покрылись мелкой сеткой лопнувших сосудов.

Она пила черный кофе литрами.

В ее кабинете стояли три кофемашины, беспрерывно выдававшие концентрированный эспрессо без сахара. Кофеин был единственным топливом, на котором держалось это хрупкое, измученное тело.

Она кричала на подчиненных, срывала голос на совещаниях, топала каблучками и размахивала хлыстом — не потому, что была злой, а потому, что знала: если она покажет хоть каплю слабости, стая лордов разорвет Халдею за полчаса.

И единственным человеком, который в эти месяцы подставлял ей плечо, был Лев Лайнур.

Профессор в зеленом жилете был везде.

Он приносил ей горячие круассаны. Он мягко укрывал ее плечи пледом, когда она отключалась за столом. Он ласково шептал ей на ухо, гладя по серебристым волосам:

— Держись, моя девочка… Ты великолепна. Твой отец был бы счастлив видеть тебя во главе стола. Положись на меня. Я лично проконтролирую калибровку защитных контуров командного зала…

Ольга цеплялась за его руку, как тонущий цепляется за соломинку.

Она доверяла ему больше, чем самой себе.

Она не знала, что за его доброй улыбкой уже тикал таймер термитной бомбы, заложенной прямо под центральный подиум.

***

Ноябрь 2016 года.

За трое суток до катастрофы.

Ольга стояла на верхнем балконе командного мостика, держа в руках кружку с обжигающим эспрессо.

Внизу, в ложе подготовки, техники монтировали капсулы для первой миссии Рейшифта.

К ней подошел доктор Романи Архиман.

Врач выглядел не лучше Директора: мятый халат, виноватая улыбка, в руках — папка с окончательным списком сорока восьми кандидатов в Мастера.

— Директор… — тихо позвал Романи. — Списки утверждены ООН. Первая Команда готова. Водаим и остальные на базе. Но…

Он замялся, протягивая ей последнюю страницу:

— Сорок восьмой номер. Парень из Японии. Его взяли буквально по объявлению на вокзале ради заполнения квоты синхронизации. У него нет магического образования. Он обычный обыватель. Вы уверены, что стоит пускать его в зал?

Ольга-Мария посмотрела на фото в анкете.

Обычное, простое, немного растерянное лицо японского юноши.

Она сделала глоток горького кофе.

Ее карие глаза потемнели от застарелой, ядовитой обиды:

— Мне плевать на его образование, доктор. Если Трисмегист говорит, что его совместимость сто процентов — пусть сидит в зале. Нам нужно пушечное мясо на случай сбоя основных капсул.

Она повернулась к парящему в темноте синему шару ХАЛДЕАС.

Шар мерцал ровным, безмятежным светом, отражаясь в ее зрачках.

Ольга коснулась ладонью холодного стекла перил:

— Мы спасем это человечество, доктор Архиман. Чего бы мне это ни стоило. Я докажу отцу, что проект Халдея был не напрасен.

Она не знала, что через семьдесят два часа этот парень из Синдзюку уснет на ее докладе.

Она не знала, что Лев Лайнур нажмет на детонатор.

И она не знала, что этот сияющий синий шар станет ее вечной, раскаленной могилой, в которой ее крик будет звучать бесконечно.

Она просто допила свой остывающий кофе, поправила воротник кителя и шагнула навстречу финалу, который для нее написал собственный отец.

КОНЕЦ