Анна. Отец. Смерть.

Завтра нет.

20.03. - 23.03 1969 год

“Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус” - Воланд, Мастер и Маргарита.

Хоронить в союзе по-христиански, по-божески, было не принято. С крестами и отпеванием, молитвами и болтовней священника - тем более. Это не было проблемой, вместо отпевания - гражданская панихида, вместо крестов - звезды. Но гроб все еще деревянный. Земля все еще сырая. Ком земли - все еще бьется о крышку также, как и в те далекие, странные и запретные времена, когда в бога верили, и серьезно думали, что он есть и что он рядом, что он их оберегает и взаправду наблюдает за ними.

За Аней теперь некому наблюдать. Не будет у нее не сильного плеча рядом, ни опоры под ногами.

*

Отец вернулся из санатория раньше, чем должен был. По календарю он приехал бы только в начале апреля, а тут раз - и сразу в холодном марте. Аня все равно была рада его видеть. Его, румяного, счастливого, здорового. Вечер с ним, с самым дорогим человеком на свете - самое счастливое, что могло бы случиться с младшей Троян. Бесконечные разговоры о проведенном времени там, в тепле и уюте, рассказы про милых девушек и полное умиротворение с другими сослуживцами. Аня слышала эти истории сотни тысяч раз, но все равно восторгается ими также, как в первый.

Рассказывать отцу об университете она тоже привыкла. Смеяться с ним с шуток и самых смешных и забавных историй, содержание которых Аня знала чуть ли не наизусть. Отец в последние годы совсем стал забывать о том, о чем говорил, стал путаться в словах и почему-то очень подолгу мог смотреть в одну и туже точку. Ему всего сорок восемь, а Ане уже кажется, что она его теряет. Теряет как личность, как человека, на которого ровнялась. Он перестал просыпаться посреди ночи от кошмаров, перестал говорить ей о том, как скучает по матери, и Аня даже не уверена, что он про нее помнит. Даже если помнит, больше дочери об этом не говорит.

-Давай завтра, - отец сделал глоток из чашки и сложил руки на столе в замок. - сходим с тобой прогуляемся? Как закончишь с институтом. - Аня улыбнулась и кивнула.

Гулять с отцом ей нравилось, бесконечно и безгранично. Рассказывать, что изменилось за месяцы его отсутствия, а даже если не менялось, показать то, чего он не видел. Даже если видел - просто вот так, пройтись по улице, насладится воздухом, посмотреть, как выросли дети, послушать, как они рассказывают “Дядь Леше” о том, что было и о том, как они проводят время в школе.

Единственная проблема в том, что всего этого “завтра” - не случилось. Ни детей, ни прогулки, ни разговоров.

Аня не помнит, как проснулась, как зашла в комнату к отцу, как звонила в скорую, как постановили смерть, как его увезли. Не помнит, как она стояла в одних штанах и футболке у подъезда, как смотрела на катафалк, как молчала и как с ней говорила консьержка. Не помнит, о чем, не помнит сколько стояла. Этот день вырвали из памяти, как кусок мяса от тела. Не помнит ни организацию похорон, не помнит бессонную, странную и тяжелую ночь, не помнит гроб, отца там, - в костюме, с галстуком, ухоженного и прилизанного, - не помнит ни своих слов за поминальным столом, грязной посуды, полной людей квартиры. Ничего из того, что могло бы ей точно сказать, что похороны были, похороны прошли.

Помнит только клоки земли, падающие на крышку гроба. Холодный промозглый ветер, свою на распах расстёгнутую куртку. Помнит разговоры рядом. О том, какой он был хороший человек, что жалко, что дочь осталась одна, что сослужил хорошую службу, что был добр и честен.

Аня не помнит плакала ли на похоронах, плакала ли вообще, могла ли она, единственная его родственница, единственная, кто остался в живых из всего рода Троян, плакать по собственному отцу. Даже если могла, почему сейчас молча стоит у могилы с сухими, как гребанная пустыня, глазами? Полное отсутствие чувств, простая, огромная дыра внутри.

Аня не знает, как такое назвать. Пожирающая внутренняя пустота, выраженная в комке в горле, в ощущении полной потерянности и отсутствия ощущения реальности. Теперь она полностью осталась одна. И теперь - навсегда.

И это “навсегда” - самое отвратительное. Такая как она не может любить “нормально”, не может построить семью, не сможет создать снова уют и быт в квартире, в которой выросла. Она ничего не сможет с этим сделать. Никогда.

Еще хуже, что чуть ли не все свое время Аня будет проводить в полном одиночестве здесь, в месте, которое подарило ей столько воспоминаний и моментов, здесь, где она сначала похоронила мать, а потом - отца.

Снова шесть, снова в черном, снова люди. Гроб, похороны, разговоры. Единственное изменение - теперь она сирота. Полная. Если бы у нее сейчас спросили: “прострелить тебе оба колена, или вернуть к жизни твоего отца?” Аня бы без промедления выбрала первое. Пусть останется без коленей, без рук, да без чего угодно, лишь бы с ним, лишь бы рядом.

На третий день все ушли. Аня не помнит ни лиц, не имен. За все три дня она даже не взглянула на себя в зеркало. И сейчас, наблюдая бледное, уставшее и изнеможденное похоронами и горечью утраты, лицо, не узнавала себя. Это была она, Аня, Анна Троян, отличница-комсомолка, но это был чужой лик, чужое имя и чужая квартира. Нет, это не Аня. Аня не хочет быть больше просто Аней, кем угодно, лишь бы не ей.

Аня осела на ванную, закрыла глаза. Приложила холодные руки ко лбу, словно у нее был жар, и глубоко вздохнув, позволила себе разрыдаться. Может, она рыдала и до этого, может и нет, это было неважно. Важно только сейчас, только здесь и только этот момент. Громкий, гнетущий и раздирающий глотку плачь, крик, вопросы в пустоту и разбитый стакан из-под зубных щеток. Она и все то, что было в ней три тяжелых, бесконечных дня.

Отцу постановили “остановку сердца”. Вот так просто - взяло и остановилось. Смерть во сне - самая ужасная, но самая чистая. Он прошел войну, отслужил в КГБ, вышел на отдых, и все равно, все равно умер как обычный человек. Так умирают алкаши под подъездом, но он то, он здесь причем! Он должен был умереть достойно, в восемьдесят, со счастливой семьей, рядом с Аней и ее мужем, может быть даже внуков увидел! Но не так! Совсем не так!

Аня не стала смотреть на себя в зеркало снова - знала, что выглядит ужасно. Вышла из ванной, даже не заметив - наступила ли на осколки стекла или нет, достала сигареты из пачки, закурила прямо в зале. Вместо пепельницы - ее кружка. Ей столько стоило ему рассказать, столько стоило показать и со столькими людьми стоило познакомить. Но она ничего из этого не сделала.

Завтра - не наступило. Завтра - уже не наступит. Завтра - нет.

Сжечь

29.03.1969

4:33

Аня не помнит, когда в последний раз расставляла книги на место. Не помнит, когда начинала утро без стакана вина, не помнит, как существовала весь день в квартире вместо учебы. Именно существовала, а не жила. Все ее странное, измотанное одним и тем же бытие превратилось в это - пустые винные бутылки, разбросанные везде, где можно книжки, и окурки в каждой емкости, похожей на пепельницу.

Слишком много сна, слишком много пережитого, и отвратительное чувство пресного алкоголя без закуски. Хотя бы в душ все еще ходит, и себя, кажется, в порядке держит. Если “в порядке” - это расчесаться и умыться, через силу поесть и заставить себя прочесть хотя бы несколько дрянных страниц.

Аня ненавидит себя за это. За весь бардак, устроенный ею, за все, что она сделала с собой. Пристрастием к алкоголю это не назовешь, скорее, попытка пережить событие, выбившее почву из-под ног. Не самое хорошее решение - пить и ложиться спать, без попытки принять то, что чувствуешь, пережить это или хотя бы отвлечься. В институте в курсе о том, что произошло, дали ей даже время на восстановление, сколько именно - Аня не помнит.

Дойти до комнаты с бутылкой в руке, - стакан давно поселился на ее рабочем столе, - почти споткнуться о собственные книги на полу, и упереться о стол свободной рукой - уже обыденность. И в этой обыденности Аня все также смотрит сначала на лакированные доски, и только потом - на письма. Она так и не убрала их после прихода Аси к ней домой. Картинка на спине давно стерлась, а они, бумажные и явно что-то несущие - все еще лежат.

Аня смотрит на них подолгу, перечитывает это дрянное “Анечке”, ставит бутылку на стол и не знает - читать их или нет. Ей уже нечего терять. Только если себя. Но, смотря на весь бардак вокруг, на пепельницу в виде крышки от банки с закрутками, кажется, себя она уже потеряла.

Аня садится на кровать, прикуривает. Она так никому из, если их так можно назвать, друзей, так и не позвонила, не зашла и не попросила помощи. Слишком гордая? Скорее, слишком уверенная в том, что все сама решит. Нет, Анечка, не решит. Дотягивается до стопки, кидает к себе на кровать, и вытянув ноги и облокотившись на подушку, вскрывает первое. Грубо, резко, выкидывая мусор от конверта прямо на пол.

Дорогая Анечка, это письмо я пишу тебе от всего сердца и со всей своей материнской любовью. Тебе сегодня десять, хотя я не уверена, что смогу закончить его к твоему дню рождения, и совсем не уверена, что отдам в этот же день. Ты уже взрослая девочка, и мне нужно поведать тебе тайну, о которой твой папа не хочет, чтобы ты знала. Я верю, что ты честная и правильная, и ему ничего-ничего не расскажешь.

Ты не знаешь, почему я не общаюсь со своими родственниками, с твоими бабушкой и дедом, но я не смогу хранить молчание всю твою жизнь. Они - немцы, и я - тоже. И ты - наполовину немка. Я не знаю, как ты себя поведешь в такой ситуации и что будешь думать обо мне, но хочу, чтобы ты знала: твои бабушка и дедушка совсем не одобрили наш брак. Твой отец - советский, честный человек. А я - почти фашистка. Он сделал мне новые документы, дал имя, дом, семью, любовь и заботу, и в конце концов - любовь к тебе.

Раньше меня звали совсем по-другому. Nicole Schnur, а теперь я - Людмила. И это имя мне нравится. И мне нравится, что ты, Анечка, с нами. Я люблю тебя, доченька.

Дальше не было ничего. Это письмо оказалось самым не страшным из всех, которые предстояло прочесть. Аня взяла следующее.

Четырнадцать. Ты больше не ребенок, Анечка, а теперь почти взрослая! И я безмерно тобой горжусь. Тобой, и больше никем. Но мне стоит открыть тебе то, о чем знать тебе совсем не положено. Я болею. Страшно болею. И это совсем не лечится. Не знаю, как это называется, но наверное, ты слышишь, как я ночью кашляю, громко и сухо. Как не могу подолгу встать с кровати и как не могу спать из за самочувствия. Я надеюсь, безмерно сильно и крепко, что ты эту болезнь не получила.

Но рано или поздно я умру. И я хочу тебе сказать - какой бы ты выбор не сделала в своей жизни, и я, и отец, будем любить тебя такой, какая ты есть. Потому что ты - наша дочь. Даже если ты полюбишь кого-то, кого твой папа не одобрит, я приму тебя любой. Пусть это будет женщина (в свое время они мне тоже нравились) или странный мужчина, мне самое главное - твое счастье.

Я пишу тебе эти письма, потому что во мне нет уверенности, что я доживу до твоего дня рождения, до этого или следующего, и я очень надеюсь, что отец их тебе отдаст. Это - мое наследние.

Письмо кончилось. Осталось еще три. Аня достала из пачки сигарету, прямо на кровати закурила. От них не было ощущения одиночества, казалось, в Ане больше ничего не осталось. Был ли это эффект выпитого, или, возможно, неспособность больше почувствовать боль и горесть прочитанного, она не знала.

Мать знала, что умрет. И ничего не сказала. И от этого должно быть обидно и неприятно, но внутри было лишь пусто. Ничего. Абсолютное пожирающее ничего, от которого выворачивало мозг, но не выворачивало внутренности.

Аня открыла третье.

Восемнадцать. Твой рассвет, как девушки, Анечка. Я надеюсь, что ты все еще пишешь...

Что?

Аня перечитала строчку. Пишет? О чем? О ком? Что пишет? Отложила сигарету, вгляделась снова.

...отец называет это “детским увлечением”, но я верю, что в тебе талант. Когда я это тебе пишу тебе всего шесть. Вот-вот исполнится, через пару дней. Ты так зачитываешься книжками, я вижу, как ты горишь желанием написать что-то, но получается скупо, и папа махает лишь рукой на твои мемуары, но, послушай меня, Анечка, попробуй еще. Снова. Ошибок не делает тот, кто ничего не делает.

Если захочешь перечитать то, что писала в юности, посмотри у нас в комнате в шкафу за обувью, там стоит маленькая коробочка. Я храню их. И буду хранить вечность, особенно - в своем сердце.

Аня рывком поднялась с кровати, сбила пепельницу прямо на пол вместе с тлеющей сигаретой. Выскочила из комнаты, спотыкаясь о бардак в квартире. В шкафу, - уже пустом и без одежды отца, - нашла коробку.

“Анечкены мемуары”

Аккуратно выведенные пером буквы. Мамина рука.

Вернулась в комнату, сигарета начала поджигать бумагу.

-Твою мать! - Аня схватила окурок и обгорелый лист, затушила и тут же выкинула. В комнате стоял запах гари и вина, пришлось открыть окно. Ветер развивал шторы, волосы, а Аня сидела и читала то, что написала в шесть.

“История маленького кота”, “Переюулок на Тверской”, “Гроза всех кошек”. Три маленькие детские истории, с десятком орфографических и пунктуационных ошибок, от них веяло детской наивностью, странной смесью забавы и детских сказок. И выглядели они сносно, как будто стоит просто доработать и...

Аня осекла себя. Какая литература? Она в КГБ! И это - ее цель. А нужна ли ей цель, когда она следовала лишь по стопам отца? А хочет ли она вообще быть в этом, вашем, КГБ?

Аня выдохнула, отложила бумагу, допила стакан с вином, продолжила чтение.

Если ты перестанешь писать - ничего страшного, я буду рада любому твоему выбору. Ты - моя дочь, и я могу тебя лишь любить, а не судить. Твоя мама.

Письмо было короче остальных, еще хуже - оно было предпоследним. И сейчас, держа в руках то, что предназначалось ей к двадцати годам, у Ани задрожали руки.

Двадцать. Звучит как приговор, но таковым не является. Я буду писать тебе серьезно, ведь ты - взрослая. И тема у нас - серьезная. Но начнем мы с тебя. Тебе исполнилось шесть, и я безумна рада тому, что ты так быстро растешь. Так приятно видеть тебя такой - счастливой и нежной. И, знаешь, я вижу, как ты смотришь на ту рыженькую девочку во дворе, она красивая и смешная, и она тебе нравится, я знаю. Но на девочек в союзе так смотреть нельзя. Так на нее будут смотреть мальчики, а не ты. Если папа узнает - он нас с тобой пришибет прямо на месте, понимаешь? Будь аккуратна со своими симпатиями.

И, в этом письме я хочу сказать тебе кое-что важное. То, чего отец никогда не должен знать. Ты, возможно, не его дочь. Я знаю, как это звучит, как выглядит и как сложно это осознать, но пойми меня. Я была молода, безумна и почти не виделась с мужчинами. А потом подвернулся удачный случай, с мужчиной, у которого вместо половины лица - протез, он, вроде, сослуживец твоего отца, наверное. Его, кажется, звали как-то на И, я не

И письмо почему-то обрывалось. Прямо здесь - без контекста и без подтверждения возникшей теории. Аня перечитала последний абзац еще раз, и еще. Снова и снова, словно не понимала смысла слов.

-Иосиф? - вслух проговорила Аня и замерла. Ее трясло, как при горячке, схватилась за бутылку и выпила прямо с горла, казалось - пролила на лицо, на себя, но вместо терпкого и горького вкуса была соленая вода-слезы. Да быть этого не может! Нет! Не может быть такого, чтобы она была его дочерью. Не может и все. Аня по крайней мере не хочет в это верить. Не хочет и не будет. Ни за что.

Аня откинула письмо на кровать, схватилась за бутылку еще крепче, выпила остатки до дна и поставила около кровати. Что же это, получается, все чем она жила - ложь? И мать ее - не Людмила, а какая-то Николь, и отец ее, возможно, вообще не отец. И она, может быть, хочет учиться не в КГБ, а на филфаке в МГУ...Аня только сейчас пожалела о том, что прочла это все.

Ветер задул прямо в окно, разбросал по комнате остатки конвертов, сами письма, переворошил открытые книги, сбил со стола письма для Лоры. Аня опустила взгляд на конверт, прибившийся к ногам.

“Лоре”

Это нужно сжечь. Сжечь, развеять, и никогда не перечитывать.