67. Том 2 - Новая реальность

Пролог

Мурино никогда не спит.

Это первое, чему учит The Fog на своих уроках. Первый урок — это знание того, что бетонные стены, которые тебя окружают, никогда не смыкают глаз. Они растут. Они дышат.

— Мурино – это не здание, — говорит The Fog, и его голос звучит из каждой трещины в стене. — Мурино – это живой организм. У него нет сердца, потому что сердце – это слабость. У него нет мозга, потому что мозг – это сомнение. У него есть только воля. Воля расти, заполнять, быть.

Сыр сидит на последней парте, положив ноги на стул перед собой, и делает вид, что слушает. На самом деле он вертит в пальцах маленький серый камешек — гладкий, тёплый, непохожий на всё, что есть в Мурино. Он нашёл его год назад в коридоре, когда шёл к Лин. Камешек лежал посреди прохода, и Пустые обходили его стороной, как будто не видели. Сыр поднял его и почувствовал тепло. В Мурино всё холодное, бетонное, мёртвое, но не он.

„Сто сорок восемь... Сто сорок девять... Сто пятьдесят...”

На сто пятьдесят первой трещине в потолке парень сбивается, так как The Fog повышает голос.

— Сыр! — голос сущности заполняет класс, заставляя стены вибрировать. — Повтори, что я сказал.

Сыр медленно опускает ноги, прячет камешек в карман и поднимает глаза на доску. На доске ничего не написано: учитель не пользуется мелом.

— Мурино — это живой организм, — лениво говорит Сыр. — У него нет сердца, потому что сердце — это слабость. У него нет мозга, потому что мозг — это сомнение. У него есть только воля, чтобы расти, заполнять и быть.

The Fog молчит. Его фигура — расплывчатое пятно тумана у доски — колышется, как будто он обдумывает ответ.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Садись.

— Я уже сижу, — отвечает Сыр.

Кто-то хихикает. The Fog не обращает внимания. Он продолжает урок, рассказывая о том, как Мурино поглотил первые города, как реки бетона затопили равнины, как старый мир сжался до нескольких точек на карте, которые никто не может найти. Сыр слушает краем уха. Он слышал это сто раз, как и все здесь.

Его внимание приковано к окну.

В Мурино нет окон на улицу. Они выходят в другие коридоры и чужие квартиры. Сейчас, на 1489-м этаже, окно класса выходит в бесконечный коридор, который тянется на восток, насколько хватает глаз. По коридору идут Пустые — сотни и тысячи. Они идут молча, ровными рядами, как солдаты на параде, туда, где Мурино растёт быстрее всего, чтобы строить новые этажи, новые коридоры, новые комнаты. Сейчас это единственный способ выживать здесь – переселяться на этаж повыше, ведь все низшие этажи давно не пригодны для жизни. Они заполнены вонью от гнилых тел своих бывших жильцов, которая сразу режет глаза и ноздри, душит всех, кто там окажется. Впрочем, Мурино пытается бороться с этим: гигахрущëвка изо всех сил переваривает эти трупы, но процесс идëт крайне медленно.

Сыр заострил взгляд на Пустых. Мелкнула мысль: „Я не хочу быть таким. Никогда.”

Звонок вырывает его из размышлений. The Fog растворяется в воздухе — его урок закончен. Ученики собирают вещи и расходятся по коридорам. Сыр закидывает рюкзак на плечо и выходит последним, как всегда.

В коридоре его уже ждёт Лин.

— Ты опять не слушал, — говорит она, идя рядом. У неё короткие тёмные волосы, быстрые глаза и привычка заламывать руки, когда волнуется. Однако сейчас она всë же злится.

— Я слушал, — говорит Сыр. — Про живой организм. Про то, что у Мурино нет сердца.

— Это первая часть урока. А вторую ты прослушал!

— Какую вторую?

Лин останавливается и хватает его за рукав.

— Про Саратов, дурак! The Fog сказал, что там живёт тот, кто помнит старый мир. Кто-то, кто может рассказать, как всё было до того, как пришёл Эпштейн и выросло Мурино.

Сыр смотрит на неё. В еë глазах горит огонь, такой же, какой иногда видит у бабушки, когда она рассказывает о временах, когда небо было синим и по ночам можно было видеть звёзды.

— И что с того? — спрашивает он. — Легенды. Сказки для маленьких.

— The Fog не рассказывает сказки, — жёстко говорит Лин. — Ты сам знаешь, он не человек. Он не врёт.

Сыр замолкает. Она права: The Fog — это голос Мурино, его память. Он не может врать.

— Этаж Саратов, — повторяет Сыр. — Это где? На трёхсотом? На пятисотом?

— Никто не знает. The Fog сказал, что этаж появляется и исчезает, как "Лабиринт Минотавра" или "Комната желаний". Но если найти его в нужное время, там можно встретить генерала Гавса. Он поможет выбраться из Мурино.

— Выбраться? — Мальчик усмехнулся над словами подруги. — Ты веришь, что из Мурино можно выбраться?

Лин не ответила, лишь посмотрела его таким взглядом, который сразу заставил Сыра замолчать.

— Ладно, — говорит он. — Допустим, это правда. Допустим, есть какой-то "Саратов" и какой-то генерал Гавс. И что мы будем делать? Соберём рюкзаки и пойдём искать? Через тысячу четыреста восемьдесят девять этажей? Мимо Пустых, мимо скибиди, мимо Лабиринта?

— Да, — говорит Лин. — Именно это мы и будем делать.

Она разворачивается и уходит, оставив Сыра одного в коридоре. Он смотрит ей вслед, потом на окно, за которым всё ещё идут Пустые – ровные ряды, молчаливые лица, серый потолок.

— Она сумасшедшая.

***

Квартира Сыра находится в конце коридора, за двумя поворотами и одной сломанной лампой, которая мигает, но никогда не гаснет полностью. Дверь — серая, как и все двери в Мурино, — открывается с тихим скрипом. Внутри пахнет супом и старыми книгами. Бабушка стоит у плиты, помешивая что-то в кастрюле.

— Ты опоздал, — говорит она, не оборачиваясь.

— The Fog задержал, — соврал парень, скидывая рюкзак в углу, и сел за стол.

— The Fog не задерживает. Он исчезает ровно в момент звонка. Ты болтался по коридорам с этой девчонкой.

— С Лин.

— Я знаю, как её зовут. — Бабушка поворачивается, и в еë морщинистом лице, в живых, быстрых, как у птицы, глазах, виден еë многолетний опыт и глубокое знание. — Эта девчонка доведёт тебя до беды.

— Она моя подруга.

— Подруга, которая говорит о побеге. — Женщина поставила кастрюлю и села напротив. — Я слышала. Стены в Мурино тонкие, а уши у старух длинные.

Сыр молчит. Он знает, что бабушка права. Здесь всё построено из одного материала, одного цвета, одного размера. Квартиры, коридоры, классы — всё одинаковое. И только голоса разнообразят эту серость.

— Ты знаешь про Этаж Саратов? — спрашивает он.

Бабушка замирает. На секунду её лицо становится пустым. Потом она снова возвращает прежний взгляд и отрезает:

— Не знаю я никакого Саратова, ешь суп давай.

— Бабушка!

— Ешь суп, я сказала.

Она встаёт и отворачивается к плите. Сыр смотрит на её спину — сгорбленную, но ещё крепкую, — и понимает: она знает куда больше, чем говорит. Остаëтся молча есть этот серый, безвкусный суп.

Когда бабушка ушла в свою комнату, Сыр сел на подоконник и стал смотреть в окно. Окно выходит в другой коридор — более низкий этаж, судя по цвету стен. Там тоже идут Пустые: тысячи безликих туш, что когда-то были такими же людьми, но потеряли всё. Он достал камешек и повертел в пальцах. Он казался тёплым, почти горячим. Не ясно, что это, но от него чувствуется что-то... Родное.

Я не хочу быть Пустым, — подумал Сыр. — Я не хочу идти в этих рядах, строить новые этажи, забывать, кто я. Я хочу увидеть небо.

Камешек нагревается сильнее, словно соглашаясь с ним.

***

Ночью он идёт к Лин.

Её квартира находится на три этажа выше. Дорога знакомая — три лестничных пролёта, два коридора, одна дверь с табличкой «Вход запрещён», которую никто никогда не открывал. Сыр проходит мимо, не глядя.

Лин открывает сразу, будто ждала.

— Я знал, что ты не спишь, — говорит он.

— Я никогда не сплю в ночь после урока The Fog, — отвечает она. — Он всегда говорит что-то важное, а к утру это забывается.

Она пропускает его внутрь. У Лин маленькая комната — меньше, чем у Сыра, — но на стенах висят рисунки. Она рисует углём на серой бумаге. На рисунках — небо, море, деревья — всё то, чего нет в Мурино. Сыр подходит к столу, где лежит старая потрёпанная тетрадь. Он видел её раньше, это тетрадь бабушки Лин — той, что сидит в кресле и смотрит в стену. Внутри написано что-то про небо и то, какое оно высокое и синее, но тяжело представить себе подобное, когда ты всю жизнь сидишь в стенах небоскрëба.

— Твоя бабушка видела это?

— Она жила в старом мире, до того, как пришёл Эпштейн и выросло Мурино. — Лин садится на кровать и поджимает ноги под себя. — Она была учёной. Или кем-то вроде того. Она знала про звёзды. Про космос. Про то, что там, наверху, есть другие миры.

Сыр смотрит на рисунок — дерево с зелёной кроной и синее-синее небо над ним.

— Откуда ты знаешь, как это выглядит? — спрашивает он. — Ты же никогда не видела.

— Бабушка описала. А я нарисовала.

— Но она же Пустая. Она не говорит.

— Она говорила раньше. До того, как песня забрала её. — Лин гладит обложку тетради. — Она успела записать всё, что помнила. А потом замолчала...

Сыр откладывает тетрадь. Он смотрит на бабушку Лин — та сидит в кресле в углу, сложив руки на коленях, и смотрит в стену. Её лицо спокойно, глаза пусты. Но Сыру кажется, что, когда Лин читала вслух записи из тетради, веки женщины чуть заметно дрогнули.

— Этаж Саратов, — говорит Сыр. — Ты знаешь, как его найти?

— The Fog сказал, что он появляется на разных этажах в разное время. Нужно знать знаки. Говорят, дверь на Саратов пахнет мятой. И если прислушаться, можно услышать крики чаек.

— В Мурино нет чаек.

— Значит, мы их узнаем, когда услышим.

Они сидят в тишине. За стеной кто-то ходит — мерные, тяжёлые шаги. Может быть, Пустой. А может быть, это сосед, который потерял свою квартиру. Тогда ему можно только посочувствовать: Мурино чувствует таких потеряшек. Когда он найдëт свой дом, будет уже поздно – он высохнет, сойдëт с ума и станет фогом.

— Я пойду с тобой, — твердо произнëс Сыр.

Лин взглянула на него, приподняв бровь от недоверия.

— Правда?

— Правда. Но сначала мы найдём генерала Гавса. Того, кто поможет выбраться. А потом… — он пожимает плечами. — Потом посмотрим.

Лин улыбается, впервые за весь день. От этой улыбки что-то тëплое поднимается в груди парня.

— Я знала, что ты согласишься.

— Не согласился, — поправляет Сыр. — Просто… мне тоже надоело считать трещины на потолке. Кхм... Завтра начинаем искать. Сначала спросим у The Fog, может, он скажет что-то полезное.

— Он не говорит. Только даёт намёки.

— Тогда будем разгадывать.

Он выходит в коридор. За спиной слышен тихий голос Лин:

— Сыр! Будь осторожен. В Мурино всё слышат.

Мальчик кивает и уходит в темноту коридора.

***

Дома бабушка не спит. Она сидит в кресле и вяжет бесконечный серый шарф.

— Ты ходил к ней, — говорит она.

— Да.

— А я не спрашивала. Будете искать Саратов?

— Бабушка…

— Я старая, — перебивает она. — Но не глупая. Я знаю, что The Fog сказал. Я знаю, что Лин хочет. Я знаю, что ты хочешь.

Она откладывает вязание и смотрит на него.

— Твой дед тоже хотел выбраться, — говорит она. — Он ушëл искать Саратов. Это было давно, когда Мурино было ещё маленьким — всего пятьсот этажей. Он ушёл и не вернулся.

— А, может, он выбрался?

— Может, — бабушка качает головой. — А может, его поглотил Лабиринт. Или скибиди. Или ещë что-то.

Она замолкает, потом говорит тихо, как будто сама себе:

— Ты похож на него. Такой же упрямый. Такой же… горячий. А должен быть холодным.

— Холодным? — переспросил Сыр.

— Ничего, — бабушка машет рукой. — Старые сказки, забудь.

Парень задумался, а потом достал из кармана камешек.

— Бабушка, что это? — спрашивает он. — Как-то раз я нашëл его посреди одного из коридоров.

Бабушка посмотрела на камешек и будто побледнела, руки начали дрожать.

— Откуда он у тебя? — голос её срывается на шёпот.

— Я сказал: нашёл в коридоре.

— Убери его, — говорит бабушка. — Спрячь. И никому не показывай. Никому! Ты понял?

— Почему? Что это?

— Это… — она замолчала и сглотнула. — Это часть тебя. Часть твоей семьи. Но ты не должен был этого видеть, не сейчас. Если узнают… если Эпштейн узнает…

— Эпштейн — это легенда, — говорит Сыр. — Его никто не видел двадцать лет.

— Двадцать лет — это мало для Мурино, — отвечает бабушка. — Для Мурино двадцать лет – это один вдох. А для Эпштейна время не идёт.

Она снова начинает вязать дрожащими пальцами.

— Иди спать, — говорит она. — Завтра будет долгий день.

Сыр идёт в свою комнату и ложится на кровать. Над головой — серый потолок с трещинами. Он смотрит на них и считает.

Камешек в кулаке пульсирует теплом, как второе сердце.

Через время Сыр, наконец, засыпает.

И во сне он видит бескрайний космос, сияющий миллиардами звёзд. Он парит в пустоте, и ему не холодно. Ему вообще не может быть холодно, ведь холод — это его дом. Он сжимает в руке камешек, и камешек становится маленькой, горячей звездой.

Вокруг него движутся тени — огромные и древние. Они смотрят на него, и в их взглядах нет угрозы. Только ожидание.

Ты ещё не готов, — говорят они.

Сыр просыпается в холодном поту. Камешек в руке остыл, стал почти ледяным. За окном — серый свет: смены дня и ночи в Мурино нет, но часы на стене показывают 6:00.

1. Поиски пса

Глава 1. Поиски пса

Сыр проснулся от жара камешка.Он лежал под подушкой — там, где Сыр оставил его на ночь. Тот вытащил его, повертел в пальцах. Серый, гладкий, ничем не примечательный. Если бы не это тепло — давно бы выбросил. Но камешек был единственным в Мурино, что не казалось мёртвым.

За стеной звякнула посуда. Бабушка уже встала. Сыр сунул камешек в карман штанов — старых, серых, с заплаткой на колене, — натянул свитер и вышел в кухню. Бабушка стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Пахло жидким супом и затхлостью — как всегда.

— Ты опять не выспался, — сказала она, не оборачиваясь.

— Выспался.

— Врёшь. Под глазами круги.

Сыр сел за стол, положил руки перед собой. Бабушка поставила перед ним миску с серой жидкостью, в которой плавало несколько кусочков чего-то, отдалённо напоминающего овощи. Он начал есть, не чувствуя вкуса.

— Ты ходил к ней вчера, — сказала бабушка, садясь напротив. Женщина отхлебнула из своей миски и поморщилась. — Я знаю, что вы задумали.

Сыр поднял глаза. Старушка глядела на него спокойно, но во взгляде было что-то, чего он не мог прочитать. Не страх и не злость. Что-то тяжёлое, давнее.

— Мы ничего не задумали, — сказал он.

— Врёшь снова. — Она отставила миску.

Сыр молчал. Бабушка смотрела на него, и в какой-то момент её лицо стало мягче.

Она встала, убрала миски, вытерла руки о фартук. Потом достала из кармана сложенный листок бумаги и положила на стол перед Сыром.

— Что это?

— Прочитаешь, когда придёт время. А пока… — она помолчала. — Не доверяй всему, что говорит The Fog. И будь осторожен с тем, что ищешь.

Сыр взял листок. Бумага была старой, пожелтевшей, на ней что-то было написано мелким, дрожащим почерком. Он хотел развернуть, но бабушка накрыла его руку своей.

— Не сейчас.

Она убрала руку и повернулась к плите. Сыр спрятал листок в карман, рядом с камешком.

— Бабушка, — сказал он. — Ты знаешь что-то про Этаж Саратов? Про генерала Гавса?

Она замерла, её спина стала прямой, а плечи напряглись. Затем женщина снова ссутулилась, взяла тряпку и начала вытирать стол.

— Не знаю я никакого Гавса, — сказала она слишком быстро. — Иди уже. Опоздаешь.

Сыр хотел спросить ещё, но понял: бесполезно. Он встал, накинул рюкзак и вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Лин ждала его на лестничной клетке, прижав к груди потрёпанную тетрадь в твёрдой обложке.

— Ты видел? — спросила она вместо приветствия.

— Что?

— Пустых, сегодня утром. Они шли строить новый коридор на 1488-м.

Сыр подошёл к окну. Там, насколько хватало глаз, всё так же шли Пустые. Ровные ряды. Молчаливые лица. Бесконечный серый поток.

— Ничего не изменилось, — сказал он. — Они всегда строят. Это их работа.

— Их работа — создавать видимость жизни в Мурино. А строят те, кто ими управляет. — Лин понизила голос. — Ты знаешь, кто управляет Пустыми?

Все знали это. Скибиди. Те, кто пришёл вместе с Эпштейном. Они пели песню, от которой люди забывали всё, ходили по коридорам Мурино, заглядывая в двери.

— Пойдём, — сказал он. — Нам нужно на 900-й.

Лин кивнула, убрала тетрадь в рюкзак. Они начали спускаться по лестнице.

На 1200-м этаже они остановились передохнуть.

Лестница в Мурино была бесконечной — бетонные ступени, металлические перила, тусклые лампы под потолком. Они прошли уже почти триста ступеней, а до 900-го было ещё далеко.

— Мы могли бы спуститься на лифте, — сказала Лин, вытирая пот со лба.

— Лифты не работают, — ответил Сыр.

— Иногда работают.

— Слишком опасно. Они нестабильны.

Лин не стала спорить. Она знала про лифты не хуже него. В Мурино не было ничего, что работало бы всегда. Часы показывали время, которое могло отставать на часы или дни. Лампы мигали, гасли, загорались снова. Двери открывались не в те коридоры. А лифты… лифты были хуже всего. Говорили, что однажды кабина привезла целую семью на этаж, где не было выхода. Их нашли через неделю.

Они двинулись дальше. На 1100-м этаже лестница расширилась, им пришлось протискиваться мимо Пустых, которые шли наверх ровными рядами. Сыр старался не смотреть им в лица. Все знали, что смотреть в глаза Пустым — плохая примета. Он смотрел в пол, считая трещины.

— Сыр, — прошептала Лин. — Посмотри.

Он поднял глаза. Женщина в сером платье, с седыми волосами, собранными в пучок, стояла, не двигаясь, и смотрела прямо на него.

— Идём, — сказал он, дёргая Лин за руку.

Они ускорились, обогнали колонну и свернули в боковой коридор. Сыр обернулся. Пустая женщина всё ещё стояла, глядя им вслед. Её губы шевелились, но звука не было.

— Она что-то говорила, — выдохнула Лин.

— Не хочу знать, что.

Они пошли дальше, и Сыр чувствовал, как камешек становился то горячим, то ледяным, будто звал его куда-то.

***

Рынок на 900-м этаже был одним из немногих мест в Мурино, где можно было найти не только серый бетон и серую еду. Здесь, в складских помещениях, превращённых в лавки и палатки, торговали всем, что осталось от старого мира. Сыр бывал здесь всего несколько раз — бабушка не любила рынок. «Слишком много глаз», — говорила она. И сейчас Сыр чувствовал эти глаза на себе, как только они с Лин вошли в широкий коридор, заставленный ящиками и столами. Стоял запах старых книг, металла и чего-то сладкого или гнилого. Люди сидели на корточках перед разложенным товаром — ржавые инструменты, потрёпанные книги, странные приборы, назначения которых никто не помнил. В дальнем конце коридора кто-то торговал едой — консервы, сухари, бутылки с мутной жидкостью.

— Нам нужна карта... , — сказала Лин, оглядываясь. — Исчезающих этажей.

— Ты знаешь, у кого?

— Бабушка говорила… — Лин запнулась. — Искать женщину в синем платке. Она торгует картами и знает про этажи, которые появляются и исчезают, всë.

Они пошли вдоль рядов. Сыр старался не задерживаться взглядом на товарах — слишком многое здесь вызывало странное чувство, похожее на воспоминание о том, чего он никогда не видел. Старые фотографии с изображениями зелёных полей и синего неба. Детские игрушки — мячи, куклы, странные звери из мягкой ткани. Книги с названиями, которые ничего не значили.

— Вон она, — сказала Лин, дёргая его за рукав.

Женщина в синем платке сидела в углу, за низким столиком, на котором были разложены листы бумаги, исписанные мелким почерком и расчерченные линиями. Её лицо было скрыто тенью, но Сыр чувствовал, что она смотрит на них. Смотрит и ждёт.

— Здравствуйте, — сказала Лин, подходя ближе. — Мы ищем этаж Саратов. Нам сказали, вы знаете, где он появляется.

Женщина молчала. Потом её рука — сухая, в тёмных пятнах — протянулась к столику, перебрала листы и вытащила свёрток бумаги.

— Саратов, — задумчиво проскрипела она. — Он появляется раз в несколько месяцев на разных этажах. В прошлый раз его видели на 404-м.

— На 404-м? — переспросил Сыр. — Это же…

— Лабиринт, — кивнула женщина. — Да.

Лин взяла карту и развернула. На ней были отмечены этажи, которые появлялись и исчезали — красными крестиками. Саратов был отмечен на 404-м, 720-м, 1503-м. Разные этажи, разное время.

— Как нам его найти? — спросила Лин.

Женщина подняла голову, и Сыр увидел её лицо — старое, изрезанное морщинами, с глазами, которые смотрели сквозь них.

— Вы не найдёте Саратов, — сказала она. — Саратов сам находит тех, кто готов.

— Готов к чему?

— К выходу. — Женщина усмехнулась, обнажив редкие зубы. — В Лабиринте можно найти выход. Но... — на этом женщина замолчала, словно забыла, о чëм хотела сказать.

Сыр хотел спросить про генерала Гавса, но она уже отвернулась, перебирая свои карты.

— Две банки тушёнки.

Лин посмотрела на Сыра. Он вытащил из рюкзака две банки — последние, что дала бабушка, — и положил на столик. Женщина спрятала их под платок, и те пошли прочь.

***

На выходе с рынка они почти столкнулись с мужчиной в сером пальто. Он стоял в проходе, прислонившись к стене, и смотрел на них. Его лицо было гладким, без единой морщины, глаза — светлые, почти белые. На лице ни одной эмоции, хотя оно и не казалось безжизненным. Сыр узнал его. Такие люди появлялись на рынке иногда — их называли «смотрящими». Никто не знал, на кого они работают. Но все знали: если смотрящий запомнил твоё лицо, ты в беде.

— Идём, — сказала Лин, потянув его за руку.

Они свернули в боковой коридор, потом в другой, потом в третий. Сыр не оглядывался, но чувствовал спиной, что за ними следят. Не преследуют — просто смотрят. Запоминают.

***

Бабушка ждала его с ужином.

— Вы были на рынке, — сказала она, не спрашивая.

— Да.

— Купили карту.

Сыр молчал. Бабушка поставила перед ним миску и села напротив.

— Покажи.

Он вытащил карту, развернул на столе. Бабушка долго глядела на неë, водя пальцем по отметкам.

— 404-й... , — сказала она.

— Торговка сказала, что в Лабиринте можно найти выход.

— Можно. — Бабушка убрала руку. — Но не факт, что выйдете туда, куда хотели.

— Бабушка, что ты знаешь про генерала Гавса?

Она замерла. Потом медленно подняла глаза.

— Гавса не ищут, — наконец, ответила она. — Он сам приходит. Но чтобы он пришёл… нужно показать, что ты ему нужен.

— Как?

— В Мурино есть места, где старый мир ещё жив. Не в вещах — в памяти. Если вы найдёте такое место, если вы вспомните то, что забыли, — он придёт.

— Откуда ты знаешь?

— Твой дед… — она запнулась, сглотнула. — Твой дед тоже искал Гавса. Он говорил, что тот не человек. И не зверь. Он — память. Память о том, что было. И чтобы его найти, нужно самому стать памятью.

Она встала прошла к углу комнаты, к своей кровати, достала из-под неë старый рюкзак — видавший виды, с застёжкой, которая давно не закрывалась – и протянула внуку.

— Коль решили, идите. Но не ждите, что Гавс встретит вас на лестнице. Он придёт, когда вы будете готовы. Или не придёт никогда.

Сыр взял рюкзак. Внутри были еда, вода и старый нож в потёртых ножнах.

— Бабушка…

— Иди, — сказала она. — Иди уже.

Она отвернулась к плите. Сыр стоял, сжимая в руке рюкзак, и не знал, что сказать. Он хотел спросить что-нибудь ещё, но понял: сегодня она не скажет больше ничего. Мальчик развернулся и вышел в коридор.

***

Ночью Сыр не спал.

Он лежал на кровати, сжимая в одной руке камешек, в другой — бабушкину записку. Развернуть? Нет, она же говорила, что ещë не время. Бумага отправилась обратно в карман. Сыр закрыл глаза и попытался представить то, что описывала Лин: синее небо и далёкие звёзды, зелёная трава и высокие деревья, моря и океаны.... В голове не укладывалось.

Камешек нагрелся сильнее, чем когда-либо. Сыр открыл глаза и посмотрел на него. В глубине серой глади, казалось, что-то движется.

Камешек остыл. И Сыр уснул, не разжимая пальцев.

***

Утром он пришёл к Лин. Она сидела на полу, разложив перед собой карту и тетрадь бабушки, и перерисовывала красные крестики на чистый лист.

— Мы будем искать не Гавса, — сказал Сыр, садясь рядом.

— А что?

— Память. Места, где старый мир ещё жив. Бабушка сказала, что если мы найдём их, Гавс придёт сам.

Лин подняла глаза. В них был тот же огонь, что и вчера, но теперь — спокойнее, глубже.

— На складах с 1200-ого хранят вещи из старого мира. Может, найдём что-нибудь полезное.

— А на 720-м? — Сыр ткнул пальцем в карту. — Там был Саратов. Может, там есть что-то ещё.

— 720-й — это слишком далеко, почти 800 этажей вниз.

— Значит, будем спускаться.

Лин улыбнулась. Упаковала карту, тетрадь и сунула всë в рюкзак.

— Ты готов? — спросила она.

Сыр сжал в кармане камешек. Тот отозвался теплом.

— Готов, — сказал он.

Они вышли в коридор. Впереди были этажи, которых они никогда не видели. И память, которую нужно было найти.

Но Сыр знал: пути назад уже нет.

2. Склад

Глава 2. Склад

Лестница в Мурино была бесконечной. Сыр знал это с детства — каждый житель знал, что этажи уходят вниз до самого основания, которого никто не видел, и вверх до неба, которого тоже никто не видел. Но сейчас, спускаясь по ступеням вслед за Лин, он впервые чувствовал, как много этажей отделяет его от дома.

Сто тридцать восемь. Сто сорок. Сто сорок два.

— Ты считаешь? — спросила Лин, не оборачиваясь.

— Нет, — соврал Сыр.

Она усмехнулась. Они шли уже больше часа, и привычный серый свет ламп сменился тусклым, жёлтым — на нижних этажах лампы горели реже, а некоторые коридоры вообще не освещались.

— Ты знаешь, — сказала Лин, когда они остановились передохнуть на площадке 1240-го, — моя бабушка когда-то работала здесь. На складах.

— Твоя бабушка? — удивился Сыр.

— До того, как пришла песня, она была учёной. Она изучала Мурино. Как оно растёт. Откуда берутся новые этажи.

— И что она узнала?

Лин пожала плечами.

— Всё, что знала, записала в тетрадь. Но там нет ответов. Только вопросы и картинки. Она рисовала то, что видела до того, как всё стало серым.

Сыр посмотрел на неё. Лин редко говорила о своей бабушке. О том, что та Пустая, знали все, но мало кто знал подробности о ней и то, что стало с еë родителями.

— А ты? — спросила Лин. — Твоя бабушка рассказывала что-то про старый мир?

— Немного. Она говорит, что там было небо и звёзды. — Сыр вытащил из кармана камешек, повертел в пальцах. — Она говорит, что мой дед ушёл искать Саратов. И не вернулся. Всë ждëт его.

— И сколько?

— Двадцать лет или около того. Может, ошибается, может, врëт...

Лин коснулась его руки.

— Мы найдём, — сказала она. — Гавса или Саратов. Или то, что там осталось.

Сыр убрал камешек и кивнул. Они взялись за руки и пошли дальше.

***

На 1200-м этаже лестница вывела их в длинный коридор, уходящий в обе стороны. Лампы здесь почти не горели — только редкие, тусклые точки под потолком, которые скорее обозначали границы пространства, чем освещали его.

— Сюда, — сказала Лин, свернув налево.

Она шла уверенно, будто бывала здесь раньше.

— Бабушка описывала в тетради склады, ящики, стеллажи. — заговорила Лин. — Говорила, что здесь хранится всё, что Мурино не смогло переработать. Вещи из старого мира.

— И долго они здесь лежат?

— С самого начала.

Коридор расширился, и они вышли в огромный зал. Сыр замер.

Здесь было темно, но даже в полумраке он видел ряды стеллажей, уходящие вверх, в потолок, который терялся где-то в темноте. Ящики, контейнеры, коробки — всё покрыто толстым слоем пыли. Воздух был спёртым, тяжёлым, пахло ржавчиной и чем-то сладковатым, как старые консервы.

— Ничего себе, — прошептал он.

— Это только первый зал, — сказала Лин. — Дальше их ещё несколько.

Она включила маленький фонарик — тусклый, но света хватило, чтобы разглядеть ближайшие стеллажи. Сыр шёл за ней, чувствуя, как пыль скрипит под ногами.

Они начали с ближайших рядов. Ящики были подписаны, но надписи стёрлись, и только иногда удавалось разобрать отдельные слова.

— Что это? Эхо войны? — сказала Лин, открывая один из контейнеров. Внутри лежали какие-то приборы — ржавые, нерабочие, их назначение никто уже не помнил.

— Смотри. – Сыр указал на стеллаж с ящиками поменьше.

Лин открыла один. Там были книги. Она осторожно взяла верхнюю, открыла — страницы рассыпались в пальцах.

— Не сохранились, — сказала она. — Время.

Они пошли дальше. Сыр открывал ящики один за другим: старые мундиры, рассыпающиеся в пыль; металлические предметы, покрытые ржавчиной; какие-то бумаги, которые нельзя было взять в руки, не разрушив.

— Здесь всё гниёт, — сказал он. — Даже железо.

— Мурино перерабатывает память, — тихо сказала Лин. — Бабушка писала. Оно забирает всё, что было раньше, и превращает в бетон.

Сыр закрыл очередной ящик. Ему стало тоскливо. Они пришли сюда за чем-то, но он уже не верил, что здесь будет что-то полезное.

— Идём дальше, — сказала Лин. — В дальние залы. Там, может, что-то сохранилось.

***

Второй зал был меньше первого, но здесь ящики стояли аккуратнее, и на некоторых даже можно было прочитать надписи. «Архив. Не уничтожать». «Особое хранение».

Лин остановилась у одного из них и провела пальцем по крышке.

— Здесь не так много пыли, — сказала она. — Кто-то открывал это недавно.

Они переглянулись. Сыр помог ей сдвинуть крышку.

Внутри лежали бумаги — не рассыпающиеся, а плотные, почти новые. Девочка осторожно держась за края, подняла верхнюю папку.

— Фотографии, — выдохнула она.

Сыр заглянул через .плечо. На снимках были люди — в военной форме и гражданской одежде, с улыбками и серьёзными лицами. Они стояли на фоне зданий, которых он никогда не видел, и неба, яркого, синего и необъятного. Они листали снимки один за другим. На одном из них Сыр заметил знакомое лицо — старуха с рынка в том же самом синем платке, только молодая, с тёмными волосами и живыми глазами.

— Она была здесь.

Лин кивнула, продолжив листать. На последней фотографии она замерла.

— Сыр, — сказала она. — Смотри.

На снимке был человек: высокий, в старой военной форме, с собачьей головой. Он стоял у какой-то платформы, за его спиной виднелись рельсы, уходящие в темноту. Форма на нём была тёмно-синяя, с погонами, на груди — нашивка с почти стёртой надписью. Его жёлтые глаза смотрели прямо в камеру.

Лин перевернула фотографию. На обороте было написано от руки, чётким, уверенным почерком:

«Г. Гавс. Саратов. 1488».

Сыр смотрел на снимок и чувствовал, как камешек в кармане нагревается.

— Это он, — сказал он. — Генерал Гавс.

— Он был в Саратове, — прошептала Лин. — В 1488 году, когда Мурино только-только зарождалось.

— Значит, Саратов существовал.

Лин спрятала фотографию в рюкзак.

— Нам нужно что-то ещё, — сказала она. — Что-то, что укажет, где его искать сейчас.

***

Они прошли в третий зал. Здесь ящиков было меньше, зато в центре стоял большой стол, а на нём — развёрнутая карта.

Сыр подошёл ближе. Карта была старой, пожелтевшей, но ещё целой. На ней были изображены этажи Мурино — не все, только самые первые. Сотня, может быть, две сотни. Тонкими линиями были нанесены коридоры, лестницы, шахты лифтов.

— Это раннее Мурино, — сказала Лин, водя пальцем по карте. — Смотри, здесь даже нет 1489-го. И 900-го нет. И…

— И Саратова нет, — закончил Сыр.

Они переглянулись. Лин достала фотографию, посмотрела на неё, потом на карту.

— На карте его нет, — сказала она. — Значит, он появился позже. Или… его никогда не было на картах.

— Ты ж сама говорила, Саратов — это аномалия, — сказал Сыр. — Этаж, который появляется и исчезает. Его нельзя найти на обычной карте.

Лин хотела что-то сказать, но замерла. Её палец застыл на одной метке.

— Смотри, — сказала она.

Сыр наклонился. Рядом с одним из этажей — 404-м — кто-то нарисовал стрелку от руки. Не тонкой линией, как остальные обозначения, а жирной, давящей, почти процарапанной в бумаге. Рядом со стрелкой — надпись, выведенная тем же почерком, что и на обороте фотографии:

«Здесь?»

— Тот же почерк...

Они смотрели на карту. 404-й этаж – «Лабиринт». Место, куда не ходят даже Пустые.

— Мы туда не пойдëм.

— Трусишка.

— И ладно.

Лин спрятала карту в рюкзак, рядом с фотографией. Сыр оглянулся на стеллажи, на ящики, на этот огромный зал, где время остановилось много лет назад, и произнëс:

— Нам пора.

***

Обратный путь был долгим. Лин шла молча, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание. И вдруг... На 1100-м этаже появилось стойкое ощущение... Слежки. Сыр заметил это, но оборачиваться не стал. Бабушка учила его когда-то: если чувствуешь на себе взгляд — не смотри, иначе они начнут действовать.

— Быстрее, — прошептал он.

Лин перевела на друга взгляд и сразу всë поняла.

На 1489-м, перед самой дверью в их коридор, Сыр всё же обернулся. Лестница была пуста: только серые стены, тусклые лампы и тишина.

— Тебе показалось, — сказала Лин.

— Может быть, — ответил он.

Дома бабушка ждала его с ужином. Сыр сел за стол, выложил перед ней фотографию и карту. Она некоторое время разглядывала их, не говоря ни слова, потом провела пальцем по надписи на обороте.

— Гавс, — сказала она. — Тот самый? Хех. Так вот он какой...

— Он жив?

— Жив, наверно. Где-то. — Бабушка вернула ему фотографию, взяла карту и посмотрела на пометку у 404-го этажа. — Не ходите туда. Опасно там.

Сыр хотел поспорить, но бабушка покачала головой.

— Иди спать, внучок, — сказала она. — Завтра будет новый день.

Он убрал всë в рюкзак и кинул его в угол кухни.

Ночью Сыр лежал без сна, сжимая камешек в кулаке, и смотрел в серый потолок, считая трещины. В конце концов, через некоторое время он уснул с мыслью, что скоро точно произойдëт что-то важное. И назад пути уже не будет.

3. По приказу генерала Гавса

Глава 3. По приказу генерала Гавса

Они вышли на рассвете. Хотя в Мурино и не было смены дня и ночи, тусклый свет ламп в это время становился чуть ярче. Сыру нравилось думать, что сейчас правда где-то там встаëт солнце, такое яркое и далëкое. Лин ждала его на лестничной клетке, прижав к груди тетрадь.

— Ты взял карту? — спросила она.

— Взял. — Сыр похлопал по рюкзаку. — И фотографию.

Они двинулись вниз. Сто сорок восемь этажей оставались над ними, но сегодня они шли дальше — туда, где лампы горели ещë тусклее, а воздух становился ещë тяжелее.

— Бабушка писала, что Саратов пахнет мятой, — сказала Лин, когда они остановились передохнуть на 800-м. — И старым железом. Если чувствуешь этот запах — иди к нему.

— Твоя бабушка была там?

— Не знаю. Она не говорила. Может, слышала от кого-то. Или просто… знала.

Сыр достал камешек из кармана. Тот был едва тёплым, будто ждал чего-то.

Они пошли дальше.

На 720-м этаже лестница вывела их в длинный коридор, уходящий в обе стороны, едва освещëнный тусклым светом аварийных фонарей.

— Тупик, — сказала Лин, посветив фонариком в правую сторону.

— Тогда налево.

Они пошли налево. Коридор тянулся, казалось, бесконечно. Стены становились всё более старыми — краска облупилась, бетон покрылся трещинами, кое-где из-под него выступала ржавая арматура.

— Здесь никто не ходит, — сказал Сыр.

— Здесь никто не живёт. — Поправила его Лин и провела пальцем по стене, оставив на пальце серую пыль. — Эти этажи давно заброшены. Мурино строит новые, а старые… забывает.

Сыр хотел спросить, можно ли забыть целый этаж, но в этот момент камешек в его кармане стал горячим.

— Стой.

Лин замерла.

— Чувствуешь?

Она принюхалась.

— Мята, — прошептала она.

Запах шёл из конца коридора, где стена, казалось, смыкалась в тупик. Но когда они подошли ближе, Сыр увидел едва различимую дверь. Такая же серая, как все двери в Мурино, но на ней была табличка, чёткая, с аккуратными буквами:

«САРАТОВ»

Они переглянулись... И Лин толкнула дверь.

***

Сыр моргнул, не веря своим глазам. Вместо бетонных стен и тусклых ламп перед ним была улица. Настоящая улица, с домами по обе стороны, с фонарными столбами и мостовой, вымощенной камнем. Дома были высокие и низкие, широкие и узкие, с балконами и без. Воздух здесь был другим. Не спёртым, не тяжёлым, а свежим, с запахом мяты и… чего-то ещё. Чего-то нового.

— Что это? — спросил он.

— Небо, — прошептала Лин.

Она стояла, задрав голову, и смотрела вверх. Там, где в Мурино всегда был серый бетонный потолок с тусклыми лампами, здесь была темнота. Глубокая, бесконечная, с редкими точками света.

— Звёзды, — с благоговением произнесла она. — Настоящие звёзды!

Сыр смотрел на них, и камешек в его кармане пульсировал теплом.

— Идём, — сказал он, беря Лин за руку. — Нужно найти Гавса.

Они пошли по мостовой. Шаги гулко отдавались от стен домов. Город был пуст, словно мëртв. Сыр заглядывал в окна — внутри были комнаты, мебель, вещи. Как будто люди вышли на минуту и вот-вот должны были вернуться.

— Куда все делись? — спросила Лин.

— Не знаю. — Сыр сжал камешек. — Может, уехали. Может, их забрали.

— Или они стали Пустыми.

Они замолчали. Мысль о том, что эти дома, улицы, тишина — всё, что осталось от живых людей, была слишком тяжёлой. Друзья прошли дальше, изучая улицы Саратова, и в один момент замерли. В конце улицы, на площади, они увидели его.

Паровоз.

Настоящий, огромный, чёрный, с высокой трубой и большими колёсами. Он стоял на рельсах, которые уходили в никуда — в стену дома, в темноту, в самую гущу звёзд. Из его трубы шёл белый, густой пар с запахом мяты. Рядом с ним стояла деревянная будка с покосившейся крышей. Внутри, в старом кресле, сидел пёс. Он был высоким, даже сидя. В старой военной форме тёмно-синего цвета, с погонами и нашивками. Фуражка с козырьком надвинута на лоб, из-под неё торчали уши — большие и чуткие. В лапах он держал газету, которую, казалось, читал уже очень давно.

Сыр и Лин остановились в нескольких шагах. Пёс поднял на них голову. Его глаза смотрели так же, как на фотографии.

— Долго же вы, — сказал он.

Голос был низким, рычащим, но не страшным. Скорее усталым.

— Вы… генерал Гавс? — спросила Лин.

— Он самый. Садитесь, в ногах правды нет.

Он указал лапой на два ящика, стоящих перед будкой. Сыр и Лин сели. Газета упала на пол, но Гавс не обратил на это внимания.

— Значит, вы – те, кто ищет выход, — сказал он. — Те, кто нашёл мою фотографию и кто не побоялся спуститься сюда.

— Откуда вы… — начал Сыр.

— Я всё знаю про Мурино, — перебил Гавс. — Каждый этаж, каждый коридор, каждую трещину. Я здесь с самого начала.

— Вы были в Саратове тогда? — спросила Лин.

— Саратов был станцией. Отсюда уходили поезда. Последние поезда в старый мир. В Молочное, в Мытищи, в Университет. — Гавс посмотрел на паровоз. — Теперь поезд ходит редко. Только когда Лабиринт готов его отпустить.

— Лабиринт? — Сыр нахмурился. — Мы думали, Лабиринт — это ловушка.

— Ловушка, — кивнул Гавс. — И в то же время это выход. Лабиринт — это сердце Мурино. Там стоит поезд. Когда попадëте туда, ищите поезд, и сможете покинуть Мурино.

— А если нет? — спросила Лин.

Гавс посмотрел на неё. В его жёлтых глазах не было жалости. Только правда.

— Если нет, вы станете частью Лабиринта, как и все остальные.

Он говорил спокойно, как будто сообщал погоду. Сыр сжал камешек в кармане.

— Как найти поезд? — спросил он.

— По запаху. — Гавс чуть склонил голову. — Лабиринт пахнет гнилью, а поезд — мятой. Но бояться в Лабириние нельзя – Минотавр чувствует страх.

— А если мы встретим его? — спросила Лин.

Гавс молчал долго. Потом сказал:

— Тогда бегите. Бегите так, как никогда не бежали, и молитесь, чтобы он не догнал.

Он замолчал, прислушиваясь к чему-то. Сыр тоже прислушался — тишина. Только пар из трубы паровоза шипел, да где-то далеко, в городе, ветер гонял пыль по пустым улицам.

— Вы должны уйти сегодня, пока не поздно. — сказал Гавс.

— Что значит «поздно»? — спросил Сыр.

— За вами следят уже который день, разве вы не знаете? Они ждали, когда вы найдёте Саратов, чтобы больше никто не узнал дорогу.

Лин побледнела.

— Они знают, что мы здесь?

— Они знают всё. — Гавс встал. Его фигура в старой военной форме казалась огромной на фоне маленькой будки. — У вас есть несколько минут. Слушайте внимательно.

Он подошёл к паровозу и положил лапу на холодный металл.

— Лабиринт появится сегодня, на 404-м. Я оставил пометку много лет назад, разберëтесь. Другого пути нет. Вам нужно на 404-й, найти поезд и уехать.

— А вы? — спросила Лин. — Вы поедете с нами?

Гавс покачал головой.

— Моё место здесь. Я храню Саратов. Пока он есть — есть надежда.

Он хотел сказать что-то ещё, но замер. Его уши повернулись в сторону города: громкий топот доносился из темноты. Гавс вздохнул.

— Они пришли, — сказал он. — Быстрее, чем я думал.

Он встал между героями и городом, выпрямился, поправил фуражку. Его жёлтые глаза загорелись.

— По приказу генерала Гавса покинуть Саратов! — голос его прозвучал как команда.

Он шагнул в темноту улицы и исчез, будто его здесь и не было. Только газета на полу будки напоминала, что кто-то здесь сидел. Сыр и Лин остались одни.

— Бежим! — сказал Сыр.

***

Обратный путь был страшнее, чем дорога сюда. Сыр не оглядывался, но слышал за спиной топот – тяжёлые, размеренные шаги множества ног.

— Они здесь! Блокируйте выход!

Они выскочили из Саратова в коридор 720-го этажа, и дверь за ними захлопнулась. Теперь там было пусто, словно Саратова никогда не существовало.

— Наверх! — крикнула Лин.

Они побежали к лестнице. Сзади — звук открывающейся двери. Кто-то вышел из того же коридора, откуда они только что выбежали. Сыр не видел их лиц. Только слышал топот и свистки. Чëрт знает, кто эти "они", но это точно было плохо. Может, скибидисты, может, наблюдатели, но это даже было не важно. Если они настигнут их – это конец.

На 800-м этаже подростки начали петлять по коридорам: свернули в боковой коридор, потом в другой, в третий. Лин вела их, сверяясь с картой. Сыр чувствовал, как камешек в кармане становится холодным — ледяным, как никогда.

— Они знают эти коридоры, — выдохнула Лин. — Мы не оторвёмся.

— Значит, нужно идти туда, где они не пойдут.

Сыр вытащил карту и развернул её на бегу. 404-й этаж, Лабиринт Минотавра. Место, отмеченное стрелкой, которую кто-то нарисовал много лет назад.

— Туда, — сказал он.

— Ты сдурел!? — Лин схватила его за руку. — Лабиринт — это верная смерть!

— А это что тогда!? — Сыр кивнул назад, где топот становился всё ближе.

Лин смотрела на него секунду, две. Потом кивнула.

— На 404-й. Через 900-й, потом 700-й, потом…

— Знаю. — Сыр сунул карту в рюкзак. — Бежим!

Они бежали, сбивая ноги, хватая ртом воздух. Этажи мелькали: 800-й, 750-й, 700-й. За спиной — свистки, крики и нескончаемый топот. На 600-м Лин споткнулась, едва не упав, но Сыр подхватил её, не давая остановиться.

— Ещё немного!

500-й. 450-й. Лампы здесь почти не горели, но они бежали дальше, бежали в полумраке, ориентируясь лишь на свет фонарика Лин.

430-й, 420-й, 405-й...

— Осталось четыре этажа! — крикнула Лин.

На 404-м лестница кончилась. Не площадка, не коридор — просто гладкая, серая стена.

— Тупик, — прошептала Лин.

Сзади — топот. Совсем близко.

Сыр ударил по стене кулаком. Камешек в кармане стал обжигать. Стена пошла трещинами и бетон посыпался, открывая темноту.

— Толкай! — крикнул он.

Они навалились плечами, и стена поддалась. За ней был коридор. Стены здесь были неровными, как будто их вылепили из глины и бросили сушиться. Ламп не было вовсе.

— Лабиринт Минотавра, — выдохнула Лин.

Сзади, из лестничного пролёта, донёсся голос:

— Они там! За ними!

Сыр толкнул Лин в темноту и шагнул за ней. Стена позади сомкнулась, как будто её и не ломали.

Они стояли в темноте, тяжело дыша, и слушали, как позади кричат, стучат, пытаются пробиться. Но бетон не поддавался.

— Мы внутри, — сказал Сыр.

Лин посветила фонариком. Коридор уходил в обе стороны, петлял, терялся в темноте. Из глубины слышался рëв и запах гнили.

— Что теперь? — прошептала она.

— Теперь ищем поезд.

В этот момент герои почувствовали, что на какое-то время они спасены, что остался последний рывок. И в то же время, они почувствовали, как начинает расскалываться и кружиться голова... Вдруг, Лин стала терять сознание, а следом – и Сыр...

4. Лабиринт

Глава 4. Лабиринт

Сыр пришёл в себя от холода. Он лежал на бетонном полу, щекой чувствуя шершавую поверхность. Вокруг было темно. Не так, как в Мурино, где даже в самых дальних коридорах всегда горела хоть одна тусклая лампа, здесь темнота была плотной: она давила на глаза, заставляла щуриться, будто впереди вообще ничего не было.

— Лин, — позвал он. Голос прозвучал глухо, как будто стены выпивали звук.

Ответане было.

Он приподнялся на локтях, пошарил рукой вокруг. Пол был неровным, бугристым, с глубокими трещинами. Пальцы нащупали что-то мягкое, наподобие ткани. Сыр пощюпал еë и понял, что это рюкзак, с которым они всë это время исследовали Мурино. А рядом с ним лежала и сама девушка.

— Лин! — Он потряс её за плечо. — Лин, очнись!

Она застонала, пошевелилась и села, держась за голову.

— Где мы? — прошептала она.

— Не знаю... Но стоять на месте нам нельзя.

Лин пошарила в рюкзаке, нашла фонарик и включила его. Тусклый луч выхватил из темноты стены. Они напоминали старую кожу, потрескавшуюся, морщинистую, с глубокими шрамами. Кое-где выступали ржавые трубы или обломки арматуры. Они поднялись. Лин отряхнула рюкзак, проверила, на месте ли тетрадь. Сыр поправил лямки и достал камешек. Тот начал светиться странным, тусклым синим цветом. Почему-то вспомнилась та пустая, что пялилась на него недавно, будто всегда знала парня. Он повертел камень, задумался на секунду и убрал обратно в карман.

— Бабушка писала что-то про Лабиринт? — спросил он.

Лин открыла тетрадь и стала листать, пытаясь выцепить в темноте хоть что-то полезное.

— Чуть-чуть. — сказала она. — «Лабиринт — это сердце Мурино. Там нет верха и низа, нет левого и правого. Есть только ты и коридоры. Если заблудишься — ищи Бурмалдайца».

— Это ещë кто? – нахмурился Сыр.

— Не знаю. Может, узнаем, когда встретим его.

Лин убрала тетрадь, и они двинулись вперёд.

***

Коридор тянулся бесконечно. Всё вокруг было абсолютно чëрным: иногда серым, иногда чëрно-серым, но ни одного яркого оттенка. Здесь стены казались живыми: они пульсировали, дышали, иногда казалось, что бетон движется, но стоило посмотреть внимательнее — ничего. По пути Сыр пытался считать повороты, но сбился после пятого. Коридоры петляли, раздваивались, сходились в тупики, из которых приходилось возвращаться. Один тупик ничем не отличался от другого — стена, пол, потолок. Только запах.

Запах гнили. Сладковатой, тягучей, как от старых фруктов или долго лежавшего мяса. В одних тупиках он был сильнее, в других — слабее, но он был везде. Казалось, он въелся в стены, в пол, в сам воздух.

— Туда не пойдём, — говорил Сыр, когда запах становился невыносимым.

— А куда? — спрашивала Лин.

И правда! Карты нет, света нет, они здесь впервые. Куда им идти?

На стене одного из тупиков Сыр заметил надпись. Он подошёл ближе, посветил фонариком. Кто-то выцарапал её гвоздём или ножом, буквы были неровными, торопливыми:

«НЕ ВЕРЬ ТИШИНЕ»

Лин подошла, прочитала и молча кивнула.

***

В конце одного длинного, сужающегося коридора сидел скелет, прислонившись к стене, в старой, истлевшей одежде, которая когда-то была курткой или плащом. Рядом валялся ржавый нож и блокнот с пустыми страницами. Только на первой, мелким почерком было написано: «Я перестал писать, когда понял, что это не имеет значения». Лин забрала блокнот, мол, вдруг понадобится. Сыр смотрел на скелет и думал о том, сколько лет этот человек сидел здесь, ждал, надеялся...

— Идём, — сказала Лин, беря его за руку.

Они пошли дальше.

***

Фонарик светил всё тусклее, и Лин берегла его, включая только на поворотах и в тупиках. Сыр шёл впереди, выставив руку, чтобы не врезаться в стену. Иногда он останавливался, прислушивался, но тишина была полной. Иногда ему казалось, что он слышит шаги.

— Сыр, — сказала Лин, когда они вышли в очередной тупик. — Посмотри.

Он посветил фонариком. Стена перед ними была исписана. Сотни, тысячи надписей, выцарапанных, написанных углём, кровью, чем-то ещё. Они налезали друг на друга и стирались со временем.

«Не верь тишине» — повторялось чаще всего.

«Минотавр не бегает» — было выведено крупными буквами в самом центре.

«Саратов — это ложь» — кто-то пытался зачеркнуть эту надпись, но не смог.

«Если читаешь это — ты уже мёртв» — и ниже, другим почерком: «Я читаю. Я не мёртв». Ещё ниже, тем же первым: «Ты прочитал это. Теперь ты мёртв».

Лин отшатнулась. Сыр обнял её за плечи.

— Это просто надписи, — сказал он. — Просто слова.

— А если нет? — прошептала она.

Он не ответил. Они пошли дальше.

И неожиданно вдалеке показалась широкая, яркая комната с часами. Десятки, сотни различных механизмов наполняли пространство: настенные и настольные, карманные и напольные — все старые, ржавые, покрытые пылью. И все они показывали разное время. Одни — полдень, другие — полночь, третьи — время, которого не существовало. Стрелки некоторых часов замерли, другие двигались, но с разной скоростью — одни спешили, другие отставали, третьи крутились бешено, как пропеллеры. В центре комнаты стояло пустое, обшарпаное кресло. Перед ним — стол с блокнотом и ручкой. Лин открыла блокнот.

«День первый. Я нашёл комнату с часами. Мне кажется, здесь можно вычислить расписание поезда. Нужно только понять, какие часы идут правильно».

«День седьмой. Я нашёл часы, которые идут правильно. Они показывают 14:47. Но через минуту стрелки перескочили на 14:88. Такого времени не бывает. Я ошибся».

«День тридцатый. Все часы врут. Я пробовал считать сам, но всегда сбивался. Кажется, здесь время идёт не так, как снаружи. Возможно его здесь вообще нет».

«День… не знаю. Я перестал считать. Я сижу в кресле и слушаю тиканье. Оно успокаивает. Мне кажется если я просижу здесь достаточно долго, то услышу, когда придёт поезд. Я должен услышать. Я не могу ошибиться».

Последняя запись была сделана дрожащей рукой, буквы расползались, как будто человек уже не видел, что пишет:

«Он приходит, когда все часы останавливаются. Но этого никогда не случится».

Лин закрыла блокнот и положила его обратно на стол. Сыр оглядел часы — все они тикали, щёлкали, звенели, создавая какофонию, от которой начинала болеть голова.

— Нам нужно идти, — сказал он.

— Куда? — спросила Лин. — Мы ходим по кругу. Лабиринт не выпускает нас.

— Гавс сказал, что поезд можно найти по запаху.

— Я ничего не чувствую, кроме гнили.

— Я тоже. — Сыр сжал камешек в кармане. — Но мы должны идти.

Они вышли из комнаты, и часы остались позади, продолжая свой бесконечный, бессмысленный отсчёт.

***

Запах мяты появился неожиданно. Среди сладковатой гнили, которая стала почти привычной, вдруг пробилась тонкая, свежая нотка. Сыр остановился и принюхался.

— Чувствуешь?

Лин втянула носом воздух.

— Мята! Слабо, но есть.

— Пошли.

Они свернули в коридор, в другой, в третий. Запах то усиливался, то исчезал, заставляя их возвращаться, искать, пробовать снова. Сыр уже начинал думать, что Лабиринт дразнит их, как дразнил всех, кто забрёл сюда раньше. Но в очередном повороте запах стал отчётливым. И в конце коридора, там, куда едва доставал луч фонарика, они увидели тупик.

— Туда, — сказал Сыр.

Они подошли. Тупик был маленьким, не больше трёх шагов в ширину и глубину. В нём не было гнили. Только мята, пыль и странный, сладковатый запах, похожий на переспелые фрукты.

В центре тупика, на перевёрнутом ящике, сидел заяц.

Он был неестественно высоким — выше Сыра, выше Лин. Сидел, вытянув длинные ноги, и держал в лапах карманные часы. Его уши висели вниз, обвисая почти до плеч, гладкие, с мелкими складками, которые при движении собирались в гармошку. Лицо зайца было почти человеческим, со спокойным выражением, ни выражающим ничего. Глаза — круглые, чёрные, без зрачков. Рот — ровная линия. Часы в его лапах тикали громко, размеренно. Как сердцебиение огромного зверя. Сыр и Лин замерли в недоумении. Заяц не двигался.

— Здравствуйте, — сказала Лин.

Он медленно повернул голову. Его уши чуть колыхнулись. Лицо оставалось таким же безэмоциональным.

— Время, — сказал он. Голос был низким, монотонным, как у человека, который давно ни с кем не говорил. — Который час?

— Мы не знаем, — сказал Сыр.

— Здесь время идёт не так, — сказал он. — Оно то убегает, то возвращается. Я считаю.

Он поднял часы и посмотрел на циферблат каким-то безумным взглядом.

— Но они знают. Онивсегда знают...

— Нам нужно идти, — сказал Сыр, дёргая Лин за рукав. — Нам нужно…

— Он не пускает, — прошептала Лин.

Заяц сидел в центре тупика. Чтобы выйти, нужно было пройти мимо него. Сыр сделал шаг, второй...

Стрелки на часах замерли. 14:88.

В этот момент Бурмалдаец открыл рот.

***

Крик был истошным, громким и шёл словно отовсюду: из стен, пола, потолка, из самой темноты, которая стала гуще, плотнее. Он заполнял уши, голову, лёгкие, заставлял сердце биться в такт чужому, бешеному ритму. Сыр зажал уши руками, но крик был внутри. Он не уходил. Лин упала на колени, фонарик выскользнул из пальцев и покатился по полу, выхватывая из темноты то стену, то ноги зайца, то его лицо, всё так же неизменное, даже когда из открытого рта лился звук, от которого трескались стены.

Из глубины Лабиринта донёсся ответ.

Топот.

Тяжёлый, медленный, неотвратимый. Он не торопился. Он знал, что они никуда не денутся.

— Минотавр, — выдохнул Сыр.

Он схватил Лин за руку, рывком поднял на ноги. Она шаталась, глаза закатились, из носа шла кровь. Сыр потащил её мимо бурмалдайца, загораживая собой, закрывая от звука, который разрывал воздух. Он всё ещё кричал, выливал изо рта жуткий, нечеловеческий звук.

Они выбежали в коридор. Сзади, из тупика, всё ещё доносился крик, но за поворотом он стал тише.

— Бежим!

***

Минотавр просто шёл, но его шаги были как удары молота: пол дрожал, стены трескались, а потолок начинал сыпаться. Сыр слышал его за спиной, сбоку, иногда — впереди. Лабиринт петлял, и Минотавр всегда был там, где они не ждали. Они сворачивали, бежали, падали, поднимались, бежали снова. Лин оставляла кровавые следы — разбитые колени, содранные ладони. Сыр тащил её за собой, не давая упасть.

— Там! — крикнула Лин, показывая вперёд.

В конце коридора был свет. Не тусклый, больной свет ламп Мурино, а жёлтый, тёплый, как на фотографии из старого мира. Друзья ускорились, и внутри им открылся зал с высокими колоннами и яркими лампами на потолке, а в центре, на заржавеших рельсах, стоял вагон: старый, облупленный, с выбитыми стёклами и покосившейся дверью. На боку едва читалась надпись: «Молочное — Саратов». Из-под него тянуло мятой.

Сыр подтолкнул Лин. Она залезла внутрь и протянула ему руку. Сыр схватился за поручень, подтянулся, и в этот момент из темноты выступила тень.

Минотавр заполнял собой весь коридор. Он был огромным — выше зайца, выше всего, что Сыр видел в своей жизни. Шерсть чёрная, спутанная, глаза горели красным, из пасти шёл пар, смешиваясь с запахом гнили. Минотавр грузно двинулся вперëд, содрогая весь зал. Парень почувствовал, как камешек в кармане начал натурально жечь, будто пытался достучаться до хозяина. Он достал его и, сам не осознавая, что делает, выставил руку в сторону монстра. Вдруг Сыр почувствовал невыносимый озноб по всему телу, который переходил к ладони... И из него хлынул лëд, мигом заморозив Минотавра.

Зверь замер. На его груди выступил белый иней, нелепый на его грязной шерсти. Тварь дёрнулась, пытаясь шагнуть вперёд, но тело не слушалось. Иней расползался, покрывая плечи, руки, морду.

— Сыр! — закричала Лин.

Он обернулся, схватился за поручень и ввалился в вагон. Дверь захлопнулась. Поезд дёрнулся и медленно, со скрежетом покатился вперёд.

Сыр лежал на полу, тяжело дыша, и смотрел на свою руку. Пальцы дрожали, на коже выступил иней, который таял на глазах, превращаясь в капли воды.

За окном мелькнула тень. Минотавр стоял на рельсах, провожая их взглядом красных глаз. А их вагон в это время набирал скорость. Стены Лабиринта проносились за окнами, сливаясь в серый поток, а затем исчезли. Осталась только темнота. Лин села рядом с Сыром, приобняв его. Он чувствовал, как она дрожит.

— Мы живы, — сказала она.

— Мы живы, — повторил он.

Поезд уходил в темноту.

Сыр закрыл глаза и слушал, как размеренно стучат колёса. Минотавр оставался далеко позади, а вместе с ним и всё Мурино.

5. В поезде.

Глава 5. В поезде

Поезд шёл во мраке старого тоннеля. Сыр не знал, сколько времени прошло, казалось, оно вновь изменяло свой ход. Он сидел на полу, прислонившись спиной к сиденью, и смотрел на свою руку. Дрожь прекратилась, а иней исчез, оставив только лёгкое покраснение на коже. Он сжимал и разжимал кулак, проверяя, слушается ли рука. Вагон казался нормальным, почти убаюкивающим после Бурмалдайца и Минотавра, но внутри всë ещë чувствовался какой-то холод. Лин сидела рядом, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Снаружи была темнота.

— Как ты? — спросил он.

— Жива. А ты?

— Не знаю.

Она повернулась к нему. Её лицо было бледным, на лбу запеклась кровь из ссадины, глаза красные — то ли от усталости, то ли от того, что она плакала, а может, от крика зайца.

— Тебе холодно? — поинтересовалась она. — Когда ты… когда это случилось... Ты стал таким.. холодным, белым. Как стена.

— Нет... Я не помню этого, — соврал он.

Она не поверила, но не стала спрашивать. Просто взяла его за руку, несильно сжав пальцы.

— Ты нас спас.

— Я чуть не убил нас. Если бы поезд не тронулся…

— Но он тронулся. — Она сжала руку сильнее. — Мы уехали, всë хорошо.

Сыр кивнул. Они сидели так долго, слушая стук колёс.

***

В вагоне было шесть сидений, по три с каждой стороны, обитых выцветшим дерматином. На двух сиденьях лежали чьи-то вещи: старый рюкзак, потрёпанная книга, кепка с длинным козырьком. Сыр подошёл, потрогал рюкзак — кожаная лямка рассыпалась в пальцах. Книга также рассыпалась, когда Лин попыталась её открыть. Только кепка осталась целой. Но она была слишком велика для их голов, так что так и осталась лежать на месте.

— Здесь кто-то был до нас. — сказала Лин.

— И не уехал, — ответил Сыр. – Или забыл вещи. Или…

— Не стоит столько думать об этом. — перебила его Лин.

Они сели друг напротив друга и замолчали.

— Лин, — через время нарушил Сыр тишину.

— Ммм?

— Ты никогда не рассказывала, как твои родители… как они стали Пустыми.

Она долго молчала. Поезд стучал колёсами. Где-то в темноте скрипел металл.

— Мне было семь. Однажды пришли скибиди. — сказала она наконец. — Не в наш коридор, в соседний, но их всë равно было слышно. Мама закричала, чтобы я затыкала уши. Папа побежал закрывать дверь. А я… я испугалась и слушала...

Голос её стал тише, как будто она говорила сама с собой.

— Песня была красивой. Я не помню мелодии, но помню, что хотела слушать вечно. А потом мама закрыла меня собой. Она заткнула мне уши руками и закричала, но я не слышала. Я видела только её лицо и папу. Он стоял в дверях, и его глаза… стали пустыми, словно вся жизнь из них ушла. Мама обняла меня, сказала что-то, и вдруг опустила руки. Она села на пол и стала смотреть в стену.

Лин вздохнула, будто переводя дух, и продолжила.

— Бабушка нашла меня через несколько часов. Я сидела между ними и молчала, не плакала, просто слушала тишину.

— Лин…

— Я не хочу говорить об этом больше, — сказала она. — Просто… когда мы бежали, когда Минотавр гнался за нами, я боялась не его. Я боялась, что ты тоже станешь Пустым. Или… или кем-то хуже.

— Кем?

— Не знаю. Но когда ты выставил руку и из пальцев пошёл холод… ты был сам не свой. Я испугалась, что ты уйдёшь туда, куда я не смогу за тобой последовать.

Сыр молчал. Он не знал, что ответить, ведь она была права.

— Я никуда не уйду, — попытался он еë приободрить. — Где бы мы ни оказались, мы будем вместе.

Она слабо улыбнулась в ответ. Сыр достал камешек, положил на ладонь и протянул Лин.

— Держи.

Она взяла, повертела в пальцах.

— Он всегда был с тобой, — сказала она. — Сколько я тебя помню.

— Я нашёл его в коридоре. Он лежал посреди прохода, и Пустые обходили его стороной, как будто не видели. Эта штука – единственная тëплая вещь в Мурино.

Лин сжала камешек, потом вернула.

— Он изменился, — сказала она. — Когда ты… когда случилось то, что случилось. Он стал другим.

— Я не знаю, что это... — признался Сыр и на время замолчал.

— Мой дед ушёл давным-давно, — решил он перевести тему.

— Ты найдёшь его, — сказала Лин. — Мы найдём, когда выберемся.

— Мы уже выбрались, — напомнил он.

Она посмотрела в окно. Вдали уже мерцал свет.

— Да, — сказала она. — Выбрались...

***

Сыр вспомнил про конверт.

Он лежал в кармане всё это время — с самого утра, когда бабушка сунула его в руку и сказала: «Прочитаешь, когда придёт время». Сначала он думал, что это просто письмо. Потом — карта или ключ. В Лабиринте конверт был забыт. А теперь…

Теперь, когда поезд нёс их в темноту, когда Лин сидела напротив и смотрела в окно, а камешек грел карман, — время пришло.

Он достал конверт. Бумага была старой, пожелтевшей, на ней не было ни имени, ни адреса. Только бабушкин почерк: «Сыру». Он разорвал его и вынул сложенный вдвое листок. Буквы прыгали перед глазами, дрожащие, неровные — бабушка писала уже плохо, руки не слушались. Но он разобрал.

«Ты — Сыр Мойдодыр. Правнуч. Твой род старше Мурино. Твоя семья ждёт тебя в Мытищах. Береги камешек. Он приведёт тебя домой. Прости, что не сказала раньше, боялась. Если читаешь это — значит, ты выбрался. Я горжусь тобой. Твоя ба».

Сыр перечитал раз, другой. Потом опустил руки.

— Что там? — спросила Лин.

— Моя фамилия, — сказал он. — Я — Сыр Мойдодыр.

Лин улыбнулась.

— Мойдодыр? — переспросила она. — Как…

— Не знаю. Бабушка написала, что мой род старше Мурино. Что моя семья ждёт меня в Мытищах.

— В Мытищах? — Лин нахмурилась.

— Да. — Он спрятал письмо обратно в карман, рядом с камешком. — После Молочного заглянем.

— Сыр Мойдодыр, — повторила Лин, пробуя имя на вкус. — Звучит… странно.

— Всё, что связано со мной, звучит странно, — ответил он.

Она засмеялась. Впервые за всё время — не слабо, не через силу, а настоящим, живым смехом. Сыр тоже улыбнулся.

***

Свет появился неожиданно. Сначала слабый, розоватый, он пробился сквозь темноту за окном. Сыр зажмурился, не понимая, что происходит. В Мурино не было такого света — только тусклые лампы, которые никогда не меняли яркости. А здесь… здесь было что-то другое.

— Лин, — позвал он. — Смотри.

Она подошла и встала рядом, на мгновение задержав дыхание.

За окном медленно светлело. Сыр зажмурился, ослеплённый внезапной яркостью.

— Что это? — спросил он, не открывая глаз.

— Свет, — прошептала Лин. — Настоящий свет.

Он открыл глаза. За окном было небо: настоящее, синее, с облаками, которые лениво плыли. Внизу, под небом, были земля, трава, деревья и дома – деревянные, кирпичные, с черепичными крышами. Ослепительное Солнце висело над горизонтом, и его лучи падали на поля, на крыши, на лица. Сыр чувствовал тепло на коже, разливающееся по всему телу.

— Оно тёплое, — сказал он.

Лин не ответила. Она смотрела в окно, и по её щекам текли слëзы.

Поезд замедлял ход. Стук колёс стал реже, вагон перестало покачивать.

— Приехали. — произнëс Сыр.

Наконец, вагон остановился и двери открылись. Они стояли на пороге, впуская внутрь свежий ветер. Он пах травой, землёй, хлебом — всем тем, чего никогда не было в той гигахрущëвке.

***

Они оказались в небольшом селе, с домами вразброс, кривыми улочками и редкими магазинами. Поезд остался позади. Двери закрылись, вагон дёрнулся и медленно покатился прочь, исчезая в зелени.

Ветер трепал волосы, и солнце светило в лицо. Сыр чувствовал, как камешек в кармане греет, как маленькое солнце.

Они пошли по улице. Сыр оглядывался, впитывая каждую деталь. Где-то вдалеке лаяла собака, скрипела калитка, шумели листья. Всё было настоящим.

— Здесь кто-то живёт, — сказала Лин. — Мы не одни.

В центре села стояло здание из красного кирпича — школа, судя по табличке над входом. На крыльце кто-то сидел. Сначала Сыр подумал, что это паук — высокий, тонкий, с длинными ногами. Но когда фигура поднялась, он увидел человека, молодого, приятного на вид, со светлыми волосами и ярко-синими глазами. На голове у него была шапочка с пропеллером, который медленно вращался, тихо жужжа на ветру.

Сыр и Лин остановились. Парень смотрел на них спокойно, чуть насмешливо, и улыбался.

— Здравствуйте, — сказал он. — Давно у нас не было гостей. Из Мурино?

— Да, — ответил Сыр. — Мы сбежали на поезде.

— На поезде... — кивнул молодой человек. — Это хорошо. Поезд редко приходит.

Он внимательно посмотрел на них, потом наклонил голову.

— А вы знаете, как меня зовут?

Сыр и Лин переглянулись.

— Нет, — честно ответил Сыр.

Мужчина улыбнулся. В его улыбке не было насмешки — только тепло.

— Я Артур, — сказал он. — А вы?

Сыр почувствовал, как камешек в кармане пульсирует. Он вспомнил письмо, которое прочитал в поезде.

— Сыр Мойдодыр, — сказал он. Имя прозвучало твёрдо, как то, что он носил в себе всю жизнь, сам не зная.

— Лин, — сказала она. — Просто Лин.

Артур кивнул, поправив шапочку.

— Хорошие имена, — сказал он. – Проходите.

Он посторонился, пропуская их в школу. Сыр шагнул вперёд, чувствуя, как камешек пульсирует теплом. Лин шла рядом, крепко сжимая его руку. Внутри здания было прохладно и тихо, сквозь окна лился солнечный свет, падая на старые парты и доску, а где-то в углу мерцала серебристая паутина.

— Садитесь, — сказал Артур, указывая на парты. — Чай будете? У нас тут хорошо. Отдохнёте, расскажете всë.

Сыр сел за первую парту и сложил руки. Лин села рядом. Через окно лился солнечный свет, и парень никак не мог привыкнуть к нему.

— Артур, — сказал он. — А что здесь, за селом? Дальше?

Артур налил чай в глиняные кружки и поставил перед ними.

— Дальше? — Он задумался. — Дальше Мытищи. Город, который тоже не сдался. А за Мытищами — Университет. Там учатся те, кто хочет защищать этот мир. Может, вам стоит туда заглянуть.

Сыр посмотрел на Лин. Она кивнула.

— Может, и стоит, — сказал он и отхлебнул чай. Жидкость казалась горькой, с незнакомым вкусом, но тёплой и вкусной, в отличии от серой каши, которую приходилось есть до этого.

Они были в Молочном. Они были свободны.

Конец второго тома

Послесловие.

Штош... Да что тут говорить, второй том так же подошëл к концу. Он оказался меньше первого почти в два раза, но это не так уж и плохо.

Третий том сильно задержится, прям реально сильно. Дальше я хочу выложить несколько спин-оффов с арками Лин и Сыра по отдельности и сделать что-то вроде сборника коротких рассказов. Вот так как-то.

Всем добра!