67. Том 1 - Закат чисел.

Пролог.

Глава 0. Пролог.

В начале была вода. Не та вода, что в океанах, а вода цифр, стекавшая с горных вершин Великого Равновесия. Две реки брали начало из одного ледника, но расходились в разные стороны: одна текла на восток, другая — на запад. На востоке вода становилась строже, её русло выверялось геометрами, и там выросла страна, где каждый камень знал своё место. Её назвали Сикссевен — в честь шестидесяти семи первых законов, высеченных на гранитной плите основателем, пророком Абелем Семёркиным.

‎На западе вода дробилась на тысячи рукавов, образуя озёра и болота, в которых отражалось бесконечное небо. Там возникла страна Форсевен — её основала пророчица Марья Сорок Седьмая, утверждавшая, что порядок есть лишь частный случай хаоса, а истина скрыта в неожиданных совпадениях.

‎Тысячу лет они существовали рядом, не замечая друг друга. Горы служили естественной стеной, а река Семь-Семь — нейтральной границей, чьё название никто не оспаривал, потому что каждый был уверен, что оно в пользу его страны.

‎Но мир, построенный на недосказанности, долго не живёт.

‎В 1485 году по летоисчислению Сикссевена (985 - по летоисчеслению Форсевена) случилось то, что историки назовут «Инцидент у Белого Камня».

‎Белый Камень лежал в русле реки Семь-Семь уже много веков. На нём, словно самой природой, была выбита цифра: «67». Жители Сикссевена считали это божественным знаком, а жители Форсевена - случайностью, которую нужно исправить.

‎Группа форсевенских рыбаков, которых справедливо считали д̶о̶л̶б̶о̶ëб̶а̶м̶и̶ людьми со странным юмором, перевернула камень другой стороной, где трещины сложились в подобие «47». Они даже не думали о войне — для них это была шутка, перформанс, утверждение своего взгляда на мир.

‎Но когда весть достигла столицы Сикссевена — Семь-Семь-Града, — реакция оказалась молниеносной. Совет Шестидесяти Семи, заседавший в башне, построенной ровно из 670 000 блоков, объявил форсевенское действо «актом числовой агрессии».

‎— Они осквернили святыню, — произнёс Верховный Голос Сикссевена, старец по имени Сто-Двадцать-Третий, чьё имя было его рангом. — Если число можно перевернуть, то что остаётся от истины?

‎В Форсевене, в городе Сорок-Семь-Ветров, реакция была противоположной. Капитан Лия Сорок-Седьмая, глава Совета Мерцающих, лишь пожала плечами:

‎— Камень всегда имел две стороны. Мы лишь показали ту, что они отказывались видеть.

‎Дипломатические каналы, и без того хрупкие, обрушились менее, чем через год. Сикссевен потребовал вернуть камень в исходное положение и принести публичные извинения. Форсевен предложил провести научную конференцию о природе случайных чисел. Сикссевен воспринял это как оскорбление.

‎Через месяц после инцидента колонны бронемашин Сикссевена двинулись к перевалам. Война стала неизбежной.

1. Решение или погибель?

Глава 1. Решение или погибель?

Генерал Аркадий Семь-Семь-Восемь не любил смотреть в окно.

Окна нарушали порядок. За ними был мир, который не подчинялся уставам, не выстраивался в ровные колонны и не отвечал на приказы рапортом «есть». Он был хаотичен, непредсказуем, и это вызывало у Аркадия глухое раздражение, которое он привык подавлять ещё в юнкерском училище.

Но сегодня он стоял у огромного панорамного стекла своего кабинета в Башне Шестидесяти Семи — точнее, на шестьдесят седьмом этаже, в кабинете номер 67, который он занимал ровно 67 месяцев, — и смотрел на запад.

Там, за тремя рядами холмов, за рекой Семь-Семь, за серой полосой нейтральной земли, лежала страна, которую он должен был ненавидеть —Форсевен. Страна неправильных чисел. Страна, где царил хаос, обряженный в одежды свободы. Страна, с которой Сикссевен воевал уже третий год — с того самого дня, когда рыбаки с той стороны перевернули Белый Камень и показали миру цифру 47 вместо 67.

Аркадий не ненавидел. Ненависть была чувством, а чувства он привык подчинять рассудку. Он просто знал: две системы не могут сосуществовать. Математика мира требовала единства.

Ему было пятьдесят семь лет — число, которое в календаре Сикссевена считалось «преддверием зрелости», порогом, за которым военного ждала либо отставка, либо маршальский жезл. Высокий, подтянутый, с сединой на висках, подстриженной строго по уставу (волосы не длиннее 0.67 дюйма), он выглядел моложе своих лет. Форменный китель из тёмно-синего сукна сидел безупречно, три ряда орденских планок над левым карманом — ровно, без единого перекоса. Даже его лицо, с крупным носом и глубокими складками от крыльев носа к углам рта, казалось вырезанным из того же гранита, что и стены башни.

На столе перед ним лежала карта. Масштаб 1:67 000, утверждённый Генеральным штабом. Линия фронта, застывшая после трёх лет позиционного ада, тянулась извилистой раной от северных лесов до южных болот. Аркадий водил пальцем по реке Семь-Семь, вспоминая, как три года назад он ещё надеялся на дипломатию.

Три года. Цифра, которую он не любил. Три — число нечётное, асимметричное. Война не должна была длиться так долго. По расчётам академиков Военной Академии имени Первого Семеричного, операция по принуждению Форсевена к «числовой гармонии» занимала от шести до девяти месяцев. Шесть — хорошо. Девять — уже тревожно. Три года — катастрофа. И катастрофа не столько военная, сколько моральная: армия выдохлась, а тылы скрипели. В столице всё громче звучали голоса тех, кто требовал мира любой ценой. И на этом фоне, как грибы после дождя, появлялись люди, обещавшие быструю победу. Люди с блестящими глазами и тёмным прошлым, вроде Джеффри Эпштейна.

Генерал отвёл взгляд от окна и вернулся к столу. Пальцы машинально поправили стопку донесений — ровно, под прямым углом, как учили в академии. «Порядок в мелочах поддерживал порядок в мыслях» - так он считал.

В дверь постучали три раза.

— Войдите.

На пороге возник адъютант, капитан Михаил Семь-Семь-Два. Молодой, двадцати трёх лет, с лицом, ещё не утратившим юношеской округлости, но уже застывшим в маске исполнительности. Форма на нём сидела чуть хуже, чем на генерале — мелкая складка на правом рукаве, пуговица манжета не совсем параллельна шву, — и Аркадий каждый раз делал мысленную пометку указать на это, но каждый раз откладывал. Война есть война, адъютант сменился уже третий за три года, и придираться к мелочам было бы несправедливо.

— Господин генерал, Совет собран. Верховный Голос ждёт вас.

— Кто ещё будет?

— Все члены Военной коллегии. Господин Эпштейн тоже прибыл.

При упоминании этой фамилии Аркадий почувствовал, как желваки на его скулах непроизвольно сжались. Джеффри Эпштейн. Человек, появившийся в Семь-Семь-Граде полтора года назад, как фигура из плохо выверенного уравнения. Никто не знал, откуда он взялся. Одни говорили, что он прибыл из заморских колоний, другие — что он был личным астрологом Верховного Голоса, третьи — что он бежал от правосудия в какой-то далёкой стране, название которой никто не мог выговорить.

Факты, насколько они были известны, укладывались в несколько строк: состояние, нажитое неизвестно где; безупречные манеры, выдававшие воспитание за пределами Сикссевена; необъяснимая способность появляться в нужном месте в нужное время. Он не носил военной формы, не имел звания, но его пропуск в Башню был подписан самим Верховным Голосом — а это значило больше, чем любой генеральский погон.

За полтора года Эпштейн успел стать тенью при троне. Он не занимал официальных должностей, но его слово весило на Совете не меньше, а то и больше, чем слово любого члена Военной коллегии. Он финансировал секретные лаборатории, налаживал связи с нейтральными государствами, поставлял вооружение, которое Генштаб даже не успевал оценить. И при этом он всегда держался в тени — тихий, вежливый, с лёгкой улыбкой, которая не касалась глаз.

Аркадий не доверял ему с первой встречи. Не потому, что у него были доказательства — скорее, наоборот: вся его личность была идеальной, почти вылизанной, и эта идеальность пугала. Генерал нутром, тем самым «шестым чувством», которое у старых солдат заменяет любой радар, чуял: этот человек несёт не победу, а гибель. Какую именно гибель — он пока не понимал. Но чуял.

— Хорошо, — сказал он, надевая фуражку. — Идём.

Коридоры Башни Шестидесяти Семи были выдержаны в стиле «строгого семиризма»: стены из полированного гранита, полы из дуба, уложенного ромбами по 67 досок на пролёт, светильники, излучающие ровный белый свет без теней. Нигде ни пылинки, ни щербинки. Архитектура, подчинявшаяся тем же законам, что и воинские уставы: всё на своих местах, всё подчинено числу.

Аркадий любил эти коридоры. Здесь всё было предсказуемо. Каждый шаг отдавался эхом с одинаковой задержкой. Каждый охранник на посту стоял с одинаковым интервалом. Здесь, внутри башни, царил порядок, который он пытался, но не мог установить снаружи, на фронте, где грязь, кровь и хаос правили бал.

Зал Совета находился на шестьдесят седьмом этаже, в самом сердце башни. Круглое помещение без окон, освещённое 67 лампами, вмонтированными в потолок. Лампы были расположены так, что их свет, отражаясь от полированного гранита, создавал иллюзию бесконечного пространства — будто зал не имеет границ. Посередине — стол, инкрустированный мозаикой из 67 сортов дерева. Каждый сорт — из провинции, которая когда-то входила в состав единого Сикссевена, и это напоминало о былом величии.

За столом — 67 кресел, но заполнены были только двенадцать: постоянный состав Военной коллегии. Остальные кресла пустовали — их владельцы находились либо на фронте, либо на том свете.

Верховный Голос Сто-Двадцать-Третий восседал в центральном кресле, чуть выше остальных. Ему было восемьдесят семь лет — возраст, когда в Сикссевене уже положено уходить на покой, но он держался. Сухой, маленький, с руками, покрытыми старческими пятнами, и глазами, которые всё ещё могли сверкнуть жёстким блеском. Он носил традиционное облачение Верховного — мантию из 67 слоёв шёлка, каждый слой — оттенок синего, от самого тёмного до почти белого. Говорили, что под мантией он всё ещё носит генеральский мундир времён молодости, но никто не проверял.

Справа от Верховного сидел Джеффри Эпштейн.

Аркадий увидел его впервые за три недели — с момента последнего заседания, где обсуждались результаты неудачного наступления у посёлка «Семь Ручьёв». Эпштейн выглядел так же, как всегда: безупречный тёмно-синий костюм, белая рубашка, галстук цвета слоновой кости, начищенные туфли. Короткая стрижка, волевой подбородок, глаза — тёмные, глубоко посаженные, с выражением, которое Аркадий никак не мог определить. Не то спокойствие, не то скука, не то ожидание.

— Генерал, — кивнул Верховный Голос, указав на свободное кресло. — Садитесь. У нас важные новости.

Аркадий занял своё место — седьмое слева от Верховного. Напротив него сидел генерал-интендант Корней Семь-Семь-Девять, его давний соперник по штабным интригам, человек с жирным лицом и быстрыми, бегающими глазами. Корней был сторонником Эпштейна — открыто, без стеснения, и это делало их противостояние ещё более острым. Он поглядел на Аркадия с едва заметной усмешкой.

— Я собрал вас, — начал Верховный Голос, и его старческий голос, усиленный акустикой зала, прозвучал неожиданно мощно, — чтобы обсудить наш новый план. Война затянулась. Потери растут. Общественное мнение… — он сделал паузу, словно произнося эти слова с трудом, — начинает колебаться.

— Общественное мнение не должно влиять на военные решения, — ровно сказал Аркадий. — Это первый принцип.

— Первый принцип хорош для учебников, генерал, — вмешался Эпштейн.

Голос у него был тихий, почти ласковый, но каждое слово падало в тишину зала, как камень в стоячую воду. Он не повышал тона, не жестикулировал, но все взгляды невольно обращались к нему. Аркадий заметил, что даже Верховный Голос, когда Эпштейн говорил, слегка подавался вперёд, будто боялся пропустить хоть слово.

— Но мы живём не в учебнике, — продолжал Эпштейн. — Люди устали и хотят победы. Я же могу им её дать.

Он встал и подошёл к проекционному экрану, который занимал всю стену зала. Его движения были плавными, почти кошачьими — ни одного лишнего жеста, ни одной неосторожной детали. Аркадий заметил, что никто из присутствующих, кроме него, не следит за Эпштейном с открытой настороженностью. Остальные наблюдали с интересом, смешанным с надеждой. Даже старый Верховный Голос.

— Вы все знаете проект «Скибиди», — сказал Эпштейн.

Экран засветился, показывая чертежи, схемы, анатомические разрезы. Биомеханические конструкции, которых Аркадий никогда раньше не видел — нечто среднее между человеком, машиной и… сантехникой. Головы, торчащие из унитазов, конечности, сочленённые под неестественными углами, керамическая броня белого цвета, гладкая и холодная.

Аркадий видел эти чертежи впервые. И то, что он увидел, вызвало у него не просто неприятие — глубинное, почти физическое отвращение. Это было неправильно. Не с военной точки зрения — с человеческой. Существа, лишённые лица, лишённые души, запрограммированные на убийство. Он хотел сказать что-то, но слова застряли в горле.

— Биомеханические боевые единицы, — продолжал Эпштейн, словно читал лекцию в академии. — Никакого человеческого фактора. Никакой усталости. Никакой морали. Только задача и её выполнение. Первая партия — тысяча двести единиц. Достаточно, чтобы прорвать фронт Форсевена в трёх местах одновременно и выйти к их столице за семь дней.

Семь дней. Цифра, которую Аркадий не мог принять. Три года войны, десятки тысяч погибших — и какой-то штатский в дорогом костюме обещает решить всё за неделю.

— Это противоречит всем принципам войны Сикссевена, — сказал Аркадий. Голос его прозвучал жёстче, чем он хотел. — Мы воюем не зверьми, а людьми. У нас есть устав, честь, традиции. То, что вы предлагаете — это… это…

— Эффективно, — закончил за него Эпштейн с лёгкой улыбкой. — Я понимаю ваши сомнения, генерал. Честь — прекрасное слово. Но, как говорил ваш собственный пророк Абель Семёркин: «Порядок не терпит сантиментов». Я ничего не предлагаю против порядка. Я предлагаю инструмент для его восстановления.

Он коснулся пульта, и на экране появились новые изображения — на этот раз не чертежи, а кадры испытаний. Серые ангары, ряды странных фигур, покрытых белой керамикой. Головы, торчащие из унитазов — да, это выглядело именно так, и Аркадий с трудом подавил желание отвернуться. Существа двигались с неестественной грацией, их конечности вращались в суставах, которых у человека быть не может. Из динамиков доносился странный звук — не то пение, не то шипение. Он действовал на нервы, вызывал смутную тревогу, желание заткнуть уши.

— Полевые испытания, — сказал Эпштейн. — На полигоне «Семь-Семь-Ноль». Все цели уничтожены за 67 секунд.

— А контроль? — спросил Аркадий, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Кто их контролирует? Что, если они выйдут из-под управления?

Эпштейн повернулся к нему. В его тёмных глазах мелькнуло что-то, что Аркадий сначала принял за насмешку, но потом понял — это было что-то другое. Что-то похожее на… жалость. Или снисхождение.

— Контроль, генерал, — это вопрос архитектуры. У нас есть система командных кодов. Она надёжна. Я гарантирую это своей репутацией.

— Вашей репутацией? — Аркадий не сдержал усмешки. — Господин Эпштейн, мы ничего не знаем о вашей репутации. Мы не знаем, кто вы, откуда вы пришли, где находятся ваши лаборатории. Вы требуете от нас доверия, но не даёте оснований.

В зале повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, можно было услышать, как потрескивают лампы под потолком. Генерал-интендант Корней заёрзал на стуле, его жирные пальцы забарабанили по столу. Верховный Голос нахмурил белые брови.

— Генерал, — сказал Сто-Двадцать-Третий, и в голосе его прозвучала лёгкая укоризна. — Я лично проверял документы господина Эпштейна. Они в полном порядке. Его патриотизм не вызывает сомнений. Более того, он вложил значительные личные средства в оборону нашей родины — заводы, лаборатории, исследовательские центры. Я не вижу причин для… подозрений.

— Я не говорю о подозрениях, — ответил Аркадий, понимая, что проигрывает. — Я говорю о принципах. Война — это не эксперимент. Мы не можем выпускать на поле боя то, что сами не до конца понимаем.

— Мы понимаем, — мягко сказал Эпштейн. — Я понимаю. Позвольте мне показать вам кое-что.

Он нажал кнопку на пульте. Экран погас, потом загорелся снова, показывая карту — не военную, а какую-то другую. На ней были отмечены объекты за пределами Сикссевена, на нейтральных территориях и даже, как показалось Аркадию, на территории Форсевена.

— Что это? — спросил он.

— Это моя сеть, — просто ответил Эпштейн. — Лаборатории, склады, центры управления. Я не скрываю их, генерал. Просто не афиширую. Но если вы хотите увидеть всё своими глазами — я организую поездку. В любое время.

Он говорил так уверенно, что Аркадий на мгновение усомнился в своих опасениях. Может быть, он действительно параноик? Может быть, этот человек с безупречными манерами и тихим голосом действительно хочет помочь Сикссевену, а старый генерал слишком отстал от жизни?

— Я хочу увидеть, — сказал он, понимая, что другого выхода нет. — Не сейчас. Но когда будет возможность.

— Конечно, — кивнул Эпштейн. — А пока позвольте Совету проголосовать.

Началось голосование.

Лишь Семь-Семь-Восемь поднял руку против. Все остальные — за. Даже те, кто ещё вчера, как знал Аркадий, сомневались. Даже генерал Сергей Семь-Семь-Три, его старый боевой товарищ, который обычно поддерживал его во всём — и тот опустил глаза и поднял руку за.

Верховный Голос воздержался, что в системе Сикссевена приравнивалось к согласию с большинством.

— Проект «Скибиди» утверждён, — объявил Сто-Двадцать-Третий. — Первая волна будет развёрнута через три месяца. Генерал Аркадий, вы остаётесь командующим фронтом. Я ожидаю от вас полной координации с господином Эпштейном.

Аркадий встал и молча кивнул. Он чувствовал, что если откроет рот, то скажет что-то, о чём потом пожалеет. Что-то, что будет стоить ему не только должности, но, возможно, свободы.

Он вышел из зала, не оглядываясь. Но спиной чувствовал взгляд Эпштейна — спокойный, уверенный, почти отеческий. И этот взгляд пугал его больше, чем любой вражеский снаряд, чем любая атака форсевенских джазовых батальонов.

В коридоре его догнал адъютант. Михаил, ещё не умеющий скрывать эмоции, смотрел на генерала с тревогой.

— Господин генерал, вам плохо? Вы побледнели.

— Всё в порядке, капитан, — ответил Аркадий, поправляя фуражку. Пальцы слегка дрожали, и он сжал их в кулак, чтобы прекратить эту недостойную слабость. — Просто… я понял одну вещь.

— Какую?

Аркадий посмотрел на ровные ряды ламп, на идеально отполированный пол, на часовых, застывших по стойке смирно. На эту идеальную, выверенную, просчитанную до последнего миллиметра башню, которая казалась ему оплотом порядка, а теперь вдруг показалась клеткой.

— Мы проиграли войну, — сказал он.

Он не стал объяснять дальше. Капитан всё равно не понял бы — он был слишком молод, слишком верил в правильность приказов, в непогрешимость старших. Да и сам Аркадий не до конца понимал, что именно он почувствовал в этом зале, когда двенадцать человек проголосовали за то, что казалось ему безумием.

Но это было похоже на запах гари, который просачивается сквозь стены ещё до того, как занялся пожар. Запах беды, от которой так просто не избавиться.

Он пошёл к себе в кабинет, и каждый его шаг по полу Башни отдавался эхом, которое казалось похожим на похоронный марш.

В кабинете он подошёл к окну. Снова. Посмотрел на запад, туда, где за холмами и рекой лежала страна врага. Страна, с которой он воевал три года и которую он, возможно, уничтожит с помощью существ, которых не понимал и боялся.

В дверь постучали три раза.

— Войдите.

Вошел адъютант с подносом. Чай, печенье, ровно три штуки — по числу лет войны.

— Господин генерал, вам нужно поесть. Вы ничего не ели с утра.

Аркадий посмотрел на поднос и произнëс:

— Спасибо, капитан. Оставьте.

Аркадий подошёл к столу, открыл ящик, достал папку с грифом «СОВ. СЕКРЕТНО. ТОЛЬКО ДЛЯ ЧЛЕНОВ ВОЕННОЙ КОЛЛЕГИИ». В папке лежали документы по проекту «Скибиди». Технические характеристики, планы развёртывания, списки лабораторий. Эпштейн раздал их членам Совета перед голосованием, как аргумент в пользу своего проекта. Аркадий стал читать. Вернее, искать. То, что он искал, было не в цифрах и схемах — он искал изъян. Логическую ошибку. Место, где этот идеальный план давал трещину. Лазейка оказалась на седьмой странице, в разделе «Управление и контроль».

«Система управления Скибиди базируется на централизованном командном модуле с периферийными ретрансляторами. В случае нарушения связи с центральным модулем, отдельные единицы переходят в автономный режим, руководствуясь базовыми протоколами…»

Аркадий перечитал этот абзац три раза. Потом закрыл папку и убрал обратно в ящик.

У него появилась идея. Безумная. Невозможная. Такая, за которую его расстреляют, если узнают. Но другого способа остановить этот кошмар он не видел.

Старик сел за стол, взял лист бумаги и начал писать. Писал долго, выводя буквы чётко, по-военному, без помарок. Когда закончил, сложил лист в конверт и запечатал сургучом.

— Капитан! — позвал он.

Адъютант появился мгновенно.

— Слушаю, господин генерал.

— Этот конверт нужно передать-...

– Аркадий запнулся. То, что он собирался сказать, было настолько невероятно, что он сам не верил, что говорит это. — Этот конверт нужно передать на ту сторону. Капитану Зигфриду, командующему обороной Форсевена. Лично в руки. Найди способ.

Капитан Михаил побледнел. Его молодое лицо вытянулось, глаза расширились.

— Господин генерал… это же… это государственная измена.

— Это спасение, — поправил Аркадий. — Делай, что велено.

Капитан взял конверт дрожащими руками и вышел. Аркадий остался один.

Он снова подошёл к окну. На западе догорал закат, окрашивая небо в багровые тона. Цвета крови. Цвета войны, которая скоро станет ещё страшнее.

— Простите меня, — тихо произнëс он. — Но другого выхода нет.

Внизу, на площади перед Башней, зажглись фонари. Ровными рядами, 67 на каждой стороне квадрата. Порядок, который он защищал всю жизнь. Порядок, ради которого он был готов убивать и умирать.

Теперь он понял, что этот порядок был лишь иллюзией. А под ним — хаос, который он сам помог создать. И теперь он должен был его остановить.

Даже если для этого придётся разрушить всё, во что он верил.

2. Колыбель

Глава 2. Колыбель

Приглашение пришло на четвёртый день после голосования, когда Аркадий уже начал думать, что Эпштейн забыл о его требовании или решил не утруждать себя. Он сидел в своём кабинете, разбирая утренние сводки, когда капитан Михаил вошёл с конвертом в руках.

— Господин генерал, это доставили курьером, без обратного адреса.

Аркадий взял конверт. Бумага была плотной, дорогой, с лёгким водяным знаком, которого он не узнал. Обратной стороны не существовало — только его имя, выведенное чётким каллиграфическим почерком, и ничего больше. Ни печати, ни штампа. Словно письмо возникло из воздуха. Он разорвал конверт, вынул сложенный лист, развернул и стал читать.

«Генерал, вы хотели увидеть мои лаборатории. Я готов показать то, что может убедить вас в правоте нашего дела. Прошу вас завтра в 10:00 прибыть на аэродром „Семь-Восточный“. Транспорт будет ждать.

С уважением,

Д. Эпштейн»

Аркадий перечитал письмо три раза, вглядываясь в каждую букву. Всë здесь было идеально, будто письмо писалось по линейке и переписывалось несколько раз. Но это настораживало сильнее всего.

— Что в нëм? — осторожно спросил Михаил.

— Приглашение. Завтра я лечу смотреть на чудеса господина Эпштейна.

— Вы уверены? — в голосе адъютанта прозвучала тревога.

— А у меня есть выбор? — Аркадий отложил письмо и посмотрел на карту, всё ещё лежавшую на столе. Линия фронта, три года боли. — Я должен понять, что мы выпускаем на поле боя. Иначе какой из меня командующий?

Он помолчал, потом добавил, понизив голос:

— Капитан, завтра я буду вне связи. Если я не вернусь через два дня — поднимите тревогу. Не официально, через полковника Илью.

Михаил побледнел. Его лицо вытянулось, а глаза расширились.

— Господин генерал, что может случиться? Вы же не думаете, что он-

— Я ничего не думаю, — перебил Аркадий. — Но осторожность никогда не была лишней. Особенно когда имеешь дело с человеком, о котором никто ничего не знает. Или... Почти никто.... Выполняйте, капитан.

— Слушаюсь.

Михаил вышел, а Аркадий остался один. Он подошёл к окну — снова к этому проклятому окну, которое открывало вид на запад, туда, где за холмами и рекой лежала страна врага. И где, возможно, уже сейчас люди в белых халатах готовили то, что должно было решить исход войны.

***

Ночь прошла тревожно. Семь-Семь-Восемь почти не спал — ворочался на узкой армейской койке, которую велел поставить в кабинете ещё в первые месяцы войны, когда фронт был ближе и каждая минута могла потребовать его присутствия. Сейчас койка осталась привычкой, памятью о тех днях, когда война казалась понятной. Во сне он видел унитазы. Белые, гладкие, с открытыми, как рты, сливными отверстиями. Они стояли ровными рядами, и из них доносилось монотонное пение. Аркадий шёл между рядами и в каждом блеске керамики видел лица: отца, погибшего сорок лет назад; Зигфрида, которого никогда не видел, но почему-то узнал; даже себя, полного ужаса и изнеможения.

Он проснулся в холодном поту. Часы показывали 05:47. До вылета было ещё четыре часа.

Генерал с трудом поднялся, побрился и стал гладить форму, задумавшись о чëм-то. Слишком странным казался ему этот мир с недавних пор. Слишком странными казались даже свои собственные убеждения, такие безупречные и такие иллюзорные. В любом случае, перед Эпштейном ему нужно выглядеть идеально.

В 08:30 за ним заехал чëрный седан с затонированными окнами. За рулём сидел молчаливый водитель в тёмном костюме, который даже не обернулся, когда Аркадий сел на заднее сиденье.

— Аэродром «Семь-Восточный», — сказал генерал, хотя водитель, очевидно, знал маршрут.

Машина тронулась. Аркадий смотрел на улицы Семь-Семь-Града, которые знал наизусть: проспект Шестидесяти Семи, площадь Первого Семеричного, мост Трёх Арок. Город жил своей жизнью, будто никакой войны никогда и не было.

Аэродром «Семь-Восточный» находился в получасе езды от Башни, за кольцом столичной обороны, в зоне, куда гражданским вход был запрещён. Аркадий бывал здесь раньше — в первые месяцы войны, когда аэродром использовался для переброски войск. Но сейчас здесь было пусынно, и лишь бетонные полосы, пустые ангары и три серебристых авто занимали это пространство. У одной из машин стоял сам Эпштейн. Он был в лётной куртке тёмно-синей кожи — неожиданно практичной, без единого украшения, — и в тёмных очках, которые снял, когда машина Аркадия остановилась. Рядом замерли двое охранников в штатском, с едва заметными выпуклостями под мышками.

— Генерал, — Эпштейн протянул руку. — Рад, что вы приняли приглашение.

Аркадий пожал ладонь и почувствовал, как Джефф, словно намеренно, сжимает его руку всë крепче.

— Я солдат, господин Эпштейн. Я должен знать, каким оружием буду командовать.

— Похвальный подход, — кивнул мужчина в ответ. — Многие предпочитают не знать. Им легче. Но вы, я вижу, из тех, кому правда нужна, даже если она горька.

— Вы считаете, она будет горькой?

Эпштейн улыбнулся, хмыкнул чуть слышно и ответил:

— Правда всегда горька, генерал. Иначе бы её не прятали.

Он жестом пригласил подняться на борт. Самолёт внутри оказался роскошным — кожаные кресла, столик из тёмного дерева, мини-бар. Всё было выдержано в тёмно-синих тонах, с серебряными акцентами. Аркадий сел у иллюминатора, Эпштейн — напротив. Охранники остались снаружи.

— Перелёт займёт около трёх часов, — сказал Эпштейн, когда двигатели загудели. — Наша лаборатория находится в горном массиве, который не принадлежит ни Сикссевену, ни Форсевену. Нейтральная территория.

— Я думал, вы покажете мне полигон «Семь-Семь-Ноль», — заметил Аркадий, наблюдая, как земля уходит вниз.

— Полигон — это для испытаний. Для демонстрации силы. — Эпштейн взял с мини-бара бутылку воды, налил в стакан. — А я хочу показать вам, где рождается сама идея. Процесс. Технологию. Надеюсь, это снимет ваши… сомнения.

Самолёт набрал высоту, и Аркадий увидел под собой Семь-Семь-Град — идеальный квадрат, расчерченный прямыми улицами, с Башней Шестидесяти Семи в центре, как игла, воткнутая в шахматную доску.

— Вы знаете, генерал, — сказал Эпштейн, когда они легли на курс, — я восхищаюсь вашей принципиальностью. В Совете почти никто не голосует против. Вы — исключение.

— Я голосую так, как велит совесть.

— Совесть. — Эпштейн произнёс это слово медленно, пробуя его на вкус, как дегустатор пробует редкое вино. — Интересная категория. Но скажите, генерал: ваша совесть не мучила вас, когда вы отдавали приказы, из-за которых гибли тысячи солдат? Когда вы отправляли на верную смерть восемнадцатилетних мальчишек, даже не зная их имён?

Аркадий почувствовал, как желваки сжались. Он знал этот приём — давить на больное, превращать ответственность в вину. Эпштейн был не первым, кто пытался сделать это с ним.

— Война — это всегда смерть, — ответил он, стараясь говорить ровно. — Моя задача — сделать так, чтобы наших солдат умирало как можно меньше, а врага — как можно больше. Я несу ответственность за каждую жизнь, которуй отдал приказ. И я готов ответить за них перед кем угодно.

— Даже перед собой?

— Особенно перед собой.

Эпштейн откинулся в кресле, сложив руки на груди. На его лице не было иронии — скорее, лёгкое удивление, будто он встретил нечто, с чем не сталкивался раньше.

— Именно это я и предлагаю, — сказал он после паузы. — Скибиди не умирают. Их можно воспроизводить. Их не нужно хоронить. Им не нужно писать письма домой. Они — идеальные солдаты, генерал. И они избавят ваших мальчишек от необходимости умирать за цифры.

— У них нет души, — жёстко сказал Аркадий.

— Душа, — Эпштейн усмехнулся. — Вы верите в душу, генерал? В то, что отличает живого солдата от мёртвого? Я могу назвать вам триста семьдесят четыре химических процесса, которые прекращаются в момент смерти, и ни одного — который доказывает существование души.

— Вы учёный?

— Я — человек, который задаёт правильные вопросы.

Аркадий отвернулся к иллюминатору. Под ними проплывали горы — серые, острые, покрытые снегом даже в это время года. Он знал эти места – здесь проходила граница: Сикссевен, нейтральная полоса, а дальше — земли, которые не принадлежали никому.

— Мы пересекли границу, — сказал Эпштейн, будто читая его мысли. — Добро пожаловать на территорию, где нет ни 67, ни 47. Только мои цифры.

— У вас есть свои цифры?

— У каждого они есть, генерал. Просто не каждый это осознаёт. Для одних цифры — это порядок. Для других — хаос. Для меня цифры — это инструмент. Их можно складывать, вычитать, умножать. Можно превращать одни в другие. Вы спорите с Форсевеном о том, что правильно. Я же работаю с тем, что удобно и эффективно для меня.

— О, и что же это?

— 69, — спокойно ответил Эпштейн. — Число равновесия.

Аркадий замер.

Сикснайн – страна, которая называла себя нейтральной, но теперь этот жуткий человек вдруг заговорил о ней...

— Сикснайн? — переспросил он.

— Вы слышали о них? — Эпштейн сделал вид, что удивлён. — Конечно, слышали. Маленькая страна, богатая, тихая. Они не воюют, предпочитая торговать. Но знаете, генерал, что делает их по-настоящему богатыми?

— Что?

— Они продают обеим сторонам. Им не важно, кто победит. Им важно, чтобы война продолжалась как можно дольше. Чем дольше война, тем больше они зарабатывают.

— И вы с ними сотрудничаете?

— Я сотрудничаю с теми, кто может дать мне ресурсы. Сикснайн даёт мне лаборатории, учёных, материалы. Взамен я даю им технологии. Честная сделка, генерал. Без иллюзий.

Аркадий смотрел на Эпштейна, и в его голове складывалась картина, которая пугала его больше, чем любые монстры. Сеть.

Сеть, которая опутала весь континент. Эпштейн, Сикснайн, возможно, даже часть Форсевена. И посреди этого — Сикссевен, его страна, которая думала, что воюет за правду, а на самом деле была просто пешкой в чужой игре. Злоба начала подниматься в груди Аркадия.

— Лицемерно, не находите? — медленно сказал он.

— Я играю на своей стороне, — поправил Эпштейн. — Это всë, что имеет для меня значение. Но, конечно, я всë ещë помогаю вам.

Самолёт начал снижаться. Аркадий увидел внизу долину, зажатую между двумя хребтами, и в ней — комплекс зданий, гладких, будто выросших из скал. Никаких укреплений, заборов с колючей проволокой и прочего.

— Лабораторный комплекс «Ноль-Ноль», — сказал Эпштейн. — Моя гордость. Здесь работает двести сорок семь учёных из двенадцати стран. Здесь создаётся будущее. Будущее, в котором не будет ни людей, ни унитазов, ни цифр. Будет единство... И это освободит нас от страданий. Но вы пока не готовы это понять. Пойдёмте.

***

Они приземлились на крыше одного из зданий. Выходя из самолёта, Аркадий ощутил резкий, холодный ветер, пахнущий снегом и озоном. Высота чувствовалась — голова начала кружиться. Внизу, в долине, лежал туман, делая комплекс ещё более оторванным от реальности. Они подошли ко входу, открыли тяжëлую железную дверь ключ-картой и зашли в лифт. Спустя десять минут лифт остановился и двери открылись. Перед генералом открылся просторный коридор, освещëнный яркими лампами через каждые полтора метра. Везде было чисто, светло, стерильно. Люди в белых халатах — учёные, техники и лаборанты — при их появлении кланялись, но без подобострастия, скорее с деловым уважением. Аркадий заметил, что у многих были акценты, которых он не узнавал.

— Здесь работают лучшие умы, — говорил Эпштейн, пока они шли. — Не только из Сикссевена, но и из Форсевена, и из Сикснайн. Наука не знает границ. По крайней мере, моя наука.

— Вы говорили, что Сикснайн даёт вам ресурсы, — сказал Аркадий. — Что именно?

— Всё. Деньги, оборудование, территории. У них есть лаборатории, о которых вы даже не догадываетесь. И, что самое важное, у них есть стабильность. Пока вы воюете, они строят. Пока вы теряете лучших людей, они привлекают их к себе. Знаете, сколько учёных покинуло Сикссевен за последние три года? Сто семнадцать, — сказал Эпштейн, словно угадав мысли Аркадия. — Физиков, биологов, инженеров. Все они теперь работают здесь или в других моих центрах.

— Вы переманиваете наших учёных?

— Я даю им возможность работать. Ваша страна отправляет их на фронт или заставляет проектировать танки, которые устаревают ещё до того, как покидают чертёжные доски. Я даю им свободу.

— Свободу работать на того, кто платит больше.

Эпштейн остановился и повернулся к Аркадию.

— Генерал, вы живёте в мире, где всё определяется цифрами. 67 против 47. Порядок против хаоса. Но на самом деле есть только один выбор: эффективность против неэффективности. Всё остальное — риторика.

Они двинулись дальше. Коридоры становились шире, потолки — выше. Воздух был прохладным, с лёгким запахом озона и стерильности. Аркадий чувствовал себя чужим в этом мире идеальных линий и безупречной чистоты. Он был солдатом, привыкшим к грязи окопов, к запаху пороха и крови. Здесь не было места таким, как он.

— Куда мы идём? — спросил он.

— В главный демонстрационный зал, — ответил Эпштейн. — Вы же хотели увидеть Скибиди в действии?

Они остановились перед массивной дверью из матового стекла. Эпштейн приложил ладонь к сенсору, потом ввёл код на цифровой панели и дверь бесшумно открылась.

Зал был огромен — не меньше футбольного поля. Белые стены, пол и потолок залиты ровным светом, в центре комнаты, в прозрачных колоннах, стояли ряды Скибиди Туалетов. Они были неподвижны, головы-унитазы смотрели в потолок, конечности сложены в симметричные позы. Казалось, будто они спят.

— Демонстрационный стенд, — пояснил Эпштейн. — Здесь мы отрабатываем взаимодействие между единицами. Сейчас они в режиме ожидания. Хотите посмотреть активацию?

Аркадий не хотел. Всё его существо восставало против того, чтобы видеть этих существ живыми. Но он кивнул. Он должен был знать.

Эпштейн дал знак учёному, который стоял у пульта в углу. Тот нажал несколько кнопок, и в зале зазвучала музыка. Это была не та какофония, которую Аркадий слышал на полигонных записях. Играла настоящая музыка. Она проникала в голову, вызывая неясные образы.

Скибиди ожили. Их движения были плавными, почти грациозными. Они поднимались из колонн, поворачивали головы, выстраивались в шеренги. Аркадий заметил, что они не смотрят на людей — их глаза (если это можно было назвать глазами) были направлены в одну точку, словно они видели нечто, скрытое за пределами этого зала.

— Они не агрессивны в режиме ожидания, — сказал Эпштейн. — Но если дать команду…

Учёный нажал другую кнопку. В дальнем конце зала из пола выдвинулась мишень — бронированная пластина толщиной в несколько дюймов, с укреплениями, которые Аркадий узнал: такие использовались на фронте для защиты артиллерийских позиций. Двое Скибиди отделились от строя. Они двинулись к мишени, и Аркадий впервые увидел их в движении. Это было неправильно. Их тела двигались не так, как двигаются люди. Суставы вращались под неестественными углами, шаги были слишком длинными, слишком плавными. Они не шли — они скользили, оставляя на полу влажные следы. Первый Скибиди подошёл к пластине и взмахнул рукой. Аркадий не увидел удара — только услышал звук, похожий на удар колокола. Пластина разлетелась на куски, но не упала — осколки повисли в воздухе, будто время остановилось. Второй издал звук — высокий, режущий, — и осколки рассыпались в пыль. Мелкую, серую, которая осела на пол бесшумно, как снег.

— Впечатляет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Пальцы, сжатые в кулаки, дрожали, но он надеялся, что Эпштейн этого не заметит.

— Это лишь малая часть, — ответил тот. — Настоящая мощь — в роевом интеллекте. Тысяча двести единиц, действующих как один организм. Ни одна армия мира не устоит. Ни Сикссевен, ни Форсевен, ни даже Сикснайн, если бы им вздумалось сопротивляться.

— Вы говорите так, будто война уже закончена.

— Война закончена, генерал. Осталось только подписать документы. — Эпштейн повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло то, что Аркадий не мог описать — не торжество, не гордость, а что-то более холодное. Удовлетворение архитектора, который смотрит на законченное здание. — Но вы ведь здесь не для этого спектакля, верно? Пойдёмте дальше.

***

Они покинули зал и углубились в коридоры. Аркадий заметил, что они идут не в ту сторону, откуда пришли. Коридоры становились уже, освещение — тусклее. Исчезли учёные в белых халатах, таблички с надписями. Только бетон, металл и редкие лампы под потолком, отбрасывающие длинные, дрожащие тени.

— Куда мы идём? — спросил Аркадий, чувствуя, как напряжение нарастает.

— Туда, где всё начинается, — ответил Эпштейн. — Не волнуйтесь, генерал. Я не собираюсь вас убивать. Это было бы… неэффективно. К тому же, вы нужны мне живым. Вы — голос разума в Совете. Если с вами что-то случится, они начнут задавать вопросы. А вопросы сейчас никому не нужны.

— Даже вам?

— Особенно мне.

Они остановились перед стальной дверью без окон, с массивным замком и несколькими сенсорами. Эпштейн снова приложил ладонь, ввёл код и поднёс глаз к оптическому сканеру. Дверь открылась с шипением, выпустив струю холодного, стерильного воздуха.

— Проект «Колыбель», — сказал Эпштейн. — Добро пожаловать в сердце моего мира.

За дверью было темно. Аркадий сделал шаг, и зажëгся тусклый, зеленоватый свет. Он моргнул, привыкая к освещению, и увидел...

Это был зал, похожий на тот, что они только что покинули, но меньше. В центре, в прозрачных капсулах, заполненных мутноватой жидкостью, стояли люди. Они были разного возраста и разной внешности. Мужчины и женщины, молодые и старые. Некоторые были в форме Сикссевена — Аркадий узнал полевую униформу, такую же, как у его солдат. Другие — в грязной гражданской одежде. Третьи — в белых больничных рубахах, с браслетами на запястьях, с номерами, вытатуированными на коже. Их глаза были закрыты, тела — неподвижны. К голове каждого тянулись тонкие трубки и провода, уходящие в потолок.

— Что это? — спросил он несвоим голосом.

— Материал, — просто ответил Эпштейн. — Скибиди не создаются из ничего, генерал Семь-Семь-Восемь. Они создаются из людей. Биомеханическая трансформация — сложный процесс, требующий доноров.

Аркадий шагнул к ближайшей капсуле. Внутри, в зеленоватой полутьме, он увидел женщину сорока лет, с седыми прядями в тёмных волосах. На её лице не было боли — только пустота.

— Кто она?

— Вы хотите знать её имя? — Эпштейн подошёл к пульту и что-то нажал. — Она была учительницей в одном из пограничных городов. Её звали Елена. Она потеряла мужа в первый год войны и стала добровольцем в госпитале, потом… потом её дом разбомбили. Она осталась одна, без документов, без родных. Таких, как она, много. Их никто не ищет. Никто не вспомнит.

— Вы превращаете живых людей в-

— Я даю им новую цель, — перебил Эпштейн. — Посмотрите на неё, генерал. Что у неё было? Нищета, одиночество, смерть. Теперь же она - вечность. Она станет частью чего-то большего, чем её собственная жизнь. Она станет оружием, которое спасет тысячи других жизней. Разве это не жертва? Разве это не искупление?

— Это убийство, — выдохнул Аркадий. — Вы убиваете их, чтобы сделать своими марионетками.

— Я убиваю их, чтобы спасти вас, — спокойно ответил Эпштейн. — Каждый Скибиди — это один солдат, который не погибнет в окопах. Один отец, который вернётся к детям. Одна мать, которая не получит похоронку. Вы считаете это слишком высокой ценой? Или вы предпочли бы, чтобы ваши мальчики продолжали умирать за цифры, которые ничего не значат?

Аркадий стоял перед капсулой, глядя на женщину, которая была когда-то Еленой. Он думал о своих солдатах, о тех, кого отправлял в атаку, зная, что многие не вернутся. О тех, чьи имена он помнил — и о тех, чьи имена уже стёрла память.

— Сколько их? — спросил он, не оборачиваясь.

— В этом зале — тридцать семь, — ответил Эпштейн. — Всего в комплексе — около трёхсот. Но это только начало. Когда проект выйдет на полную мощность, мы сможем производить до тысячи единиц в месяц.

— Тысячу в месяц? — Аркадий повернулся к нему. — Откуда вы будете брать материал?

Эпштейн посмотрел на него с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем удовлетворение.

— Война даёт много материала, генерал. Беженцы, которых никто не считает. Пленные, которые числятся пропавшими без вести. Люди, которые просто… исчезают. В суматохе войны это легко.

— Вы говорите о моих солдатах.

— Я говорю о ресурсах. — Голос Эпштейна стал жёстче. — Вы хотите победить, генерал? Или вы хотите сохранить чистоту рук? Выберите что-то одно.

Аркадий смотрел в холодные глаза Эпштейна. Всё его существо восставало против того, что он видел. Но в голове, на фоне кипящего гнева, работала холодная, военная логика.

Он понял: это не главная лаборатория.

Слишком мало. Слишком показательно. Тридцать семь капсул, три сотни в комплексе — это цифры, которые Эпштейн хотел, чтобы он знал. Это был ответ на его сомнения, призванный шокировать, сломать, заставить замолчать. Но настоящие масштабы скрывались где-то ещё. Возможно, там, где Эпштейн сотрудничал с Сикснайн, в лабораториях, о которых он говорил вскользь, как о чём-то само собой разумеющемся.

— Я увидел достаточно, — сказал Аркадий, беря себя в руки. — Благодарю за экскурсию.

Эпштейн внимательно посмотрел на него. На мгновение Аркадию показалось, что тот читает его мысли — знает, что генерал не сломлен, что он уже ищет слабые места, уже планирует следующий шаг. Но потом лицо советника снова стало безмятежным.

— Я рад, что вы смогли убедиться, генерал. Мы работаем на благо Сикссевена. И, надеюсь, теперь вы будете с нами.

— Я всегда буду с Сикссевеном, — ответил Аркадий. — Вопрос в том, с кем вы.

***

Обратный путь прошёл в молчании. Аркадий смотрел в иллюминатор на проплывающие горы, но не видел их. Перед глазами стояли капсулы, люди в них, их пустые, мëртвые лица.

Сколько таких? — думал он. — Сколько людей исчезло за три года войны, и мы списали их на боевые потери, на обстрелы, на случайности?

Он вспомнил сводки, которые подписывал каждую неделю. «Пропал без вести». Таких было слишком много, и он никогда не задумывался, что это может значить.

— Вы молчите, генерал, — нарушил тишину Эпштейн. — Я понимаю. Увиденное требует осмысления.

— Вы ждали, что я начну кричать? — спросил Аркадий, не оборачиваясь.

— Я ждал, что вы начнёте понимать.

— Я понял одно, — Аркадий повернулся к нему. — Вы строите мир, в котором люди — просто расходный материал. Такие же, как патроны или снаряды.

— А разве сейчас иначе, господин Семь-Семь-Восемь? — Эпштейн наклонил голову, словно искренне удивляясь. — Разве вы, генерал, не отправляете их на смерть, не зная даже имён? Разве вы не подписываете приказы, под которыми гибнут тысячи, и спите спокойно? Я, по крайней мере, честен в своей жестокости. Вы же обряжаете её в мундир и называете долгом.

Аркадий хотел ответить, но слова застряли в горле. Странное, жгучее чувство поднималось в груди, отзываясь на слова советника.

— Разница есть, — сказал он наконец. — Я несу ответственность. Я знаю, что мои приказы убивают, и я готов ответить за них. А вы прячетесь за цифрами, за лабораториями, за нейтральными территориями. Вы не воюете. Вы просто… торгуете.

— Торговля — это тоже война, — улыбнулся Эпштейн.

Самолёт пошёл на посадку. В иллюминаторе показался Семь-Семь-Град — всё такой же квадратный и спокойный. Аркадий смотрел на свой город и чувствовал, как между ним и этим городом вырастает стена. Он знал то, чего не знали другие.

Когда они вышли на лётное поле, Аркадий остановился.

— Господин Эпштейн, — сказал он. — Вы показали мне лабораторию «Колыбель». Но я же не дурак.

— Что вы имеете в виду?

— Это ведь не настоящие масштабы. Вы говорили о Сикснайн, о других центрах. Я хочу знать о них.

Эпштейн посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Вы любопытны, генерал. Это хорошо. Но есть вещи, которые даже вам лучше не знать. По крайней мере, пока.

— Я командующий фронтом. Я должен знать всё, что касается войны.

— Войны, которую вы ведёте, — поправил Эпштейн. — А есть войны, которые ведутся в других местах. Вам не обязательно о них знать. Доверьтесь мне.

— Я не доверяю вам, — сказал Аркадий прямо.

Эпштейн просто кивнул в ответ.

— Это разумно, генерал.

Он развернулся и пошёл к самолёту, оставив Аркадия на лётном поле. Мужчина смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри нарастает тяжесть, которую нельзя было сбросить. А машина уже ждала его у выхода. Капитан Михаил сидел на переднем сиденье, и когда Аркадий сел сзади, он с тревогой посмотрел на него.

— Господин генерал, вы в порядке?

— В порядке, капитан. Ведите в штаб.

Машина тронулась. Аркадий откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. Но в памяти всë ещë всплывало тридцать семь лиц, застывших в вечном сне.

— Капитан, — сказал он, не открывая глаз. — Есть новости от полковника Ильи?

— Так точно. Он просил передать, что… — Михаил запнулся. — Что ваш конверт доставлен адресату. И что ответ ожидается в ближайшие дни.

Аркадий открыл глаза. Значит, капитан Зигфрид получил его письмо. Теперь на той стороне был теперь человек, который знал то же, что и он, и понимал, что война вышла из под контроля.

— Хорошо, — сказал он. — Передайте полковнику, чтобы готовил группу для дальней разведки. Мне нужны данные о лабораториях Сикснайн.

— Сикснайн? — Михаил удивился. — Но они же нейтралы.

— Никто не нейтрален, капитан. В этой войне нейтральных нет. Есть только те, кто воюет открыто, и те, кто делает это из тени.

Машина въехала в город. За окнами проплывали улицы, люди, дома. Мир, который не знал того, что знал он, который считал, что война идёт за порядок, за правду. Аркадий смотрел на этот мир и чувствовал, что скоро он изменится. Скоро Скибиди выйдут из своих лабораторий, и тогда никто уже не будет думать о 67 или 47.

— Быстрее, капитан, — сказал он. — У нас мало времени.

Машина прибавила ходу, и Семь-Семь-Град остался позади. Впереди был штаб, карты, война. И человек на той стороне реки, который, возможно, был последней надеждой.

3. Переговоры

Глава 3. Переговоры

Ответ от Зигфрида пришёл через пять дней. Глубокой ночью явился курьер из нейтральной полосы, переодетый в торговца, который привёз в штаб партию консервов для полевой кухни. Илья лично вскрыл тайник в двойном дне ящика и извлёк оттуда запечатанный сургучом конверт. Аркадий получил его в своём кабинете, когда за окнами уже темнело. Генерал вскрыл конверт, вынул сложенный втрое лист бумаги. Почерк был неровным, словно письмо писалось то ли в спешке, то ли в страхе. Совсем не такой, как каллиграфические строки советника.

«Генерал,

я получил ваше письмо. Сначала я думал, что это провокация — ваш человек едва не поплатился жизнью, когда я выхватил пистолет. Но потом я прочитал ещё раз и понял, что человек, который пишет такие слова, не может быть моим врагом.

Я видел их. Скибиди. Мы перехватили одну из партий на нейтральной территории, когда её везли в нашу лабораторию. Я думал, что схожу с ума. Это были поющие унитазы. От этого пения у моих солдат кровь из ушей пошла. Мы уничтожили их, всех до единого. Я приказал стрелять, пока они не перестали двигаться. Это было… просто отвратительно. Это не война, генерал.

Но самое страшное — не они. Человек, который их создал - настоящее чудовище. У нас его называют „Благодетель“. Он приезжал в нашу лабораторию три месяца назад. Я видел его один раз, мельком. Он был в тёмном костюме, с гладким лицом и мёртвыми глазами. Он говорил с Гектором, а потом уехал. Мои люди пытались проследить за ним, но он исчез, как призрак. Если это тот же человек, что и ваш Эпштейн, то мы в большой беде. Потому что он не работает ни на кого из нас. И его амбиции туманны, а цели далеки от наших.

Я согласен на встречу. Но не на Белом Камне — там слишком открыто. В нейтральной полосе есть село Молочное. Оно разрушено, почти никто там не живёт. Но там есть… местные. Они нейтральны. Они не трогают тех, кто приходит с миром. Там можно встретиться. Приходите через три дня, в полночь. Я приведу трёх своих людей, вы же - трёх своих. Без оружия. Если кто-то из нас предаст, полягут все.

Я не знаю, можно ли вам верить. Но я знаю, что если мы не остановим это вместе, то скоро от нас ничего не останется.

Капитан Зигфрид.

P.S. Ваш человек сказал, что вы генерал. У нас генералы не пишут врагам. Может быть, у вас всё по-другому. Может быть, вы просто не боитесь. Или боитесь, но делаете всё равно. Это я могу понять.

P.P.S. Насчёт местных в Молочном — там есть староста. Молодой парень, Артур Фогович Друн. У него на голове шапочка с пропеллером. Не забудьте поздороваться с ним при встрече, просто на всякий случай.»

Аркадий перечитал письмо дважды. Потом отложил и подошёл к окну. За стёклами темнел Семь-Семь-Град, зажигались фонари, ровными рядами уходящие вдаль.

— Капитан, — позвал он.

Михаил вошёл мгновенно, словно ждал за дверью.

— Слушаю, господин генерал.

— Что вы знаете о селе Молочное?

Адъютант помялся. На его молодом лице появилось выражение, которое Аркадий не мог расшифровать — не то страх, не то смущение.

— Говорят, там… там живут пауки, господин генерал. Большие. Антропоморфные. И есть староста, Артур Друн.. Говорят, он очень заботливый и мудрый. И с ним обязательно нужно здороваться. Иначе…

— Иначе что?

— Никто не знает точно, — сказал Михаил. — Но те, кто не здоровался, не возвращались. Просто исчезали. Наши патрули, форсевенские разведчики — все, кто забыл это правило. Поэтому Молочное и стало нейтральной территорией. Никто не хочет проверять, что будет, если не поздороваться во второй раз.

Аркадий посмотрел на карту, висевшую на стене. Село Молочное было отмечено на ней маленьким кружком — нейтральная территория, не представляющая военного интереса. Он никогда не обращал на него внимания.

— Значит, будем встречаться в Молочном, — сказал он. — Готовьте группу. Через три дня я иду туда. Со мной пойдут четверо — вы, полковник Илья, и двое разведчиков из группы Тихого.

— Господин генерал… — начал было Михаил, но Аркадий поднял руку.

— Без возражений. Это не обсуждается.

— Я хотел сказать другое, — адъютант помялся. — Полковник Илья передал, что у него есть сведения о Сикснайн. И они… странные.

— Странные? В каком смысле?

— Он просил прийти к нему в разведотдел. Сказал, что это надо видеть своими глазами.

Аркадий посмотрел на часы: начало девятого. А Илья, как помнит Семь-Семь-Восемь, работает до полуночи.

— Идём, — сказал он, накидывая шинель.

***

Разведотдел располагался в подвале штаба — в бывшем бомбоубежище санатория «Семь Ключей». Стены здесь были толстыми, окна заложены мешками с песком, воздух — спёртый, пропитан табаком и машинным маслом. Полковник Илья сидел за столом, заваленным фотографиями, картами и распечатками радиоперехватов. При виде генерала он встал, но Аркадий жестом велел оставаться на месте.

— Что у вас, полковник?

Илья помялся, достал из сейфа папку с грифом «СОВ. СЕКРЕТНО» и положил перед генералом.

— Это всё, что мы смогли собрать о Сикснайн за последние пять дней. Официально — нейтральное государство, не участвует в войне, торгует с обеими сторонами. Население — около семи миллионов. Столица — Вертекс. Правительство — Совет Семидесяти, который, как ни странно, состоит из 69 человек.

Илья открыл папку, вынул фотографию.

— Посмотрите на это.

Аркадий взял снимок. На нём был изображён худощавый человек в тëмно-синем костюме. Он стоял на фоне здания с колоннами и улыбался. Рядом с ним стоят ещё несколько человек, тоже в костюмах, с важными лицами.

— Кто это?

— Это наш старый знакомый, — сказал Илья. — Увеличьте.

Он подал лупу. Аркадий приложил её к фотографии и почувствовал, как кровь отливает от лица.

На снимке был Джеффри Эпштейн.

— Фото было сделано в Вертексе, два года назад. — сказал Илья. — На открытии торгового соглашения между Сикснайн и… Форсевеном. Ваш Эпштейн был там как представитель — кого бы вы думали?

— Не знаю.

— Сикснайн. Он уже тогда работал на них.

Аркадий отложил фотографию. Пазл начинал складываться: Эпштейн — человек Сикснайн.

— Это ещё не всё, — сказал Илья. — У нас есть кое-что… более странное.

Он достал из папки ещё одну фотографию. На ней было здание — странное, похожее на огромный белый купол, стоящее посреди пустыни. Вокруг купола — ряды каких-то маленьких фигурок. Аркадий пригляделся и почувствовал, как по спине бежит холод.

Фигурками оказались скибиди-туалеты, тысячи и тысячи.

— Это спутниковая съёмка, — сказал Илья. — Объект где-то в пустыне Сикснайн, в трёхстах километрах от столицы. Наши аналитики насчитали не менее пяти тысяч единиц. И это только то, что видно с орбиты. Под землёй, вероятно, ещё больше.

— Пять тысяч… — Аркадий сел на стул, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Эпштейн говорил о тысяче двести.

— Эпштейн вам врал, — жёстко сказал Илья. — Или недоговаривал. В любом случае, числа совсем другого масштаба. И это не всё, господин генерал. У нас есть ещё кое-что. Я не уверен, что вы захотите это видеть.

— Показывайте.

Илья выдохнул, достал из сейфа ещё одну папку — на этот раз без грифа, просто картонную, потрёпанную. Внутри лежали листы бумаги, исписанные от руки.

— Это перехвачено вчера. Письмо от солдата Форсевена своей семье. Оно ходило по нелегальным каналам, наши агенты его перехватили.

Аркадий взял письмо, начал читать.

«Мама,

я не знаю, дойдёт ли это письмо. Говорят, что нашу почту читают, но мне всё равно. Я должен кому-то рассказать, иначе сойду с ума.

Мы стояли в обороне у реки. Всё было тихо, только музыка играла по ночам. А потом пришли они. Ты не поверишь. Я и сам не верил в реальность происходящего. Они похожи на людей, но у них вместо тела — унитаз. Они двигались очень странно — не как люди, а как… я не знаю. Как вода. Они шли и пели. Им было плевать на наши пулемëты, гранаты, на всë! Сержант приказал отступать, но ноги не слушались. Я смотрел на них и не мог отвести взгляд. Один из них подошёл ко мне, наклонился, и я увидел в нëм своë отражение. Я закричал.. И побежал.. Я не знаю, как выжил. Из нашего взвода осталось трое. Остальные… они не умерли, мама. Они встали и пошли за ними. Я не хочу больше воевать. Я не хочу слышать эту песню. Я хочу домой, хочу, чтобы всё было как раньше.

Прости меня.

Твой сын, Йохан»

Аркадий дочитал и положил письмо на стол. В комнате затянулось молчание.

— Вы верите этому? — спросил, наконец, генерал.

— Верю, — ответил полковник. — Потому что у нас есть похожие.

Аркадий закрыл глаза. Перед ним снова встали капсулы в лаборатории Эпштейна. Люди, которые ждали своей очереди стать… этим.

— Что это? — спросил Семь-Семь-Восемь. — Технология? Магия?

— Я не знаю, — признался Илья. — Но я знаю, что наш главный специалист по биомеханике, профессор Ванкель, пропал три месяца назад. Его последнее место работы — лаборатория в пригороде, которая финансировалась… вы угадаете, кем?

— Эпштейном.

— Именно. Я думаю, господин Эпштейн не просто создаёт солдат. Он создаёт что-то, что может распространяться, словно болезнь.

Аркадий встал и подошёл к стене, где висела карта. Провёл пальцем по линии фронта и остановился на маленьком кружке, обозначающем Молочное.

— Когда Эпштейн планирует активацию?

— Через две недели. Так сказано в документах, которые вы видели.

— Значит, у нас есть две недели, – произнëс Аркадий и почесал небритый подбородок, глубоко задумавшись о том, что нужно будет сделать в ближайшие дни.

***

Встреча в селе Молочное была назначена на полночь. Аркадий выехал из штаба в десять вечера, взяв с собой полковника Илью, капитана Михаила и двух разведчиков из группы: старшего лейтенанта Алексея Семь-Семь-Один, которого все звали просто Тихий, и сержанта по прозвищу Шепот. Оба были молчаливы, опытны и не задавали лишних вопросов.

Машины оставили в трёх километрах от села, дальше пошли пешком. Ночь была безлунной, небо затянуто тучами. Аркадий шёл вторым, за Тихим, чувствуя под ногами мягкую, пружинистую землю. Чем ближе они подходили к Молочному, тем страннее становился лес. Деревья были опутаны паутиной — не хаотичной, как в заброшенных местах, а аккуратной, почти декоративной. Паутина вилась вокруг стволов, свисала с веток и стелилась по земле серебряным полотном. В свете карманных фонарей она мерцала, переливаясь в лунном свете.

— Не стрелять, — тихо сказал Аркадий. — И ничего трогать. Мы здесь гости.

На въезде в село стоял покосившийся указатель с едва читаемой надписью: «Молочное». Под ним кто-то прибил табличку поменьше, с аккуратной надписью от руки:

«Гостям:

— со старостой здороваться;

— пауков не обижать;

— мусор уносить с собой».

Аркадий усмехнулся: даже здесь сохранялся порядок.

Село встретило их тишиной. Дома стояли целыми — не разрушенными, не обгоревшими, а просто… опутанными. Белая паутина покрывала стены, крыши и заборы, превращая обычную деревню в призрачный город. Нигде ни звука. Только ветер шевелил нити, и они, словно струны, издавали едва слышный, звенящий звук. В центре села, у старой школы из красного кирпича, их уже ждали трое людей в зелëной форме Форсевена. Впереди них стоял высокий, худой, с седыми висками и глубоко посаженными глазами мужчина, лет сорока на вид.

— Капитан Зигфрид, — представился он, протягивая руку.

— Генерал Аркадий.

— Вы пришли, — сказал Зигфрид. — Я не был уверен.

— Я тоже не был уверен в вас, — ответил Аркадий.

Зигфрид усмехнулся.

— Тогда мы квиты.

Они прошли внутрь школы. В бывшем спортивном зале, где когда-то проходили уроки физкультуры, стояли несколько ящиков, служивших столами и стульями. Паутина здесь была особенно густой, но кто-то расчистил центр, оставив серебристые нити по стенам, где они мерцали в полумраке.

— Местные не возражают? — спросил Аркадий, оглядываясь.

— Они нейтральны, — ответил Зигфрид. — Им всё равно, кто здесь встречается. Главное — не шуметь и не трогать их вещи.

Они сели за ящики. Своих людей Аркадий оставил у входа — Тихий и Шепот заняли позиции, Михаил и Илья были рядом. У Зигфрида было трое — все молчаливые, с напряжёнными лицами. Один из них, молодой парень с рыжими волосами, держал в руках гармошку.

— Что это? — спросил Аркадий, кивнув на инструмент.

— Сержант Лемми, — представил Зигфрид. — Наш специалист по музыке, да-да, не удивляйтесь. У нас есть теория, что другая песня может заглушить шум Скибиди.

— И что, работает?

— Пока не проверяли.

Сержант кивнул, не улыбнувшись. Аркадий не стал спорить.

— Давайте к делу, — сказал он.

***

Аркадий начал с лаборатории в горах. Рассказал о том, что видел: демонстрационный зал, ряды скибиди-туалетов, их движения и пение и проект «Колыбель». Зигфрид слушал, не перебивая. Его лицо становилось всё более мрачным.

— У нас то же самое, — сказал он, когда Аркадий закончил. — Лаборатория в ста километрах от линии фронта, также с капсулами с людьми. Я видел их один раз. Мне хватило.

— Вы знаете, что Эпштейн работает на Сикснайн? — спросил генерал.

Зигфрид вынул из кармана фотографию и положил на один из ящиков. На ней был Эпштейн, стоящий рядом с Гектором, мужчиной средних лет с грубоватыми чертами лица и дорогом деловом костюме.

— Мы нашли это в документах, которые перехватили три месяца назад. — Зигфрид ткнул пальцем в снимок. — Они встречались четыре раза за последний год. После каждой встречи Гектор, представитель радикалов из Форсевена, требовал ужесточить войну, отказаться от переговоров, наращивать производство скибиди.

— Гектор знает, что Эпштейн работает на Сикснайн?

— Не знаю. Может быть, знает. Может быть, ему всё равно. Гектор хочет войны. Он хочет уничтожить Сикссевен. Для него любые средства хороши.

— Даже если после войны его страна станет колонией?

— Вы думаете, потом что-то будет? Нееет, генерал. Если эти твари выйдут на свободу, никакой страны не останется. Ни вашей, ни нашей. Будет только… это. И мы ничего не сделаем с этим.

Аркадий достал из планшета спутниковые снимки, которые передал ему Илья – белый купол в пустыне – и положил их рядом с фото Гектора с Эпштейном.

— Это - спутниковая съёмка, — объяснил он. — Объект в пустыне Сикснайн, в трёхстах километрах от столицы. Наши аналитики насчитали не менее пяти тысяч единиц. И это только то, что видно сверху.

Зигфрид взял снимок дрожащими руками и посмотрел на него.

— Пять тысяч, — повторил он. — А Эпштейн говорил о тысяче двести.

— Эпштейн нам соврал, — жёстко сказал Аркадий. — Или недоговорил. Но он строит армию.

В зале на долгие пять минут повисла тяжëлое молчание: вес всего, что они обсуждали, резко обрушился на военных. Никто не решался его нарушить... Пока тишину не прорезал один голос:

— Мы должны уничтожить лаборатории, — твëрдо произнëс Семь-Семь-Восемь. — И свою, и вашу. Если мы ударим вместе, у Эпштейна не будет времени перебросить резервы.

— Это хорошая идея, — кивнул Зигфрид. — Но есть проблема: Эпштейн знает о нашей встрече.

Он достал из кармана сложенную бумагу и развернул. Это было письмо, напечатанное на машинке, без подписи.

«Капитан Зигфрид,

я знаю, что вы встретитесь с генералом Семь-Семь-Восемь в Молочном. Я знаю, о чём вы собираетесь говорить. Ваше и его поведение очень легко прочитать. Но я не буду вас останавливать. Встречайтесь, где хотите, планируйте, что угодно. Это не имеет значения. Я уже на два шага впереди.

Ваш Благодетель»

Аркадий прочитал письмо, почувствовав, как холод пробегает по спине.

— Когда вы его получили?

— Сегодня утром. Оно лежало в моём кабинете.

— Значит, он знает, — медленно сказал Аркадий.

— И ему всё равно, — закончил Зигфрид.

В этот момент в дверях кто-то появился. Аркадий обернулся, готовый к любой опасности, и увидел молодого человека. Тот стоял на пороге, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на них с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой. Ему было лет двадцать пять, не больше. Красивое лицо с правильными чертами, светлые волосы, падающие на лоб, ярко-синие глаза. Одет просто — светлая рубашка, тёмные брюки, чистые, но потрёпанные ботинки. На его голове была шапочка с пропеллером, который медленно вращался, издавая едва слышное жужжание. В тишине зала этот звук казался нелепым, но здесь явно было не до смеха никому.

— Добрый вечер, Артур. — сказал Аркадий.

Молодой человек посмотрел на него, улыбнувшись ещë шире.

— Доброй ночи, — поправил его староста. Голос у него был мягкий, спокойный. — А вы, я смотрю, люди вежливые. Это хорошо. В последнее время вежливость стала редкостью.

Он вошёл в зал и сел на свободный ящик, поджав под себя ноги.

— Вы тут о важном говорите, да? Хотя, всему своë время... — загадочно произнëс Артур.

— Вы знаете об Эпштейне? — спросил Зигфрид.

Артур Фогович нахмурился, вздохнул и ответил:

— Знаю, конечно... Он был здесь. Целых три раза. Предлагал купить село. Хотел построить здесь лабораторию. Говорил, что паутина ему нужна для экспериментов. Я отказался.

— И он уехал? — спросил Аркадий.

— Уехал.

— И что потом?

— Да ничего. Я же не злопамятный. Хотя, ещë месяц после этого он не мог говорить. Совсем! Ха-ха-ха! Интересно, почему же...?

— ... Он приезжал ещё?

— Конечно. Сначала опять хотел купить Молочное, а потом просто стоял на окраине и смотрел. Жук знает, что он там хотел от меня. Я ему рукой помахал, он уехал.

Аркадий слушал и чувствовал, как реальность снова расползается по швам. Эпштейн боялся парня в шапочке с пропеллером. Боялся настолько, что здоровался с ним и не решался заходить в село.

— Артур Фогович, — сказал он, стараясь говорить как можно уважительнее. — Вы знаете, что Эпштейн готовит?

— Предполагаю. — Пропеллер зажужжал громче, и Артур Фогович придержал его рукой, успокаивая. — Белые фигуры... Песня... Дом... Он хочет, чтобы все забыли, кто они. Чтобы все стали… одинаковыми. Чистыми. Пустыми.

— Вы можете нам помочь? — спросил Зигфрид.

Артур бросил на них взгляд и отрезал:

— Я не воюю. Это не моя война. У меня есть село, пауки, чай. Мне этого достаточно.

— Но если мы не остановим Эпштейна, ваше село тоже окажется под угрозой, — сказал Аркадий. — Песня не разбирает, кто нейтрален, а кто нет.

Друн немного помолчал. Его лицо, ещё минуту назад беззаботное, стало серьёзным.

— Вы правы, — сказал он наконец. — Песня не разбирает. Она приходит ко всем... Даже к нам.

Он встал, подошёл к стене и коснулся пальцами паутины.

— Я не могу воевать, — сказал он. — Это не моё. Но я могу дать вам убежище. Если песня настигнет вас — приходите в Молочное. Паутина гасит вибрации. Здесь песня не слышна.

— Спасибо, — сказал Аркадий. — Надеюсь, нам не придётся этим воспользоваться.

— Я тоже надеюсь, — ответил Артур. — Но вы идёте против того, кто не играет по правилам. Так что прошу вас, будьте осторожны. И помните: если встретите их — не слушайте песню. Затыкайте уши, кричите, пойте. Всё, что угодно, только не слушайте.

Он развернулся и вышел так же бесшумно, как появился. Пропеллер жужжал ещё несколько секунд, потом звук затих в темноте.

Зигфрид выдохнул.

— Я слышал о нём, — сказал он. — Но никогда не видел. Думал, легенды.

— Теперь вы видели, — ответил Аркадий. — Давайте вернёмся к делу. У нас мало времени.

Они снова склонились над картой. Аркадий показывал расположение лаборатории в горах, Зигфрид — объект на своей стороне. Они спорили о деталях, о времени удара, о путях отхода. Спорили как старые враги, которые привыкли не доверять друг другу. Но в их споре было что-то новое — не ненависть, а общая цель.

В два часа ночи план был готов.

— Мы начнём через три дня, — сказал Аркадий. — В шесть утра. Одновременно с обеих сторон.

— Три дня, — повторил Зигфрид. — Вы уверены, что успеете подготовиться?

— У нас нет другого выхода. Чем дольше мы ждём, тем больше скибиди выходит из капсул.

Зигфрид кивнул, протянув ему руку.

— Тогда до встречи, генерал. На той стороне.

Аркадий пожал её.

— До встречи, капитан.

Они вышли из школы. На улице их встретила тишина — та же серебристая, звенящая тишина, которая висела над всем селом в такой час. На крыльце их ждал высокий паук в шляпе. Он посмотрел на них восемью красными глазами и кивнул.

— Уходите? — спросил он.

— Уходим, — ответил Аркадий.

— Хорошо. — Паук посторонился.— Приходите ещё.

Они двинулись к лесу. Аркадий шёл первым, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Три дня. Через три дня они начнут.

— Быстрее, — произнëс генерал своим людям. — У нас мало времени.

Они ускорили шаг, и Молочное осталось позади — маленький островок тишины в мире, который сходил с ума.

4. Свет, камера, бункер

Глава 4. Свет, камера, бункер.

Аркадий вернулся в штаб под утро. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашивая горизонт в бледно-розовые тона — цвета надежды, которые он давно разучился различать. Машину оставили у входа, и генерал прошёл в свой кабинет, не раздеваясь, сел за стол, положил перед собой карту.

Молочное осталось позади. Артур с его пропеллером, пауки в шляпах, звенящая паутина — всё это казалось сном. Странным, абсурдным сном, в котором даже ужас становился каким-то… уютным. Как будто там мир ещё сохранял остатки здравого смысла. Но в штабе были лишь война и цифры.

Аркадий взял чистый лист бумаги, ручку и начал писать. Не приказ — письмо жене.

«Дорогая,

я не знаю, увижу ли я тебя снова. Через три дня я сделаю то, что может стоить мне жизни. Не спрашивай, что именно — я не могу сказать. Но знай: я делаю это для того, чтобы наш мир оставался нашим.

Помнишь, как мы слушали джаз в молодости? Ты любила „Семь-Семь-Блюз“. Я думал, что это просто музыка, глупое увлечение без смысла. Кажется, я начал иначе смотреть на это. Думаю, она даëт нам что-то важное. Что-то, что делает нас людьми.

Если я не вернусь, не плачь. Я сделал свой выбор.

Твой Аркадий.

P.S. Если услышишь странную песню — закрой окна и не слушай. Не важно, как красиво она звучит.»

Он сложил письмо, запечатал сургучом и указал адрес: улица Шестьдесят Седьмая, дом 67, квартира 67.

— Капитан! — позвал он.

Михаил вошёл, сонный, но собранный.

— Это письмо нужно отправить немедленно. Лично в руки. Никому не доверять.

— Слушаюсь, господин генерал.

Михаил взял конверт, повернулся, чтобы уйти, но Аркадий остановил его:

— Подождите. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, господин генерал. Немного устал, но…

— Я не про усталость. Я про Молочное. Про старосту. Что вы думаете?

Михаил помолчал.

— Странный он, — сказал наконец адъютант. — Непонятный. Но… я не боялся его. Хотя должен был. По всем правилам, по всем рассказам — должен был. Он как будто.. правильный. Настоящий. В отличие от всего остального.

— В отличие от Эпштейна?

— Да.

Аркадий усмехнулся.

— Хорошо, капитан. Идите. И скажите полковнику Илье, чтобы зашёл ко мне, как только появится.

***

Илья пришёл через час. Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени, но держался прямо, по-военному.

— Господин генерал, у меня плохие новости.

— Садитесь, полковник.

Илья сел, положил на стол папку.

— В штабе есть крот.

— У вас есть подозрения?

— Скорее всего, Корней. Он встречался с человеком Эпштейна три дня назад. Наши агенты засекли его в пригороде, в доме, который арендует компания, связанная с Сикснайн. Есть несколько снимков, но прямых улик — переписки, записи разговоров — нет. Корней осторожен.

— Он всегда был против меня, — сказал Аркадий. — Но я думал, это просто карьеризм. Интриги. Обычная игра.

— Это не игра, господин генерал. Корней продал нас всех. Эпштейн знал о вашей встрече с Зигфридом. Знал место, время, состав группы. Если бы он захотел, он мог бы уничтожить вас всех в Молочном, но не стал. Почему же?

— Думаю, ему выгодно, чтобы мы встретились. Он хотел, чтобы мы объединились, поверили, что у нас есть шанс. Чтобы затем, когда мы соберём все силы в одну точку, нанести удар.

— Мы не отменим операцию? — спросил Илья.

— Нет. Иначе Эпштейн выиграет. Он будет знать, что мы сломались, что боимся его. А страх — это его оружие.

— Но если он знает, что мы идём в горную лабораторию-

— Мы не пойдём в горную лабораторию, — сказал Аркадий. — Вернее, не только туда.

Он подошёл к карте, провёл пальцем по горам, потом резко сместил руку на юг — туда, где на спутниковых снимках был белый купол в пустыне Сикснайн.

— Центр управления - «Белый купол». Настоящее сердце всего. Если мы ударим туда, Эпштейну придётся оголить другие участки.

Илья смотрел на карту, потом на генерала.

— Это безумие. У нас нет сил для удара по Сикснайн, нет плана, у нас нет даже точных координат!

— У нас есть три дня. И у нас есть вы, полковник. Если кто и сможет найти путь к белому куполу, то только вы.

Илья молчал долго. Потом кивнул.

— Я сделаю всё, что смогу. Но это… это почти невозможно.

— Я знаю. — Аркадий положил руку ему на плечо. — Но если мы не попробуем, то всё, что мы делали последние три года, будет зря. Все погибшие будут зря.

— А если не получится?

— Тогда ударим по лаборатории, как и планировали. И встретим то, что нас ждёт.

Они посмотрели друг на друга. Два старых солдата, которые видели слишком много смертей, чтобы бояться своей.

— Я сделаю всё, что смогу, — сказал Илья.

— Я знаю. Идите.

***

Операцию назвали «Блюз». Неофициально, конечно — в документах она проходила как «План перехвата 76-Б». Но Аркадий, подписывая приказ, написал на полях одно слово: «Блюз». В подготовке участвовали только посвящённые. Группа Тихого — четыре человека, которых Аркадий знал лично. Илья, который должен был вести вторую группу к белому куполу. Михаил, оставленный в резерве. Больше никто. Даже Верховный Голос не был предупреждён — Аркадий не доверял ему после того, как узнал о связях Корнея с Эпштейном.

— Чем меньше людей знает, тем меньше шансов, что информация утечёт, — сказал он вечером в подвале штаба.

Разведчики сидели на ящиках, проверяли оружие, карты и снаряжение. Тихий, как всегда, молчал. Шепот перебирал свою губную гармошку, извлекая тихие, почти неслышные звуки. Пятак и Хмурый — два молодых сержанта, которых Аркадий взял в группу за их хладнокровие и опыт, — затачивали ножи.

— Господин генерал, — сказал Тихий, не поднимая головы. — Вы верите, что это сработает?

— Что именно? Удар по белому куполу?

— Что мы вообще можем победить.

— Я верю в долг, — через время ответил Семь-Семь-Восемь. — Это единственное, что остаётся, когда вера в победу умирает.

Тихий кивнул и вернулся к своей карте. Шепот заиграл тихую, грустную мелодию.

— Не надо, — сказал Аркадий.

— Почему? — удивился Шепот.

— Потому что я должен быть злым. А эта музыка делает меня… человечнее.

***

За два часа до выхода Аркадий получил сообщение от Ильи: он нашёл путь к белому куполу — через подземные коммуникации, которые соединяли горную лабораторию с пустыней. Там был старый тоннель, пробитый ещё при строительстве, забытый и неохраняемый.

— Это наш шанс, — сказал Семь-Семь-Пять по зашифрованной связи. — Я иду туда с группой. Если мы успеем — Эпштейн даже не поймёт, что случилось.

— А если не успеете?

— Тогда ваш удар по лаборатории будет отвлекающим манёвром. Мы проникнем, пока он будет занят вами.

Аркадий сжал трубку.

— Будьте осторожны, полковник. Если что-то пойдёт не так…

— Я знаю, — ответил Илья. — Вы тоже. Удачи, генерал.

— Удачи, полковник.

Связь оборвалась.

***

Они вышли в полночь. Группа Тихого — четверо разведчиков и генерал. Легко, быстро, без лишнего груза. Только оружие, карты, запас воды и еды на двое суток. И у каждого — что-то, что могло заглушить песню: Шепот взял гармошку, Пятак — старый свисток, у Хмурого — простая дудка, вырезанная из дерева, а у Тихого — ничего. Он сказал, что его тишина — лучшая защита от любого шума. Аркадий не стал спорить. Они шли лесом, потом горами. К утру вышли к подножию, где по данным разведки находился вход в лабораторию – расщелина между скалами, замаскированная сеткой и кустарником.

— Здесь, — сказал Тихий.

На часах было ровно шесть утра. По плану, Илья и его группа должны были начать проникновение в белый купол через час.

— Ждём, — сказал он. — Если Илья успеет, Эпштейн будет отвлечён. Тогда мы войдём.

Они прождали несколько часов, но никаких вестей от Ильи так и не было.

— Может, что-то случилось? — спросил Шепот.

— Может, — ответил Аркадий. — Но мы не можем ждать вечно.

Он достал карту. Расщелина вела в систему тоннелей, которые, по данным Ильи, соединялись с подземными коммуникациями. Если повезёт, они смогут пройти к центру управления — туда, где враг держал настоящие резервы.

— Входим, — сказал он.

***

Они вошли в расщелину. Сначала было темно, потом появился тусклый, аварийный свет. Коридор уходил вглубь горы. Аркадий шёл первым, держа пистолет наготове, Тихий и Шепот — за ним, прикрывая спины, а Пятак с Хмурым замыкали строй. Они прошли сто метров, двести, триста... И вскоре коридор расширился и превратился в зал. Небольшой, с высоким потолком, заставленный оборудованием. В центре зала — кресло. В нëм с важным видом восседала фигура.

Аркадий узнал его сразу.

— Здравствуйте, генерал, — сказал Эпштейн, завидев их группу.

Онсидел здесь один, в тёмном костюме, белой рубашке, с идеально завязанным галстуком, и ехидно улыбался.

Аркадий поднял пистолет.

— Вы здесь не один, — сказал Эпштейн. — Ваши люди… — он оглядел разведчиков. — Хорошие бойцы. Но они вам не помогут.

— Где Илья? — спросил Аркадий.

— Полковник Семь-Семь-Пять? — Эпштейн усмехнулся. — Он нашёл тоннель. Думал, что идёт к белому куполу, а попал прямо в мою ловушку... Я отпущу его, если вы… передумаете.

— Передумать? — Аркадий шагнул вперёд. — Вы считаете, я передумаю?

— Я думаю, вы умный человек. Вы видели лабораторию и то, что мы создаём здесь. Вы знаете, что Новый мир неизбежен. Мой мир. Мир без войны, без страданий, без чисел.

— Это мир без души.

— Душа, — Эпштейн произнёс это слово с лёгкой насмешкой. — Вы верите в душу, генерал? В то, что отличает живого человека от мёртвого? Я могу назвать вам триста семьдесят четыре химических процесса, которые прекращаются в момент смерти, и ни одного, который доказывает существование души.

— Вы можете назвать триста семьдесят четыре химических процесса. Но вы не можете сыграть «Семь-Семь-Блюз».

Он выстрелил.

Пуля ударила Эпштейна в плечо. Тот не пошатнулся, даже не вскрикнул. Он посмотрел на рану, на кровь, которая начала пропитывать белоснежную рубашку, и его лицо исказилось.

— Это… невозможно, — сказал он. — Вы не должны были…

— Должен, — сказал Аркадий, делая шаг вперёд. — Вы не бог, Эпштейн. Вы даже не человек. Вы – лишь оболочка.

Он выстрелил снова. Эпштейн упал на колени, держась за грудь. Из его губ вырвался сдавленный звук, похожий чем-то на смех.

— Вы думаете, это меня остановит? — прошептал он. — Вы думаете, я один? Я — это всё! Я – песня! Я – жизнь, я смерть! Я.. Я..

— Ты – пустота.

Он приставил пистолет ко лбу Эпштейна.

В этот момент из темноты, из-за колонн, начали выходить они – скибиди-туалеты. Они двигались плавно, бесшумно, окружая их со всех сторон.

— Стреляйте, — прошептал Джеффри Эпштейн. — Убейте меня. Но песня не умрёт. Она уже звучит. Вы слышите? Она звучит в каждом унитазе, в каждой трубе, в каждом доме! Вы не остановите её.

Аркадий колебался секунду. Потом убрал пистолет.

— Нет, — сказал он. — Я сделаю кое-что похуже.

Он достал из кармана гармошку. Поднёс к губам.. И заиграл «Семь-Семь-Блюз». Грустная, тягучая, мелодия заполнила зал, отразилась от бетонных стен, смешалась с тихим пением скибиди. Туалеты остановились. Их головы повернулись к Аркадию. Они слушали.

Эпштейн смотрел на это с ужасом, которого Аркадий никогда не видел в его глазах.

— Что вы делаете? — прошептал он. — Что вы делаете?!

— Я возвращаю им то, что вы украли, — сказал Аркадий, не прекращая играть. — Я возвращаю им память.

Скибиди стояли неподвижно. Их пустые глаза, казалось, стали чуть более… живыми. Один из них сделал шаг вперёд, протянул руку к Аркадию. Не угрожающе — просяще.

— Не надо! — закричал Эпштейн. — Они не должны… они не могут...

И скибиди запели. Не ту жуткую, давящую песню, а что-то более лëгкое, настольгичное. Эпштейн в ужасе пополз назад, прижимаясь к стене. Его лицо было белым, как керамика его творений.

— Это невозможно, — бормотал он. — Я создал их. Они мои. Они не могут…

— Они были людьми, — сказал Аркадий. — И они помнят. Даже если вы стёрли всё, что можно стереть, память остаётся в крови, костях, том, что вы называете химическими процессами.

Скибиди подходили к нему один за другим. Они не нападали, лишь слушали, пытаясь что-то вспомнить изо всех сил.

— Уходите, — сказал он Тихому и остальным. — Я задержу их.

— Господин генерал-

— Это приказ. Уходите. Я догоню.

Разведчики не двигались.

— Я сказал – уходите! — крикнул Аркадий, и они, наконец, подчинились. Тихий схватил Шепота за плечо и потащил к выходу. Пятак с Хмурым побежали за ними.

Аркадий остался один. Один в зале, полном скибиди-туалетов. Один с Джеффри Эпштейном, который смотрел на него с ненавистью и страхом.

— Вы проиграли, — сказал Аркадий, опуская гармошку.

— Вы ничего не понимаете, — прошептал Эпштейн. — Даже если я умру, моё дело продолжат... Я – это идея. Идеи не умирают!

— Посмотрим.

Он поднял пистолет. Эпштейн закрыл лицо руками.

— Не стреляйте, — сказал он. — Я дам вам всё: власть, богатство, бессмертие! Вы станете моим…

— Я стану вашим палачом, — сказал Аркадий.

Раздался оглушительный выстрел.

Пуля попала в грудь Эпштейна, пробила лëгкое и упала позади него. Но тот не издал ни звука, лишь гордо смотрел на Аркадия, стараясь не захлебнуться в крови. Он опустил пистолет и повернулся к скибиди. Унитазы стояли неподвижно, глядя на него пустыми глазами. Но в их взгляде, казалось, появилось что-то новое. Что-то, похожее на жизнь.

— Вы свободны, — сказал он им. — Идите. Найдите тех, кто играет. Они помогут вам.

Скибиди не двигались. Они смотрели на него, и в их взгляде было что-то, что Аркадий не мог понять. Потом один из них — тот, что первым протянул руку, — шагнул вперёд. Он наклонился, поднял с пола гармошку, которую Аркадий выронил и протянул её.

— Спасибо, — сказал он.

Голос был скрипучим, неестественным — как будто он учился говорить заново.

Аркадий взял гармошку дрожащими руками и убрал в карман.

Скибиди медленно и неуклюже, словно дети, двинулись к выходу. Эпштейн сидел у стены, глядя на них пустым взглядом.

— Что вы наделали, — прошептал он. — Что вы наделали…

— Я сделал то, что должен был, — ответил Аркадий.

Он повернулся и пошёл к выходу. Сзади раздался голос Эпштейна — тихий, но отчётливый:

— Думаете, пара пуль меня остановит? Глупец... Какой же вы наивный, генерал! Какой же вы тупой!

Аркадий остановился на секунду и ответил:

— Посмотрим.

Он сделал шаг к выходу.

И замер.

Что-то было не так.

Генерал обернулся.

Эпштейн стоял на ногах. Его костюм был разорван, рубашка пропитана кровью, но он стоял прямо и улыбался.

— Вы думали, я проиграл? — сказал он. — Вы думали, что джаз спасёт вас? – произнëс он, вытирая кровь со рта.

Он поднял руку, и из его пальцев начало вытекать нечто белое, густое. Оно текло по полу, собиралось в лужи и поднималось в воздух. Скибиди, которые уже почти дошли до выхода, остановились. Их тела начали дрожать. Они повернулись к Эпштейну. В их глазах — только что таких живых — снова появилась пустота.

— Нет! — крикнул Аркадий. — Не смей!

Он бросился к скибиди, но белая субстанция опередила его. Она коснулась ног ближайшего туалета, и тот замер.

— Они мои, — сказал Эпштейн. — Они всегда были моими. Вы просто одолжили их на время.

Аркадий поднял пистолет и снова выстрелил. Пуля вошла в плечо Эпштейна, но тот даже не моргнул. Вместо крови теперь текла та же субстанция.

— Вы верно подметили, генерал: я уже не человек.

Скибиди, один за другим, замирали. Их глаза гасли, а тела становились частью белой массы, которая медленно, неумолимо заполняла зал. Аркадий стал пятиться к выходу, но белая масса уже заполняла всю комнату и закрывала путь назад.

— Тихий, Шëпот! — закричал Аркадий. — Бегите!

Субстанция поднималась всё выше. Она касалась ног Аркадия, и он чувствовал холод.

— Присоединяйтесь ко мне, генерал, — сказал Эпштейн. — Вы будете первым. Возможно, даже моим другом.

— У меня есть друзья, — сказал Аркадий. — И они не продают души.

Он достал гармошку и поднëс к губам.

— Не надо, — сказал Эпштейн. — Это бесполезно.

Генерал заиграл, и белая масса остановилась. Скибиди, уже почти полностью поглощённые, замерли. Эпштейн скривился, как от боли.

— Прекратите! — крикнул он. — Вы не понимаете! Это неизбежно! Это всегда было неизбежно!

Аркадий не слушал. Он играл, вспоминая жену, их дом, молодость, вспоминая отца, погибшего на войне, мать, которая ждала его каждый вечер, друзей, которые не вернулись из боя. Он играл, и белая масса отступала. Медленно, сантиметр за сантиметром она возвращалась к Эпштейну. Советник смотрел на это с ужасом.

— Это невозможно, — прошептал он. — Вы не можете… никто не может…

— Могу, — сказал Аркадий, не прекращая играть.

Белая масса отступила ещё дальше. Скибиди, которых она уже почти поглотила, снова начали двигаться. Их глаза снова замерцали.

— Уходите, — сказал им Аркадий.

— Вы удивительный человек, генерал, — сказал Эпштейн. — Я не думал, что встречу кого-то, кто сможет… противостоять мне.

Семь-семь-восемь играл, чувствуя, как силы покидают его: пальцы немели, губы трескались, дыхание сбивалось, но он продолжал. Скибиди ушли, а белая масса застыла, не в силах прорвать джазовую стену.

— Ладно... Сегодня ваша взяла. Пока что.

— Я знаю,

Он опустил гармошку. Белая масса дрогнула, но не двинулась.

— Уходите, — сказал Эпштейн. — Я даю вам слово: сегодня я не трону вас.

— А завтра?

— Завтра будет новый день.

Аркадий посмотрел на него долгим взглядом. Потом на выход, где уже виднелся свет. Его люди были в безопасности, скибиди — свободны, а Эпштейн, несмотря на последний трюк, всë ещë истекал кровью. На один день, на одну ночь мир был спасён.

Генерал медленно направился к выходу с улыбкой на лице, думая о том, что уже очень давно не целовал жену.

И вдруг..

В этой мëртвой тишине раздался выстрел.

5. The Fog of The Void

Глава 5. The Fog of The Void

Он смотрел на тело генерала долго. Дольше, чем следовало. Дольше, чем смотрел на кого-либо. Аркадий Семь-Семь-Восемь лежал на бетонном полу бункера лицом вверх. В его мëртвых глазах не было ни страха, ни боли, ни было удивления. Только то, что Эпштейн меньше всего ожидал увидеть в глазах мертвеца – покой.

— Глупец, — сказал Эпштейн вслух. Слово повисло в пустом зале, не встретив эха. — Ты мог быть первым. Ты мог быть больше, чем они.

Советник склонился над телом, закрыл ему глаза и поднял с пола гармошку. Маленький инструмент из дешёвого металла, с потёртыми боками и следами пальцев на клапанах. Он держал её в руке, чувствуя чужое тепло, которое уже начало угасать.

— Какой же вы наивный, генерал...

Он сжал пальцы, и гармошка хрустнула, ломаясь, как сухая ветка. Обломки упали на грудь Аркадия, звякнув о медаль «За отвагу», которую он получил ещё в молодости, в войне, которая теперь казалась детской забавой.

Эпштейн выпрямился, поправил галстук и хмыкнул. Костюм был испорчен — пулевые отверстия, кровь, грязь. Но это не имело значения. Скоро он сменит его на другой.

— Выходим. Мир ждёт.

Он пошёл по коридору, не оглядываясь. Сзади, в бункере, остались тело генерала, сломанная гармошка... И тишина, что остаëтся после того, как умирает последняя надежда. Эпштейн вышел на поверхность. Ночь уже отступала, небо на востоке розовело. Но теперь оно знаменовало собой рассвет чего-то нового, глобального и тëмного.

***

Первыми пали города на границе. Города, которые три года держали оборону, выстояли под бомбёжками и обстрелами и верили в победу. Но гибелью их стала тишина.

Скибиди шли по улицам, и люди выходили из домов, чтобы слушать. Их песня была прекрасна — те, кто её слышал, говорили, что никогда не слышали ничего красивее. Она была тихой, ласковой, обещала покой. Она обещала конец боли, забытье.

И люди забывали.

Они забывали имена своих детей, лица жён и мужей. Забывали, как смеяться, как плакать, как ненавидеть. Они становились Пустыми — чистыми, гладкими, безупречными. И шли за скибиди, чтобы занять свои места в новом мире. Эпштейн наблюдал за этим из передвижного командного центра — бронированного автобуса, стоявшего у одного из блокпостов.

— Докладывайте, — сказал он в микрофон.

— Говорит Семь-Семь-Град, — ответил голос из динамика. — Сопротивление подавлено. Верховный Голос вышел на балкон, чтобы обратиться к народу. Сто-Двадцать-Три замолчал, услышав песню. Теперь он сидит в своём кресле и смотрит в одну точку.

— Он жив?

— Жив, но молчит и не шевелится. Просто сидит.

— Хорошо, оставьте его. Пусть сидит. Это хороший символ.

Эпштейн отключил микрофон и рассмеялся.

Символ.

Да... Старый мир сидит в своём кресле и смотрит в никуда.

— Сэр, — голос помощника вывел его из размышлений. — Поступают сообщения об... аномалиях.

— Аномалиях?

— Несколько населённых пунктов не поддаются воздействию. Наши скибиди входят туда, но песня не работает. Некоторые даже сопротивляются.

Эпштейн нахмурился. Впервые за последние часы его лицо потеряло выражение спокойного превосходства.

— Где?

— Село Молочное, нейтральная полоса. Город Мытищи на восточном побережье. И ещё несколько мелких деревень. Наши аналитики не могут объяснить феномен.

— Молочное, — повторил Эпштейн. Он тут же вспомнил шапку с пропеллером, еë владельца и поëжился.

— Хах. А... Мытищи, — продолжил он. — Это от слова «мыться»?

— Так точно, сэр. Город известен своими банями и водопроводом. Там очень сложная система канализации. Наши инженеры говорят, что это может создавать помехи для сигнала.

— Помехи, — Эпштейн усмехнулся. — Вода создаёт помехи для песни. Пауки в Молочном плетут сети, которые гасят вибрации. А в Мытищах… что? Люди моются и поэтому не слышат?

— Возможно, сэр. Мы не знаем наверняка.

— Оставьте пока их, — сказал Эпштейн после долгой паузы. — У нас есть более важные цели: столицы, армии, правительства. С ними мы разберёмся позже.

— Слушаюсь.

Эпштейн откинулся в кресле и нахмурился. Несколько точек на карте не хотели подчиняться! Но это не имело значения. Пока не имело. Мир был огромен, а времени — сколько угодно. Его детище только-только зарождалось, обретало форму в сознании гения: гигантский комплекс, который поглотит всё, превратит хаос в порядок, а порядок — в тишину. Но об этом он расскажет позже. Сейчас нужно было закончить начатое.

— Куда дальше? — спросил помощник.

— Форсевен, — ответил Эпштейн. — Их столица, Сорок Семь Ветров. Там у меня… старые друзья.

***

Сорок-Семь-Ветров встретил его тишиной: пустые улицы, заколоченные окна, ни одного флага. Гектор, его марионетка, бежал — говорят, в подземный бункер под городом, где когда-то хранились запасы продовольствия на случай осады. Его решили не искать. Всë же, Гектор был инструментом, а инструменты, которые сломались, можно заменить.

— Капитан Лия? — спросил он у помощника. — Та, что командовала обороной? Что с ней?

— Бежала, сэр, вместе с группой своих офицеров. По последним данным, они направляются к нейтральной полосе. Возможно, в село Молочное.

— В Молочное, — повторил Эпштейн. — Все бегут в Молочное. Как мыши в нору.

— Уничтожить?

— Нет. — Эпштейн покачал головой. — Не сейчас. Пусть бегут. Нам это выгодно в долгосрочной перспективе. Чем выше поднимаешься, тем больнее падаешь.

Он вышел из машины и пошёл по пустой улице. Ветер дул с запада, принося запах дыма и гари. Где-то горели склады — то ли от бомбёжки, то ли их подожгли сами жители, чтобы не оставлять врагу.

— Забавно, — сказал Эпштейн, обращаясь ни к кому конкретному. — Они думают, что борются за свободу. Но на деле просто не хотят слушать правду.

Он остановился у здания, которое когда-то было штабом капитана Зигфрида. Дверь была открыта, внутри царил разгром: бумаги разбросаны, стулья перевёрнуты, а на стене висела порванная в некоторых местах карта с пометками.

— Они надеются, — сказал он. — надеются, что есть места, где я их не достану, места, куда не дойдут мои скибидисты...

Он взял со стола остро заточенный карандаш и аккуратно зачеркнул на карте два кружка с обозначениями Мытищ и Молочного.

— Пусть ждут.

Он вышел на улицу и поднял глаза к небу. Там, в вышине, кружили птицы — последние живые существа, которые ещё не подчинились.

— Что дальше, сэр? — спросил помощник.

— Сикснайн, — ответил Эпштейн. — Пора забирать то, что принадлежит мне по праву.

***

Белый купол был пуст. Не потому, что его покинули — он никогда не был по-настоящему занят. Лаборатории, склады, казармы — всё это было декорацией, фасадом, за которым ничего не было.

Эпштейн шёл по коридорам, и его шаги гулко отдавались от бетонных стен. Здесь не было никого. Лишь он и тишина.

— Вы искали здесь мою слабость, не так ли, генерал? Думали, что здесь моё сердце?

Он остановился в центре зала, где когда-то стояли ряды капсул. Теперь здесь была только пыль и тишина.

— Вы ошибались. У меня нет сердца. Нет души. Нет уязвимости. Я — это идея. А идею нельзя убить. Нельзя ранить. Нельзя остановить.

Он поднял руку, и из его пальцев снова потекла белая субстанция.

— Вы думали, что сможете меня переиграть? Сможете меня уничтожить?

Он улыбнулся. Впервые за долгое время его улыбка была настоящей — не той вежливой маской, которую он носил для людей, а чем-то глубоким, древним.

— Я вас переиграл. И я вас уничтожил. Я – гений и маэстро. А вы – тлен.

Белая субстанция застыла, образуя вокруг него идеальный круг. Эпштейн стоял в центре, и его силуэт казался единственной реальной точкой в этом мире.

— Мир не изменится, — сказал он. — Он всегда был таким. Пустым... Тихим... Вы просто не замечали. Просто прятались за своими числами, не желая принимать правды.

Он опустил руку, и белая субстанция исчезла, впиталась в пол, в стены, в сам воздух. Тогда Эпштейн развернулся и пошёл к выходу. Сзади, в пустом зале, осталась только пыль и эхо его шагов. Дело сделано. Семя посажено.

***

Он вернулся в Семь-Семь-Град через неделю. Город был уже мёртв. Улицы пусты, дома закрыты, а все давно флаги сняты. Только ветер гулял по площадям, поднимая бумажки и пыль. Эпштейн прошёл к Башне Шестидесяти Семи. Двери были открыты, а охрана исчезла. Внутри — лишь тишина, нарушаемая стуком его сапогов. Эпштейн поднялся на шестьдесят седьмой этаж, в зал Совета. Перед ним предстал всë тот же стол, некогда оживлëнный от постоянной ругани министров, ныне – пустой и брошенный. Все места были свободны. Все... Кроме одного.

В кресле Верховного Голоса сидел Сто-Двадцать-Третий. Старик едва дышал, так тихо, что казалось, будто спит.

— Здравствуйте, – сказал Эпштейн, садясь напротив. — Я сдержал своë слово. Вот она – победа. Вы, наверно, думали, что всë будет иначе. С флагами, парадами, речами. Считали, что будете стоять на балконе и принимать почести.

Эпштейн наклонился ближе.

— Это и есть победа, — сказал он. — Тишина. Пустота. Отсутствие всего. Вы всегда хотели порядка? Так вот он! Ни разногласий, ни войн, ни выбора, ни чисел.

Верховный Голос медленно моргнул, а затем снова замер.

— Вы меня слышите? — понял Эпштейн. — Вы всё слышите... И не можете ответить. Забавно.

Он встал и прошёлся по залу, касаясь пальцами кресел.

— Я оставлю вас здесь, — сказал он. — Вы будете сидеть в своём кресле и смотреть на пустой стол. Вы будете помнить, что здесь было и что могло быть. Всë, что вы отдали ради этой пустоты.

Он остановился у двери и повернулся к нему со злобной улыбкой.

— Это и есть победа. И это же – ваше наказание.

Он вышел. Сзади, в пустом зале, остался только старик, который смотрел в пустоту и ждал, когда она поглотит его окончательно.

На улице Джеффа ждал помощник.

— Сэр, поступили сообщения. Сопротивление началось. Люди укрепляют стены, строят заводы. Они готовятся к обороне.

— Пусть готовятся, — ответил Эпштейн.

— Но если они объединятся-

— Они объединятся. О поверь мне... Обязательно. Они будут думать, что вместе они сильнее.

Он сел в машину, откинулся на спинку сиденья и улыбнулся.

— Потом мы снесëм их разом, — повторил он. — Один удар, и всë.

— Один удар, сэр?

— Один удар, — сказал Эпштейн. — Я назову это… — он помолчал, подбирая слово. — Я назову это Мурино. Место, где все станут равны. Где не будет ни Сикссевена, ни Форсевена, ни Сикснайн. Будет только моë Мурино.

Машина тронулась. Эпштейн смотрел в окно на пустые улицы Семь-Семь-Града, безмолвные дома и опустевшие площади.

— А пока... пусть поют свой джаз. Пусть плетут свою паутину. Пусть моются в своих банях. Это не имеет значения. Я уже победил.

Он закрыл глаза, и в голове осталась только тишина.

Тишина, которую он нёс миру.

И мир принимал её.

***

Артур Фогович сидел на крыльце школы, пил чай с мятой и паутиной и смотрел на восток. Там, за лесом, за горами, догорал старый мир.

— Они идут, — сказал паук в шляпе, сидевший рядом.

— Идут, — согласился Артур. Пропеллер на его шапочке медленно вращался, разрезая утренний воздух. — Но у нас ещë есть время.

Артур посмотрел на чай в своей кружке, на паутину, растворившуюся в горячей воде, и увидел там молодое лицо человека с ярко-синими глазами и суровыми морщинами на лбу. В последнее время было слишком много стресса.

— Думаю, они могут попробовать. Иначе зачем всё это было?

Паук помолчал, потом спросил:

— А генерал?

— Погиб, — тихо сказал Артур. — Но он успел вернуть им память. Хотя бы на миг.

Он допил чай и поставил кружку на перила. Пропеллер зажужжал громче, и Артур придержал его рукой.

— Они будут ждать, — сказал он. — Те, кто остался. Ждать, пока тишина не отступит. Тогда можно будет начать всë сначала.

— А если нет?

Артур горько улыбнулся. В этой улыбке было что-то, чего паук понять не мог.

— Тишина всегда отступает, — сказал он. — Рано или поздно. Потому что тишина — это смерть. – Артур сделал вдох и на выдохе продолжил. — А жизнь всегда находит способ зазвучать.

Он встал и посмотрел на небо, на птиц, что так же продолжали свой полëт, и произнëс.

— Мы будем ждать.

Он вошёл в школу, оставив паука на крыльце. Паук смотрел на восток, где догорал старый мир, и ждал, когда наступит новый.

Конец первого тома.

Послесловие

Штош... Закончился первый том. Аркаша умер, злодей победил, и совсем скоро появится нечто, что либо уничтожит всë живое, либо поможет им выжить. Что именно? А почему я вообще должен отвечать? Может быть, я вообще вру. Ха-ха-ха-ха-ха-ха. Кхм-кхм... Скоро будет второй том, в котором я постараюсь сохранить 6-ти главую структуру повествования и, возможно, провести пару параллелей. Всем добра!