Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции

Часть I. Тихие воды

У Лэминь

Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции

Информация от издательства

Научный редактор Арина Смирнова

Оригинальное название:

На русском языке публикуется впервые

У Лэминь

Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции / У Лэминь; пер. с кит. Н. Сомкиной; науч. ред. А. Смирнова. — Москва: МИФ, 2026.

ISBN 978-5-00214-854-7

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2023 by Wu Lemin

© 2026 by Mann, Ivanov and Ferber. All rights reserved

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

Посвящается моей супруге Чжу Мэнлу и моему сыну У Цзюньчи

Дать цивилизации время — или времени цивилизацию?

Нам не нужно отвечать на этот вопрос просто потому, что мы живем в исключительную эпоху.

Чем она началась, закончится ли она?

Предисловие

Разумная жизнь на той или иной планете достигает зрелости, когда ее носители впервые постигают смысл собственного существования. Если высшие существа из космоса когда-либо посетят Землю, первым вопросом, которым они зададутся, чтобы установить уровень нашей цивилизации, будет: «Удалось ли им уже открыть эволюцию?» Живые организмы существовали на Земле, не зная для чего, более трех миллиардов лет, прежде чем истина осенила наконец одного из них. Это был Чарльз Дарвин. Справедливости ради следует сказать, что крупицы истины открывались и другим, но лишь Дарвин впервые связно и логично изложил, для чего мы существуем. <…> Нам теперь нет нужды обращаться к суевериям, когда мы сталкиваемся с извечными проблемами: существует ли смысл жизни? для чего мы живем? что есть человек? Столкнувшись с этими главными вопросами, нам больше не нужно будет прибегать к суевериям.

Ричард Докинз. Эгоистичный ген (1976)

Исторический код

Впервые я прочел приведенный выше отрывок, будучи студентом факультета экономики. И тут же подумал: «Если инопланетяне все же захотят узнать уровень понимания общественного развития на Земле, какие вопросы им стоит задавать?»

Мне кажется, если судить по важности и необычности, то самый примечательный и заслуживающий пристального внимания феномен — корни современного экономического роста: если на планете начался взрыв производительности, поймет ли разумная жизнь, которая может наслаждаться его плодами, как это произошло?

Если бы первый вопрос инопланетян был о «загадке происхождения видов», то мы могли бы с тем же успехом предположить, что второй будет о «загадке происхождения богатых видов»: как человеческий вид настолько разбогател?

В книге «Прощай, нищета!»[1] историка экономики Грегори Кларка, изданной в Калифорнийском университете в Дэвисе, была иллюстрация в исполнении самого профессора — нарисованный от руки график изменений мирового дохода на душу населения (рис. П.1)[2].

Рис. П.1.Изменения мирового дохода на душу населения

На этой картинке показано, как современные ученые понимают экономическую историю человечества: доход на душу населения во всем мире долго пребывал в стагнации (хотя и наблюдались колебания, но не было устойчивого роста), пока не началась промышленная революция, после чего в некоторых регионах последовал здоровый рост.

Поворот от стагнации к росту произошел около 1800 г. До этого, в сельскохозяйственную эпоху, продолжавшуюся около 10 тыс. лет, крестьяне принимались за работу с восходом солнца и могли отдохнуть лишь после заката. Питание было ограниченным и однообразным, более 80% рациона составляла пара видов зерновых культур. Из-за дефицита питательных веществ средний рост мужчин достигал 160 см или даже меньше. В густонаселенных районах бушевали болезни. Жизнь подавляющего большинства людей даже не могла сравниться с той, что вели предки в эпоху охоты и собирательства[3].

Крестьяне — эксперты в производстве продуктов питания и одежды, но почему им всегда было трудно обеспечить себя всем нужным? Земля бывала скудной или плодородной, сельское хозяйство — передовым или отсталым, монархи — гуманными или жестокими, но, как бы эти условия ни сочетались, подавляющее большинство людей страдало от голода и бедности. Почему?

Тайна происхождения богатых видов представляет собой суперпозицию двух загадок. Почему люди были такими бедными до 1800 г.? Как они разбогатели потом? Первая загадка — основа второй. Не имея представления о причинах изначальной бедности, невозможно понять поворотный момент.

В 1798 г. британский пастор Томас Мальтус в своей работе «Опыт закона о народонаселении» отметил, что люди всегда будут бороться за еду и одежду, потому что темпы роста населения увеличиваются вместе с повышением подушевого дохода (богатые рожают, бедные умирают). При этом доход будет уменьшаться пропорционально росту населения (чем больше людей, тем они беднее). Таким образом, как только доход на душу населения превысит прожиточный минимум, рост числа людей будет нивелировать плоды профицита. В результате подушевой доход всегда будет колебаться на уровне, которого едва хватает для выживания.

При написании последней главы пастор осознал свое истинное призвание и предположил, что обнаруженная им закономерность случилась по воле Божией, чтобы человечество всегда могло сохранять смирение перед лицом невзгод и трудностей — и это перекликается со словами Иеговы в библейской книге Бытия (3: 17–19), когда он изгонял Адама из Эдемского сада:

…проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей; терния и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою; в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься.

Связь законов экономики с Божественным проклятием показывает, что понимание Мальтусом ловушки бедности было весьма прогрессивным. Сложные явления могут быть выведены из простых правил: Бог в глазах ученых-социологов подобен программисту, использующему формулы и коды, которые создают жизнь для людей и позволяют свободно выводить законы природы. Миссия ученых в том, чтобы постичь мир и расшифровать код этого Бога.

Но какой код достоин того, чтобы его называли проклятием, способным надолго удержать человечество вдали от Эдемского сада?

Прошло более 200 лет, и теория Мальтуса, маленькая программа из трех строк, основанная на двух аксиомах — богатые рожают, бедные умирают, перенаселение ведет к бедности[4], — стала основой для почти

Теорию Мальтуса можно в двух словах объяснить учащимся начальной школы — «Опыт закона о народонаселении» не так глубок, как «Исследование о природе и причинах богатства народов», «Капитал» и «Общая теория занятости, процента и денег». Но Мальтус все же достоин того, чтобы в истории экономической мысли его поставили рядом со Смитом, поскольку проблемы, которые он исследовал, очень важны. Помимо мальтузианской, немногие теории социальных наук могут охватывать период в 10 или 100 тыс. лет, а то и больше. И очень немногие названы в честь первооткрывателя. А годы человеческой истории, не относящиеся к «мальтузианскому веку», составляют всего лишь чуть более 200 лет.

Однако Мальтус ошибался. Эта книга проиллюстрирует, что «Божественное проклятие», которое втягивает человечество в ловушку хронической бедности, кардинально отличается от того, что он представлял себе. Даже если так называемая мальтузианская ловушка существует, ее фундаментальная причина — это вовсе не мальтузианский механизм. Возможно, кто-то скажет: «Погодите. К чему критиковать Мальтуса? Разве его не опровергли 100 лет назад?»

Действительно, за последние пару веков более сотни ученых отмечали, что Мальтус ошибался то тут, то там, и один мой голос не сыграет никакой роли. Среди критиков лучше всего слышны два других голоса[5].

Первый говорит, что современный экономический рост опроверг мальтузианскую теорию. Подтекст утверждения заключается в том, что Мальтус легко объяснял, «почему люди были бедны до 1800 г.», но после 1800 г. возникла новая ситуация. Но тогда «доказательства» этих критиков, вероятно, преувеличены. Если Мальтус действительно смог объяснить историю за десятки тысяч лет до промышленной революции, нужно ли придираться к такой мелочи?

Второй голос часто можно услышать в исследованиях по демографии и экономической истории. Когда специалисты изучают экономические и демографические данные отдельных регионов в доиндустриальную эпоху, они часто замечают, что мальтузианский эффект «богатые рожают, бедные умирают» гораздо слабее, чем предполагал Мальтус, а темпы роста населения мало связаны с подушевым доходом. Одно из самых цитируемых исследований было проведено моим научным руководителем, демографом Рональдом Ли. Ряд доказательств, которые он поставил под сомнение еще 40 лет назад, до сих пор остаются главным объектом критики мальтузианской теории[6].

На основании одних этих оценок у читателей, не знакомых с литературой по вопросу, может сложиться ложное впечатление, что Мальтуса давно опровергли. Но почти все его критики, включая моего наставника Рональда Ли, просто подвергали сомнению силу или слабость мальтузианского механизма в какой-то момент и в каком-то месте. Почти никто никогда не оспаривал основной вклад мальтузианской теории: объяснение долгосрочной стагнации глобального дохода на душу населения до 1800 г. — так называемую мальтузианскую ловушку.

Поэтому мальтузианцы всегда могут ответить: история так длинна, капля камень точит, и сколь бы мала ни была сила мальтузианского механизма, можно ли сказать, что сама ловушка была создана не ею [Кларк, 2013]? Даже Рональд Ли утверждал: «Как бы слаба ни была эта притягивающая сила (мальтузианский механизм), пока она существует и сохраняется, она будет доминировать в динамической трансформации населения. Если она не сработает в краткосрочной перспективе, то будет реализована в долгосрочной» [Lee, 1987].

Пока существование мальтузианской ловушки не будет полностью опровергнуто или кто-нибудь не предложит новый набор ее объяснений, критикам придется принять мальтузианский взгляд на историю. В более чем половине из десятков рецензий[7] на книгу профессора Кларка «Прощай, нищета!» авторы молча согласились с его взглядами на мальтузианскую теорию и сосредоточили критику на других аспектах. Прежде чем опровергнуть объяснение промышленной революции, данное Кларком, специалист по экономической истории Дейдра Макклоски даже изложила девять пунктов «мы все согласны, что…» в поддержку классического мальтузианского взгляда на историю, за которые выступал Кларк, заявив, что эти взгляды «бесспорно хороши» [Макклоски, 2018][8]. Всеобщее признание, заявленное Макклоски, представляет собой господствующее отношение к мальтузианской теории в современных академических кругах; для экономической истории как дисциплины мальтузианская теория — азбука, подоплека и краеугольный камень.

Хотя некоторые ученые отказываются считать Макклоски своим «представителем», их критика сосредоточена только на эмпирической слабости мальтузианского эффекта [De Vries, 2008]. Подобные выпады, в какую бы резкую форму они ни были облечены, не затрагивают сути мальтузианской теории и не могут ответить на простой встречный вопрос: раз уж мальтузианская ловушка существует, как она могла возникнуть, если не под действием мальтузианского механизма?

Но в части I этой книги будет доказано, что Мальтус ошибался насчет своей ловушки. Есть еще одна причина ее возникновения — она будет раскрыта в главах 6–8 части II. Что касается эмпирической слабости мальтузианского механизма, то она также получит объяснение в новой теории, представленной в этой книге.

Загадка происхождения богатых видов

Заменить мальтузианскую теорию чем-то новым — подвиг для академической работы, но я не ограничиваюсь одной этой целью.

Более важный и увлекательный вопрос, чем переосмысление мальтузианской ловушки, таков: как люди смогли выбраться из нее? Почему «Божественное проклятие», преследовавшее человечество десятки тысяч лет, вдруг рассеялось чуть больше 200 лет назад? Как началась промышленная революция? Как произошел современный экономический рост? Как люди стали богатыми?

Это «святой Грааль» экономической историографии и даже всей науки в целом, и он уже давно привлекает внимание множества ученых. Но чтобы ответить на вопрос, почему проклятие пропало, сначала необходимо выяснить, в чем оно заключалось. Все-таки, пока мальтузианская экономика доминировала в нашем сознании, почти все ученые, посвятившие себя этому вопросу, рассматривали мальтузианский механизм как проклятие, использовали модель для описания древнего общества и объясняли более поздний рост, корректируя мальтузианскую гипотезу. Как их теории могли попасть в точку? Переосмыслив вопрос «Почему люди бедны?», мы должны найти новый набор теорий, совпадающий с этим новым объяснением, чтобы понять, как люди стали богатыми; и этому посвящена часть III книги.

Я считаю, что, как и объяснение мальтузианской ловушки, новая интерпретация происхождения современного роста станет для вас открытием, а может, вселит смутное ощущение, что привычный мир будто снова стал незнакомым. Чтобы вызвать это чувство, нужны подготовительные знания. Поэтому, чтобы читатель узнал всё по мере чтения, я не буду сейчас спойлерить свои разъяснения.

Каждый год выходит новое издание, в котором исследуются причины промышленной революции. Но мы будем искать ответ на другом уровне. Если инопланетяне действительно зададутся вопросом «Как люди стали богатыми?», то ответ в книге должен быть

К разговорам с внеземными цивилизациями я отношусь как к мысленному эксперименту. Это не простая уловка. Существует только одна линия человеческой истории, и «зарождение богатых видов» случилось только раз. Любая теория о ловушке бедности и происхождении достатка не может быть опровергнута землянами на современном этапе. Но в Млечном Пути и даже во всей Вселенной «зарождение богатых видов» развитых разумных цивилизаций, вероятно, происходило тысячи раз. Вопрос о том, существует ли универсальный закон происхождения богатых видов, имеет смысл только в эмпирическом контексте галактик и Вселенной. Хотя у нас нет образцов инопланетных цивилизаций, размышляя о таких проблемах, мы не можем не смотреть за пределы нашей планеты. В возникновении богатых видов инопланетных цивилизаций также мог быть свой «порох», «Новый свет», «угольные и железные рудники Великобритании». Но, помимо этих случайных факторов, существуют ли универсальные законы, которые выходят за рамки отдельных планет? Разве не этот ответ почти все исследователи жаждут найти в документах? Это и есть та цель, достижению которой посвящена часть III книги.

Вы, возможно, спросите: «А откуда вы знаете, что такое “промышленная революция” инопланетян? Неужели она похожа на ту, что случилась на Земле?»

Конечно, у нас нет возможности напрямую наблюдать за иными цивилизациями, мы можем полагаться только на логические рассуждения. Модели в этой книге устанавливают связь между происхождением богатых видов и биологическими явлениями. Как только мы рассмотрим его как эволюционный феномен, оно перестанет быть изолированным случаем на Земле и станет естественным поворотным моментом в эволюционирующей системе. Хотя он и был случайным в истории одного вида, за долгую историю жизни на Земле это происходило десятки миллионов раз: рождалось бесчисленное множество новых видов. Если аналогия верна, то у нас есть основания полагать, что эволюция внеземных цивилизаций также следует механизму, описанному в этой книге, на соответствующем уровне. Таким образом, существует тесная связь между происхождением богатых видов и происхождением видов как таковых.

Истоки и контекст этой книги

Я увлекся Мальтусом в 2007 г. В том же году я окончил Школу экономики и менеджмента Университета Цинхуа и отправился в Калифорнийский университет в Беркли в районе залива Сан-Франциско, чтобы получить докторскую степень по экономике. Профессора Брэдфорд Делонг и Ян де Фрис преподавали там экономическую историю первокурсникам. Одной из обязательных книг была монография профессора Грегори Кларка «Прощай, нищета!». Я следил за ходом мыслей профессора и впервые всерьез оценил Мальтуса: логика была разумной, а выводы потрясающими. Я до сих пор помню, насколько был шокирован.

Но один вопрос застрял во мне, словно кость в горле. Основываясь на мальтузианской модели, Кларк решил, что в обществе, находящемся в равновесии, доход на душу населения будет одинаковым. Незначительные различия вызваны несколькими факторами: количеством бань, санитарными условиями, патогенной средой, культурой размножения и частотой войн. Общества, в которых чаще моются, меньше болеют, более заинтересованы в продолжении рода и более миролюбивы, — беднее. А благое управление, верховенство закона и рынок в мальтузианском обществе могут только увеличить численность населения и не способны повлиять на подушевой доход[9].

Очень резонная модель. Но как было на самом деле? Производство и торговля в Древнем Риме были чрезвычайно развиты, а в средневековой Европе — крайне запущены. Пока рацион на душу населения в первом случае оставался не ниже, чем во втором, с точки зрения дохода (рацион на душу населения + промышленно-торговое потребление на душу населения) Древний Рим должен был намного обогнать Средневековье. Но, по мнению профессора Кларка, чем грязнее жизнь, тем больше распространены насилие и болезни и тем выше доход на душу населения. Не будет ли это означать, что Древний Рим уступал Средневековью, а Афины — Спарте? Неужели история, которую я знаю, неверна? Могло ли быть так, что промышленность и торговля Афин и Древнего Рима были всего лишь инструментами, которые обслуживали горстку знатных и влиятельных людей, а жизнь простого народа на самом деле оказалась еще хуже?

Все началось с этих обрывков сомнений. Затем я в течение пяти лет время от времени возвращался к размышлениям, и внезапно мне довелось столкнуться с великолепным мысленным путешествием, которое в итоге стало темой моей докторской диссертации. Данная книга — «записки» того периода, мемуары обычного бродяги по возвращении из чужой страны в родные края, записанные в минуты душевного волнения. Если вам кажется, что реальный мир скучноват, поскольку привычен, то вам стоит почитать эту работу. Исторические законы, рассмотренные в этой книге, возможно, смогут снова сделать ваш мир незнакомым, новым, но не лишенным рациональности.

Эти «Записки путешественника» разделены на три части. Каждая знакомит с теорией и объясняет то или иное явление. Первая объясняет изменения в уровне жизни в древних обществах; вторая раскрывает тайну стагнации дохода на душу населения в древних обществах, или причину мальтузианской ловушки; в третьей повествуется о том, как человеческая цивилизация выпрыгнула из ловушки и положила начало современному экономическому росту.

Три теории выступают продолжением друг друга. Теория полезных продуктов продуктов второй необходимости) восполняет недостатки теории Мальтуса. Но в новой модели, которая компенсирует эти недостатки, врожденный детерминизм мальтузианской ловушки снова становится загадкой. Либо допущения новой модели неверны, либо неверно объяснение ловушки бедности. Многократное изучение улик указывает на одно: за мальтузианской ловушкой, вероятно, скрывается великая истина.

Поиск истины и выявление «настоящего убийцы» — основная линия части II. Оказывается, «идейным вдохновителем» трагического положения людей на протяжении тысячелетий был не мальтузианский, а дарвиновский механизм. Эта теория, которая по-новому интерпретирует мальтузианскую ловушку, называется теорией этнического отбора.

Но теория этнического отбора, рассмотренная в части II, подняла новую волну. Поскольку «Божественное проклятие», которое заманивает человечество в ловушку, не относится к мальтузианскому механизму, не ошибочны ли модели, к которым прибегают в экономической литературе для объяснения его снятия? Их авторы неправильно оценивают проблемы роста, и независимо от того, насколько причудлива модель или насколько идеально она соответствует данным, суть остается неясной.

Возможно ли восстановить единое объяснение мальтузианской ловушки и современного экономического роста на основе дарвиновского механизма? Теория системного отбора, приведенная в части III, стала первой попыткой в этом направлении.

От тихих вод к глубинным течениям и далее к «прыжку лосося». Нить повествования настоящей книги можно проиллюстрировать картинкой (рис. П.2).

Рис. П.2.Нить повествования этой книги

Целевая аудитория и трудности чтения

Небрежно полистав книгу, вы увидите много иллюстраций, а иногда и простые формулы. Если вы изучали базовые экономические принципы, они покажутся

По логике вещей в популярных книгах такого быть не должно. Стивен Хокинг в своей «Краткой истории времени»[10] писал, что каждый раз, когда в научно-популярную книгу добавляют формулу, ее продажи падают вполовину. В издательской индустрии это считается чуть ли не золотым правилом. Но после общения со мной редактор Citic решил поместить модели в книгу.

Мы считаем, что слова Хокинга применимы к его «Краткой истории времени», но их нельзя рассматривать как универсальную истину. Модели эффективнее передают информацию. Одна страница графиков стоит десяти страниц вербальных намеков. Намеренное исключение моделей только затруднит понимание. Словесное описание не может быть достаточно точным, к тому же логика повествования строится слой за слоем. Даже если словесное выражение на каждом из них будет двусмысленным только на 10%, гора ошибок станет только расти, и в конце концов это приведет к тому, что читатель заплутает в потемках собственных заблуждений.

Модели в квазиакадемических работах подобны каменным ступеням, ведущим к буддийскому храму на вершине горы. Заслышав о множестве пролетов, люди боятся пускаться в опасное путешествие на такую высоту и решают не ходить туда. Таким читателям стоит дать телескоп: им полезнее любоваться храмом издали, чем возводить к нему ступени. Однако я обращаюсь к читателям, которые интересуются историей человечества и желают пораскинуть мозгами. На этой горной дороге много ступеней, но их количество связано не с высотой горы, а с тем, что прокладывавший путь сделал каждый пролет довольно низким (в начале каждой главы есть «Путеводитель», а в конце — «Краткие итоги»; перед объяснением модели будут даны подсказки, разъясняющие ее сложности; от основного квеста будут отделяться параллельные, которые позволят вам «побивать монстров и выходить на новый уровень», и там, где приведены иллюстрации, нет никакой необходимости разбираться в алгебре…).

Если бы я сделал каждую каменную ступеньку высотой в полметра, чтобы не напугать вас их количеством, возможно, мне удалось бы привлечь больше людей, потирающих руки у подножия горы. Но стоило бы им начать восхождение, они бы выдохлись и вернулись с полпути к подножию, обвиняя меня в том, что я возвел ступени вместо того, чтобы поставить телескоп. И это действительно подтвердило бы слова Хокинга о том, что каждая формула вполовину роняет продажи. Либо не делай, либо делай хорошо. Наш выбор основан на доверии и уважении к читателям.

Однако почему в «Краткой истории времени» применяется закон Хокинга? А потому, что теории, включенные в его книгу (взгляд Эйнштейна на время и пространство, космическая эволюция, теория черных дыр и т. д.), слишком сложны. Если действительно строить ступени на такой высокой горе, получится учебник физики. Лучше было отказаться от ступеней и сосредоточиться на строительстве у подножия горы телескопа с большим телеобъективом и многократным увеличением, чтобы получилась превосходная научно-популярная книга. Разумеется, она «не требует пространных объяснений», в нее можно глубоко проникать, к ней нельзя относиться фамильярно. Можете посмеяться, но мне было очень тяжело читать «Краткую историю времени». Уже на середине я чувствовал себя как в темном лесу, я мог лишь преклоняться перед гением, тем и гордиться. О понимании не шло и речи.

Но эта книга совсем другая. Если «Краткая история времени» высока, как Эверест, то моя книга, вероятно, не больше горы Лушань: стоит захотеть ее покорить — и даже непрофессиональные альпинисты доберутся до вершины. Поэтому я использовал подробные пояснения, чтобы читатели смогли досконально разобрать все изложенные теории точно так же, как читатели «Задачи трех тел» поняли социологию Вселенной. Если бы я захотел покрасоваться, я мог бы убрать ступени, оставить только телескоп и написать чистый текст без моделей — я не знаю, расширило бы это аудиторию, но для большинства читателей, которые полны решимости и способны достичь вершины, просто глядеть в телескоп у подножия горы было бы, вероятно, пустой тратой чувств, времени и предмета исследования. Поэтому лучшим вариантом для меня будет пойти против подхода Хокинга и вырезать каменные ступени — низкие, плотные, отполированные, — чтобы как можно больше читателей могли подняться на вершину и насладиться пейзажами. Кроме того, это может наиболее эффективно выявить недостатки теории, что способствует обмену идеями и их развитию.

Также у меня есть небольшое желание: познакомить читателей с экономическим образом мышления. Среди моих воображаемых читателей есть не только коллеги из академического мира, но и я сам, 18–19 лет, только окончивший среднюю школу и готовый к началу университетской жизни. Я надеюсь рассказать об экономике таким же молодым людям, алчущим познания ее «дао». Это вовсе не какое-то конкретное знание. Примут они мои выводы или нет, неважно; важно то, что они соприкоснутся с экономическим образом мышления. Пока они готовы следовать за нитью повествования каждой главы и досконально разбирать каждую модель, в их сердцах, вероятно, возникнет волшебная пульсация: оказывается, на проблему можно смотреть еще и так! Если эта книга послужит трамплином, сможет привлечь старшеклассника к самостоятельному изучению экономики, то я получу больше удовлетворения, чем от признания коллеги-экономиста.

Это пожелание также определяет сложность и методику чтения книги. Студентам, которые уже изучали принципы экономики, явно по силам ее понять. Эту книгу можно считать ответом на вопрос «Каково применение знаний моего уровня?». Студентам, не изучавшим принципы экономики, и читателям со средним академическим уровнем читать будет сложно, но, приложив немного усилий, все трудности можно преодолеть.

Однако, независимо от вашего уровня, эту книгу не стоит читать в ускоренном режиме и перескакивать со страницы на страницу.

Пропускать фрагменты не рекомендуется: эта книга сильно отличается от традиционной догмы, а главы логически связаны и излагаются последовательно. Такие пропуски возможны в других местах, поскольку у читателя и автора сходные рамки мышления и, следовательно, читатель в большинстве случаев может угадать суть и идею книги, выхватив несколько фрагментов. Но моя цель — задать любителям истории новые рамки мышления. А подходить к новым рамкам на основе старых — совершенно бесполезная затея.

Не советую читать слишком быстро, поскольку в книге есть простые графические модели и некоторые абзацы, возможно, придется внимательно изучать много раз, чтобы понять. Когда речь идет о модели полезных продуктов и модели направленной миграции, лучше иметь возможность пересмотреть весь процесс рассуждения, следуя изображенному на картинке, испытывая восторг, играя со вселенной в своей ладони.

С другой стороны, модели в этой книге не блещут особой техникой и пестротой, поэтому неизбежно, что некоторые усомнятся в ценности всей теории. Если вы мой коллега и у вас возникли такие мысли, пожалуйста, не дайте «обложке» себя обмануть. Хотя эта книга проста,

Я изучаю экономику без малого двадцать лет и был опьянен ее изяществом, когда познакомился с ней. Я когда-то мечтал, что по окончании учебы смогу постигать ее кардинальные перемены; не было ни дня, ни ночи, чтобы я не размышлял о проблемах, не отлавливал людей и не приставал к ним с расспросами, чем сильно их раздражал; порой я сомневался в ценности дисциплины, потому что не мог понять смысла запутанных техник. Процесс изучения экономики скучен и утомителен. Когда путешествие заходит слишком далеко, вы можете забыть, зачем вообще его начинали. Если вы чувствуете то же, эта книга поможет вам вспомнить первоначальные намерения и снова испытать трепет первой встречи с прекрасным.

Глава 1. Вечная печаль

Путеводитель

Цель этой книги — бросить вызов мальтузианской теории, дать новое объяснение долгосрочной бедности в доиндустриальную эпоху и по-новому интерпретировать происхождение современного экономического роста на новой теоретической основе. Мальтузианская теория — отправная точка для серийного анализа. В главе 1 я представлю суть и достижения мальтузианской теории, не анализируя пока ее ошибок. Это введение охватывает три аспекта: мальтузианскую модель и ее следствия, основные сомнения по поводу мальтузианской теории в современной литературе и доказательства, подтверждающие мальтузианскую ловушку.

Существует ли психоистория в реальном мире?

Мастер научной фантастики Айзек Азимов придумал теорию, которую назвал «психоисторией»: «Если сравнивать людей с частицами, это будет похоже на термодинамику — хотя поведение отдельного человека предсказать трудно, коллективное поведение большого числа индивидов может быть точно описано статистическими законами». В научно-фантастическом романе Азимова «Основание» Гэри Селдон, основатель психоистории, предсказал, что Галактическая империя, охватывающая 25 млн планет, вот-вот вступит в Темную эпоху продолжительностью в 30 тыс. лет. Чтобы возрождение следующей Галактической империи произошло как можно скорее, он создал «Основание», где сохранялась искра цивилизации.

Пол Кругман, лауреат Нобелевской премии по экономике 2008 г., однажды сказал, что выбрал экономическую стезю, потому что в подростковом возрасте прочитал книгу Азимова и загорелся желанием стать «психоисториком», чтобы «с помощью математики спасти цивилизацию», а «экономика — самая близкая к психоистории дисциплина»: «Есть ли что-нибудь более захватывающее, чем когда вы обнаруживаете, что основные события, определяющие ход истории, силы, движущие взлетами и падениями империи, можно интерпретировать и предсказать с помощью чисел и символов, напечатанных на бумаге?» [Krugman, n. d.]

Но, честно говоря, если кто-то в реальном мире решит продвинуть такую теорию, как психоистория, экономисты сразу же презрительно фыркнут. Мир хаотичен, и даже легкие возмущения могут повлечь радикальные перемены. При этом властная структура человеческого общества выстроена в форме пирамиды, и возмущения на ее вершине будут в сотни или тысячи раз усилены до вибраций у основания с помощью рычагов власти; если даже малейшая ее часть вернется в стратегические решения на вершине, это поднимет новую, огромную волну. Поэтому экономисты ходят по тонкому льду, даже когда делают прогнозы на 3–5 лет. Если кто-то осмеливается делать прогнозы более чем на век, он обречен на провал.

Но есть исключение из правила предсказуемости будущего. Если существует закон, достаточно сильный и стабильный, чтобы подавить почти все неожиданности и потрясения, сгладить влияние хаоса и силовых рычагов, то в рамках действия этого закона будущее по-прежнему останется предсказуемым. Если бы такой закон мог управлять историей длиной в тысячи лет, то был бы достоин стать психоисторией реального мира.

К сожалению, такие законы встречаются крайне редко. В социальных науках наиболее близка к психоистории экономика, а в экономике к ней, безусловно, ближе всего мальтузианская теория — глубокая, мрачная и величественная.

Однако реальные законы, доминировавшие в мире в «мальтузианскую эпоху», были гораздо глубже, мрачнее и величественнее, чем представлял себе Мальтус.

Мальтузианская модель

Чтобы понять, в чем Мальтус был неправ, мы должны сначала понять, что он говорил. Здесь я покажу богатство мальтузианской теории при помощи простой графической модели. Именно так она представлена во многих академических работах, включая книгу профессора Кларка «Прощай, нищета!».

Мальтузианская модель состоит из трех основных компонентов:

1. Богатые рожают: уровень рождаемости увеличивается с ростом дохода на душу населения[11]. Мальтус назвал это превентивным фактором.

2. Бедные умирают: уровень смертности снижается с ростом дохода на душу населения. Мальтус назвал это позитивным фактором.

3. Перенаселение приводит к бедности: доход на душу населения снижается с ростом населения.

Опишем первые два компонента через систему координат. Из трех переменных — подушевого дохода, численности населения и скорости ее изменения — эта система координат учитывает только две: доход и скорость изменения численности, а сама численность на рис. 1.1 не показана.

Рис. 1.1.Мальтузианское равновесие

Богатые рожают — рождаемость будет увеличиваться с ростом дохода на душу населения, и кривая рождаемости поползет вверх[12]; бедные умирают — кривая смертности пойдет вниз. Точка пересечения этих кривых и будет статическим мальтузианским равновесием. Если в краткосрочной перспективе доход на душу населения будет выше равновесного уровня, уровень рождаемости также будет выше уровня смертности, численность увеличится, а среднедушевой доход уменьшится[13]. Если в краткосрочной перспективе доход окажется ниже равновесного, уровень рождаемости будет ниже уровня смертности, численность людей сократится, а доход увеличится. Изменение численности будет продолжаться до тех пор, пока уровень рождаемости не сравняется с уровнем смертности и не будет достигнут демографический баланс. Это система, которая стремится стабилизировать себя и вернуться к точке равновесия.

Если появится новая технология, которая увеличит совокупный общественный доход, то, хотя подушевой доход в краткосрочной перспективе будет выше равновесного уровня, результирующий рост населения вернет доход к равновесию. Общество напрасно увеличивает популяцию, но доход на душу населения повысить невозможно.

Как изменить равновесный доход на душу населения? Эта простая модель демонстрирует следующие три способа.

Первый — «дары» смерти. Если общество поражено эпидемией, не хватает доступа к медицинскому обслуживанию и медикаментов и все в нестабильном, тревожном состоянии, то при любом уровне дохода на душу населения уровень смертности будет выше. Это означает, что кривая смертности пойдет вверх (рис. 1.2), обеспечивая более высокий уровень равновесия (от точкиАдо точкиВ). А если общество долго будет стабильным и качество медицинского обслуживания улучшится, кривая смертности поползет вниз, что приведет к снижению равновесного дохода. Эпидемии и волнения — отвратительные явления, но в мальтузианских условиях они могут привести к увеличению

Рис. 1.2.Чума — это благословение?

Второй путь — изменение репродуктивной культуры. Если социальная атмосфера более благоприятствует деторождению, возраст вступления в брак и деторождения снижается, то рождаемость будет увеличиваться при любом уровне дохода на душу населения. На рис. 1.3 это изменение проявляется в сдвиге вверх кривой рождаемости, в результате чего равновесие смещается от точкиАк точкеВ, а равновесный доход на душу населения снижается. Напротив, культура и политика, поощряющие более позднее деторождение, повысят равновесный доход.

Рис. 1.3.Увеличение рождаемости

Не разочаровали ли вас первые два способа изменения равновесного дохода? Разве древнее общество не могло способствовать его увеличению за счет улучшения управления, внедрения инновационных технологий и расширения рынков? Неужели это волшебное оружие для стимуляции экономического роста в современном обществе бесполезно в обществе аграрном?

Нельзя сказать, что совсем бесполезно. В мальтузианской модели существует третий способ изменения равновесного дохода на душу населения. Как упоминалось ранее, технологический прогресс может временно поднять его выше равновесного уровня. Пока технологический прогресс будет продолжаться, доход на душу населения продолжит отклоняться от статического равновесия. Если предположить, что темп технологического прогресса — постоянная положительная величина, под его влиянием доход на душу населения стабилизируется на позиции выше статического равновесия, образуя динамическое равновесие [Persson, 1988]. Конкретное его положение зависит от противостояния двух сил: технологический прогресс смещает равновесие вправо, а рост населения — влево. Там, где обе силы окажутся равны, и возникнет динамическое равновесие (рис. 1.4). Это похоже на растягивание пружины. Чем дальше вы растягиваете пружину, тем больше сила упругости, которая возвращает ее в исходную форму. Баланс между натяжением и эластичностью определяет, насколько растянется пружина. Поэтому я называю этот метод достижения более высокого дохода на душу населения с опорой на непрерывный технологический прогресс «эффектом пружины».

Рис. 1.4.Динамическое равновесие

Под действием этого эффекта, если правительство улучшит управление, будет поощрять исследования и разработки и поддержит процветание рынка, сможет ли оно способствовать непрерывному технологическому прогрессу и тем самым увеличить (динамический) равновесный доход на душу населения?

Да, но эффект пружины слишком слаб. До промышленной революции средний темп технологического прогресса древних обществ, если приблизительно измерять ежегодными темпами прироста населения, составлял менее 0,1%. Такой медленный прогресс существенно повлияет на доходы только в том случае, если мальтузианский эффект (влияние дохода на душу населения на рост его численности) будет крайне слабым. Возьмем в качестве аналогии пружину: для натяжения с таким небольшим усилием вам придется растягивать ее очень долго, если сама пружина не ослаблена, т. е. чувствительность натяжения к расстоянию очень мала. С экономической точки зрения это означает, что рождаемость и смертность слабо зависит от дохода на душу населения. Однако независимо от того, насколько расслаблена пружина, пока она не сломается от растяжения (произойдет пластическая деформация), сила упругости будет расти с увеличением расстояния, ведь ее нельзя растягивать бесконечно. В итоге доход на душу населения все равно останется на определенном уровне. Хотя он и будет выше пересечения кривых рождаемости и смертности, но продолжать расти он не будет. Некоторые ученые на основании этого эффекта заявляют, что Мальтус ошибался, и утверждают, что древнее общество давно избавилось от мальтузианского равновесия. Очевидно, что это преувеличение.

Три вышеприведенных метода исчерпывают способы увеличения долгосрочного дохода на душу населения в соответствии с мальтузианской моделью. Поэтому в «Опыте закона о народонаселении» Мальтус пишет, что по сравнению с мальтузианским механизмом остальные трудности второстепенны и несущественны. Этот закон ограничивает весь биологический мир, и неясно, как люди могут избежать его [Мальтус, 2023].

Ученые, знакомые с мальтузианской теорией, обычно испытывают смешанные чувства по поводу войн и эпидемий в древние времена. С одной стороны, они называют такие события катастрофами, а с другой — способом ослабить демографическое давление. Человечество либо забредает в дебри нищеты, либо падает в пучину войны и чумы. Куда ни ступи — везде окажешься в мальтузианской ловушке.

Профессор Кларк в книге «Прощай, нищета!» выражал отчаяние при помощи двух парадоксов:

В 1776 г., когда в Британии еще существовала мальтузианская экономика, призывы Адама Смита к правительству снизить налоги и бережнее расходовать средства были в основном бессмысленными.

Хронические недуги отсталых стран современного общества — войны, насилие, волнения, неурожаи, развал общественной инфраструктуры и плохие санитарные условия — на самом деле были друзьями человечества до 1800 г.

Сходные слова произносил ученый династии Цин Хун Лянцзи в трактате «Чжипин пянь» («Об управлении и благополучии империи»):

[Некто] спросил: «Есть ли способ на небе и на земле [решить эту беду]?»

[Мы] ответили: «Наводнения, засухи и болезни — это способ, которым небо и земля управляют [численностью] населения. Однако от наводнений, засух и болезней погибли лишь одна-две десятых населения».

[Некто снова] спросил: «Есть ли у государя и министров способ [решить эту беду]?»

[Мы] ответили: «[Нужно] сделать так, чтобы в диких краях не было пустующих полей, чтобы в народе не осталось лишней [трудовой] силы. На новые границы [надо] направить поселенцев, чтобы возделывать поля; там, где земельных податей слишком много, [необходимо] взвесить прошлое и настоящее и сократить их; запретить показные растраты, обуздать слияния [в клики]; [если] произойдет наводнение, засуха или мор, [нужно] открыть государственные закрома и вынуть всё из казны на помощь [пострадавшим], и только так. Это и есть способы, которыми государь и министры могут решить [эту беду]. Главное, [если] благополучное управление [продолжается] долго, небо и земля не могут не рождать людей, но того, что они используют для прокормления людей, изначально было не более, чем в этом числе. [Если] благополучное управление [продолжается] долго, государь и министры не могут заставлять людей не рождаться; всего, что могут сделать государь и министры для народа, не более способов, чем было перечислено».

В переводе на современный язык: чем людей больше, тем они беднее. Ни природа, ни правительство («государь и министры») не могут решить эту проблему. «Небо и земля распределяют население» только при помощи «наводнений, засух и мора», но все это ведет к смерти не

Согласно мальтузианской теории, такая практика хорошего управления для людей может оказаться даже вредной. Только представьте: случились засуха или наводнение и правительство открыло склады для выдачи зерна, чтобы люди, которые иначе умерли бы от голода, могли выжить. Тогда плотность населения в этом районе увеличится, а когда катастрофа минует, жизнь станет еще беднее, причем следующее бедствие будет еще более трагичным. По словам Хун Лянцзи, это называется «вмешательством государя и министров» в «методы управления неба и земли». Поэтому книга, в которой профессор Кларк представил мальтузианскую теорию, и называется «Прощай, нищета!»: отказ от такой благотворительности становится одной из политических рекомендаций в мальтузианской теории.

Помощь в случае стихийных бедствий бесполезна, а снижение налогов еще хуже. Первоначально налоги еще могут уходить на поддержание расточительной и развратной жизни небольшого числа людей, и со снижением налогов исчезнут богатые дворцы и павильоны. Жизнь станет более благополучной в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной рост населения вернет людей в нищету. Снижение налогов не может навсегда повысить уровень жизни и приведет к уменьшению долгосрочного равновесного дохода на душу населения из-за более равномерного распределения.

На этом я заканчиваю изложение мальтузианской модели. Эта модель стала для бесчисленных ученых отправной точкой в понимании истории. Сбор доказательств, построение моделей и интерпретация событий — все вращается вокруг этой базы. В данной книге есть еще три подобные модели. Вы можете спросить: «Но я же не из академических кругов, зачем мне изучать эти модели?»

Ради исторического взгляда.

Детали забываются после прочтения, а то смутное, что остается, — как раз и есть исторический взгляд. Ведь большинство людей читают историю, «глядя лишь на общую картину».

Независимо от того, изучаете ли вы социальные науки или нет, ваш взгляд на историю — набор грубых или усовершенствованных моделей. Чтобы отшлифовать их, вы, возможно, проглотили десятки исторических книг. И после поглощения многих и разных «внутренних сил» их нужно превратить в собственное кунг-фу, а еще должен быть способ открыть на историю оба глаза. Базовые модели социальных наук представляют собой конденсацию исторических взглядов, и их понимание поможет вам совершить скачок в собственном осознании истории.

В этой книге вы сможете отведать понемногу от четырех эталонных моделей. Первая — приведенная выше мальтузианская модель, которая соответствует традиционному мальтузианскому взгляду на историю. Последние три — новые модели, призванные заменить мальтузианскую и соответствующие новому взгляду на историю, о котором я расскажу здесь. При изучении этих моделей самым полезным опытом будет не чтение, а последующий анализ, самостоятельные размышления и понимание того, как эти модели перекликаются с реальностью.

Загадка слабости мальтузианского эффекта

Как упоминалось в предисловии, отношение историков экономики к мальтузианской теории можно охарактеризовать как «принципиальное принятие и небольшое сомнение». Принимается объяснение мальтузианской ловушки, предложенное Мальтусом, а сомнению подвергается слабость эффекта.

Но я обнаружил прямо противоположное: объяснение Мальтусом ловушки бедности неверно, а вот слабость мальтузианского эффекта как раз разумна и логична и не влияет на правильность или неправильность теории.

Мальтузианский эффект содержит три элемента: богатые рожают, бедные умирают, перенаселение ведет к бедности. Из них наиболее значим последний: когда население увеличивается, доход на душу будет снижаться. Когда численность людей увеличивается на 1%, сокращение дохода обычно превышает 1% [Lee, 1987; Lee, Anderson, 2002]. Странности происходят с элементами «богатые рожают» и «бедные умирают»; если их объединить, темпы чистого прироста населения будут ускоряться вместе с повышением доходов. Но в данных этот эффект далеко не очевиден.

Вроде бы кажется естественным, что богатые рожают, а бедные умирают. Может ли уровень смертности не расти, а рождаемости — не падать в годы нехватки продовольствия и одежды? К счастью, на этот вопрос можно ответить с помощью данных. Профессор Кларк оценил реальный доход на душу населения в Великобритании в промежутке с 1200 до 1800 г. после исключения ценового фактора [Clark, 2010], используя данные за каждые 10 лет (рис. 1.5). Посмотрим, бывало ли в истории так, что повышение дохода на душу населения влекло за собой ускорение прироста населения.

Рис. 1.5.Зависимость между скоростью изменения численности населения и реальным доходом на душу в Великобритании с 1200 по 1800 г. по десятилетиям

Мы используем данные по Великобритании, поскольку в большинстве случаев крещения и похороны в англиканской церкви охватывают почти все рождения, болезни и смерти в стране, а данные собираются и подсчитываются. Мы можем видеть, что связь между доходом на душу населения и скоростью изменения его численности на рис. 1.5 не особо существенна. Пунктирная линия, построенная по точкам выборки, не только не имеет значительного подъема — она слегка наклонена вниз.

Согласно мальтузианской модели, существует три источника изменений дохода на душу населения: первый — отклонение дохода от равновесного и последующий регресс при технологических, климатических и прочих катастрофах; второй — сдвиг равновесия, вызванный сдвигом кривых смертности и рождаемости; третий — ускоренный технологический прогресс, «растянувший пружину» и увеличивший доход. Читатели могут сами убедиться, что тут должна существовать положительная корреляция между доходом на душу населения и темпами его прироста. Таким образом, возникновение вышеупомянутых аномалий объясняется либо тем, что точность исторических данных находится не на должном уровне, либо тем, что мальтузианский эффект довольно слаб: доход на душу населения не оказывает большого влияния на его рост.

В 600-летнем периоде может быть смешано слишком большое количество структурных изменений. Если мы сосредоточимся на более коротком периоде и изучим годовые данные, сможем ли мы найти следы мальтузианского эффекта? На рис. 1.6 показана взаимосвязь между годовым коэффициентом рождаемости, коэффициентом смертности и уровнем реального заработка в Великобритании с 1539 по 1836 г. Крестики — это точки данных об уровне смертности, а кружочки — точки данных об уровне рождаемости.

Рис. 1.6.Зависимость между годовым уровнем рождаемости, смертности и уровнем реального заработка в Великобритании с 1539 по 1836 г.

Источник: Wrigley, Schofield, 1989

Удивительно, но существенной связи между смертностью и реальным заработком, скорректированным с учетом инфляции, нет, а положительная корреляция между уровнем рождаемости и реальным заработком незначительна. В этих данных мальтузианский эффект действительно есть. Но главная причина его существования не в том, что в годы бедствий от голода и холода умирает больше людей, а в том, что в хорошие годы у людей рождается больше детей.

Однако рост рождаемости в благоприятных условиях по-прежнему ограничен. Судя по

Однако судить о величине мальтузианского эффекта по рис. 1.6 было бы слишком примитивно. Из-за некоторых характеристик демографических и экономических данных в динамических рядах тестирование этого эффекта на самом деле представляет собой очень сложную задачу[14], необходимо провести определенную эконометрическую обработку эндогенности данных. Демографы и историки экономики на основании данных о населении и экономике Великобритании за период с XVI по XIX в. для оценки мальтузианского эффекта создали много академических изданий. Эта литература все еще на стадии разработки, но все авторы утверждают: хотя английское общество в тот период демонстрировало характеристики мальтузианской ловушки на макроуровне — средний заработок не показывал тенденции к росту, — ее влияние на богатство и бедность было на удивление слабым.

Разумеется, «на удивление слабым» по сравнению с тем, чего обычно можно ожидать от млекопитающих. Мы знаем, что мальтузианский эффект применим и к животным. При экзогенном воздействии, если количество особей в популяции животных уменьшается, средние ресурсы, которыми располагает каждое из них, увеличиваются, и скорость роста популяции также возрастает, в результате чего ее размер возвращается к исходному равновесию. Зоологи, как и демографы, могут оценить, насколько быстро восстанавливается система.

Согласно мальтузианской теории, эта скорость конвергенции представляет собой произведение эффекта «богатые рожают, бедные умирают» и эффекта «бедности от перенаселения», которым измеряется общая величина мальтузианского эффекта. Мой научный руководитель, демограф Рональд Ли, обнаружил, что типичная скорость конвергенции человеческих обществ примерно вдвое меньше, чем средняя скорость конвергенции нескольких видов крупных млекопитающих [Lee, 1987]. Исходя из этого типичному человеческому обществу потребуется 70 лет, чтобы восстановить половину утраченного населения[15].

Животные часто сталкиваются с конкуренцией других видов в той же экологической нише. Если умрет половина лошадей, останутся овцы, которым тоже нужно пастись, и ресурсы, которыми пользуется каждая лошадь, будут ограничены, поэтому эффект «больше лошадей означает бедность» должен быть относительно слабым. А люди занимают в природе монопольное и доминирующее положение и должны демонстрировать более очевидный мальтузианский эффект. Таким образом, приведенные выше факты удивительны.

Позже Рональд Ли обновил метод измерения и с его помощью пересчитал данные по Великобритании. На этот раз «период полураспада» составил 107 лет [Lee, Anderson, 2002]. Историки экономики Николас Крафтс и Теренс Миллс использовали данные Кларка (2005 г.) о заработной плате, чтобы провести свою оценку, и получили «период полураспада» в 91 год [Crafts, Mills, 2009]. Методы измерения, используемые в этих исследованиях, были различны, но выводы получились в основном одинаковые.

Неизвестно, справедливы ли эти выводы за пределами Великобритании[16]. Но в любом случае они напоминают нам: данные, скорее всего, будут отличаться от того, что мы себе представляем, и даже теория такого великого интеллектуала, как Мальтус, может натолкнуться на стену реальности.

Что касается результатов исследований Рональда Ли и его коллег, то чаще всего на основе литературных источников делается вывод, что британское общество избавилось от мальтузианской ловушки репродуктивного поведения до 1800 г., а затем и от экономической. Другие на базе этой взаимосвязи рассматривают первое как условие второго, полагая, что поздние браки и рождение детей в Британии Нового времени, а также большее количество незамужних женщин сыграли свою роль в стимуляции промышленной революции. Кроме того, чтобы воплотить ценность своих исследований, ученые часто связывают правильность мальтузианской теории с силой мальтузианского эффекта. Когда он слабо подтверждается эмпирическими данными, ученые намекают, что их статьи помогут определить, правильна или ошибочна мальтузианская теория.

Подавляющее большинство критических замечаний к введению в мальтузианскую теорию в книге «Прощай, нищета!» исходит из этого фактора. Если эффект так слаб, можем ли мы доверять теории? Но, как я уже отмечал в предисловии, кризис доверия, вызванный загадкой ее эмпирической слабости, фундаментально Мальтуса не поколебал.

Во-первых, из-за ограниченности данных тестирование мальтузианского эффекта в основном сосредоточено на примерах из Европы, особенно Англии Нового времени. Репрезентативность выборки спорна. При этом даже в данных по Великобритании еще присутствуют слабые следы мальтузианского эффекта: доход на душу населения может значительно отклоняться от равновесного, поэтому, применяя теорию в краткосрочном анализе в масштабе десятилетий, стоит быть крайне осторожными. Однако основной вклад теории лежит не в этой временной шкале.

Мальтуса помнят, поскольку верят, что он объяснил ловушку. Считается, что именно мальтузианский эффект препятствует увеличению дохода на душу населения в масштабе тысяч лет. Даже если он очень слаб, пока он продолжает действовать, он способен прочно удерживать доход на душу населения в мире на очень низком уровне [Кларк, 2013], ведь капля камень точит.

Основная гипотеза мальтузианской теории состоит из двух частей: во-первых, ловушка бедности существует уже тысячи лет; во-вторых, она действительно вызвана мальтузианским эффектом. Академическое сообщество принимает теорию, поскольку эти два положения не оспаривались в прошлом.

Вопреки подходу, используемому в научных работах, я не подвергаю сомнению силу мальтузианского эффекта. Причина его слабости в том, что эти предполагаемые эффекты — не то, что на самом деле хотят оценить ученые, они не составляют истинную основу мальтузианского эффекта. Слабость этих «псевдомальтузианских эффектов» имеет вполне естественное объяснение. Независимо от того, значимы они или нет, их недостаточно, чтобы отрицать существование эффекта, не говоря уже о том, чтобы опровергнуть саму теорию. Только два приведенных выше утверждения действительно определяют ее правильность или неправильность. Если их опровергнуть, то независимо от того, насколько значимой будет эмпирическая оценка мальтузианского эффекта, теория окажется неверной.

Сначала рассмотрим первое утверждение: существование мальтузианской ловушки.

Доказательства мальтузианской ловушки

Для подтверждения существования ловушки нужны исторические данные, охватывающие тысячи лет и собранные по всему миру. Экономисты Куамрул Ашраф и Одед Галор в 2010 г. опубликовали статью. В ней они взяли за показатель уровня технологического развития региона продолжительность периода, в течение которого он находился в аграрной эпохе, и тем самым проверили влияние прогресса на численность населения и подушевой доход.

Если сравнивать разные современные страны, в целом окажется, что в технологически развитых выше доход на душу населения, а плотность людей мало связана с уровнем технологий. Но мальтузианская теория подразумевает, что древнее общество — противоположность современному. Технический прогресс приведет к повышению плотности населения, но не увеличит доход на душу в долгосрочной перспективе. Что же ближе к реалиям древнего общества — современное общество или то, что описывает теория?

Данные о плотности населения и доходе на душу взяты из оценок Ангуса Мэддисона для населения и экономики в разных частях света в 1 и 1500 г. н. э. Ашраф

Рис. 1.7.Влияние времени вступления региона в аграрную эпоху на плотность населения в 1500 г.

Рис. 1.8.Влияние времени вступления в аграрную эпоху на доход на душу населения в 1500 г.

Еще одно доказательство, о котором взахлеб рассказывают историки экономики, — человеческий рост. Как мы все знаем, он определяется генами и средой. Влияние генов в основном отражается в различиях между особями внутри расы, но не между расами [Habicht et al., 1974]. Различия в среднем росте между этническими группами свидетельствуют о разнице в питании и пищевых привычках на эмбриональной стадии и в раннем детстве. Согласно закону больших чисел, рост действительно может отражать качество питания в обществе.

На рис. 3.6 в книге «Прощай, нищета!» показаны изменения роста европейских мужчин за последние 2000 лет, и я напрямую позаимствовал его оттуда (рис. 1.9). Судя по костям, найденным археологами, рост европейских мужчин колебался в районе 170 см и только чуть более 100 лет назад начал увеличиваться.

Рис. 1.9.Средний рост европейских мужчин в 1–2000 гг.

Источник: Steckel, Prince, 2001; Koepke, Baten, 2005

Профессор Ричард Штеккель, один из тех, кто предоставил данные для диаграммы, также собрал информацию о росте, измеренном во время призыва на военную службу в различных европейских странах в середине XIX в. Средний рост британских солдат в то время составлял 166 см, а во Франции — 165 см. Он почти аналогичен росту китайских мужчин того же времени [Baten et al., 2010].

Средний рост голландских мужчин, которые сейчас признаны самыми высокими в мире, в середине XIX в. составлял всего около 165 см. И именно тогда голландские мужчины начали стремительно расти: через полтора столетия показатель увеличился более чем на 15 см. Рост японских мужчин претерпел аналогичные изменения: менее чем 160 см во время Реставрации Мэйдзи и более чем 170 см сегодня.

Если кому-то кажется, что данные о доходе на душу населения неточны, то данные о росте всегда должны быть надежными. Он отражает уровень питания эмбрионов и маленьких детей, и пока семья хорошо живет, а беременных и детей не ущемляют в еде и одежде, разве рост не отражает доход на душу населения? Таким образом, низкий рост и стагнация рассматриваются как основные доказательства мальтузианской ловушки.

Другой набор данных имеет аналогичную ценность. На рис. 1.10 показаны изменения ожидаемой продолжительности жизни в Великобритании с 1543 по 2011 г. По состоянию на 1800 г. ожидаемая продолжительность жизни британцев в основном составляла менее 40 лет. Средняя продолжительность жизни так же, как и средний рост, увеличилась после 1850 г.

Рис. 1.10.Ожидаемая продолжительность жизни в Великобритании в 1543–2011 гг.

Источник: Roser, 2016

Данные Мэддисона, рост скелета и средняя продолжительность жизни — три важных подтверждения взгляда Мальтуса на историю. Самым простым его изложением можно считать диаграмму профессора Кларка, которую я приводил в предисловии (см. рис. П.1).

На рис. П.1 отображены взлеты и падения глобального дохода на душу населения за последние 3000 лет по предположениям современного ученого. После 1000 г. доход на душу населения в мире на некоторое время возрос благодаря расцвету сунского Китая. Это привело к повышению плотности населения и более тесным контактам между Востоком и Западом. Однако после падения династии Сун для растущего населения настали тяжелые времена. Затем, с завоеваниями династии Юань, связь между Востоком и Западом способствовала более широкому распространению инфекционных заболеваний. Истребив множество людей, «Черная смерть» привела к тому, что в XIV в. доход на душу населения начал расти и достиг своего пика в XVI в. В это время с открытием Нового Света, завершением религиозной Реформации и развитием Просвещения европейская цивилизация вступила на путь быстрого развития, а в отдельных регионах пока наблюдался небольшой рост дохода на душу населения, но это никак не могло изменить общую тенденцию к снижению мирового дохода на душу по мере увеличения численности людей. После того как из Нового Света в Старый (включая Китай) были завезены богарные культуры (батат, картофель, кукуруза, арахис), люди перестали умирать от голода в неурожайные годы и накопили себе на эру процветания, однако в то же время жизнь жителей Старого Света в условиях беспрецедентного демографического давления была очень тяжелой.

Но независимо от того, как колебался доход на душу населения до 1800 г., величина отклонений была незначительной по сравнению с изменениями после промышленной революции. Начиная с XIX в. эволюция мирового дохода на душу населения продемонстрировала две отличительные характеристики: стремительный рост среднемирового показателя и различия в путях экономического развития разных стран. В тех, которые не смогли достичь высоких темпов экономического роста, даже произошло снижение дохода на душу населения.

Если вы принимаете мальтузианскую теорию и подтверждающие ее доказательства, в вашем сознании уже должна сформироваться похожая картина. Возможно, вы даже согласитесь со спорным моментом в «Прощай, нищета!». Вот что писал Кларк:

В истории человечества произошло только одно событие: промышленная революция, которая началась около 1800 г.

До революции царила тягостная тишина, после нее все бросились конкурировать друг с другом.

История человечества — этоOne-Event History(история одного события).

После публикации книги «Прощай, нищета!» эти два утверждения подверглись критике многих историков экономики [Allen, 2008; De Vries, 2008]. Но насколько можно судить, почти вся она сводится к тому, что утверждение об «истории одного события» слишком обидно, демонстрирует неполную осведомленность об изменениях в древней истории и не выказывает уважения к прилежным исследователям этого периода.

Все комментаторы упустили суть.

Есть только один ключевой момент: теория Мальтуса неверна. Доказательства, перечисленные в этой главе, в лучшем случае свидетельствуют о существовании мальтузианской ловушки, и ни одно из них не выдерживает критики (глава 4). И вот что важнее всего: даже если существует долгосрочная ловушка бедности, истинная ее причина заключается не в мальтузианском механизме (глава 6 и глава 7).

Более 200 лет благовония воскурялись в пустом святилище.

Друзья, вы готовы? Мысленное путешествие официально начинается здесь. В главе 2 и главе 3 мы взглянем на истинную логику экономической жизни древности под мальтузианской маской.

Краткие итоги

• В мальтузианской модели возможности изменения долгосрочного равновесия крайне ограничены. Поэтому Мальтус верил, что человечество никогда не избавится от открытого им железного закона бедности.

• Эмпирически мальтузианский эффект очень слаб. Но считается, что его в любом

• Эмпирическая основа мальтузианской теории включает данные Мэддисона, а также физический рост и ожидаемую продолжительность жизни древних людей.

Глава 2. Двухсекторная модель

Путеводитель

В этой главе представлена теория полезных продуктов.

Первоначально это было простое и популярное расширение традиционной модели, призванное компенсировать несоответствия теории Мальтуса фактам при объяснении изменений дохода на душу населения в древние времена. Но эта теория может привести к загадке сбалансированного роста, неразгаданной тайне, которая угрожает самой сути мальтузианской теории.

В главе 3 будут обсуждаться биологические основы теории полезных продуктов, а в главе 4 я опровергну представленные в главе 1 факты, которые на первый взгляд подтверждают мальтузианскую теорию.

Прежде чем вы начнете читать эту главу, позвольте мне объяснить порядок этих трех глав. Первоначально мне стоило бы следовать изложенным в главе 1 доказательствам теории Мальтуса и прямо указать на ошибки в них. Однако, чтобы понять эти недочеты, нам нужны новые теоретические рамки — теория полезных продуктов, основанная на двухсекторной модели. Поэтому в главе 2 я расскажу о теории полезных продуктов, а уже после того, как у меня появится теоретическая основа, в главе 4 укажу на ошибки в доказательствах.

Я рассматриваю биологические основы теории полезных продуктов в главе 3. Если, дочитав ее до середины, читатель захочет узнать, почему я разделяю секторы экономики именно так, почему выбрал именно этот способ разделения ее на два сектора, не волнуйтесь: глава 3 даст вам ответ.

Почему я должен познакомить вас с теорией полезных продуктов, прежде чем обсуждать ее биологическую основу? Потому что модель — смысл и назначение гипотезы. С точки зрения когнитивной психологии смысл должен идти впереди аргументов. Если следовать привычке академических статей и сначала обсуждать гипотезы, а затем представлять модели, обычные читатели будут сбиты с толку и зададутся вопросом: в чем смысл этих дискуссий? Поэтому сначала я представлю модель, а затем, в главе 3, целенаправленно рассмотрю, обоснованы ли ее допущения. Читая о двухсекторной модели в этой главе, не волнуйтесь, что это какой-то воздушный замок. Фактическая основа, доказательства и причины, по которым теория «должна быть именно такой», представлены в главе 3.

Впервые я заметил неадекватность мальтузианской модели после прочтения статьи «Проба ВВП династии Мин» (валового внутреннего продукта), написанной доктором Гуань Ханьхуэем и профессором Ли Даокуем. Профессор Ли Даокуй был моим преподавателем на факультете экономики и менеджмента Университета Цинхуа; Гуань Ханьхуэй учился у него в докторантуре, а затем преподавал в институте экономики Пекинского университета и был в свое время моим коллегой. Гуань Ханьхуэй и Ли Даокуй отметили, что оценка Мэддисоном ВВП на душу населения во времена династии Мин слишком высока[18].

Оценка ВВП древнего общества — работа неблагодарная. Нужно было найти исторические записи, чтобы оценить выходную стоимость различных продуктов. Большая часть информации, которую удалось обнаружить, касалась сельскохозяйственной продукции. После расчета этой части, чтобы получить стоимость продуктов всей экономики, нужно было изучить долю сельхозпродукции в ней. Поскольку достоверных данных для оценки доли промышленности, торговли и сельского хозяйства, а также точного размера ВВП нет, в статье не приведена точная цифра. Без данных оставалось полагаться только на предположения. Кто-то утверждал, что сельское хозяйство составляло 90%, другие — что 50%, и в итоге ни до чего не договорились.

Очевидно, что для оценки ВВП или дохода на душу населения древнего общества важнее всего понять долю промышленности и торговли в экономике. Данных о сельскохозяйственном производстве много, но, какими бы ясными они ни были, ежедневное потребление калорий человеком всегда будет составлять около 2000. Каким бы богатым ни было общество, у людей не может быть больше одного желудка. В итоге величина дохода на душу населения зависит от соотношения промышленности и торговли. Вот простейший пример: допустим, доля промышленности и торговли в династии Сун была выше, чем в династии Мин, и если бы потребление сельхозпродукции при Сун было не ниже, чем при Мин, доход на душу сунского населения, безусловно, был бы выше, чем минского.

В то время я как раз читал книгу профессора Кларка «Прощай, нищета!» и очень увлекся ею, поэтому связал его мысли с мальтузианской теорией. Какими могут быть причины того, что доход на душу населения в одном обществе выше, чем в другом, согласно мальтузианской модели? Если применить факторы, перечисленные Кларком, то можно ли прийти к выводу, что история династии Сун была слишком короткой и демографическое давление не успело проявиться, или причина в том, что люди в династии Сун не любили мыться, поздно рожали, страдали от эпидемий и часто воевали? Все это не кажется разумным.

Китайцы, немного знающие историю, вероятно, скажут, что это очевидно: при Сун была рыночная экономика, а при Мин, по крайней мере на заре династии, — управляемая. Как же Сун могла не быть богатой и как Мин могла существовать? Однако, согласно мальтузианской модели, рыночная экономика в лучшем случае увеличивает плотность населения и общий объем экономики и не оказывает долгосрочного влияния на доход на душу населения. Профессор Кларк даже утверждал, что «Богатство народов» Адама Смита, опубликованное в 1776 г., не имело руководящего значения для роста дохода на душу населения в его эпоху (он употребил слово pointless). Возможно ли, что наше представление о династии Сун ошибочно? Может, на самом деле доход на душу населения при ней не был выше, чем при Мин?[19]

Экономический анализ технологического воздействия

На сердце легла непреодолимая тоска. И поэтому я внес небольшие изменения в мальтузианскую модель, чтобы объяснить разницу в доходе на душу населения между древними обществами: я предположил, что различные товары с малой стоимостью по-разному влияют на рост населения. Например, приготовленные на парубулочки и телогрейки очень важны для роста населения, а золотые и серебряные украшения, диковинные горы и скалы и развлекательное искусство малых форм на него влияют мало. И так я делю продукты традиционной модели на две группы: первая — продукты первой необходимости, для выживания, а вторая — второй необходимости, полезные.

И каков же будет результат такого простого изменения? Здесь нелишне сначала разогреться небольшой аллегорической моделью. Представим себе небольшой остров, где каждый день производитсяАкокосовых орехов. Если один орех может прокормить одного человека, остров может прокормитьАчеловек. Если будет больше кокосов, то станет больше людей, а если меньше, то и людей

Теперь предположим, что еще на острове каждый день выращиваютBроз, которые увядают с каждым днем. Они могут приносить удовольствие, но не утолять голод. Очевидно, что когда мальтузианский эффект ограничивает каждого человека возможностью наслаждаться только одним кокосом, уровень счастья на душу населения будет полностью определяться количеством роз на человека. Поскольку население в долгосрочном периоде будет равно числу кокосовА, количество роз составит отношениеBкА(B/A), т. е. роз к кокосам. Когда оно увеличивается, равновесное благосостояние на душу населения растет; когда уменьшается, то падает.

Мальтузианский эффект может ограничить только количество кокосов на душу населения (1), но не количество роз. Основная гипотеза мальтузианской теории — так называемый технический прогресс не влияет на долгосрочное благосостояние — подтверждается только тогда, когдаAиBизменяются одновременно. Пока корректировки в производстве кокосов и роз не синхронизированы, равновесное благосостояние на душу населения будет меняться и существует слишком много факторов, вызывающих эти асинхронные перемены. Например, рост производства роз (технический прогресс) может увеличить благосостояние на душу населения, но и сокращение производства кокосов (технологический спад) тоже. Поскольку люди предпочитают розы, они превращают землю, где раньше выращивали кокосы, в розовые сады (культурные изменения), которые могут дополнительно улучшить благосостояние на душу населения.

Если считать кокосы сельхозпродукцией, а розы — метафорой для обрабатывающей промышленности и сферы услуг, то причина богатства Древнего Рима и династии Сун заключалась в том, что отношение роз к кокосам там было относительно высоким. Мальтузианский эффект невозможно устранить из-за высокого благосостояния, вызванного смещенной структурой производства.

Моделирование с помощью аллегорий полезно для развития интуиции, но в ущерб точности, поскольку большинство продуктов влияют на рост населения очень мало. Хотя по насыщенности говядина на единицу стоимости не так хороша, как картофель, это тоже продукт питания. Повлияют ли эти факторы на вывод из модели? Аллегорической модели на этот вопрос ответить трудно. Итак, ниже я представлю геометрическую версию двухсекторной мальтузианской модели. Эта геометрическая модель станет основой для дальнейших рассуждений, и я буду шаг за шагом знакомить вас с ней. Если позволяют условия, читайте, выводя эту модель в уме, чтобы гарантированно понять ее и научиться применять. Если оставить в стороне утилитарную цель, вывести эту модель — все равно что полчаса играть в судоку. Это само по себе очень увлекательное занятие.

Читателям, изучавшим экономику, рис. 2.1 очень хорошо знаком. Однако, учитывая, что некоторые с ней не сталкивались, дам краткое пояснение: рис. 2.1 — система координат, в которой показан объем производства и потребления человека. При допущении, что все в обществе одинаковы, система координат представляет объем производства и потребления во всем обществе — причем именно на душу населения. Предположим далее, что в этом обществе есть только два вида продукции: сельскохозяйственная и промышленная. Горизонтальная ось представляет сельскохозяйственную, потребляемую типичным человеком (аналогично кокосу), а вертикальная — промышленную (аналогично розам). Просто возьмите произвольную точку в этой системе координат, например (1, 1). Она будет означать, что «среднестатистический человек» потребляет 1 единицу сельскохозяйственной продукции и 1 единицу промышленной.

Рис. 2.1.Бинарная модель

На рис. 2.1 изображены две сплошные кривые. Восходящая называется границей производственных возможностей (англ.production possibility frontier — PPF). Как следует из названия, она отражает производственные возможности. При наличии технологий, ресурсов и населения производство может осуществляться только в точках нижней левой области, но не в верхней правой. Граница производственных возможностей выпукла и изогнута вправо, потому что я следую общему предположению в экономике: средства производства имеют разную применимость к различным продуктам. Например, горные районы больше подходят для добычи полезных ископаемых и производства промышленных товаров, а равнинные земли — для посадки и производства сельхозпродукции. Если такой разницы в применимости нет, промышленные и сельскохозяйственные продукты всегда можно обменять в фиксированной пропорции — например, если произвести на 1 единицу сельскохозяйственной продукции меньше, допустимо произвести на 10 единиц промышленной продукции больше. Тогда граница возможности производства должна представлять собой прямую линию с наклоном –10. Но поскольку разные ресурсы подходят для производства различных вещей, если сейчас будет издан приказ о том, что и горные, и равнинные земли должны использоваться для производства сельхозкультур, то, несмотря на все потери промышленной продукции, на нее уже не выменять значимого увеличения производства сельскохозяйственной. Поэтому, чем ближе граница производственных возможностей к оси координат, тем больше она сворачивается внутрь и приобретает дугообразную форму.

Модель предполагает, что все члены общества равны, нет классовых или региональных различий и необходимости торговать друг с другом, поэтому возможность производства эквивалентна возможности потребления. Серая зона — совокупность не только производственных возможностей «типичного индивида», но и потребительских. В какой же точке в пределах производственных возможностей этот типичный индивид стал бы потреблять?

Все зависит от предпочтений. Для их описания в экономике используются кривые безразличия. Это не одна линия, а многочисленные контурные линии. Что такое кривая безразличия? Вы можете себе представить, что в первом квадранте индивиду больше всего нравится положительная бесконечная сельскохозяйственная продукция плюс положительная бесконечная промышленная, а больше всего его раздражает, конечно, (0, 0). Если между этими крайностями мы воспользуемся кривой, соединяющей все точки потребления с одинаковым удовлетворением (степенью полезности), образуется целый кластер кривых безразличия. Они также называются кривыми равной полезности. Например, кто-то считает, что три сельскохозяйственных продукта и два промышленных (3, 2) обеспечивают такую же полезность, как один сельскохозяйственный и шесть промышленных (1, 6). Тогда точки (3, 2) и (1, 6) должны находиться на одной кривой безразличия. Если это нормальный человек и ему больше нравятся оба товара, то все кривые безразличия должны иметь наклон вниз и не пересекаться. Чем выше они, тем больше полезность.

Никому из нас не нравится иметь только один продукт. Жизнь, основанная только на сельхозпродукции, слишком однообразна, а на одной промышленной трудно выжить. Лучше всего иметь всего понемногу и «искренне придерживаться срединного пути». Это предпочтение умеренности проявляется в виде «живота» кривой безразличия, выпирающего вниз и влево. В экономике это называется «убывающей предельной нормой замещения»: когда потребление одного продукта заменяет потребление другого, ценность второго продукта относительно первого уменьшается. В результате можно отказаться от одной единицы первого продукта, если взамен получаешь большее количество второго продукта.

Какие выводы мы можем сделать в рамках этой модели? Прежде всего типичный человек выберет для потребления точку на границе производственных возможностей, поскольку для любой точки потребления ниже границы и в серой зоне есть точка, которая содержит больше и сельскохозяйственной, и промышленной продукции одновременно. Умные люди такой разницы не упустят. Во-вторых, этот человек обязательно выберет на границе производственных возможностей точку с наибольшей полезностью: точку потребления, которая максимально касается самой высокой кривой безразличия. Точка, удовлетворяющая этому условию, представляет собой точку касания между границей производственных возможностей и самой высокой кривой безразличия (точкаEна рис. 2.1). Поскольку эта точка отсечения — оптимальный выбор для типичного человека, она содержит всю информацию о благосостоянии на душу населения: сколько потребляется сельскохозяйственной и промышленной продукции.

На данный момент в книге представлено содержание основ экономики для первокурсников бакалавриата. Единственная разница в том, что в университетском курсе эта координата обычно представляет общий объем производства и общего потребления всей экономики, а здесь — производство и потребление на душу населения.

В этой небольшой разнице и проявляется мальтузианский эффект: объем производства и численность населения не могут изменяться пропорционально в краткосрочной перспективе, поэтому увеличение или уменьшение популяции повлияет на положение границы производственных возможностей на душу. (Приведенная ниже «граница производственных возможностей», если не указано иное, относится к показателю на душу населения, а не к общему количеству.)

Если население увеличится, общественное производство может несколько расшириться, но коэффициент расширения не способен угнаться за темпами роста населения (например, если оно увеличится на 10%, производство вырастет только на 5%). В результате ресурсы на душу населения сократятся, граница производственных возможностей, она же граница возможностей потребления, сузится, и оптимальная точка потребления, конечно, также снизится. А если население уменьшится, граница возможностей производства на человека расширится вовне, а оптимальная точка потребления повысится следом.

Изменения в потреблении на душу, в свою очередь, повлияют на рост населения. Охарактеризуем это третьей линией, которая не встречается на занятиях по основам экономики. Как только мы нарисуем ее, модель станет живой. Это линия баланса численности населения (рис. 2.2).

Рис. 2.2.Линия баланса численности населения

Поскольку темпы прироста населения зависят от потребления сельскохозяйственной и промышленной продукции на душу, мы естественным путем можем найти набор точек в системе координат. В этих точках темпы прироста равны нулю — население находится в равновесии. Справа от этой линии потребление на душу превышает потребность в поддержании численности населения, и оно будет увеличиваться; слева потребления недостаточно для поддержания баланса численности населения, и оно будет уменьшаться. Эта линия круче, чем кривая безразличия, и близка к вертикали, ведь сельскохозяйственная продукция важнее для роста населения, чем промышленная (если кривая безразличия круче линии баланса населения, это эквивалентно обмену позициями между промышленными и сельскохозяйственными продуктами; если поменять местами маркеры вертикальной и горизонтальной осей, это не повлияет на анализ). В случае с кокосами и розами последние никак не влияют на прирост населения, и соответствующая линия баланса численности вертикальна. Эта геометрическая модель позволяет наклонить данную линию, чтобы обеспечить универсальность: в конце концов, некоторые промышленные продукты также имеют определенную ценность для выживания и воспроизводства, но они не столь эффективны, как сельскохозяйственные. Линия баланса численности населения на рисунке слегка выпукла к началу координат по той же причине, почему и кривая безразличия выдается вниз и влево: это тоже «снижающаяся предельная норма замещения»[20].

С помощью этих трех линий мы выстраиваем нашу модель. Как показано на рис. 2.3,а, мы проводим границу производственных возможностей, кривую безразличия и линию равновесия населения на одной картинке. Это позволяет сделать первое предположение: экономическое равновесие должно находиться выше линии баланса населения. В этом состоянии кривая безразличия касается границы производственных возможностей, а точка касания попадает точно на линию равновесия населения.

Рис. 2.3.Почему равновесие должно быть выше линии баланса населения

Почему так происходит? Представьте, что точка потребления на душу населения (точка касания между кривой безразличия и границей производственных возможностей) появляется на правой стороне линии баланса. Как показано на рис. 2.3,б, в точке касанияE’двух пунктирных линий потребление на душу населения превышает количество ресурсов, необходимых для поддержания баланса численности, в результате последняя увеличится, граница производственных возможностей сократится, а точка потребления на душу переместится в левый нижний угол, пока не достигнет линии баланса; популяция перестанет изменяться. А если точка потребления на душу населения будет располагаться слева от линии баланса, потребление окажется недостаточным для поддержания численности населения, и тогда оно начнет сокращаться, граница производственных возможностей станет расширяться, а потребление — уменьшаться, и точка потребления переместится в правый верхний угол, пока не достигнет линии равновесия населения. Следовательно, баланс экономики должен соответствовать балансу численности населения.

Это мальтузианское равновесие, которое содержит основные выводы мальтузианской модели. Например, если сейчас случится голод, то он приведет к сокращению населения, в результате чего граница производственных возможностей расширится наружу (рис. 2.3,б). Точка потребления переместится из исходного положения равновесияEв правую верхнюю частьE’, и в краткосрочной перспективе оно увеличится. НоE’находится справа от линии равновесия, поэтому по мере роста населения граница производственных возможностей будет сужаться, а экономика вернется отE’к линии равновесия. Для простоты анализа предположим, что граница производственных возможностей не изменит своей формы при увеличении или уменьшении численности населения (структура производства нейтральна к численности населения), а когда уляжется пыль, экономика все равно вернется в исходное состояние — в точкуЕ. Стихийные бедствия не меняют потребление на душу населения, доход или благосостояние. Тот же анализ применим к любому технологическому прогрессу, который не меняет форму границы производственных возможностей. Рост численности населения в итоге сведет на нет краткосрочное воздействие технического прогресса на доход на душу населения.

Но что, если появится новая технология, которая повысит эффективность производства промышленной продукции, но не повлияет на сельское хозяйство?

На рис. 2.4 показано влияние такой чисто промышленной технологии. Граница производственных возможностей расширится вверх — при наличии определенных ресурсов типичный индивид сможет производить больше промышленных продуктов. В краткосрочном периоде точка касания между границей производственных возможностей и кривой безразличия переместится отEкE’, и полезность на душу населения увеличится (рис. 2.4,а). ПосколькуE’временно находится справа от линии равновесия населения, оно, соответственно, увеличится, граница производственных возможностей пропорционально сузится вниз, а экономика упадет из точкиE’

Рис. 2.4.Увеличение равновесного благосостояния на душу населения вследствие промышленно-технического прогресса

Серьезных читателей это может не убедить. Причина, по которойE’’оказалась вышеE, заключается в том, что так нарисовали картинку, а если бы работали иначе, то, возможно,E’’оказалась бы ниже, чемE.

Это хороший вопрос. С таким же успехом вы могли бы попытаться выяснить, есть ли способ сделать новую точку равновесияE’’ниже точкиEпосле того, как граница производственных возможностей сузится в равной пропорции.

Попробовали? Получилось нарисовать? Вот только вышло криво, да?

В приложении к этой книге есть доказательство: такая аномальная ситуация действительно возможна, но предпосылкой для ее возникновения будет существование множественных равновесий, а предпосылкой такового, в свою очередь, — то, что продуктом для выживания станет товар Гиффена[21]. Товары Гиффена очень редки в экономике, и эти две предпосылки — необходимое, но не достаточное условие, поэтому такие ненормальные ситуации встречаются крайне редко и нам не нужно беспокоиться об общности приведенного выше вывода. Но я продолжу обсуждение товаров Гиффена в приложении.

Вышеупомянутая модель может частично объяснить, почему, хотя и династия Сун, и династия Мин находились в мальтузианском равновесии, доход на душу в первой мог быть выше или даже намного выше, чем во второй. Рыночная экономика может способствовать как промышленному развитию, так и развитию сельского хозяйства, но промышленности все же больше[22]. Пока рыночная экономика меняет структуру производства в обществе и делает его более ориентированным на промышленность и торговлю, она все еще может улучшить равновесное благосостояние на душу населения даже в мальтузианских условиях.

То, что здесь я использую благосостояние (полезность) на душу населения вместо дохода, может казаться подозрительным, поскольку нет единства стандартов. Однако концепция дохода применяется в мальтузианской модели только потому, что доход — приближение полезности, а полезность — конечный объект, к улучшению которого стремится экономика. Традиционная модель стремится использовать «полезность», но не может. Если качественный анализ позволит нам сделать четкие выводы о возрастании и уменьшении полезности, мы, конечно, отдадим приоритет полезности (благосостоянию).

Промышленные технологии повышают равновесное благосостояние на душу населения. Как же должно измениться равновесие с развитием сельскохозяйственных технологий? В отличие от промышленных, они расширят границы производственных возможностей по горизонтали (рис. 2.5,а), в краткосрочной перспективе экономика перейдет от точкиEкE’, а благосостояние на душу населения возрастет. Однако увеличение популяции приведет к пропорциональному сокращению границы производственных возможностей, заставляя баланс возвращаться к линии равновесия численности населения (точка приземления —E’’, рис. 2.5,б). Поскольку форма границы производственных возможностей становится более плоской, новая точка равновесияE’’оказывается ниже старойE, которая также находится на линии равновесия численности населения, и уровень жизни становится хуже. Достижения в области сельскохозяйственных технологий внезапно в долгосрочной перспективе приводят к снижению благосостояния на душу населения. Звучит невероятно, но в истории такое случалось довольно часто.

Рис. 2.5.Снижение равновесного благосостояния на душу населения вследствие прогресса в области сельскохозяйственных технологий

В предисловии упоминалось, что после сельскохозяйственной революции уровень жизни земледельцев значительно упал по сравнению с их предками, занимавшимися охотой и собирательством; собственно, в этом и состоит причина. По совпадению, после завоза в Старый Свет богарных культур из Нового Света, таких как батат, картофель, кукуруза и арахис, усугубилась бедность в некоторых регионах. За два столетия до Великого голода в середине XIX в. население Ирландии увеличилось в 4 раза, и картофель составлял более 90% продуктов питания. Он был очень питательным, и население резко возросло, но это ввергло Ирландию в бедность в первой половине XIX в. [Mokyr, 1981].

Два товара на вертикальной и горизонтальной осях необязательно должны быть сельскохозяйственными и промышленными, на этом графике можно отразить многие аспекты экономики. Например, при обсуждении диетического выбора ирландцев в XVIII в. по горизонтальной оси мог быть картофель, а по вертикальной — более вкусная говядина [Davies, 1994]. При изучении принятия репродуктивных решений в семье горизонтальной осью может быть «количество детей», а вертикальной — «качество образования детей» [Becker, 1960]. При обсуждении разрыва между богатыми и бедными горизонтальной осью может стать доход бедных, а вертикальной — доход богатых; доходы богатых конвертируются в продукты питания в меньшей пропорции, чем доходы бедных[23].

Математически также можно провести строгое различие между этими двумя секторами: пока существует разница в коэффициенте предельной эффективности — отношение предельной стоимости выживания и воспроизводства к предельной стоимости полезности — между различными товарами экономики, категория товаров с относительно высоким коэффициентом предельной эффективности может быть размещена на горизонтальной оси (например, сельскохозяйственные товары, такие как кокосы, картофель, и количество детей), а категория товаров с относительно низким коэффициентом предельной эффективности может быть размещена на вертикальной оси (промышленные товары, цветы, говядина и качество образования детей). Например, билет на цирковое представление стоит 100 юаней, мешок риса тоже. Ценность этих двух товаров одинакова, и это свидетельствует о том, что они приносят людям одинаковую предельную полезность. Однако предельная ценность циркового представления для воспроизводства средств к существованию (математически выражаемая как предельное влияние владения продуктом на душу населения на темпы роста населения) явно ниже, чем у мешка риса за 100 юаней, и поэтому предельный коэффициент экономической эффективности циркового представления ниже, чем у мешка риса. Теоретически все товары в экономике можно измерить по предельным коэффициентам, игнорируя различия между людьми. Упорядочив данные в соответствии с этим соотношением от низшего к высшему, мы получаем последовательность «полезные продукты» («второй необходимости») — «продукты для выживания» («первой необходимости»)[24]. Вопрос о том, относится ли продукт к полезным[25] или к категории «для выживания», относителен. Например, говядина будет полезным продуктом по сравнению с картофелем, но продуктом для выживания по сравнению с бриллиантовым ожерельем. Если разделить эту последовательность на две части, можно назвать одну часть сектором полезных продуктов, а другую — сектором продуктов для выживания. С этого момента я буду использовать горизонтальную ось для обозначения продуктов для выживания, а вертикальную — для полезных продуктов, вместо того чтобы называть их сельскохозяйственными и промышленными.

В приведенной выше модели мы видим, что структура производства способна влиять на равновесное благосостояние на душу населения. За исключением нескольких крайне редких

Экономический анализ культурных изменений

Эта модель может не только описывать влияние структуры производства, но и демонстрировать культурные изменения. Представьте: в древнем обществе внезапно возникла определенная мода и люди стали больше интересоваться игрой с разными предметами, игорными и публичными домами, что найдет выражение в модели изменением наклона кривой безразличия. Последний отражает степень замещения между полезными продуктами и продуктами для выживания в предпочтениях людей. Если им нравится продукт для выживания и один такой продукт можно выменять за 10 полезных, наклон их кривой безразличия, соответствующий текущей точке потребления, будет равен –10 — кривая безразличия там будет очень крутой. Если же людям нравятся полезные продукты и один из них они обменивают на 10 продуктов для выживания, соответствующий наклон будет равен –0,1 — кривая безразличия в этой точке окажется очень пологой. Следовательно, когда социальная культура изменится и люди будут чаще, чем раньше, отдавать предпочтение полезным продуктам, кластер кривых безразличия станет более пологим. Точка оптимального потребления типичного человека (точка касания между кривой безразличия и границей производственных возможностей) изменится от точкиEк точкеE’(рис. 2.6,а).

Рис. 2.6.Ситуация, когда полезный продукт внезапно оказался «бесплатным»

Если сравнить точкуE’сE, можно увидеть, что типичный человек потребляет меньше продуктов для выживания и больше полезных. Но точкаE’теперь на левой стороне линии равновесия населения, поэтому оно уменьшается, а граница производственных возможностей расширяется, пока экономика снова не коснется линии равновесия в точкеE’’. Поскольку кривая безразличия становится более пологой, конечная точкаE’’оказывается выше старойE, и благосостояние на душу населения тоже повышается. Количество продуктов для выживания на душу населения снизилось, но ограниченно и ничтожно по сравнению с ростом потребления полезных продуктов. Роскошно и экстравагантно, все довольны.

Когда я сообщил об этом результате своему учителю Джорджу Акерлофу, тот сказал: «Я дам вам название этой теоремы. Она называется “теорема бесплатности полезных продуктов”». Я спросил, что это значит. Акерлоф ответил: «Когда мы говорим, что что-то бесплатно, мы имеем в виду, что, пока вы это хотите, вы можете получить это, не платя ничего». В этой модели полезные продукты в расчете на душу населения в обществе бесплатны. Пока все хотят больше полезных продуктов, они и будут это получать, и сокращение потребления продуктов для выживания будет минимальным. Поэтому профессор Акерлоф и назвал это «теоремой бесплатности полезных продуктов». Классное название.

Полезные продукты, конечно, не совсем бесплатны. Обратите внимание на сдвиг в экономике отE’кE’’(рис. 2.6,б). Удовлетворены те, кто выжил, а расплачиваются те, кто мог бы не умирать, но умер, и те, кто должен был родиться, но не родился.

Погодите. Неужели кто-то расстанется с жизнью в погоне за модой?

Действительно, когда встает выбор между модой и жизнью, каждый выберет жизнь, но смысл модели не столь абсолютен. Люди выбирают что-то за счет потери чего-то другого. Иногда общества жертвуют темпами роста населения ради других целей. Отказ от жизни происходит косвенно, поэтому более точной формулировкой будет: «Золотая молодежь не умирает, она просто растворяется во времени».

Даже те, кто находится на грани голода, могут на пособие сначала купить мобильный телефон и телевизор [Duflo, Banerjee, 2011]. Сколько девушек голодает, чтобы добиться осиной талии! А это влияет на их собственное выживание и фертильность. Историческая фраза «Чуский ван любит тонкие талии, и при дворе многие умирали от голода» означает, что люди умирали в погоне за полезным продуктом: тонким станом. Доход современного человека в 10 раз выше, чем у древних, но мы ограничиваемся одним или двумя детьми, поскольку боимся, что не сможем обеспечить им идеальное образование. Акцент на образовании позволил нам активно снижать темпы роста населения, так что оно тоже может быть полезным продуктом.

Более того, в этой модели рассматриваются предпочтения на социальном уровне, которые отражаются не только на выборе отдельных людей, но и на том, к чему правители принуждали свой народ. Ресурсы для строительства дворцов, гробниц и соборов могли бы прокормить больше людей, но общество сделало противоположный выбор.

Поэтому примеров культуры полезных продуктов, «убивающей людей», немало. Когда общество перераспределяет ресурсы с набивания живота на развлечения, с картошки на говядину, с количества на качество детей, оно отдает часть жизней, чтобы оставшиеся смогли жить счастливее.

Если вы сочувствуете этим выброшенным жизням и вам претят вышеприведенные факты, хотели бы вы, чтобы люди отказались от музыки, искусства, деликатесов и всего, что не имеет значения для выживания, просто для того, чтобы максимально увеличить население, а в конце концов все жили как в муравейнике? По мере того как общество и культура становятся проще и отдают предпочтение натуральным продуктам для выживания, среднее благосостояние на душу населения будет снижаться. Я не делал такого вывода, вы можете сами нарисовать модель и посмотреть.

Подведем итог. Приведенная выше модель показывает, что, помимо структуры производства, социальная культура также может влиять на доход на душу населения, но способ влияния будет отличаться от традиционной мальтузианской модели. В традиционной модели единственная культура, влияющая на равновесие, — это культура рождаемости [Clark, 2018a], а в двухсекторной модели культура, влияющая на равновесие, всеобъемлюща. Чем более экстравагантным и роскошным будет общество, тем выше окажется равновесное благосостояние на душу населения, и наоборот. Если бы равновесный доход на душу населения в династии Сун был выше, чем в Мин, помимо влияния структуры производства, должны были также существовать социальные и культурные факторы.

Британский экономист Лайонел Роббинс в посмертно опубликованной книге «История экономической мысли: лекции на Лондонской фондовой бирже» выразил надежду на будущий прорыв в мальтузианской теории [Robbins, 1998]:

В экономике, когда говорят, что люди не обязательно живут на грани выживания… (на самом деле) имеют в виду, что предел заработной платы в сверхдолгосрочной перспективе — это предел выживания не в физическом, а в психологическом смысле — (но) это очень сложно и его трудно точно смоделировать.

Очевидно, профессор Роббинс смутно осознал вывод этого раздела. То, что он называет «предел выживания… в психологическом смысле», — баланс, определяемый обществом и культурой в двухчастной мальтузианской модели.

Маркс также однажды сказал: «Средства существования, необходимые рабочим, чтобы оставаться рабочими и при этом выжить, конечно, различны в разных странах и цивилизациях»[26]. «Объем так называемых насущных потребностей, как и способ их удовлетворения, сам по себе продукт истории, поэтому в основном

Предшественники заметили недостатки мальтузианской теории, но не нашли метода моделирования, который мог бы ее заменить.

Экономический анализ эпидемий и войн

Поскольку двухсекторная мальтузианская модель — обобщенная версия традиционной, она, конечно, должна включать и ее выводы. Традиционная модель утверждает, что ухудшение санитарных условий, эпидемии чумы, социальные беспорядки и позднее деторождение приводят к росту равновесного дохода на душу населения. Как это отражается в двухсекторной модели? Не забывайте, что, помимо границы производственных возможностей (структура производства) и кривой безразличия (социальная культура), в нашей модели есть еще линия баланса численности населения.

После ухудшения санитарных условий, эпидемий чумы, социальных волнений, отсрочки или сокращения деторождения темпы прироста населения, соответствующие любой точке потребления, снижаются. Теперь для достижения любого заданного темпа роста необходимо большее потребление. На рис. 2.7 линия баланса численности населения при этом смещается вправо. Если экономика изначально находилась в точке равновесияE(рис. 2.7,а), но теперь линия баланса населения смещена вправо, а точкаEрасположена слева от нее (рис. 2.7,б), то численность популяции начнет сокращаться и граница производственных возможностей среднего индивида начнет расширяться наружу, пока экономика в точкеЕ’снова не встретится с линией баланса населения и равновесное благосостояние на душу не увеличится. Поэтому выводы традиционной модели также включены в двухсекторную модель.

Рис. 2.7.Движение линии баланса численности населения, включающее сравнительный статический анализ традиционной модели

От одного измерения к трем

С экономической точки зрения изучение того, как изменения экзогенных переменных вызывают корректировки эндогенных, называется сравнительным статическим анализом (например, «ухудшение санитарных условий приводит к увеличению дохода на душу населения» в традиционной модели). В то время как статическое равновесие традиционной односекторной модели имеет только один набор показателей — линию равновесия населения (которая включает в себя смещение двух кривых в односекторной модели), двухсекторная модель имеет три набора таких показателей: граница производственных возможностей, которая позволяет нам рассмотреть влияние структуры производства; кривая безразличия, которая отражает социокультурные последствия; и линия равновесия населения, которая дает представление о влиянии войн, эпидемий и состоянии здоровья.

Из-за расширения измерений идеи, которые когда-то были неожиданными в традиционной теории, в рамках двухсекторной модели превратились в явные предубеждения. Например, возьмем два парадокса профессора Кларка. Он утверждал, что рецепт Адама Смита для мира XVIII в. ничего не значит для долгосрочного роста дохода на душу населения. С точки зрения традиционной односекторной мальтузианской модели профессор Кларк прав. Справедливая политика, хорошее управление, технологии и рынки не могут изменить равновесный доход на душу.

Однако с точки зрения двухсекторной модели утверждение профессора сомнительно. Рыночная экономика способствует развитию промышленности и торговли, а также сельского хозяйства, но ее вклад в рост промышленности и торговли гораздо больше, чем в сельское хозяйство. Изменения в структуре производства повышают равновесное благосостояние на душу населения. Богатая сырьевая экономика и свободная конкуренция также изменяют обычаи и создают процветающую потребительскую культуру, что, в свою очередь, постепенно повышает уровень баланса. Справедливая судебная система, эффективное государственное управление и льготное налогообложение также имеют сходные последствия. Их вклад в различные промышленные секторы не сбалансирован, и это может изменить равновесное благосостояние на душу населения. Следовательно, Адам Смит по-прежнему прав, но истинная причина его правоты сильно отличается от того, что он ожидал.

Профессор Кларк также сказал, что в мальтузианскую эпоху голод, чума и беспорядки были на самом деле благом. Это справедливо для традиционной модели, но необязательно для двухсекторной. Если чума убьет много людей, в краткосрочной перспективе это расширит границы возможностей производства на душу населения, а доход будет выше равновесного. Но это лишь краткосрочный эффект. Если бы чума вроде «Черной смерти» продолжалась сотни лет, это бы повлияло на долгосрочное равновесие. Долгосрочные последствия были двоякими. С одной стороны, чума сместила линию демографического равновесия вправо и увеличила равновесный доход на душу населения — профессор Кларк заметил только этот аспект. С другой — когда случается такое бедствие, люди бегут из города в сельскую местность, первоначальная торговая сеть разрушается, а разделение труда деградирует. Это может привести к сокращению части сельскохозяйственного производства, но гораздо больше повлияет на промышленность и торговлю. Такой дисбаланс приведет к искажению структуры производства в пользу сельского хозяйства. А это, в свою очередь, может свести на нет изменения, вызванные сдвигом линии баланса численности населения, в результате чего равновесный доход на душу уменьшится. В итоге на доход чума влияет негативно.

То же верно и для войны. Она уничтожает население и увеличивает ресурсы на душу выживших, но при этом разрушает торговые сети. А без них зачем выжившему монополизировать золотую жилу?

Когда речь заходит о том, чем считать чуму — благословением или проклятием, — мальтузианцы любят приводить в пример «Черную смерть». После этой эпидемии в Европе действительно наблюдался рост дохода на душу населения. Я думаю, что этому есть три причины: во-первых, эпидемия вызвала слишком много смертей, баланс населения чересчур сместился вправо; во-вторых, промышленность и торговля в Европе изначально были недостаточно развиты, поэтому эпидемия не слишком на них повлияла; в-третьих, «Черная смерть» разрушила некоторые социальные системы, которые препятствовали росту производительных сил, открыв путь для последующего экономического роста [Jedwab et al., 2022].

С учетом этой специфики вывод, сделанный на основе «Черной смерти», о том, что чума улучшает благосостояние на душу населения, не всегда применим к другим крупным эпидемиям в истории. Например, когда чума пришла в Римскую империю в период ее расцвета, это стало для Рима поворотным моментом от процветания к упадку. Во время правления Марка Аврелия (161–180) в Римской империи разразилась «Антонинова чума», унесшая жизни около 7 млн человек и вызвавшая значительное сокращение численности легионов, дислоцированных на границе [Harper, 2017]. Когда разразилась чума, внешние племена воспользовались ситуацией и возобновили войну на границах империи, которая была стабильной на протяжении почти полувека под властью Адриана и Антонина Пия. Золотые годы древнеримской цивилизации — период «Пяти хороших императоров» — подошли к концу.

Мальтусовское понимание полезных продуктов

Критика мальтузианской теории в этой главе, возможно, несправедлива по отношению к самому Мальтусу. Помимо «Опыта закона о народонаселении», опубликованного в 1798 г., у него есть еще одна оставшаяся в веках работа — «Принципы политической экономии», опубликованные в 1820 г. и переизданные в 1836 г.[28] В этой книге Мальтус, кажется, осознаёт эффект двух секторов: хотя он и не говорит об этом прямо, между строк читается, что он изменил взгляды, изложенные в «Опыте».

Если стране требуется совсем немного рабочей силы для производства продуктов первой необходимости, а численность населения равна объему производства продовольственных продуктов, то время, потраченное не

Очевидно, Мальтус начал различать производство продовольственных и непродовольственных продуктов. Первые он называл «необходимыми», а вторые — «предметами роскоши». Более того, Мальтус понимал, что изобилие предметов роскоши приведет к более высокому доходу на душу населения.

Среди крупнейших стран Европы и даже мира Великобритания — самая цивилизованная страна. Хотя ее земли не слишком плодородны по сравнению с другими странами, где преобладает сельское хозяйство, сельское население Великобритании составляет меньшую долю, а большинство занимается производством товаров повседневного спроса и предметов роскоши и живет на денежные доходы.

Почему Мальтус не осознавал этой проблемы, когда писал «Опыт закона о народонаселении»? На самом деле и в этой работе он упоминал предметы роскоши, но сразу привел две причины, убеждая себя, что ему не нужно их рассматривать. Во-первых, предметов роскоши слишком мало, чтобы вести о них речь. Во-вторых, если люди обратятся к производству предметов роскоши, то, хотя доходы и увеличатся, необходимые продукты станут более дефицитными и цены на них вырастут, при этом количество таких продуктов, которыми смогут пользоваться бедные, все равно не увеличится.

Первая причина — ошибка использования явлений для объяснения явлений. Разве проблема бедности, которую Мальтус хотел объяснить в «Опыте закона о народонаселении», по сути, не сводится к изучению того, почему предметов роскоши (полезных продуктов) так мало? Это демонстрирует отсутствие контрфактуального мышления[29].

Вторая причина в том, что подушевое потребление бедными необходимых продуктов приравнивается к благосостоянию общества, что подменяет концепцию.

Почему спустя 20 лет в «Принципах политической экономии» Мальтус обратил внимание на предметы роскоши? Судя по описанию, данному в этой работе, британское общество за эти два десятилетия пережило быстрый экономический рост, в результате чего предметы роскоши появились в больших количествах и вошли в дома простых людей. Должно быть, реальность экономического развития заставила Мальтуса серьезно отнестись к вопросу.

К сожалению, в «Принципах политической экономии» Мальтуса предметы роскоши не рассматриваются как основной объект анализа. Фрагменты, подобные приведенным выше, разбросаны среди вольных дискуссий о ренте и проценте на капитал и не образуют четкого и систематического анализа. Поэтому, за исключением нескольких исследований по истории философской мысли, следующие поколения почти полностью игнорировали эту работу при интерпретации и применении мальтузианской теории.

Понятно, что, когда ученые обсуждают мальтузианство, они имеют в виду не весь комплекс идей, сформированный Мальтусом за всю жизнь, а лишь мнения, высказанные в «Опыте о законе народонаселения». При оценке теории, если это дополнительно не оговорено, книга ссылается исключительно на нее.

К счастью, логика двух секторов настолько очевидна, что многие ученые сделали бы это открытие независимо, даже если бы не обратили внимания на перемены в идеях Мальтуса в «Принципах политической экономии». В конце этой книги я представил нескольких известных мне независимых исследователей эффекта двух секторов.

Открытие этого эффекта стало лишь улучшением традиционной мальтузианской модели и никак не опровергает теорию. Когда сам Мальтус писал «Основы политической экономии», он, очевидно, считал предметы роскоши лишь вишенкой на торте «Опыта закона о народонаселении», поэтому подробно их не рассматривал.

Однако фатальным стал не эффект этих двух секторов, а «загадка сбалансированного роста», порожденная ими.

Загадка сбалансированного роста

Рисуя двухсекторную модель, представляли ли вы себе такое? Пока темпы технологического прогресса в секторе полезных продуктов выше, чем в секторе продуктов для выживания, даже если они развиваются очень медленно и разница в темпах технологического прогресса между ними очень мала, — капля камень точит, и такое несбалансированное развитие станет причиной того, что структура производства будет все больше смещаться в сторону полезных продуктов, что приведет к стабильному росту дохода на душу населения, а мальтузианский механизм не сможет сдержать такой непрерывный рост без верхнего предела.

В приложении в разделе «Алгебраическая версия двухсекторной модели» я рассчитал простую алгебраическую модель и получил формулу

gU= β (gB — gA).

Темп роста благосостояния на душу населения gUравен доле спроса β сектора полезных продуктов (определяемой культурными предпочтениями[30]), умноженной на разницу в темпах технологического прогресса сектора полезных продуктов и продуктов для выживания (gB— gA). ЗдесьBпредставляет сектор полезных продуктов, аA— сектор продуктов для выживания,g— темп роста (growth rate),Uозначает полезность (utility).

Мальтузианская теория утверждает, что благосостояние на душу населения не имеет тенденции к увеличению, т. е. gU= 0. Чтобы сделать gU= 0, необходимо соотношение полезных продуктов β = 0, или скорость технологического прогресса двух секторов gB= gA: либо человечество вообще не нуждается в полезных продуктах (нет различия между ними и продуктами для выживания), либо необходимо обеспечить сбалансированное развитие между двумя секторами полезных продуктов и продуктов для выживания при абсолютно равных темпах роста. В следующей главе я объясню это с биологической точки зрения: различие между полезными продуктами и продуктами для выживания неизбежно, оно уходит корнями в биологию человека; сектор полезных продуктов не только существует, но и составляет огромную долю. Таким образом, путь β = 0 определенно никуда не выведет. Чтобы мальтузианская ловушка сработала, можно лишь сделать так, чтобы gBбыл равен gA, а секторы продуктов для выживания и полезных продуктов росли сбалансированно.

Но почему эти два сектора должны расти сбалансированно? Об этом никогда не упоминал ни Мальтус, ни кто-либо другой в течение 200 лет после него[31].

Еще ужаснее то, что, если следовать здравому смыслу, полезные продукты обычно промышленные и коммерческие, а продукты для выживания — чаще всего сельскохозяйственные. Только с точки зрения «приоритета предложения» существуют по крайней мере четыре причины, по которым темпы технического прогресса в промышленности и торговле естественно выше, чем в сельском хозяйстве, т. е.gB — gA> 0. После того как я о них расскажу, сбалансированный рост покажется странным и вам.

Во-первых, рост населения сам по себе сдвинет структуру производства в сторону промышленности и торговли. Ранее мы предполагали, что изменение его численности не влияет на форму границы производственных возможностей. Но в реальном мире из двух основных средств производства — земли и труда — земля относительно важнее для сельскохозяйственного производства, а труд — для промышленного. Из-за нехватки земли сельское хозяйство не может привлекать много новой рабочей силы, и, как только население увеличится, люди перейдут в обрабатывающую промышленность и сферу услуг в количестве, превышающем существующую пропорцию. Следовательно, по мере роста населения промышленность и торговля будут расти быстрее, чем

Во-вторых, поскольку агротехнический прогресс часто выражается в приручении скота и усовершенствовании сельскохозяйственных культур, он подчиняется объективным условиям природы и времени, необходимого для приручения, а технологический прогресс в обрабатывающей промышленности и сфере услуг редко имеет подобные ограничения. В этом смысле промышленность и торговля также должны развиваться быстрее, чем сельское хозяйство.

В-третьих, стимулы к инновациям в промышленности и торговле выше, чем в сельском хозяйстве. В древнем обществе не существовало патентной системы, и изобретатели могли получать монопольную прибыль от новых технологий, только полагаясь на конфиденциальность. Если вы изобрели агротехнику, то сможете использовать ее только на своих полях. Но насколько большим будет ваше поле? Если вы расскажете односельчанам об этой технологии, возможно, вас поблагодарят, но поделятся ли они с вами выгодой, которую принесет новая технология? А с промышленностью и торговлей дело обстоит иначе: если у вас есть новая технология или формула, вы можете нанять много людей и поручить каждому очень небольшое звено производства. Не беспокоясь об утечках, вы расширите производство и захватите весь рынок. Поэтому стимулы к инновациям в промышленности и торговле также выше, чем в сельском хозяйстве; потому люди к ним и стремятся.

Наконец, обрабатывающая промышленность допускает крупномасштабное централизованное производство и более широкое и детализированное разделение труда, которые как раз и представляют собой два основных источника технического прогресса. Сельскохозяйственное производство, напротив, занимает обширную территорию, его трудно контролировать, а эффективность использования рабочей силы низка; в итоге масштабы производства ограничены, а места для разделения труда недостаточно. Все это препятствовало технологическому прогрессу сельского хозяйства. Адам Смит писал об этом в первой главе «Исследования о природе и причинах богатства народов». По его мнению, сама суть сельского хозяйства не допускает такого разделения труда, как в обрабатывающей промышленности, и не позволяет распределить задачи одного предприятия по разным подразделениям. Это объясняет, почему рост производительности в сельском хозяйстве не поспевает за таковым в обрабатывающей промышленности. Самые богатые страны обычно сильнее прочих в обоих сферах, но их преимущества в обрабатывающей промышленности часто выше, чем в сельском хозяйстве.

Если подытожить вышеизложенное, в формулеgU= β (gB — gA) темп технологического прогресса полезных продуктов имеет очень вескую причину быть выше, чем у продуктов для выживания, и β определенно больше нуля. Следовательно, равновесный доход на душу населения должен неуклонно расти. Это противоречит существованию мальтузианской ловушки.

Есть только два варианта.

Первый заключается в том, что долгосрочной ловушки бедности вовсе не существует: она не основана на наблюдениях, это всего лишь набор рассуждений, базирующихся на узком наборе предположений, которые рассматриваются как факт. Глобальный доход на душу населения неуклонно растет, а промышленная революция лишь ускорила первоначальные темпы роста.

Второй таков: ловушка бедности существует, но главная ее причина вовсе не мальтузианский механизм. Она должна быть очень мощной и предельно скрытой. Не будь она мощной, то не смогла бы подавить вышеперечисленные четыре механизма; не будь она скрытой, ее бы давным-давно нашли. Какой механизм может быть таким? За десятки тысяч или даже миллионы лет у всех рас и цивилизаций оба сектора развивались то быстро, то медленно, но они словно соединены невидимой резиновой лентой, поддерживающей синхронное ускорение и замедление в течение долгого времени. Что же это за резинка?

Какой бы ни была истина, как только мы ее найдем и подтвердим, она разрушит мировоззрение и саму историю человечества.

Краткие итоги

• В двухсекторной модели как структура производства, так и социальная культура могут влиять на равновесное благосостояние на душу населения.

• Чем больше структура производства и социальная культура склоняются к полезным продуктам, тем выше будет равновесное благосостояние на душу населения; чем больше они склоняются к продуктам для выживания — тем ниже.

• Двухсекторная мальтузианская модель теории полезных продуктов наследует все выводы односекторной модели. При переходе от одного сектора к двум размерность сравнительного статического анализа увеличивается с одного измерения до трех.

• Но двухсекторная модель вскрывает загадку сбалансированного роста: пока темпы технологического прогресса в сфере полезных продуктов выше, чем в сфере продуктов для выживания, благосостояние на душу населения будет неуклонно расти и мальтузианской ловушки вообще не возникнет. Таким образом, загадка мальтузианской ловушки — это, по сути, загадка сбалансированного роста. И у нас есть все основания полагать, что технологический прогресс в сфере полезных продуктов происходит быстрее, чем у продуктов для выживания. Поэтому сбалансированный рост — очень странное явление.

Глава 3. Истинная природа счастья

Путеводитель

Теория полезных продуктов, рассмотренная в предыдущей главе, не только расширяет сравнительный статический анализ традиционной модели с одномерного до трехмерного, но и выявляет загадку сбалансированного роста. Реальная ли это проблема или надуманная? Ответ зависит от того, обоснованы ли допущения теории полезных продуктов. Какие предположения делаются в ее рамках? Чем она отличается от традиционной односекторной модели? Необходимо ли введение новых секторов? Процесс решения этих вопросов был подобен написанию детективного романа. По ходу раскрытия улик выяснилось, что «виновником» оказался биологический принцип. Он не только заложил прочную основу для двух секторов, но и предвосхитил теорию этнического отбора, которая будет изложена позже.

При ознакомлении с предыдущей главой у некоторых читателей, возможно, возникли смутные сомнения.

Во-первых, в экономике существует бесконечное множество способов классификации продуктов. Если бы секторы разделяли ради самого разделения, подготовленный экономист мог бы придумать более дюжины способов построения «двухсекторной мальтузианской модели» за день[32]. Почему же за критерий разделения взят только предельный коэффициент эффективности?

Во-вторых, даже если двухсекторная модель, описанная в этой книге, приводит к некоторым свежим выводам, какая же к этому не ведет? Мальтузианскую модель критикуют за искажение фактов теорией, но и любая другая модель упрощает реальность. Всякое упрощение искажает картину. Тогда почему новая модель оказалась сильнее старой?

В данной главе я отвечу на эти вопросы. За ними на самом деле стоит биологический принцип. Дальнейшие логические рассуждения будут колоритны; надеюсь, читатели смогут не торопиться и тщательно пережевывать пищу для размышлений.

«Дилемма заключенного»: происхождение полезных продуктов

Почему теория полезных продуктов приходит к выводам, отличным от традиционной модели? Из какого предположения вытекает это различие?

Взгляните на рис. 3.1. В предыдущих двухсекторных моделях мы всегда предполагали, что линия баланса численности населения пересекает кривую безразличия. Что произойдет, если мы изменим эту гипотезу?

Рис. 3.1.Ситуация, когда линия равновесия численности населения совпадает с кривой безразличия

Теперь у нас есть линия равновесия населения, совпадающая с кривой безразличия. Тогда,

ТочкаE’’находится на линии баланса численности населения, которая оказывается кривой безразличия, где расположена точкаE— начальное положение экономики. Полезность любых двух точек на кривой безразличия одинакова, поэтому, хотяE’’иEна разных позициях, соответствующие им уровни полезности на душу населения равны. Можно увидеть, что до тех пор, пока линия баланса численности совпадает с кривой безразличия, благосостояние останется неизменным в долгосрочной перспективе, даже если изменится структура производства.

И в этом нет ничего необычного. Когда линия баланса населения совпадает с кривой безразличия, предельные коэффициенты эффективности выживания двух продуктов равны, и, естественно, невозможно говорить о том, какой из них будет полезным, а какой — для выживания. Двухсекторная модель перерождается в односекторную.

Итак, выбор модели зависит от того, пересекаются ли линия равновесия населения и кривая безразличия. Должны ли они пересечься? С практической точки зрения это более разумно, чем совмещение. Может ли предельный коэффициент эффективности выживания быть одинаковым у картофеля, говядины и бриллиантов?

Однако кривые безразличия в экономике также называются кривыми равной полезности. Линия баланса численности населения на самом деле оказывается одной из бесчисленных кривых равных темпов прироста: каждая кривая равной скорости роста популяции соответствует определенной скорости роста популяции, а линия популяционного равновесия соответствует скорости роста популяции, равной нулю. В биологии скорость роста популяции — функция приспособленности, а приспособленность — мера относительной способности организмов выживать и размножаться. Следовательно, мы также можем рассматривать линию баланса численности населения как кривую равновесной приспособленности. На ней биологическая адаптивность, обеспечиваемая каждой точкой потребления, будет одинакова.

Пересечение кривых равной полезности и равной адаптивности означает, что существует противоречие между человеческими желаниями и предпочтениями и стремлением к выживанию и размножению. Есть ли оно на самом деле? Конечно да. Возьмем, например, употребление сладостей. Гены тянут людей к сладкому: изначально это было связано с тем, что оно содержит ценные калории. В древних обществах, не богатых на сладкое, чем сильнее люди любили его, тем больше было шансов выжить и размножиться. Однако в современном обществе сладостей очень много, и скорость эволюции не поспевает за темпами социального развития. Люди, любящие сладкое, склонны набирать вес, болеть и не находят себе партнера. В современном обществе существует противоречие между двумя целями: максимизацией полезности и максимизацией воспроизводства.

Но даже если найдутся сотни примеров таких противоречий, они не смогут изменить того, что человеческие предпочтения в итоге оказываются продуктом эволюции. Каждый из нас — всего лишь средство для репликации генов. Наши вкусы, эстетика, интересы и хобби в основном направлены на выполнение функций выживания и размножения. Даже при наличии генетических мутаций, индивидуальных различий, культурного влияния и задержек эволюции вроде пристрастий сладкоежек, эти факторы — всего лишь небольшие погрешности по сравнению с подавляющим доминированием репродуктивной максимизации над системой предпочтений.

Если эта логика верна, пересечение кривых равной полезности и равной адаптивности пренебрежимо мало (если вообще существует): двухсекторная модель кажется разумной, но с биологической точки зрения один сектор уже оказывается достаточно совершенной аппроксимацией. Хотя Мальтус никогда не учитывал это условие, он был прав, просто игнорируя сектор, который был необязателен в биологическом смысле. Итак, возьмем β = 0. Даже при отсутствии сбалансированного ростаgB — gA> 0 долгосрочный темп увеличения благосостояния на душу населенияgU= β(gB — gA) также будет равен 0, верно?

Я развязал этот узел во время прогулки по лесам Мьюра. Моя альма-матер, Калифорнийский университет в Беркли, расположена на восточном берегу залива Сан-Франциско, напротив одноименного города на юго-западном берегу. Леса Мьюра находятся на полуострове на севере залива, напротив знаменитого моста Золотые Ворота. Самая известная вещь в этом раю земном — береговое красное дерево (секвойя), самый высокий вид в мире, достигающий более 100 м. В лесах Мьюра полно таких монстров, стволы которых упираются в небо, а расстояние между деревьями часто доходит до 20 м. Поскольку кроны блокируют солнечный свет, в промежутках между секвойями растет мало кустарников: часто там только голая земля или мох.

Гуляя по лесу, я вспомнил одно утверждение: деревья вырастают такими высокими, потому что у них нет выбора. Они конкурируют за солнечный свет. Низким его не достанется, им приходится расти наперегонки, потребляя питательные вещества, которые можно было бы пустить на борьбу с вредителями и болезнями или производства потомства.

Это очень похоже на «дилемму заключенного» в теории игр: полиция ловит двух подозреваемых в преступлении, но у нее нет достаточных доказательств для привлечения их к ответственности, поэтому их допрашивают в двух разных местах. Если ни один из них не признается, их освободят через несколько дней. Полиция проявляет снисхождение и дает им шанс признаться: если один сознается, а другой нет, то первый будет тут же освобожден, а второй попадет в тюрьму на три года; если признаются оба, каждый получит по два года. Для обоих подозреваемых, если обещания полиции правдивы, лучшим сценарием, конечно, станет молчание, и они будут освобождены после некоторого срока под стражей. Однако «признание» оказывается для каждого доминирующей стратегией: независимо от действий другого и от репутации в уголовной среде это лучшая стратегия реагирования. Поэтому теория игр предсказывает, что конечным результатом будет признание обоих. Дерево думает точно так же. Можно позаимствовать логику «дилеммы заключенного» и нарисовать игровую матрицу секвойи (табл. 3.1).

Таблица 3.1.«Дилемма заключенного» для дерева

Каждое из двух деревьев решает, расти ли ему высоким. Из указанных в таблице чисел слева — выгода дереваAв соответствующей ситуации, а справа — выгода дереваB. Хотя вариант, когда ни одно из деревьев не вырастет высоким, максимально выгоден обоим, каждое из них выберет рост и попадет в ситуацию с наименьшей общей выгодой (выгода в данном случае — возможность дерева распространять свои гены).

В тот день в лесу я вдруг понял: разве высота не полезный продукт для дерева? Чтобы добиться роста, они отказались от плотности популяции и достигли того, к чему стремились, — увеличили свой рост. Стремление к высоте, конечно, определяется генами дерева, необходимыми для выживания и размножения. Но причина, по которой секвоя может вырасти такой высокой и на первый взгляд преодолевает мальтузианскую ловушку растительной формы, не в том, что ее стремление отклоняется от адаптивности, а в том, что

Линия баланса численности населения в двухсекторной модели явно означает, что темпы прироста всей этнической группы на ней равны нулю. Это действительно кривая равной адаптивности, но не индивида, а всей этнической группы, это «кривая равной популяционной адаптивности. В биологии так называемая система предпочтений служит выживанию и воспроизводству, причем именно особей, поэтому кривая безразличия лишь близка к кривой равной индивидуальной приспособленности.

Пересечение линии баланса населения и кривой безразличия указывает на несоответствие между приспособленностью популяции и приспособленностью особи, или конфликт интересов выживания и воспроизводства между популяцией и особью (рис. 3.2). Пока между группой и индивидами существуют конфликты репродуктивных интересов, линия демографического равновесия и кривая безразличия будут пересекаться. Чем интенсивнее конкуренция между группой и индивидом, тем больше степень совпадения, тем более заметна полезность и тем более ценной будет модель из двух частей.

Рис. 3.2.Конфликт репродуктивных интересов между особью и группой

Причина, по которой я когда-то оказался в тупике, заключалась в том, что я небрежно понимал линию баланса населения как кривую равной адаптивности, игнорируя различие между групповой и индивидуальной пригодностью. Как только я признал его существование, возник следующий вопрос: есть ли противоречие в репродуктивных интересах между группой и отдельными людьми и насколько оно велико?

Сигналы аполегамии

Репродуктивные конфликты между группой и индивидами включают множество аспектов. Самым важным и интересным из них, вероятно, остается конфликт в половом отборе внутри группы. Он распространен у животных, размножающихся половым путем. На примерах из животного мира мы можем углубить наше понимание человеческого общества.

Возьмем самый популярный пример — павлина. У самца длинный хвост, который можно раскрыть, но для выживания он оказывается самой что ни на есть «инвалидностью». Хвост потребляет энергию и затрудняет движения птицы, увеличивая риск стать жертвой естественных врагов. Несмотря на это, павлины-самцы по-прежнему соревнуются за то, чтобы обзавестись длинными хвостами, поскольку те привлекают самок к спариванию. Почему же самки любят «выходить замуж» за самцов-«инвалидов»? Конечно, они не хотят, чтобы «мужья» пораньше отошли в мир иной, но есть две другие причины, большая и маленькая. Сначала поговорим о меньшей: «отправке сигналов».

Для разных самцов павлинов выращивание хвоста требует различных затрат. Слабым и больным трудно отрастить хороший хвост, яркий и эффектный — особенность «выдающихся мужчин». Самка надеется выйти за «выдающегося мужчину», чтобы передать детям отличные гены. Однако генетическое превосходство невозможно наблюдать напрямую, поэтому самкам приходится за критерий отбора брать длину хвоста. Это брачная реклама: «Смотри, я настолько силен, что могу отрастить такой красивый хвост. Я даже смею носить его повсюду, не боясь естественных врагов». Биологи и экономисты называют эти внешние особенности «сигналами».

Могут ли самцы обсудить переход на короткие хвосты в качестве сигнала? Разве нельзя специально сделать хвост короче, чем у других? Нет. Если короткий хвост более привлекателен для противоположного пола, слабые самцы могут притвориться сильными. Чтобы один и тот же признак стал сигналом, он должен помогать различать доминирующих и слабых индивидов, и обладателю сигнала придется заплатить цену, соразмерную статусу. Однако трата ресурсов на эти сигналы снижает адаптивность всей популяции и ее плотность, поэтому раскрытие хвоста для павлина также становится «дилеммой заключенного».

Такой вид конкуренции среди павлинов называется половым отбором, и это еще одна важная сила, влияющая на видовые признаки. Дарвин предложил эту концепцию, когда написал «Происхождение видов». Он утверждал, что половой отбор часто представляет собой борьбу между представителями одного пола, в результате проигравший не умирает, а оставляет меньше потомства или вовсе не оставляет его.

Помимо внешности, для привлечения партнеров у птиц есть и другие способы. Процесс ухаживания самца шалашника включает строительство впечатляющего гнезда седловидной формы. Оно предназначено только для демонстрации. Как только «смотрины» пройдут успешно, самец построит еще одно любовное гнездо. Когда самка шалашника выбирает себе пару, она летит в «демонстрационный домик» и наблюдает за танцем самца. Только удовлетворившись танцевальными и строительными навыками, самка выберет его, иначе она немедленно улетит, чтобы успеть на следующие «смотрины». Что еще интереснее, в разных регионах у самцов разная культура. Шалашник украшает свой «демонстрационный домик» всякими предметами. Где-то популярны перья, где-то — галька, а где-то — синие предметы, поэтому шалашник стал коллекционером крышечек от бутылок из-под пепси-колы. Для него это полезные продукты.

Есть два способа передачи сигналов при половом отборе. В первом случае самец напрямую привлекает самку. Сигналы, используемые в этой ситуации, призваны радовать глаза (и уши) противоположного пола. Эти перья и крапинки также очень красивы и в глазах людей, отчего они часто убивают законного владельца, чтобы привлечь противоположный пол. Другой способ заключается в том, что самцы сначала побеждают ряд противников, а затем на арене появляются самки и самцы распределяют половые ресурсы в соответствии с занятыми по итогам сражений местами. Большинство сигналов в этом случае предназначены для провокации и борьбы: это рога оленя, длинные шпоры на лапах петуха и мандибулы у жуков. Такое оружие обычно выглядит гипертрофированным и предназначено для «покорения противника без боя».

Люди не исключение. Читать стихи, чтобы прославиться в борделе, — первая стратегия; рискуя жизнью, состязаться в винопитии, — вторая. Что касается самцов человека, то миллионы лет эволюции научили их гибко переключаться между двумя конкурентными стратегиями. В саду Роскошных зрелищ[33], где женщин гораздо больше, чем мужчин, они пойдут по пути Цзя Баоюя: будут петь ветру, играть с луной, проявлять добросердечие и бережно относиться к женщинам. Оказавшись же на горе Шуйбо Ляншань[34], они станут шуметь, галдеть и ввязываться в любые опасные авантюры.

Что касается «сигналов» в человеческом обществе, выдающийся экономист Торстейн Веблен 100 лет назад предложил концепцию демонстративного потребления в «Теории праздного класса». Чтобы завоевать и сохранить уважение других, недостаточно иметь богатство и власть. Их нужно демонстрировать и подтверждать.

Люди тратят много ресурсов на демонстративное потребление, чтобы показать другим свои богатство и статус, отпугнуть представителей своего пола, привлечь представителей противоположного и увеличить свои шансы на спаривание и размножение. Подобно павлиньему хвосту, чтобы продукт стал опорой для демонстративного потребления, он должен эффективно использоваться для дифференциации между имущими и неимущими. Веблен привел в пример длинные юбки. Сами по себе они необязательно красивее коротких юбок и брюк, но в поле в такой не поработаешь. Именно потому, что они неудобны для работы, они передают послание: «Я настолько богата, что мне не нужно работать в поле». А если в обществе красивыми считаются брюки

Сигнал о презрении к бедным и любви к богатым также отражается в предпочтении цвета кожи. В древние времена европейские женщины считали красивой белую кожу и при помощи косметики добивались эффекта, словно в лице нет ни кровинки, а в наши дни красивой считается кожа пшеничного цвета. За сменой моды стоит прежняя логика демонстративного потребления. В прошлом красотой считалась белизна: светлый цвет лица означал, что человек живет в помещении и ему не нужно работать на открытом воздухе, на ветру и солнце. В наши дни красивой считается более смуглая кожа: это означает, что у человека есть много времени для веселья на свежем воздухе, он свободен от тяжелой работы. Идти на риск заболеть раком кожи на пляже, чтобы погреться на солнышке, нужно не столько ради удовольствия, сколько ради того, чтобы наверстать упущенное в офисе.

Демонстративное потребление пропитало человеческое общество. В развивающихся странах богатые носят золото и серебро и покупают дизайнерские сумки. Имущий класс в развитых странах больше не может демонстрировать свое богатство с помощью продуктов этого ценового диапазона, они могут рассчитывать только на яхты, морскую рыбалку, аукционы произведений искусства и вечеринки во внутреннем дворе, чтобы продемонстрировать свою праздность и подчеркнуть индивидуальность. Люди все время находятся среди мишуры.

Хотя эти способы хвастовства и уменьшают плотность группы, они не будут стоить индивиду жизни. Но мир полон чудес. Джаред Даймонд в книге «Третий шимпанзе»[35] упомянул, что в одном африканском племени в рамках обряда инициации юноша должен был построить высокую башенку, свить веревку, а затем, во время обряда, залезть на верхушку башенки, закрепить один конец веревки наверху, а другим обмотать лодыжку, затем спрыгнуть с башни вниз головой и макушкой оказаться ближе всех к земле [Даймонд, 2013]. Это можно считать шедевром культуры полового отбора человека: он одновременно проверяет мудрость, умение и смелость, что намного информативнее видеоролика на шоу знакомств.

Приведя так много примеров, я хочу показать, что человеческое общество инвестирует много ресурсов в деятельность, которая бесполезна или даже вредна для коллективного выживания и воспроизводства. Причина, по которой эти виды деятельности существуют, заключается в том, что отдельные люди могут получать от них удовлетворение. Такое предпочтение не было устранено естественным отбором, поскольку оно помогает особям получить больше возможностей для спаривания и оставить больше потомства, чем конкурентам того же пола. Полезные продукты — не стопроцентный продукт полового отбора, но последний объясняет большинство из них.

Гипотеза «сексуального сына»

Некоторые читатели скептически отнесутся к идее объяснять полезность через половой отбор. Можно ли избавить от оценки по таким критериям литературу, искусство и науку? Неужели ученые проводят исследования, писатели и художники пишут, а музыканты выступают только с целью запугать представителей своего пола и соблазнить противоположный? И у меня возникли такие же вопросы.

Если наука, живопись и музыка нужны людям, только чтобы продемонстрировать свою способность зарабатывать на брачном рынке, то почему ученые, писатели, художники и музыканты настолько бедны? Неужели эти профессии снижают их способность содержать семью? Если вышеупомянутые культурные мероприятия просто раскрытие павлиньего хвоста во время ухаживания, разве не должны писатели и художники после женитьбы отказаться от творчества и посвятить себя более прибыльным занятиям? Почему они продолжают писать даже после того, как нашли спутника жизни, и те иногда в гневе уходят от них из-за чрезмерной увлеченности супругов?

Ответ на этот вопрос имеет три уровня. Во-первых, есть и другие механизмы, способствующие творческой деятельности человека, и половой отбор лишь один из стимулов. Во-вторых, действие с точки зрения эффекта помогает соблазнить противоположный пол и не требует от сторон формирования субъективного представления о том, как его соблазнять. Под контролем генов творчество музыканта привлекает противоположный пол, и их цель достигается. Чистота помыслов самого музыканта на результат не влияет.

Но эти два пункта — пустяковые банальности по сравнению с третьим, о котором я хочу рассказать. На самом деле упомянутый выше «сигнальный» механизм — это лишь небольшая часть полового отбора. Многочисленность полезных продуктов в биологическом мире и человеческой культуре в основном зависит от другого механизма — «фишеровского убегания» (Fisherian Runaway). Он был предложен Рональдом Фишером, специалистом в области генетической биологии начала ХХ в. При вышедшем из-под контроля механизме полового отбора демонстративные характеристики, изначально появившиеся под влиянием «сигнального» механизма, выйдут из-под контроля в результате процесса положительной обратной связи. Он так же ценен для нашего понимания человеческой культуры, как и теория «сигналов», и заслуживает подробного объяснения.

Например, сигнальный механизм впервые выявил талант к исполнительству у мужчин, а женщин заставил любить музыкально одаренных представителей противоположного пола. Причина может крыться только в том, что мужчины, которые хорошо музицируют, более чувствительны к звуковым частотам. У них будет преимущество на охоте — и так талант к игре стал сигналом охотничьего таланта. Если бы эволюция остановилась на этой «сигнальной» стадии, то, говоря о том, что падким на искусство девушкам нравится музыка, мы бы знали, что на самом деле они хотят здоровенный кусок мяса, и речь о музыкальных способностях человечества уже больше не шла бы.

Но в это время вышедший из-под контроля механизм начинает брать верх. Теперь, учитывая, что другие падкие на искусство девушки из-за мяса предпочитают мужчин с музыкальными талантами, для женщины ее стремление к таким представителям противоположного пола имеет еще одну ценность: сын, рожденный от такого мужчины, будет более популярен на брачном рынке. Следовательно, чем больше другие женщины в популяции любят музыкантов, тем более музыкант достоин ее любви. Ген любви к музыкантам самоусиливается с обеих сторон — поскольку молодые женщины всё больше любят музыкантов, их талант становится еще более важным для мужчин. Естественный отбор делает музыкальные таланты мужчин всё выше. Со временем они становятся всё более музыкально одаренными, а женщины — всё более придирчивыми к музыкальным талантам.

Ядро этой логики — взаимное усиление женских предпочтений в отношении партнера, а причина в том,

Первоначально я знал только о «сигнальном» механизме, поэтому все еще скептически относился к использованию полового отбора для объяснения полезных продуктов. Механизм неконтролируемого полового отбора Фишера развеял мои сомнения. Поэтому я убежден, что существует непримиримое противоречие между репродуктивными интересами индивидов и группы; линия баланса населения и кривая безразличия пересекаются под очень большим углом; сектор полезных продуктов нельзя игнорировать; в модели, разделенной на два сектора в соответствии с коэффициентом предельной эффективности, действительно больше смысла, чем в традиционной односекторной.

Биологическая основа экономического благосостояния

Традиционная мальтузианская теория — всего лишь особый случай, и она опирается на неявное допущение, которое необходимо установить. Оно никогда ранее не подвергалось сомнению. Мальтус не упоминал об этом в «Опыте закона о народонаселении», и эта гипотеза не появлялась в соответствующей литературе по экономике и демографии.

Это неявное допущение, которое, кажется, не имеет ничего общего с мальтузианской теорией, заключается в том, что между индивидами и коллективами не существует противоречия в репродуктивных интересах. Благодаря этому Мальтус смог свести двухсекторный мир в один сектор. Кажется, что мальтузианской модели относительно соответствуют только рабочие муравьи в сообществе. Сами они непосредственно не производят следующее поколение, поэтому среди них нет демонстративного потребления и ревности (между рабочими муравьями и королевой конфликты все же существуют). Однако рабочие муравьи бесплодны, и даже если гипотеза односекторности выполняется, мальтузианский механизм применить невозможно. А пока у человека есть функция воспроизводства, интриги вокруг репродуктивной конкуренции никогда не закончатся, что отражается в существовании сектора полезных продуктов в материальной цивилизации.

С точки зрения коллективной адаптивности существование полезных продуктов представляет собой «дилемму заключенного»: каждый должен заплатить цену, чтобы оказаться на арене полового отбора. Однако с точки зрения благосостояния выживших полезные продукты становятся и благословением, и проклятием. Без этой «дилеммы заключенного» наш мир был бы скучным и унылым. Без музыки, искусства, науки и литературы люди бы только искали личной выгоды, совсем как свиньи и собаки, умеющие только есть; точнее, им было бы далеко даже до животных.

Все, чем мы дорожим в этом мире, что мы называем цивилизацией, происходит из-за репродуктивной борьбы. Она, по-видимому, усугубляет бремя жизни, но на самом деле расплачиваются те, кто должен был родиться, но не родился, и те, кто мог не умирать, но умер. Мертвые уже мертвы, а живые радостно прожигают жизнь. Как сказал Джордж Акерлоф, полезные продукты бесплатны.

Экономисты считают своим долгом изучать благосостояние человечества. Но где же его источник? Двухсекторная модель дает неожиданный ответ: оно коренится в репродуктивной борьбе между индивидами[36]. Проявление благосостояния — всего лишь средство индивидуальной борьбы. Роскошная одежда и красивые дома созданы только для романтической любви, чтобы гены могли передаваться будущим поколениям.

Какую долю экономики занимает сектор полезных продуктов?

Мы нашли биологическую основу полезных продуктов. Какова же их доля в древней экономике?

Вопрос сформулирован недостаточно точно. Полезность — понятие относительное. Говядина — полезный продукт по сравнению с картофелем, но продукт для выживания по сравнению с бриллиантами. Однако если нам достаточно интуитивного понимания степени полезности в сельскохозяйственном обществе, этот вопрос остается целесообразным. Следующее открытие может обеспечить такое интуитивное понимание.

Когда экономисты проверяют мальтузианскую теорию, они обычно используют эконометрическую регрессию, чтобы увидеть, насколько реальный доход на душу может объяснить уровень рождаемости, смертности или темпы роста населения. Под реальным понимается номинальный доход на душу населения, разделенный на индекс цен — а тот включает широкий спектр товаров.

Я внес небольшое изменение. Я использовал индекс цен на отдельные продукты или секторы экономики для определения номинального дохода на душу населения. Например, если я разделю доход на душу населения на цену говядины, то получу реальный доход, измеренный покупательной способностью говядины: сколько человек может приобрести, если использует весь свой средний доход на говядину. Реальный доход на душу населения в этом подсекторе можно использовать для сравнения «коэффициента эффективности» в разных секторах производства. Когда продуктивность говядины повышается, цены на нее снижаются, а покупательная способность увеличивается. Наблюдая за изменениями рождаемости и смертности в зависимости от покупательной способности на говядину, мы можем видеть, насколько та относится к продуктам для выживания.

Профессор Кларк собрал данные о ценах и номинальном заработке рабочих в основных промышленных секторах Великобритании за три столетия до 1800 г. Годовой ряд реального заработка, полученный на основе его данных, не имеет тенденции к увеличению в течение 300 лет, поэтому британское общество в этот период рассматривается как классический случай мальтузианского. В этот период продукция животноводства и растениеводства составляла равные доли в ВВП Великобритании.

С помощью эконометрической регрессии я обнаружил, что при увеличении покупательной способности продуктов животноводства изменение темпов роста населения меньше, чем при увеличении покупательной способности сельскохозяйственных культур, и эта разница огромна. Это подтверждает гипотезу двух секторов, указывая на то, что в Великобритании в то время продукты животноводства были полезными по сравнению с сельскохозяйственными.

Что до последних, профессор Кларк также располагает индексами цен на различные зерновые культуры, такие как ячмень, овес и пшеница. Из них ячмень и овес были основными продуктами питания низших классов Британии того времени: бедняки готовили из них кашу, а богатые ели пшеничный хлеб. Итак, я сравнил соотношение запасов и эффективности ячменя, овса и пшеницы. Хотя производственная стоимость ячменя и овса намного меньше, чем у пшеницы, я выяснил, что покупательная способность на ячмень и овес гораздо сильнее влияет на рост населения, чем у пшеницы. Поэтому среди сельскохозяйственных культур ячмень и овес — скорее продукты для выживания.

Меня особенно поразил тот факт, что покупательная способность ячменя и овса почти полностью объясняет влияние реальной заработной платы

Судя по результатам этих измерений, хотя Великобритания с 1500 по 1800 г. считалась типичным мальтузианским обществом, мальтузианский эффект в основном ограничивался сектором, на долю которого приходилось лишь 10% экономики. Остальные 90%, включая пшеницу, говядину, свечи, одежду, постройки и т. д., оказывали минимальное предельное влияние на рост населения. Если бы технологический прогресс произошел в этих 90%, больше бедных людей смогли бы перейти от потребления каши к хлебу и говядине[38], а благосостояние на душу населения возросло.

Разгадка тайны слабости мальтузианского эффекта

В главе 1 я рассказал о наиболее важном сомнении в мальтузианской теории со стороны историков экономики: мальтузианский эффект эмпирически слаб. Ученые выяснили, что из трех составляющих этого эффекта — богатые рожают, бедные умирают, перенаселение ведет к бедности — более значима только последняя, а первые две могут быть то сильнее, то слабее. Особенно слабыми они были в Англии Нового времени, данные по которой наиболее полны. Теория полезных продуктов частично объясняет эту загадку.

Например, в Цзиндэчжэне изобрели более популярный узор для росписи фарфора. Как своего рода технологический прогресс в производстве полезных продуктов, это способствовало росту дохода на душу населения, но экономика увеличилась ненамного. Используя это колебание доходов для оценки мальтузианского эффекта, мы видим, что корреляция между темпами роста населения и доходом на душу недостаточна, что заставляет нас судить о слабом мальтузианском эффекте.

Величина мальтузианского эффекта в эмпирических исследованиях во многом зависит от того, какая часть изменения дохода в выборке приходится на полезные продукты. Первоначально ученые полагали, что они составляют лишь малую часть мальтузианской экономики, поэтому с удовлетворением приравнивали мальтузианский эффект предполагаемого дохода к эффекту продуктов для выживания в биологическом смысле. Но, судя по результатам моих подсчетов, и в мальтузианской экономике, даже если доход на душу населения очень низкий, подавляющее большинство продуктов следует классифицировать как полезные, а продукты для выживания составляют очень малую долю экономики. В этом случае, если волатильность полезных продуктов сопоставима или даже превышает волатильность продуктов для выживания, то очевидно, что большая часть колебаний дохода на душу населения в реальном мире будет связана с изменениями в полезных продуктах. Влияние таких перемен на чистые темпы прироста населения должно быть очень слабым.

Это объясняет загадку слабости мальтузианского эффекта.

Некоторые ученые рассматривают слабость эмпирических эффектов как инструмент для критики мальтузианской теории, что неверно. Конечно, она неверна, но на более глубоком уровне, чем утверждение «Мальтузианского эффекта не существует», поскольку эти эмпирически оцененные мальтузианские эффекты на доход по-настоящему не являются таковыми.

Мальтузианский эффект, которого ожидают ученые, возникает в результате такого мысленного эксперимента: если из общества внезапно исчезнут 10% населения, сколько времени потребуется, чтобы восстановилась половина от пропавшего количества? Это концепция мальтузианского «периода полураспада», предложенная Рональдом Ли. В этом мысленном эксперименте увеличение дохода на душу вызвано исключительно сокращением населения, но на самом деле колебания дохода часто обусловлены другими причинами. Доля полезных продуктов в колебаниях будет явно не такой, как в первом случае, и оценочные параметры станут отклоняться от истинного эффекта. Когда в модели есть только один сектор, ученые не могут выяснить разницу между реальным и расчетным эффектом и смешивают их, что на практике и создает загадку слабого мальтузианского эффекта.

Сделаем шаг назад: даже если кто-то не согласен с этим мысленным экспериментом и настаивает на определении того, что он считает мальтузианским эффектом, его оценка не может отражать его определение.

Например, если ученые хотят исследовать взаимосвязь между силой человеческого тела и мышечной массой, но при этом у них есть только данные о весе и никаких данных о мышцах. В рамках целесообразности они будут оценивать только взаимосвязь между силой и весом — более слабую, чем ожидалось. Эта связь непрочна оттого, что в организме человека есть еще жир, который не увеличивает силу. Если ученые ошибочно посчитают, что жира слишком мало и им можно пренебречь, они будут рассматривать предполагаемую взаимосвязь между силой и весом как взаимосвязь между силой и мускулатурой, оказываясь перед загадкой слабой корреляции. Если бы эти ученые позже утверждали, что хотели оценить именно корреляцию между силой и весом, это было бы понятно, но только если бы все население было одинаково толстым или худым. В ситуации, когда люди бывают и толстые, и худые, а в вашей выборке есть только один человек (Великобритания), на основании данных о наборе и потере веса испытуемого за последние несколько лет вы хотите получить закономерность для всего населения. Будет ли она надежной? В последние годы сила Великобритании оставалась стабильной, а ее вес то увеличивался, то уменьшался. Потому ли, что человеческая сила обычно не имеет ничего общего с мышцами, или изменение веса госпожи Великобритании в основном связано с жиром?

Историки экономики озабочены универсальными законами человеческого общества. Если бы в мире не было полезных продуктов или структура производства в каждом обществе оказалась одинаковой, то мальтузианский эффект дохода, оцененный с использованием данных временных рядов Англии, конечно, имел бы смысл. Но на самом деле структура производства каждого общества «и толстая, и тонкая». Насколько репрезентативно изучение так называемого мальтузианского эффекта в отдельно взятом обществе?

Возьмем оценки относительно передовых экономистов Николаса Крафтса и Теренса Миллса. Они разделили исторический период с середины XVI по середину XIX в. в Англии на три этапа и оценили силу воздействия трех основных компонентов мальтузианского эффекта на каждом из них (табл. 3.2).

Таблица 3.2.Мальтузианский эффект, оцененный Крафтсом и Миллсом (2009) после выделения в истории Великобритании периода Нового времени (информация взята из табл. 7 указанной статьи)

Хотя Крафтс и Миллс заявили, что их самым важным открытием было подтверждение слабости мальтузианского эффекта (его было практически невозможно обнаружить после 1646 г.), странно то, что на начальном этапе, за 105 лет с 1540 по 1645 г., мальтузианский эффект был настолько силен, что его «период полураспада» составил всего 19 лет. А с 1646 по 1799 г. «период полураспада» растянулся бы до 431 года. Мальтузианский эффект может сильно колебаться в пределах одной выборки, так что же произойдет в разных странах с различными обществами?

По мере накопления данных в ближайшие десятилетия в эмпирической литературе о мальтузианском эффекте будет появляться все больше исследований, посвященных другим странам. Мы можем предвидеть, что эта серия исследований покажет множество диаметрально

Отталкиваясь от теории полезных продуктов, вот как я понимаю перемены, вызванные мальтузианским эффектом в Англии. С 1540 по 1645 г. изменения в доходе на душу населения, зафиксированные в данных, скорее сводились к колебаниям в продуктах для выживания, а после 1645 г. больше касались полезных продуктов либо колебания продуктов для выживания были сдержаны какими-либо факторами. Это и привело к вышеуказанным результатам.

Историки экономики Морган Келли и Кормак Града считают, что повсеместное облегчение условий жизни людей в соответствии с английским Законом о бедных привело к ослаблению эффекта «бедные умирают» после XVII в. «Только в 1720-х правительство начало активно принуждать приходы к помощи… К концу XVII в. расходы в рамках Закона о бедных составляли 1% от общего национального дохода, чего было достаточно, чтобы обеспечить 5% населения продовольствием, необходимым для выживания… Именно этим можно объяснить окончание чумы в 1660-х» [Kelly, Grаda, 2014].

Конечно, благотворительность не может повлиять на биологические свойства человека и невозможно изменить мальтузианский эффект в биологическом смысле. Каждый по-прежнему будет жить в богатстве и умирать в нищете, продовольственные пайки только чуть облегчат положение. Однако филантропия, которая потребляет всего 1% валового национального дохода, может устранить мальтузианский эффект в масштабах макроданных страны. Действительно ли ученые хотят оценить именно этот эффект, который исчезает при малейшем возмущении? Если бы Закон о бедных действительно привел к исчезновению нуждающихся и последние смогли преодолеть свои трудности благодаря помощи, не стал бы этот инцидент иллюстрацией крайней зависимости благополучия человека от продуктов для выживания?

Чем сильнее истинный мальтузианский эффект, тем слабее оценки ученых. В экстремальных случаях, когда продукты для выживания становятся товарами Гиффена, доход может даже снизиться, а население увеличиться — это эмпирический обратный мальтузианский эффект (см. приложение). С этой точки зрения разве нельзя считать эмпирическую слабость мальтузианского эффекта в рамках двух секторов доказательством его силы в биологическом смысле?

В заключение подытожим ошибки, допущенные в эмпирической литературе.

Во-первых, на основе существующих оценок ученые обычно считают, что мальтузианский эффект слаб. Это неверно. Когда полезные продукты существуют и занимают значительную часть экономики, предполагаемый эффект — не истинно мальтузианский.

Во-вторых, некоторые ученые полагают, будто слабый мальтузианский эффект указывает на то, что мальтузианская теория ошибочна или определенная экономика избавилась от этого эффекта. Это, конечно, тоже неверно, поскольку предпосылка о слабом эффекте неверна.

В-третьих, в академической среде господствует мнение, что, даже если мальтузианский эффект слаб, в долгосрочной перспективе он все равно может завести в ловушку. Это тоже неверно. Идея о том, что капля камень точит, живет лишь в воображении ученых без каких-либо доказательств, а загадка сбалансированного роста уже разгадана. Даже если мальтузианский эффект очень силен, его недостаточно, чтобы создать мальтузианскую ловушку.

Но мы не можем отрицать ценность этого направления эмпирической литературы. Любая оценка в эконометрике, независимо от ее качества, безусловно, что-то показывает. Однако это не обязательно то, что исследователи хотят оценить. Если посмотреть на это с другой точки зрения, разве слабый эмпирический эффект не напоминает нам о существовании и важности сектора полезных продуктов? Это тоже основная идея данной главы.

Краткие итоги

• Коренная причина различия между двухсекторной и односекторной моделями в том, что двухсекторная предполагает противоречие в репродуктивных интересах между индивидами и коллективом, а в односекторной его не существует.

• Мальтузианская односекторная модель — частный случай при предельных допущениях.

• Конфликты репродуктивных интересов между индивидами и коллективом широко проявляются в половом отборе.

• Два разных механизма полового отбора создают гонку «полезных» вооружений среди биологических особей: «сигнальный» механизм и механизм «сексуального сына».

• Конфликт репродуктивных интересов между индивидами и коллективом стал основной причиной появления полезных продуктов. С точки зрения выживания и воспроизводства это своего рода потеря «мертвого груза» в форме «дилеммы заключенного», но с точки зрения экономического благосостояния это благословение, биологическая основа экономического благосостояния.

• При количественной регрессии британское общество в первые три столетия промышленной революции демонстрировало двухсекторные характеристики. Сектор продуктов для выживания, на долю которого приходится лишь около 10% экономики, может объяснить почти весь мальтузианский эффект. Сектор полезных продуктов огромен, важен, его нельзя игнорировать.

• Теория полезных продуктов может объяснить загадку слабости мальтузианского эффекта в эмпирических данных.

Глава 4. За деревом леса не видать

Путеводитель

С помощью теории полезных продуктов мы можем ясно увидеть, какие доказательства, приведенные в главе 1 в подтверждение мальтузианской ловушки, — данные Мэддисона о ВВП на душу населения, данные о росте в древности и ожидаемой продолжительности жизни — неверны.

Искажение данных цветными очками

Психологи Кристофер Шабри и Дэниел Саймонс провели эксперимент, сняв минутное видео (если вы его еще не смотрели, рекомендую поискать в Сети по запросу invisible gorilla). Объект — не актеры, а вы, зрители. На видео присутствуют черная и белая команды по три игрока в каждой, которые бегают вместе и пасуют друг другу баскетбольный мяч. Вас просят посчитать, сколько раз белая команда отдаст пас. Весь процесс занимает меньше минуты. В ролике внезапно появляется актер, одетый в костюм гориллы, и неторопливо проходит по полю между игроками, пару раз бьет себя в грудь кулаком и так же медленно уходит. Более половины зрителей (включая меня) были настолько сосредоточены на подсчете передач, что не заметили обезьяну [Simons, Chabris, 1999].

Проверка и принятие учеными доказательств также обусловлены вниманием, а оно направляется теоретическими рамками. В умах экономистов мальтузианская теория укоренилась настолько глубоко, что ученым трудно осознать явление, несовместимое с ее моделью.

Возьмем, например, данные Мэддисона (2003). Ашраф и Галор использовали их для проверки мальтузианской теории. Почему бы нам не взглянуть повнимательней (табл. 4.1)?

Таблица 4.1.ВНП* на душу населения в мире, долл. США по курсу 1990 г.

Согласно этим данным, доход на душу населения при династии Хань в Китае в 1 г. н. э. и при династии Сун в 1000 г. составлял 450 долл., а в 1500 г. (13-й год правления под девизом Хунчжи династии Мин), в 1600 г. (28-й год правления под девизом Ваньли), в 1700 г. (39-й год правления под девизом Канси династии Цин) и в 1820 г. (25-й год правления под девизом Цзяцин) — 600 долл. Откуда взялись эти цифры?

Исследовательский метод Мэддисона называется «предполагайка» (guesstimate), где на три части

Раз уж это всего лишь «предполагайка», как мог Мэддисон исключить влияние мальтузианской теории? В конце концов, когда он собирал данные, он не знал теории полезных продуктов и в качестве теоретического руководства мог использовать только классическую односекторную модель. Хотя он субъективно пытался избавиться от влияния Мальтуса, какова была вероятность того, что его усилия увенчаются успехом? В дебрях исторических данных, где не видать ни зги, стоит покинуть существующую теоретическую платформу, как под ногами разверзнется пропасть.

Следовательно, на данные Мэддисона должны влиять предубеждения мальтузианской теории. Если вы изучите его оценку дохода на душу населения в древнем обществе, то увидите, что он был в основном одинаковым во всех регионах в один и тот же период. На 1 г. он составил 450 долл. в Западной Европе, 450 долл. в Китае, 450 долл. в Индии и почти столько же в Африке, 430 долл.; данные были явно сфабрикованы, да еще и ущемили Африку на 20 баксов! Ашраф и Галор использовали эти данные, полученные под мальтузианской установкой, чтобы проверить теорию, равен ли доход на душу населения в странах с разным уровнем развития. Но с тем же успехом можно сначала выпустить стрелу, а потом нарисовать мишень. Куда попал — там и начертил, и как же тут не получить стопроцентный результат?

«Предполагайку» Мэддисона оспорили и скорректировали многие экономисты и историки на одном только примере Древнего Рима и сунского Китая.

Когда речь заходит о процветании Древнего Рима, пожалуй, первое, что вспоминает современный человек, — грандиозные руины былых построек. Когда-то римляне освоили технологию изготовления «цемента» на основе вулканического пепла, благодаря чему могли возводить высокие и красивые здания. Но некоторые могут сказать, что руины, которые мы до сих пор видим, по сути, места, где когда-то отдыхала аристократия, совершались религиозные жертвоприношения и проходили общественные собрания. Они не могут отражать жизнь простых людей, поэтому их нельзя считать доказательствами.

Приносила ли развитая цивилизация Древнего Рима пользу простому народу? В наше время на берегу реки Тибр в Риме находится «маленький холм» окружностью 1 км и высотой примерно с десятиэтажный дом, который называется Монте-Тестаччо. Он состоит из 53 млн фрагментов амфор древнеримского периода. Эти глиняные сосуды, каждый около полуметра высотой, до того, как их разбили, использовались для хранения оливкового масла, которое доставляли по морю. С точки зрения стандартизации хранения и транспортировки эти унифицированные глиняные сосуды эквивалентны контейнерам 2000-летней давности. После того как судно выгружало масло в Риме, импортеры не утруждали себя утилизацией амфор, а местные жители брезговали ими пользоваться, поэтому их разбивали и выбрасывали рядом с портом; со временем из осколков и образовался холм. Подсчитано, что на тот момент в амфорах перевезли в общей сложности 1,6 млрд галлонов (около 6 млн м3) оливкового масла. Это не тот объем, который может потребить небольшая прослойка элиты. Не кажется ли современному читателю смутно знакомой дальнобойная, стандартизированная и крупномасштабная бизнес-модель, отраженная в этих глиняных сосудах?

Возьмем другой пример. Археологи обнаружили, что даже у самых ветхих домов в беднейших римских сельских районах обычно имелись черепичные крыши, а в Европе после падения Римской империи такой крыши не было даже у знати [Ward-Perkins, 2005]. Черепичные крыши очень важны для домашнего комфорта — кто хочет жить в вечно протекающем соломенном сарае, который нужно обновлять каждый год?

Сегодня мы говорим о керамических изделиях и черепичных крышах не потому, что только их и можно было достать в Древнем Риме, а потому, что годы стерли с лица земли почти все руины, за исключением осколков керамики и черепицы. Только эти свидетельства позволяют нам заглянуть в прошлое и охватить взглядом картину величия тех лет.

Профессор Питер Темин, историк экономики с экономического факультета Массачусетского технологического института, обобщил исследования экономической истории Древнего Рима в своей книге 2012 г. «Римская рыночная экономика» (The Roman Market Economy). Он считает, что ВВП Италии на душу населения в древнеримскую эпоху был эквивалентен ВВП Нидерландов в 1600 г., который составлял более 1500 долл., а ВВП всей Римской империи составлял более 1000 долл. Хотя на оценку Темина также могла повлиять мальтузианская предвзятость, она сильно отличается от оценки Мэддисона.

С точки зрения мальтузианцев, доход на душу населения в Древнем Риме не мог быть намного выше — их модель исключала такую возможность. Как только появились признаки процветания — остатки предметов роскоши, — мальтузианцы причисляли их к продуктам потребления для редких аристократов. Когда у них перестали сходиться концы с концами, они начали утверждать, что это процветание недолговечно: технический прогресс в краткосрочной перспективе приводит к росту населения, и со временем Рим рухнет. С их точки зрения, даже гибель Древнего Рима была вызвана мальтузианским демографическим давлением. Как только Рим падет, численность населения в ходе войны резко сократится и доход на душу восстановится.

Но на самом деле Древний Рим явно процветал несколько столетий. Экономический упадок сопровождался распространением чумы, крахом правительства и вторжением вестготов. Вначале римские правители пригласили вестготов поселиться в стране и помочь охранять границы. Если бы демографическое давление в Риме было значительным, кому бы пришло в голову приглашать чужаков из-за нехватки людей на границе?

Еще абсурднее утверждать, что резкое сокращение численности населения после гибели Древнего Рима привело к восстановлению дохода на душу. Потребовалась по меньшей мере 1000 лет, чтобы европейская экономика вернулась к древнеримскому уровню; она пришла в себя только накануне промышленной революции. Освоенная римлянами технология «цементирования» также была утрачена с падением Древнего Рима. Произошло это прежде всего из-за коллапса торговой сети, разрушенной войной, перебоев с поставками сырья, сокращения рынка и регресса материально-бытового обеспечения. Никто уже не мог позволить себе такую технологию. Несколько десятилетий спустя, естественно, никто больше не использовал «цемент». Говорят, что когда европейцы в Средние века увидели высокие архитектурные руины Древнего Рима, они подумали, что

Люди — это животные, у которых есть абстрактное мышление. Нам нужны рамки, чтобы «укомплектовать» любые факты, с которыми мы сталкиваемся. Например, в прошлом мы использовали мифы для объяснения восхода и захода солнца и смены времен года. Теперь мы применяем научные теории для систематизации разрозненной информации. Независимо от того, верны они или нет, они оказывают очень глубокое влияние на наше познание. Приведем пример. Пол Самуэльсон в своем учебнике «Принципы экономики» (1961) утверждал, что, хотя валовой национальный продукт на душу населения в СССР вдвое меньше, чем в США, поскольку в СССР более высокая норма сбережений, валовой национальный продукт будет расти быстрее, поэтому СССР в 1984–1997 гг. перегонит США. К 1980 г. СССР на самом деле еще больше отстал от США, но Самуэльсон цеплялся за свою теоретическую базу и в переизданном учебнике все еще предсказывал, что СССР перегонит США, только отложил это событие до 2002–2012 гг. — на привычные «через 20 лет». Самуэльсон был одним из величайших экономистов ХХ в., но из-за отсутствия надлежащей теоретической базы он мог допускать ошибки в таких важных вопросах, как экономическое сравнение США и СССР. То же верно и для мальтузианской экономики. В отсутствие теории полезных продуктов каждый может принять лишь мальтузианский взгляд на историю, а он искажает признание и оценку исторических фактов.

Например, Питер Темин потратил много времени на изучение истории древнеримской экономики, чтобы продемонстрировать, что доход на душу населения в Древнем Риме был намного выше минимального уровня потребностей — это основная тема его работ. Очевидно, что он успешно опроверг мальтузианские стереотипы об экономике Древнего Рима, но в заключении к книге внезапно заявил: «…однако процветание Древнего Рима было временным, потому что индустриальная эпоха еще не началась и процветание угасало по мере роста населения». Простой и грубый, типичный мальтузианский фатализм. И он выиграл битву, потому что ученый добровольно сложил оружие. Из теории мальтузианство превратилось в набор убеждений.

Я вовсю критикую абстрактных мальтузианцев, и кто-то может спросить: о ком же вы говорите? Подменяете тезисы и атакуете пугало?

На самом деле я имею в виду всех, включая себя до открытия теории полезных продуктов. Без нее у нас остается только два подхода к древней экономической истории: либо мальтузианский, либо агностический. Естественно, ученые отвергают агностицизм в своих профессиональных областях, поэтому почти всех их можно считать мальтузианцами. Без соответствующего теоретического руководства мы можем понять историю только таким способом, который кажется непогрешимым, хотя на самом деле он полон ошибок.

Хватит о Древнем Риме, посмотрим на сунский Китай. Я впервые поставил под сомнение мальтузианскую теорию, потому что доля промышленности и торговли при Сун была выше, чем при Мин. Так что же это за соотношение? Нам никак не получить данные о стоимости промышленного и торгового производства. К счастью, профессор Лю Гуанлинь, специализирующийся на экономической истории династии Сун, предоставил доказательства по налогообложению [Liu, 2005; 2015a].

За пример он взял 1077 г. В том году только 1/3 налогов поступила от сельского хозяйства, а остальные 2/3 — от промышленности и торговли, в то время как подавляющее большинство налогов при династии Мин давало сельское хозяйство (табл. 4.2).

Таблица 4.2.Подушевой земельный и косвенный налоги в Китае (1077–1578 гг.)*

Была ли эта разница обусловлена низкими поступлениями сельскохозяйственного налога во времена династии Сун? Нет. Если сравнить 1077 и 1407 гг., сельскохозяйственные налоги при династии Сун как раз стоили серебром больше, чем при Мин. Тогда минское правительство смягчало налоговую повинность для промышленности и торговли, чтобы стимулировать их развитие? Очевидно, тоже нет. Приведем в качестве примера систему провозных свидетельств (аналогичную рекомендательным письмам и пропускам), в «Своде законов Великой Мин» записано: «Всякий гражданский и военный чин может перемещаться на равных, но у того, кто проезжает дальше ста ли, надлежит проверить подорожную грамоту. Всякий гражданский или военный, не имеющий подорожной грамоты, а также гражданский чин или евнух неизвестного происхождения, кто скрылся в стенах храма, должен быть схвачен и передан властям. Любому разрешается сообщать об этом, выявивших истину — вознаграждать, а потворствовавших — считать соучастниками преступления». Для поездок по стране также требовались рекомендательное письмо и паспорт, что явно шло вразрез с потребностями развития промышленности и торговли.

Действительно, некоторые полагают, что раз при Мин для промышленности и торговли смягчали налоговую повинность, то они и стали более развитыми, чем при Сун, разве это не идейная тенденциозность? Промышленность и торговля во времена средней и поздней Мин, возможно, отчасти и развивались, но на самом деле это не имеет никакого отношения к снижению налогов. В большинстве случаев узким местом в развитии промышленности и торговли становится не грабеж со стороны правительства, а его бездействие.

Возможно, облегчение налогового бремени способствует росту в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной часто только правительства, способные ввести высокие налоги, могут поддерживать честность чиновников, улучшать инфраструктуру и способствовать экономическому росту, поскольку предпосылка введения правительством высоких налогов заключается в том, что оно может положить конец коррупции среди чиновников, использующих объекты налогообложения в личных корыстных целях. Если правительство не сможет контролировать чиновников, то для стабилизации правления ему придется отказаться от налогообложения или поддерживать чрезвычайно низкие ставки [Хао Юй, 2017]. Без налогов правительству было бы трудно делиться плодами экономического роста, и, естественно, у него не было бы мотивации содействовать ему.

Причина развития промышленности и торговли при Сун заключалась именно в том, что правительство могло эффективно контролировать чиновников и управлять ими, а также собирать большие суммы налогов с промышленности и торговли. Чем прибыльнее они для правительства, тем больше оно будет поощрять их развитие.

Так же дело обстояло с развитием частных предприятий после введения политики реформ и открытости. Вначале они были очень слабы, а местные органы власти получали деньги только с государственных предприятий и считали, что от частных одни неприятности. Когда те окрепли, правительство допустило послабления ради решения проблемы трудоустройства. Позже частные предприятия превратились в крупных налогоплательщиков и тогда в глазах правительства стали равноценными. Как только будут учтены стимулы правительства, повышение налогов в рамках разумной и упорядоченной системы сможет мобилизовать энтузиазм власть имущих в достижении экономического роста. Общий объем налоговых поступлений при династии Сун, приведенный в таблице, в несколько раз превышает объем таковых при династии Мин в силу благоприятного взаимодействия между сунским правительством и промышленностью и торговлей, с налогообложением в качестве связующего звена.

Экономики Древнего Рима и сунского Китая процветали в секторе промышленности и торговли. Ее функционирование зависит от

Есть еще одна старая история, которая вполне может отражать экономический рост династии Сун. Су Дунпо в «Записках о коллекции книг из горной обители господина Ли» писал:

Я слышал от почтенного ученого мужа, что в юности он желал прочесть «Ши цзи»[41] и «Ханьшу»[42], но не мог [их] раздобыть, а когда, по счастью, ему это удалось, он переписывал их от руки и читал днями и ночами, опасаясь, что не успеет. А ныне на рынке ходят печатные трактаты сотен ученых и сотен научных школ, тысячи листов ежедневно, [их] стало многократно больше, чем в былые времена. Ныне книги легко добыть, но люди не желают их читать, почему же случилось такое?

Су Ши описывает ситуацию, когда старое поколение не могло добыть нужные книги и очень ценило те, что оказывались у них в руках; а сейчас книг во много раз больше, но они никому не нужны. Об этом действительно стоит поразмыслить.

Меня особенно тронула эта история. Я родился в Шанхае в 1985 г. К тому времени, когда я окончил среднюю школу (в 2000 г.), книги все еще были редкостью, когда, по счастью, удавалось их раздобыть, их читали днями и ночами, опасаясь, что не успеют. Дома у нас была книжная полка, сделанная отцом, и на ней стояло всего три вида книг: мои учебники, учебники моих родителей и десяток книг, которые отец получил в качестве призов на конкурсах сочинений. Ребенком я действительно изучал много книг по внеклассному чтению и в основном брал их в школьной библиотеке, но в коллекциях начальной и средней школы было всего несколько сотен изданий, что несопоставимо с библиотекой семей среднего класса сегодня. Огромный скачок в чтении и жизни, пережитый Су Ши за пару поколений, по-видимому, уступает только опыту китайцев за последние 40 лет. Сравните это с развитыми странами Запада за тот же период. Вы правда рискнете поверить, что рост доходов на душу населения при династии Северная Сун, особенно у нижних слоев, был медленнее, чем у них?

Каким должен быть ВВП на душу населения при династии Сун? Чтобы скорректировать цифры Мэддисона, Гуань Ханьхуэй собрал все данные, которые смог найти, о различных отраслях промышленности Сун. Он подсчитал, что самый высокий ВВП на душу населения за тот период составлял 11 тыс. долл. США, что было сопоставимо с Древним Римом [Broadberry et al., 2018]. Однако я беру на себя смелость предположить: независимо от того, идет ли речь о новых оценках Древнего Рима или династии Сун, процветание этих двух исторических периодов все еще сильно недооценивается.

Физик Ричард Фейнман однажды рассказал историю. В то время электрический заряд электрона измерялся с помощью эксперимента Роберта Эндрю Милликена с каплей масла, и результат оказывался занижен. После Милликена в некоторых новых экспериментах были получены более высокие измеренные значения и наконец исправлены ошибки Милликена. Но интересно то, что результаты следующих экспериментов всегда были выше предыдущих: результаты первого человека оказались немного выше результатов Милликена, второго еще чуть выше, третьего еще немного выше… пока, наконец, результат постепенно не стабилизировался на определенном значении. Почему более поздние экспериментаторы не сделали всё правильно сразу, а приближались к верному значению медленно, один за другим? Вину стоит возложить на «ученую осторожность». Если бы результаты эксперимента внезапно оказались намного выше результатов Милликена, ученый заподозрил бы неладное, повозился еще разок, чтобы получить цифры, лишь немного превышающие показатели предыдущего эксперимента, и опубликовал их. Только получив базу от первого, второй мог осмелиться принять и опубликовать результаты, которые оказались немного выше. Третий внес исправления на основе информации, полученной от второго… А возможно, есть и более печальная причина: редакторы научных журналов, если им представить несколько разных результатов, готовы принять только тот, который ближе к текущему общепризнанному. Если бы кто-то, шедший следом за Милликеном, сразу получил верное значение заряда электрона, его статью никогда бы не опубликовали. Возможно, Лю Гуанлинь и Гуань Ханьхуэй также получили отрицательные рецензии, где отмечалось, что их данные не соответствуют мальтузианской теории или что они слишком расходятся с оценкой Мэддисона, поэтому они, должно быть, неверны.

Переоценивая ВВП на душу населения во времена династии Сун, Гуань Ханьхуэй, как и профессор Питер Темин, не имел целью бросить вызов мальтузианской теории. Его оценка основана частью на доказательствах и частью на словах. Например, если он находил данные о производстве железа, он включал железо в статистику; если о производстве соли, то включал в статистику соль… Ценность его работы выше, чем у Мэддисона, просто потому, что у него больше данных, и только. Но мы знаем, что, если какие-то древние экономические данные и дойдут до наших дней, это, как правило, будут лишь данные по сырьевым товарам. Большая часть сырьевых товаров — сельскохозяйственные, а промышленные и коммерческие услуги гораздо менее стандартизированы, чем продукты питания, и их редко подсчитывают; даже если где-то и есть статистические данные, современным ученым трудно их найти. Поэтому при оценке ВВП на душу населения легко упустить категории промышленности и торговли. Исследование Гуань Ханьхуэя также оставляет сожаление такого рода. Согласно последним оценкам, опубликованным им и его соавторами, доля промышленности в ВВП при Сун и Мин была установлена на уровне около 5% и на протяжении всех династий оставалась стабильной. Почему всего лишь 5%? Из-за нехватки данных нам приходится принимать «настройки по умолчанию», соответствующие текущим вкусам академического сообщества. В таких условиях ВВП на душу населения династий Сун и Мин мог стабильно колебаться лишь около одного и того же уровня в 1000 долл. Это серьезно отличается от выводов «Теста ВВП династии Мин» 10-летней давности [Broadberry et al., 2018]. Трагедия эксперимента с каплей масла Милликена

Некоторые верящие в Мальтуса экономисты считают, что, если упустить из виду промышленность и торговлю, ничего страшного не случится. Признанный мастер экономики и истории экономической мысли Уильям Баумоль однажды сказал, что в древней экономике на сельское хозяйство приходилось более 90%, поэтому, даже если не учесть информацию по промышленности и торговле, полученные данные о доходах на душу населения никого не возмутят [Baumol, 1990]. Использовать недостающие данные о промышленности и торговле, чтобы доказать, что доход на душу населения был низким, и наоборот, утверждать, что промышленность и торговля неважны, поскольку доход низкий, — разве это не то же, что нарисовать мишень вокруг выпущенной стрелы?

Насколько менялось ежедневное потребление калорий человеком на протяжении веков? Один из моих коллег, Николас Пападжордж, с научным юмором отыскал данные о среднем ежедневном потреблении калорий в США. Если использовать эти данные для оценки дохода на душу населения, то за полвека бурного роста США (с 1910 по 1960 г.) доход не только не увеличился, но и упал более чем на 10%. Очевидно, что из-за существования мальтузианского эффекта и физиологических ограничений человека, как бы ни трансформировалась структура производства, потребление продуктов для выживания на душу редко сильно меняется. Большинство изменений в уровне жизни отражается на потреблении полезных продуктов. Если при оценке уровня экономического развития в древности игнорировать промышленность и торговлю, какое значение будет иметь сравнение дохода на душу населения?

Гуань Ханьхуэй и его соавторы включили в статистику все данные по промышленности и торговле, которые смогли найти. Но в числе данных, по которым можно было бы создать временной ряд, были только железо, медь и соль. Даже по такому важному сектору, как текстильная промышленность, можно только предполагать, что стоимость производства ткани увеличивалась пропорционально численности населения. Уже очевидно, что изучать экономическую историю нелегко.

Даже если в один прекрасный день будут обнаружены данные о временных рядах производства ткани, какую проблему это сможет решить? Например, если вы заметите, что производство мешковины в конце династии Северная Сун сократилось, то, согласно статистическому методу Гуань Ханьхуэя, ВВП на душу населения должен будет снизиться. Но это может быть связано только с тем, что на рынке стали популярны ткани более высокого класса, которые не так стандартизированы, как мешковина, поэтому данные не сохранились.

Могут ли исследователи выдвинуть гипотезу о появлении новых тканей и настаивать на том, что ВВП на душу населения продолжал расти, несмотря на сокращение производства мешковины? Не могут. Правила академического мира подобны истории Фейнмана: если вы хотите бросить вызов стереотипу, у вас должно быть достаточно доказательств вашей точки зрения. Следовательно, пока научные круги по-прежнему рассматривают мальтузианскую экономику в качестве критерия, Мэддисон может предположить, что доход на душу населения низкий, но Гуань Ханьхуэй не может предположить, что он высокий. Если позже ученые откроют более подробные исторические данные, они смогут улучшить оценки ВВП на душу населения в династии Сун, основываясь на работе Гуань Ханьхуэя, и признать огромный разрыв в ВВП на душу населения между династиями Сун и Мин.

Однако, если академическое сообщество примет теорию полезных продуктов, исследователи смогут нарушить табу, интерпретировать историю в соответствии с новыми критериями, изучить все возможности и обнародовать все открытия, поскольку теория полезных продуктов показывает, что даже в мальтузианской среде равновесный доход на душу населения зависит от структуры промышленности. Пока промышленная структура склоняется к полезным продуктам, независимо от того, насколько высоки окажутся числовые значения, они будут возможны.

В 2016 г. специалист по истории Рима профессор Пауль Эрдкамп опубликовал статью, в которой свел множество известных фактов и предположил, что процветание древнеримского общества не следует рассматривать как кратковременное отклонение от мальтузианского равновесия. Рим, возможно, избежал мальтузианской ловушки [Erdkamp, 2016]. В отличие от «капитуляции перед победой» Темина, этот аргумент равносилен идеологическому освобождению. Единственная научная основа его статьи — моя теория полезных продуктов, он ссылается на две мои работы. Но я не поддерживаю утверждение Эрдкампа: не существует четкого критерия выхода из мальтузианской ловушки; и, как я объясню ниже, вопрос о том, следует ли называть мальтузианскую ловушку именно мальтузианской, также остается предметом споров.

Факты по-прежнему остаются фактами, но как только мы заменим классическую теорию теорией полезных продуктов, у нас появится колбочка четвертого типа и мы сможем увидеть более насыщенные краски истории.

Почему данные о росте ненадежны

В главе 1 доказательства существования мальтузианской ловушки включают не только предположение Мэддисона, но и свидетельства в виде скелетов, обнаруженных археологами (см. рис. 1.9). Судя по костям, европейцы в древнеримский период были не выше, а то и на пару сантиметров ниже, чем в другие эпохи. Исторические записи Древнего Рима также показывают, что солдаты Римской республики, как правило, были ниже ростом, чем их противники, галлы. Разве не говорят, что на росте сказывается питание в период эмбрионального развития и раннего детства и он отражает доход на душу населения? Почему жители богатого Рима были такими низкорослыми?

На самом деле оценивать доход на душу населения на основе роста неправильно. Средний рост может отражать уровень питания и состояние здоровья общества, но не доход. Вы можете стать выше, если будете достаточно есть, но изменится ли ваш рост, если вы принесете в дом телевизор? В лучшем случае рост отражает избыток продуктов для выживания и не объясняет ситуацию с полезными продуктами.

Равновесный доход на душу населения зависит именно от соотношения полезных продуктов и продуктов для выживания, структуры производства экономики и социальных и культурных тенденций. В середине XIX в., когда средний рост солдата объединенной англо-французской армии составлял всего 165 см, средний рост американских индейцев достигал 172 см, что было эквивалентно росту современных китайцев, и это делало их самыми высокими людьми в мире на то время [Steckel, Prince, 2001]. Можете ли вы утверждать, что доход на душу населения индейцев в XIX в. был выше, чем у европейцев, и сопоставим с доходом китайцев сегодня?

Другой пример: Адам Смит в «Богатстве народов» сделал интересное наблюдение: он сказал, что если вы увидите в Англии красивых высоких парней или красивых здоровых девушек, то это, скорее всего, ирландцы. Почему? Он объяснил: ирландцы настолько бедны, что едят только картофель, который богат всем комплексов питательных веществ. Поэтому они вырастают высокими и красивыми, «кровь с молоком». Ничто не может ускользнуть от глаз Смита!

Богатство римлян заключалось главным образом в полезных продуктах, а не в продуктах для выживания. В какой-то степени римляне были низкорослыми именно потому, что их сектор полезных продуктов был слишком развит, а степень урбанизации слишком высока. Социолог Родни Старк в своем шедевре «Расцвет христианства» (The Rise of Christianity) описывает города Древнего Рима так:

Большая часть канализации представляла собой открытые канавы, в которые люди вываливали экскременты и содержимое ночных горшков. Еще больше пугало то, что часто по ночам горшки выливали прямо из верхних окон.

Каждая комнатка в доме целыми днями коптилась дочерна, в ней было мокро и очень грязно; запахи пота, мочи, фекалий и гнили смешивались и пропитывали каждый уголок; везде скапливалась пыль, мусор и грязь; свирепствовали постельные клопы и микробы. Время от времени на улице находили брошенные трупы взрослых и младенцев. Есть общее мнение, что средняя ожидаемая продолжительность жизни не превышала 30 лет, а то и меньше. В текстах контрактов обычно описывали каждую сторону, и описания «в целом различались по характерным недостаткам, в основном шрамам». Древние письма всегда сопровождались надеждами на крепкое здоровье: отправитель сначала сообщал о своем самочувствии, а затем справлялся о здоровье получателя.

Вызывают ли у вас эти описания ощущение удушья? А между тем древнеримские города уже считались выдающимися представителями древнего общества в области общественной гигиены. От столицы до небольших приграничных городов тянулись десятки километров надземных водных путей, по которым в город часто доставляли из пригородов воду высокого качества. Великолепные бани обслуживали клиентов из всех слоев общества по низким ценам, что демонстрирует общественный характер благосостояния. Если вы недовольны санитарными условиями в Риме, то Лондон и Париж XIX в. вовсе привели бы вас в ужас. Описанное профессором Старком выбрасывание экскрементов в Древнем Риме дальним эхом отзывалось в этих почти современных городах, где прекрасные девы частенько так же «раскидывали цветы».

Проживая в таких перенаселенных и грязных мегаполисах, люди заражались разными болезнями, и ожидаемая продолжительность жизни сокращалась. Если у них были дети, которым не гарантировалось нормальное питание, это влияло на рост взрослого человека. Но это не мешало доходу на душу населения в городе оставаться намного выше, чем в окружающей сельской местности. Если бы не сказочная, полная развлечений городская среда, богатая возможностями образования, знакомств и карьерного роста, разве согласился бы хоть кто-нибудь терпеть такие лишения, отказаться от возможности жениться, иметь детей, смириться с сокращением продолжительности жизни и переехать из деревни с черепичными крышами в город? И вот эти возможности для развлечений, образования, знакомств и карьеры и есть полезные продукты, которые не положишь в рот.

Так что же, рост бесполезен для сравнения дохода на душу населения? Нет. Проблема с измерением дохода на душу населения на основе роста возникает потому, что в различных обществах разная структура производства. Трудно сказать, от чего зависит средний рост человека в каком-либо обществе, поскольку линия демографического баланса смещена слишком далеко влево или его структура производства слишком склоняется к полезным продуктам. Если справедливо первое, то сравнение все еще имеет смысл; если второе, то и страна лилипутов может быть богатой. Рост способен отражать величину дохода только внутри одного общества, когда все его члены сталкиваются со сравнением цен на один и тот же продукт. Таким образом, археологи могут изучить разницу в росте между господами и слугами в древних гробницах, чтобы судить о величине разрыва между богатыми и бедными, но межрегиональные, межсоциальные и межвременные сравнения уже не столь уместны.

Иллюзия стагнации качества экономических данных

Ошибка оценки уровня жизни на основе душевого рациона или роста состоит в том, что при этом игнорируется сектор полезных продуктов. Однако есть ученые, чьи данные явно включают секторы, отличные от продовольственных, но они все равно приходят к выводу, что доход на душу населения стагнирует. Например, возьмем исторические данные профессора Кларка о ценах на различные сельскохозяйственные культуры, говядину, одежду и свечи. Почему он до сих пор не заметил огромных колебаний дохода на душу населения? Очень важная причина — «иллюзия стагнации качества» в секторе полезных продуктов.

Возьмем в качестве аналогии кровать. В этом мире, каким бы богатым ни был человек, он спит на кровати. Есть деревянные кровати, а есть фирменные, причем последние создаются из различных материалов. Экономический рост редко проявляется в увеличении количества коек на душу населения, чаще в виде улучшения их качества. Но как это может быть отражено в статистике?

В современном обществе отражение качества кроватей в данных о ВВП основано на непрерывной ежегодной статистике (рис. 4.1). Например, в первый год страна произвела одну деревянную кровать и одну пружинную. Деревянная кровать стоит 100 юаней, пружинная кровать — 200 юаней, а ВВП составляет 300 юаней. В следующем году деревянную кровать забраковали, и в стране произвели одну пружинную кровать и одну кровать из пены с эффектом памяти. Кровать с пружинным блоком заменила деревянную и заняла ее малобюджетную нишу на рынке; теперь она продавалась всего за 100 юаней, а кровати с эффектом памяти — за 200. В это время номинальный ВВП все еще составлял 300 юаней, но Бюро статистики знало, что цена пружинной кровати была снижена, поэтому, используя для исследования цену первого года, насчитал реальный ВВП в 600 юаней — стоимость пружинной кровати в первый год составляла 200 юаней, а кровати из пены с эффектом памяти — вдвое больше. На третий год были отбракованы кровати с пружинным блоком, и в этой стране была произведена одна кровать из пены с эффектом памяти стоимостью 100 юаней и кровать из латекса стоимостью 200 юаней. Поскольку была основа для пересчета в середине второго года, мы знаем, что, исходя из цены первого года, реальный ВВП составил 1200 юаней. Из этого примера видно, что отразить улучшение качества продукции в ВВП крайне сложно. Без промежуточного второго года мы не смогли бы подсчитать улучшение качества кроватей. Каков будет конечный ВВП, во многом зависит от периодичности статистических данных. А историческим данным часто требуется 10, 50 или даже 100 лет, чтобы получить такую точку данных, к тому же при неполной исходной информации. Данные говорят только о том, что были изготовлены две кровати, одна за 100 юаней, а другая за 200; разумеется, исследователи посчитают, что никакого прогресса не произошло. Особенно это справедливо для цивилизаций, которые на протяжении своей истории переживали взлеты и падения, из одной впадины в другую. Если данные покажут только деревянную и пружинную кровати, исследователям легко пропустить золотые годы кроватей из пены с эффектом памяти и латекса.

Рис. 4.1.Отражение улучшения качества кровати с помощью непрерывной ежегодной статистики

Годы

Следующий пример еще раз подчеркивает серьезность иллюзии качественной стагнации. Профессор Уильям Нордхаус, лауреат Нобелевской премии по экономике 2018 г., обнаружил, что с 1800 по 1992 г. эффективность освещения ламп — количество светового потока на ватт энергии — увеличилась примерно в 500 раз. В 1800 г., чтобы потреблять 1000 люмен света, британскому рабочему приходилось работать 5,4 часа; в 1992 г. — всего 0,4 секунды [Nordhaus, 1996]. В каком месте статистика может отразить такое улучшение качества? Разумеется, поскольку качество ламп улучшилось, при пересчете светоотдачи в цену реальная их цена должна снизиться в 500 раз; следовательно, при том же номинальном доходе реальный доход, измеренный в лампах, должен увеличиться в 500 раз. Однако за этот период реальная цена ламп в британской статистике не только не упала — она выросла вдвое, практически полностью игнорируя скачок качества. Современное общество ведет статистику ежегодно и ежемесячно, но до сих пор не может уловить улучшение качества, что уж говорить об исторических данных?

В то же время есть пример, который действительно отражает степень изменения качества продуктов в древнем обществе, — военная техника. Если мы знаем военные инвестиции и число погибших с обеих сторон, то можем примерно оценить относительную эффективность их насильственных действий. Если одна сторона на тысячу лет опережает другую в технологиях, мы видим, во сколько раз за эти годы улучшилось качество военной техники. Таким естественным экспериментом стала война между первыми европейцами, высадившимися на Американском континенте, и индейцами. В книге «Пушки, микробы и сталь» Джаред Даймонд писал о том, что сегодня нам трудно понять, как легко испанцы со своей военной техникой победили превосходящие силы противника. В битве при Кахамарке 168 испанских воинов разгромили местную армию, в 500 раз превосходившую их по численности, убив тысячи врагов и не потеряв ни одного человека. В битвах Писарро с инками, завоеваниях Кортесом ацтеков и других военных кампаниях европейские рыцари побеждали тысячи индейцев. После смерти Атауальпы Писарро двинулся из Кахамарки в столицу инков Куско. Произошло четыре сражения: в Хаухе, Вилькасуамане, Вилькабамбе и Куско. В этих битвах численность испанских рыцарей составляла 80, 30, 110 и 40 человек соответственно, и каждый раз они сталкивались с тысячами, а то и десятками тысяч индейцев [Даймонд, 2022].

Стоит учитывать, что Европа начала свою «военную революцию» только в XVI–XVII вв. Когда испанцы завоевывали империю инков, плоды военной революции еще не проявились. В то время «стоимость испанской военной техники на душу населения» явно превышала стоимость военной техники Империи инков в сотни или тысячи раз. По таким небольшим данным все же можно судить, насколько огромным было улучшение качества продуктов[43]. И как только появится возможность улучшения качества, статистика наверняка будет значительно недооценивать истинное улучшение благосостояния на душу населения.

Когда мальтузианская теория ограничивает наше мышление, ученым трудно увидеть упомянутые проблемы. Так есть ли люди, не занимающиеся историей или экономикой, вообще не связанные мальтузианским мышлением и пришедшие к каким-то иным выводам?

В 1971 г. геолог Эрл Кук опубликовал в известном американском научно-популярном журнале Scientific American статью, где оценил потребление человечеством энергии на душу населения на разных исторических этапах. Среднедушевое суточное потребление первобытных людей составляло 2000 ккал — ровно столько, чтобы наполнить желудок; у племен охотников-собирателей — 5000 ккал; в ранних земледельческих обществах — 12000 ккал. Помимо 2000 ккал, получаемых непосредственно с пищей, крестьянам было также необходимо производить товары, разводить скот для вспашки земли и откармливать его на мясо. В развитых сельскохозяйственных обществах, таких как Древний Рим и Британия до промышленной революции, потребление энергии на душу населения достигало 26000 ккал и даже выше.

Можно ли использовать потребление энергии на душу населения для оценки средних доходов? Посмотрим на сравнение: если данные Эрла Кука достоверны, после британской промышленной революции и до 1970-х, когда он написал свою статью, потребление энергии на душу населения в Британии выросло примерно в 8 раз — с 26000 до 230000 ккал. За тот же период, по оценке профессора Кларка, реальная заработная плата британских рабочих увеличилась в 6–8 раз. Потребление энергии на душу населения и доход выросли в одинаковых пропорциях. Однако до промышленной революции потребление энергии на душу населения колебалось от 2000 до 26000 ккал с диапазоном в 12 раз. Закономерно ли это?

Люди принимают мальтузианскую теорию не из-за того, каким количеством доказательств она подтверждается. До того как Ашраф и Галор проверили и «доказали» существование мальтузианской ловушки в 2010 г., никто никогда не ставил под сомнение ее существование — многие, вероятно, считали, будто они исследуют то, что не нуждается в проверке. Чем важнее предложение, с которым сталкивается научное сообщество, тем более строгие требования к доказательствам оно предъявляет. Нельзя сказать, что мальтузианская ловушка незначительна или доказательств мало, но у всех них одна общая проблема: они сами по себе происходят из мира, видимого через мальтузианские очки, и отфильтрованы мальтузианской теорией. Такие доказательства, естественно, не могут оспаривать мальтузианскую теорию. В отсутствие теории полезных продуктов ученые просто не могут себе представить: если мир не мальтузианский, на что еще он может быть похож?

Снять цветные очки невероятно трудно. Любой факт мы осознаём только после теоретической обработки. Сняв очки, мы можем вовсе ничего не увидеть. Теория полезных продуктов помогла нам сменить очки, которые теперь не такого насыщенного цвета и менее предвзятые. С их помощью можно увидеть, что историческая истина гораздо глубже, чем говорил Мальтус.

Краткие итоги

• Ни одно из доказательств мальтузианской теории, представленных в главе 1, на самом деле не соответствует действительности.

• Данные Мэддисона — оценки, сделанные под влиянием мальтузианской теории. Использование этого набора данных для ее проверки похоже на то, как «рисуют мишень вокруг стрелы». Результат стопроцентный.

• Из-за двухсекторного характера экономики данные о росте и продолжительности жизни нельзя использовать для сравнения уровня жизни в различных обществах.

• В исторических данных сверхнизкой частоты легко не заметить прогресса качества продуктов.

• Как только мы избавимся от цветных очков мальтузианской теории, то сможем увидеть более красочный облик древней экономики.

Глава 5. Сизиф

Путеводитель

Раз уж доказательства, подтверждающие мальтузианскую ловушку, оказались несостоятельными, существует ли она до сих пор? Какова будет макроскопическая перспектива истории?

Существует ли долгосрочная ловушка бедности?

Доказывая важность сектора полезных продуктов, мы стремились перейти к обсуждению изменений в благосостоянии на душу населения. Вернемся к формуле из главы 2:

gU= β (gB — gA).

Пока доля сектора полезных продуктов больше нуля (β > 0), а темпы роста выше, чем в секторе продуктов для выживания (gB>gA), благосостояние на душу населения

Теперь, когда двухсекторный характер экономики подтвержден, названы четыре причины, почему производство полезных продуктов растет быстрее, чем продуктов для выживания. В предыдущей главе мы обсудили ошибки в доказательствах мальтузианской ловушки. Можем ли мы заключить, что ее не существует, а благосостояние на душу населения действительно неуклонно и непрерывно росло с древних времен?

Это явно не соответствует фактам.

Если брать период от подсечно-огневого земледелия до кануна промышленной революции, чтобы определить, равны ли нулю долгосрочные средние темпы роста благосостояния на душу населения, нет нужды рассматривать данные середины этого периода истории, достаточно выборки из двух моментов — в начале и в конце периода. Если выборка в конце бедна и близка к линии прожиточного минимума, нет необходимости в выборке из начала (она никогда не будет ниже линии прожиточного минимума), и мы можем быть уверены, что тенденции роста благосостояния нет. Исследователям, возможно, не удастся разъяснить экономическое положение Древнего Рима, но XIX в. так близок нам, нельзя же его неверно оценивать?

В «Опыте закона о народонаселении», опубликованном накануне промышленной революции, объяснялось, почему не следует рассматривать предметы роскоши: если к числу рабочих, производящих предметы первой необходимости, прибавить производящих предметы роскоши, а прибавленную часть разделить поровну, приращение, получаемое каждым, будет небольшим; стоит включить эту часть, но пока для этого нет реалистичной теоретической основы.

Конечно, объяснение Мальтуса выявило отсутствие контрфактического мышления и привело к провалу всей теории. Но его заявление, по крайней мере, объясняет один момент: по мнению Мальтуса, в британском обществе в конце XVIII в. не было сколько-то значимого количества предметов роскоши.

Даже в 1840-х, спустя десятилетия после начала промышленной революции, 25-летний Фридрих Энгельс по-прежнему описывал жизнь британских рабочих в «Положении рабочего класса в Англии» так:

Здесь имеется 1400 домов, в которых живет 2795 семейств, около 12 тыс. человек. Пространство, на котором размещается это многочисленное население, имеет в общей сложности меньше 400 ярдов (1200 футов)[44] в квадрате, и при такой тесноте нередко муж, жена, четверо-пятеро детей, а иногда и бабушка и дедушка ютятся в одной-единственной комнате в 10–12 футов в квадрате[45] и здесь работают, едят и спят. Я думаю, что пока епископ Лондонский не обратил внимания общества на этот до крайности бедный приход, о нем здесь, в западной части города, знали не больше, чем о дикарях Австралии и Южной Океании. Стоит только увидеть собственными глазами страдания этих несчастных, посмотреть, как они скудно питаются, как они надломлены болезнью и безработицей, и перед нами раскроется такая бездна беспомощности и нужды, что нация, подобная нашей, должна была бы устыдиться одной ее возможности. Я был пастором близ Хаддерсфилда в течение тех трех лет, когда фабрики работали хуже всего, и тем не менее я никогда там не встречал такой безнадежной нищеты, какую увидел в Бетнал-Грине. Во всей округе едва ли найдется один отец семейства из десяти, у которого есть другая одежда, кроме рабочего платья, да и то состоит из одних лохмотьев; многим из них нечем покрыться ночью, кроме этих же лохмотьев, а постелью им служит лишь мешок с соломой или стружками. <…> В Ливерпуле средняя продолжительность жизни составляла в 1840 г. для высших классов (джентри, лица свободных профессий и т. д.) 35 лет, для торговцев и более обеспеченных ремесленников 22 года, а для рабочих, поденщиков и вообще людей наемного труда только 15 лет <…> Высокие цифры смертности обусловливаются главным образом высокой смертностью детей младшего возраста в рабочей среде. Нежный организм ребенка менее всего может противостоять неблагоприятному воздействию плохих условий жизни. Безнадзорность, на которую ребенок часто бывает обречен, когда отец и мать оба работают или же когда один из них умер, очень скоро дает о себе знать; поэтому неудивительно, если, например, в Манчестере, согласно только что упомянутому нами отчету, свыше 57% детей рабочих умирает, не достигнув пяти лет <…> что на фабриках дети изредка начинали работать с пятилетнего возраста, чаще — с шестилетнего, очень часто с семилетнего и большей частью с восьми-девятилетнего возраста, что рабочее время продолжалось часто 14–16 часов в день (не считая перерыва на еду) <…> ставить беременную женщину в необходимость до самого дня родов работать ежедневно 12–13 (а раньше было еще больше) часов стоя и часто нагибаясь — это жестокость и подлое варварство. Но это еще не всё. Женщины довольны, если им позволяют не работать в течение двух недель после родов, и считают это большим сроком. Многие уже через неделю и даже через 3–4 дня возвращаются на фабрику, чтобы проработать полный рабочий день. Я слышал однажды, как фабрикант спросил надсмотрщика: «Такая-то не пришла еще?» — «Нет». — «А давно она родила?» — «Неделю тому назад». — «Так она могла давно уже вернуться. Такая-то остается в таких случаях дома не более трех дней»[46].

То, что увидел Энгельс, во многом напоминало жизнь ирландских иммигрантов, которые перебрались на Британский остров из-за растущей бедности в их родных городах в условиях картофельной экономики. Скорость, с которой из-за ирландских иммигрантов снижался средний заработок, даже превышала ту, с которой его увеличивало промышленное развитие. Следовательно, наблюдение Энгельса имеет историческую специфику. Однако миллионы людей живут так, и уровень их счастья не идет ни в какое сравнение с первобытными дикарями в джунглях. Есть доля правды в том, что средний уровень жизни в этом обществе сравним с уровнем жизни в эпоху подсечно-огневого земледелия.

Так обстояло дело в Великобритании, а как насчет Китая того же времени? В статье 2006 г. историков экономики Стивена Бродберри и Бишнуприи Гупты была обработана статистика по уровню заработка в нескольких регионах мира во второй половине XVIII в. (табл. 5.1). Они специально проводили различие между уровнем заработка, измеряемым покупательной способностью продуктов питания, и уровнем заработка, измеряемым серебром [Broadberry, Gupta, 2006].

Таблица 5.1.Уровень дневного заработка в ряде регионов во второй половине XVIII в.

Покупательная способность дневного заработка в Великобритании примерно в 2,3 раза превышает дневную заработную плату в китайской Цзяннани. Если тот же заработок номинировать в серебре, то на юге Великобритании он будет почти в 5 раз превышать дневной заработок в Цзяннани. Бродберри и Гупта объяснили, что трансграничная торговля продуктами питания сложнее, чем промышленными товарами, поэтому цены на последние в разных странах ближе, чем на первые. Дневной заработок в серебряном эквиваленте отчасти отражает покупательную способность на продукты обрабатывающей промышленности. Соотношение заработка по двум методам оценки — серебру и продовольствию — также отражает структуру производства в этом регионе. Согласно табл. 5.1, структура производства Великобритании была больше ориентирована на обрабатывающую промышленность, чем в Цзяннани в

Судя по этим рассказам и данным, несмотря на резкие изменения в доходе на душу населения, тенденции к устойчивому росту не наблюдалось. Даже если принять оценку геолога Эрла Кука в Scientific American, допускающую более чем десятикратное увеличение дохода на душу населения в аграрных обществах, пик доиндустриальной эпохи пришелся бы на Римскую империю, а не на Европу накануне промышленной революции. Ловушка долгосрочной бедности действительно существует.

Теория полезных продуктов утверждает, что мальтузианский механизм не может привести к возникновению этой ловушки, однако она появилась в реальном мире. Очевидно, что есть и другая причина ее возникновения. Но если ее вызвали другие причины, чем эта ловушка по форме отличается от мальтузианской?

Здесь я хотел бы выдвинуть гипотезу под названием «ловушка Сизифа», и суть ее в следующем.

Долгосрочный рост дохода на душу населения был вполне возможен в доиндустриальном обществе. Ввиду изменений в структуре производства и социальной культуре мальтузианский эффект просто не мог ограничить его. Если принять оценки Эрла Кука, доход на душу населения в доиндустриальном обществе мог бы даже превысить рост более чем в 10 раз. Мы не наблюдали этого до промышленной революции потому, что экономический рост в то время был сильно ограничен в пространстве и времени; это, в свою очередь, привело к возникновению ловушки бедности. В пространственном отношении экономический рост как расширялся, так и сокращался. Но, судя по конечному результату, до промышленной революции частично формирующиеся регионы роста никогда не приводили к устойчивому и стабильному росту весь мир. Следовательно, экономический рост как социальная характеристика должен иметь тенденцию к сокращению, а не распространению. При этом во временном отношении такой рост склонен преждевременно затухать. И как только это произойдет, предыдущие достижения могут быть полностью утрачены. Цивилизации подобны Сизифу — герою греческой мифологии, наказанному богами. Он толкал валун в гору, а затем смотрел, как тот катится вниз, потом спускался к подножию и снова толкал наверх, а тот скатывался вновь… Доход на душу населения отдельной цивилизации — это не застой, а взлеты и падения. Если это считать ловушкой бедности, то вместо того, чтобы описывать ее как мальтузианскую ловушку горизонтального застоя, лучше было бы назвать ее ловушкой Сизифа. Особенность промышленной революции, возможно, не в возникновении экономического роста с нуля, а в его распространении и стабильности.

Вопрос, на который действительно должна ответить альтернативная теория, таков: почему рост благосостояния на душу населения когда-то имел тенденцию к сокращению, а не к увеличению и почему он склонен к преждевременному затуханию и его трудно поддерживать в течение долгого времени?

Вспышка цивилизации

Оглядываясь, можно сказать, что предположение о ловушке Сизифа вовсе не странно. Согласно системе оценки цивилизаций Иэна Морриса, до промышленной революции человеческая цивилизация достигала по меньшей мере трех вершин: в дополнение к более знакомым нам Древнему Риму и Китаю династии Сун, около 1200 г. до н. э. в Эгейском море и Малой Азии существовали хеттская, микенская и минойская цивилизации (рис. 5.1). Когда Китай находился под властью династии Шан, у этих цивилизаций уже были процветающие города, изысканное искусство, развитые системы письменности и крупномасштабные торговые сети. В крупнейших городах, таких как Вавилон и Фивы, население достигало 80 тыс. человек [Моррис, 2021]. Вы, должно быть, знаете, что население Лондона достигло этой цифры примерно в 1500 г.

Рис. 5.1.Индекс социального развития, составленный Иэном Моррисом

Источник: [Morris, 2013]

Обычные люди, жившие в те эпохи, смотрели на историю и, вероятно, как и мы сейчас, надменно заявляли: «Темные века закончились, начался современный экономический рост, и в истории человечества произошло только одно событие: Октавиан Август выиграл гражданскую войну (или Сун и Ляо подписали Чаньюаньский союз)».

Не только современный мир после промышленной революции достиг высокого дохода на душу населения благодаря промышленности и торговле. Возьмем, например, Древний Рим. Римляне не только пользовались транспортными преимуществами, которые давало Средиземное море, но и построили много дорог для расширения сети наземного транспорта. Во многих регионах плотность дорожной сети была вполне сопоставима с плотностью шоссе современной Европы. Японская писательница Нанами Сионо написала десятый том в серии книг «История римлян» под названием «Все дороги ведут в Рим». Согласно ее описанию, главные дороги Римской империи отличались строгими стандартами и изысканным мастерством: посередине проходила двусторонняя двухполосная дорога шириной 4 м, один только фундамент, состоявший из больших камней, щебня и глины, имел 4 слоя и толщину почти 2 м. На них не скапливалась вода. Дорожное покрытие было сложено из больших, ровно обтесанных камней, поверхность была гладкой и немного выгнутой вверх, чтобы вода стекала с поверхности в дренажные канавы по обочинам. За обочинами располагались пешеходные дороги шириной 3 м. Таких магистральных дорог было 375, общей протяженностью 80 тыс. км; они густо, как паутина, покрывали землю, проходили через горы, хребты и реки и были в свободном пользовании. Протяженность 80 тыс. км — это больше, чем современная сеть автомагистралей между штатами США (по состоянию на 2016 г. общая длина автомагистралей составляла 77556 км), и больше чем вдвое превышает общую длину высокоскоростных железных дорог Китая по схеме «восемь вертикалей и восемь горизонталей». Помимо стандартизированных главных дорог, в Римской империи также были ветки, протяженность которых оказалась больше еще в несколько раз.

Более того, дорожная сеть Римской империи охватывала всю землю от столицы до границы, и масштабы проектов в приграничных провинциях не уступали итальянским. Возьмем, например, часть дороги. Мост Траяна, строительство которого в период Траяна заняло менее двух лет, был создан Римской империей для контроля над недавно завоеванным регионом Дакия (современная Румыния). Мост имеет общую длину 1135 м, высоту 27 м и ширину 12 м; 20 опор расположены на расстоянии 33 м друг от друга. Настил моста выполнен из дерева, а все опоры представляют собой каменные конструкции. Для сравнения: общая длина моста Марко Поло достигает 266,5 м, что составляет менее 1/4 длины моста Траяна. Ширина пролета — 7,5 м, он содержит 11 арок, а пролет арки составляет около 13 м. У меня нет намерения сравнивать архитектурные и художественные стандарты моста Марко Поло и моста Траяна. Это разные мосты, и построены они были в разных условиях. Однако стоит отметить, что мост Марко Поло был построен более чем через 30 лет после того, как династия Цзинь провозгласила Пекин своей столицей, чтобы заменить

Остатки моста Траяна сегодня уже не узнать, но на современных фотографиях древнеримских руин мы часто можем увидеть «каменные мосты» высотой более дюжины этажей, длину которых не охватить взглядом, с арками высотой в 3–4 этажа. Иногда они простираются над журчащими ручьями, порой пересекают необитаемые долины, а то и проходят через центры городов. Эти каменные мосты стали еще одной важной особенностью Древнего Рима — надземным акведуком. Исток этого пути обычно находился в горных районах за пределами города, и в качестве источника инженеры выбирали горы с лучшим качеством воды. Наклон пути должен был быть тщательно спроектирован и аккуратно построен, чтобы обеспечить плавный и быстрый поток. Поскольку водные пути проходят через горные районы и должны сохранять наклон, римляне были вынуждены прокладывать множество подземных труб, чтобы пройти через горы, и огромные арочные надземные сооружения, пересекающие долины. По всей длине трубопровода, над и под землей, через каждые 30–40 м были проделаны отверстия для входа и выхода обслуживающих рабочих. Сеть водных путей также включала ряд узлов — очистные пруды, водохранилища, общественные бассейны и бани, частные пункты отведения «водопроводной воды». Только в Риме было построено 11 таких водных путей с ежедневной пропускной способностью более 1 млн т воды, а потребление воды на душу населения превышало аналогичный показатель в современном Пекине[47]. Самый длинный из них, Аква-Марция, имеет протяженность 91 км. При этом он еще не был самым длинным водным путем в империи: самый длинный находился в Карфагене (современный Тунис), его общая протяженность составляла 132 км, что эквивалентно расстоянию от Байяндяня до центра Пекина.

Когда такая цивилизация, как Древний Рим, которую можно назвать «инфраструктурным маньяком», рухнула, ее руины оставили будущие поколения в таком же шоке, в каком были мы, когда увидели окаменелости динозавров. В 650 г. население Рима сократилось с миллиона на пике своего развития до всего лишь 20 тыс. человек. Согласно мальтузианской теории, качество их жизни должно было стать намного лучше, чем у римлян во времена Траяна. Однако богатство Рима было результатом процветания промышленности и торговли, а то, в свою очередь, было обусловлено экономией на масштабе благодаря агломерации населения. Когда в Риме проживало всего 20 тыс. человек, уровень жизни мог быть только хуже. Эти неприкаянные души бродили по мегаполису, в котором когда-то жили миллионы людей. Что бы они почувствовали, будь у них время вспомнить о блистательном прошлом? Там, где прежде распускались цветы, теперь лежали руины. Прямо как в игре «Одни из нас».

Почему же померкла слава Древнего Рима? Этот вопрос — ключ к мальтузианской загадке. Если бы Древний Рим процветал и дальше, может, подъем всего человечества начался бы раньше? К сожалению, размышляя о мальтузианской ловушке, экономисты редко затрагивают эту тему. Причина, по которой они могут со спокойной душой избегать этой проблемы, заключается в том, что в рамках мальтузианской теории в Древнем Риме не было ничего особенного: до 1800 г. его экономика была скована мальтузианским эффектом, так что увидеть устойчивый рост дохода на душу населения не представлялось возможным. Экономисты рассматривают то, что историки называют ростом, как путаницу между понятиями «общий объем» и «на душу населения». Предполагать такое, игнорируя факты, — все равно что обрезать ступни, чтобы влезть в обувь.

В китайской культуре на другом конце света также не обошлось без тоски об утраченном величии. Я очень хочу процитировать для читателей отрывок из «Записи прекрасных снов о восточной столице» Мэн Юаньлао[48], написанных на второй год под девизом правления Цзинкан (1127 г.) о городе Дунцзин, который сейчас называется Кайфэн:

Подняв взор, можно было увидеть расписанные лазурной краской великолепные дома с резными балками, богатые павильоны и изысканные беседки, разукрашенные двери за жемчужными занавесками. Увитые резными узорами колесницы состязались в том, чтобы встать на столичных улицах, а быстроногие кони мчались по широким и прямым дорогам, обгоняя друг друга. Глаза слепили украшения из золота и жемчуга, благоухающие воздушные шелка. Новые песни и прелестный смех плыли из ивовых домов по цветочным улицам[49], щебетание флейты и многоголосие струн доносились из чайных домов и винных лавок. Из всех уголков мира наперегонки сбегались сюда, все страны желали сообщаться. Диковинки отовсюду стекались на здешние рынки, изысканный вкус яств со всех концов страны был знаком на здешних кухнях. Улицы были полны цветочным великолепием, весенним поездкам не было числа. Воздух наполняли звуки флейт и барабанов, в нескольких лавках проходили ночные пиршества. Удивительное мастерство увлекало глаз и поражало слух, а роскошь поднимала дух. Полюбоваться ликом императора можно утром второго дня Праздника фонарей, по случаю весенней прогулки к прудам или жертвоприношения небу и земле в павильоне Мэнтин. Часто можно увидеть, как принцессы выходят замуж или наследник государя берет жену. Когда закладывали и сооружали зал государевых предков, отлили и поставили в них большие треножники для жертвоприношений. Если желаешь увидеть певичек, то лучшее время — после того, как в приказах и канцеляриях заканчивается работа и они возвращаются с банкетов во внутренних покоях; если желаешь увидеть возведение в ранг — когда государь вызывает цзиньши[50] после сдачи экзамена, а военный сановник вступает в новую должность. Путешествуя и наблюдая десятки лет, все равно не насмотришься на это вдоволь.

А еще он упоминает улицы за воротами Чжуцюэмэнь:

Лишь тесвиньи, которых люди хотят забить, могут попасть в столицу через эти ворота. [И они идут] каждый день до глубокой ночи, в каждом стаде десятки тысяч свиней, но лишь десять с лишним человек могут их гнать. Праздные свиньи [по улицам] не бродят.

Я привожу в доказательство литературные источники, поскольку при оценке уровня жизни древних обществ такие данные, как рацион на душу населения, не могут отражать развитие сектора полезных продуктов. Например, с периода Кайюань династии Тан (738 г.) до династии Южная Сун (1202 г.) номинальная цена зерна увеличилась вдвое, но стоимость перевозки по реке Янцзы упала до 1/5 от первоначальной — логистика при Сун добилась больших успехов [Liu, 2015b]. Но нам сложно включить такую информацию в расчет

Следующий отрывок — также из «Записей прекрасных снов о восточной столице». Читателям предлагается составить суждение об уровне развития городской жизни, которая описана в нем. В отрывке вообще нет цифр, но от потрясения, которое он вызывает, плакать хочется не меньше. Дружеское напоминание: если вы не планируете перекусывать после десяти вечера, лучше пропустите его.

Во всех лавках вино подает кухарь. Он «мастер кушаний и вина», что до средних и младших сыновей в лавках, их называют «дядюшками». Еще есть мужние жены из соседних домов, на талиях у них повязаны узорчатые полотенца, волосы обмотаны тканью. Они сменяют гостям похлебку и подливают вино. В народе их называют цзюньцзао — «жгущие винный отстой». Есть простолюдины, приходящие в трактир. Завидев гуляк юных лет, пьющих вино, они приближаются и осмотрительно прислуживают, отдают распоряжения, покупают вещи и зовут певичек. Этот сорт «подай-принеси» называют «прихлебателями». А еще есть те, кто меняет похлебку, подливает вино, распевает песни или приносит фрукты и ароматные снадобья; таких называют «сыбо». Есть певички низшего сорта, которых не зовут: они сами приходят, поют перед пирующими, в нужный час получают небольшие деньги и подарки и удаляются. Их называют чжакэ, а еще «развлекальщицы». Есть те, кто продает снадобья, фрукты и корнеплоды, не спрашивая гостей, хотят ли те что-нибудь купить, бродят между ними и потом собирают деньги; таких называют сацзань. И так повсеместно. Только лавка с древесным и каменным углем, сырная лавка у моста Чжоуцяо не впускают людей, о которых речь шла выше; также там не подают вина и закуски, только для любящих мариновать овощи продают ягодное вино одного сорта.

Среди того, что называют чаем и яствами, есть густая похлебка ста вкусов, всем царям похлебка, похлебка из перепела, похлебка с тремя хрустящими добавками, почки двухцветные, грибы с креветками и с курицей, прожаренная похлебка, закрученная бобовая лапша, кукурузные шашки, похлебка небожителей, ложный иглобрюх, пустые мелко нарезанные приправы, окунь-ауха, ложная черепаха, набрюшник кассии тора, суп из кассии тора с острыми приправами, зародыши с мясом и уксусом, акула с фаршированными внутренностями, белый амур двойной проварки, ложная мактра, отварная свинина в тесте, мякоть ростков пятнистого бамбука, печеные лепешки, суп из костей, сваренный в молоке козленок, баранина, отбивные из гуся с уткой на пару, почки с личи, почки моченые, почки заячьи верченые, головы щучьи с чесноком, свиные ребрышки на решетке, шейная нарезка из печи, рулетики из утки с лотосом, томленный в вине желудок, овечья голова в пустой подливе, цельнозапеченый барашек, рулетики из овечьей головы, рулетики из гуся и утки, рулетики из курицы, кролик на блюде, жареный кролик, кролик в зеленом луке, подложная дикая лисица, похлебка из рубца с золотыми нитями, похлебка из рыбьего клея, жареный мускусный олень, томленая трехперстка, жареные легкие, жареная мактра, жареные крабы, очищенные крабы, живые крабы под пряностями — всё это заказывают по кругу, не допуская, чтобы хоть один вкус был упущен.

А еще бывают лавки, где яства не просят, их сразу подносят без всяких просьб, немедленно. И еще есть такие, куда приходят из иных мест и предлагают на подносах курицу сухой обжарки, жаренную на открытом огне утку, овечьи ножки, томленую овечью голову, беззубку в хрустящей обжарке, креветки с имбирем, моченных в вине крабов, мясо мускусного оленя, сушеную оленину, а за ними паровые дары моря, сезонные фрукты, салат-латук, свежие овощи, молодые побеги бамбука из западной столицы. И есть места, где отроки, облаченные в белые одежды, с узорчатыми полотенцами, разносят в чанах из белого фарфора кушанья из горчичного корня и редьки. А еще те, где на маленьких подносах продают сухие и жареные плоды: свежезажаренное гинкго, каштаны, хэбэйские песчаные груши, груши, резанные полосками, сушеные или мякоть их, финики на пару, финиковые, грушевые и персиковые колечки, грецкие орехи, черные финики, мелкие яблоки и крупные сливы, черные сливы, томленую вишню, дождевые груши из западной столицы, остроконечные груши, круглые груши, груши фэнси и чжэньфучжо, гранат с южного берега и айву с северного, айву, резанную полосками, шаваньскую айву, виноград хуэйма, львят из молочного сахара, семена лотоса в глазури, маслины, подогретые мандарины, шелковый померанец, кумкват, лонган, личи, корень белого лотоса, сахарный тростник, сушеные груши, сушеные яблочные пластинки, молодые фрукты и бананы, драконтомелон, миндаль, фундук, торреи — вот такие лавки. Разных видов засахаренные фрукты, плоды и корешки в ароматных травах, маринованные сливы, хурмяная паста, чай Сяона и Пэншаюань. В прочих домах можно купить мягкую баранину, самые разные баоцзы, яичные баоцзы с начинкой из свинины и баранины, свинину сухой жарки, сушеных моллюсков и осетров, осетров в ломтиках с подливой и прочее. В других винных лавках к вину подают жареную рыбу, утку, пассерованную курицу с кроликом, томленое мясо, кисель из сливового сока с кровью, мучной кисель и прочее, каждая порция не дороже пятнадцати цяней. В каждой винной лавке непременно есть общие палаты и двор, галереи затемнены, в ряд построены малые беседки с окнами с подвесными рамами, шторами и занавесями, куда призывают певичек для увеселения, и в каждой можно получить свое удовольствие.

Ошеломили бы Мальтуса эти «объявления названий блюд»? Эти трактиры, где платили «не дороже пятнадцати цяней», винные лавки и закусочные, по которым бродили прихлебатели-сяньхань, сыбо, чжакэ, сацзань, — это ведь были места, куда могли попасть обычные люди. Неудивительно, что «свиньи, которых люди хотят забить, могли войти в столицу через эти ворота, каждый день до глубокой ночи, в каждом стаде десятки тысяч свиней». Если бы свиные кости в Кайфэне сложили в кучу и

Когда Мэн Юаньлао составлял свои «Записи прекрасных снов о восточной столице», не вспоминал ли он строки Ду Фу, поэта ушедшей династии?

Вспоминаю годов Кайюаня цветущие дни,

В городах и поселках за тысячи было жильцов,

Голод люд не пугал, ведь плодами стараний жнецов

Закрома и амбары ломились, куда ни взгляни.

Уходя в дальний путь, не искали счастливых примет,

Не страшились ни зверя, ни бед, ни засады лихой,

Переполнены шелком, повозки бежали рекой,

Муж на поле, за прялкой жена — разногласия нет.

Государев чертог полон песен божественных нот,

В Поднебесной все братья, все части единой души,

Сотня лет без ненастий минула в блаженной тиши,

Стар и млад по напутствиям предков великих живет.

Настроение «Записей прекрасных снов» перекликается с «Воспоминаниями о прошлом», стихотворением, написанным Ду Фу в 764 г. (на второй год после окончания восстания Ань Лушаня[51]). В период правления династии, при которой жил Ду Фу, от правления под девизом Чжэньгуань[52] до эпохи У Цзэтянь[53] и далее до «золотого века» Кайюань[54], более 120 лет мира и надлежащего управления не привели к бедности под демографическим давлением. Разве это не результат быстрого роста промышленности и торговли? Ли Гэфэй[55] с болью в сердце вспоминал о процветании тех лет в трактате «Пишу после “Хроник знаменитых садов Лояна”»:

[В годы] между [правлением под девизом] Чжэньгуань и [правлением под девизом] Кайюань сановники и вельможи, родня и свойственники государя возвели в восточной столице тысячу с лишним подворий и особняков. Когда все они бежали от смуты, наступили лишения Пяти династий[56], здешние пруды и бамбуковые рощи вытоптали воины и разрушили военные повозки, [всё здесь] легло в руинах. Высокие павильоны и широкие башни сгорели в огне, превратившись в пепел, погибли вместе с [династией] Тан, не оставив никаких следов.

Нет ничего нового под солнцем. Сизиф закатывал валун в гору больше трех раз. И каждый раз, видя хоромы знати, пирующих гостей, наблюдал, как его хоромы рушатся «и камни падают на девственно-чистую землю».

С глобальной точки зрения экономический упадок хеттской и микенской цивилизаций и древней Римской империи имеет мало общего с демографическим давлением, но тесно связан с потерей способности режима править — и дело не в том, что стало слишком много налогов, а в том, что власть захватили влиятельная элита и прочие самодуры, государство недобирало налогов и от этого пришло в упадок.

После разрушения этих цивилизаций уровень общественного развития и доход на душу населения в регионе упали даже до более низких показателей, чем до их начала. Достаточно взглянуть на древнюю Римскую империю как на начало и канун промышленной революции, как на конец, и покажется, что мировая экономика вообще не достигла прогресса с точки зрения дохода на душу населения. Это создало у Мальтуса иллюзию: доход на душу населения остается в основном постоянным.

Эта иллюзия также проявилась в обработке данных Мэддисоном. В последнем столбце табл. 4.1 он использует цифры, которые сам же и предположил, для расчета среднегодовых темпов роста мирового ВВП. Вплоть до 1820 г. цифры не превышали одной тысячной, что было далеко от среднегодового темпа роста 1–2% за последние 200 лет. Этот контраст создал ложное впечатление: почти все экономисты рассматривают мальтузианскую ловушку как стагнацию роста, игнорируя возможность его прерывания.

Что такое прерывание роста? Возьмем, например, «Записки о коллекции книг из горной обители господина Ли». По словам Су Ши, примерно за два поколения (около 50 лет) случился переход от «желали раздобыть “Ши цзи” и “Ханьшу”, но не могли» до «продают книги сотен ученых, каждый день тысячи сочинений»; это как если бы Китай из 1978 г. шагнул в 2000-й. За эти 22 года доход на душу населения в Китае увеличился более чем в 6 раз. Даже если дать династии Сун скидку в 2,5 раза, за полвека доход на душу населения увеличился только в 4 раза, а среднегодовые темпы роста по-прежнему были чуть выше 2%.

Если мы будем консервативнее и предположим, что доход на душу населения во времена династии Северная Сун увеличился только втрое, то среднегодовые темпы роста достигнут 1,4%, что сопоставимо с показателями большинства стран в индустриальную эпоху. В рамках традиционной мальтузианской теории невозможно вообразить, чтобы в доиндустриальном обществе доход на душу населения рос со скоростью 2% в год в течение полувека, поскольку мальтузианцы считают, что все товары, кроме входящих в базовый рацион, можно игнорировать, а учетвериться базовый рацион не может, — а следовательно, и доход на душу населения. Но эта возможность разумна в рамках двухсекторной модели даже при предельно консервативной оценке.

Конечно, приведенные выше расчеты — всего лишь мысленный эксперимент, и фактические темпы роста могут быть выше или ниже, но они напоминают нам, что в истории на самом деле есть такая возможность: основная проблема сельскохозяйственной эпохи не в том, что темпы роста не могут идти в ногу с индустриальной эпохой (загрязнение медью в Риме и во времена династии Сун до своего пика росло не намного медленнее, чем в начале промышленной революции), но процесс его роста всегда прерывается, и это сводило предыдущие экономические достижения на нет.

Была ли долговременная ловушка бедности в доиндустриальную эпоху результатом застоя в экономическом росте или продуктом его прерывания? Я склоняюсь к прерыванию, поскольку все текущие данные, подтверждающие теорию застоя, согласуются с теорией прерывания, но данные, подтверждающие теорию прерывания, противоречат теории застоя.

Я согласен с тем, что эта точка зрения слишком отличается от традиционного понимания экономической истории и какое-то время ее будет трудно принять. Но посмотрите с другой стороны: если исходить из теории полезных продуктов, не будет ли традиционное понимание еще более невероятным? Полезных продуктов почти не существует, с какой стати? В отсутствие данных историческое понимание почти полностью зависит от теоретических построений. Теперь, когда у нас есть новая теоретическая основа и мы подтвердили ее превосходство, мы имеем базу для раскрепощения нашего разума и поиска истины с опорой на факты. Пора прояснить, какие из первоначальных убеждений базировались на достоверных доказательствах, а какие мы вообразили на основе теории.

Но у стагнации до сих пор есть одно преимущество: за ней стоит мальтузианская теория, объясняющая долгосрочную ловушку бедности. Люди всё еще верят в теорию стагнации и не исследуют возможность прерывания роста, и это происходит из-за отсутствия новой теории, которая могла бы заменить

Краткие итоги

• Ловушка долгосрочной бедности все еще существует. Однако описание Древнего мира в терминах мальтузианской стагнации роста недостаточно.

• Доход на душу населения резко колеблется в зависимости от взлета и падения цивилизаций, подобно тому как Сизиф толкает камень на гору только для того, чтобы увидеть, как он снова и снова скатывается вниз. Мальтузианская ловушка по своей форме также представляет собой ловушку Сизифа.

• Важнее всего выяснить, почему рост прерывается, затухает и имеет тенденцию к сокращению, а не распространению.

Глава 6. Демографическая воронка

Путеводитель

Часть I книги не раскрывает один вопрос: почему два основных сектора — продукты для выживания и полезные продукты — росли сбалансированно, так что доход на душу населения в Древнем мире не мог обеспечить устойчивого, стабильного и общего прогресса? Ответ я дам начиная с этой главы. Часть II состоит из четырех глав. В главе 6 представлена базовая модель. В главе 7 мы обсудим исторические примеры. В главе 8 смоделируем историю при помощи компьютера. Глава 9 поддерживает замену традиционной теории новой с методологической точки зрения. Именно в этой части книги сосредоточено ее основное содержание.

Объяснение сбалансированного роста

Впервые я представил это исследование в полном объеме в 2012 г., на научной конференции в Калифорнийском университете в Дейвисе[57]. Грегори Кларк оказался профессором экономического факультета этой школы. Его книга «Прощай, нищета!» привлекла внимание в академическом сообществе. Выступая перед ним со своим докладом, я как будто испортил всю картину. Тридцать-сорок присутствовавших там коллег-экономистов очень веселились.

После того как я представил двухсекторную модель и «раскритиковал» взгляды профессора Кларка, он вмешался в шумную дискуссию, разгоревшуюся в зале: «В том, что вы сказали, кажется, есть резон. Когда буду переиздавать книгу, возможно, я включу туда вашу модель. Но я не понимаю одного: если эта модель верна, почему же все-таки до промышленной революции доход на душу населения был таким низким?»

Этого вопроса я и ждал.

«Именно это я и планирую объяснить».

На мгновение в зале воцарилась тишина.

Вопрос профессора Кларка — как раз загадка сбалансированного роста, кратко изложенная в главе 2. Давайте еще раз рассмотрим эту формулу:

gU= β(gB — gA).

Темпы роста благосостояния на душу населенияgUравны доле сектора полезных продуктов β, умноженной на разницу между темпами технологического прогресса в секторах полезных продуктов и продуктов для выживания (gB — gA).

Чтобы сохранить постоянное благосостояние на душу населения в долгосрочной перспективе,gU= 0, доля сектора полезных продуктов должна быть β = 0 либо темпы технического прогресса двух секторов равны,gB=gA. Однако доля сектора полезных продуктов не может быть нулевой, β > 0, поэтомуgBиgAдолжны быть равны.

Но почему сектор полезных продуктов растет пропорционально сектору продуктов для выживания? Есть много причин, по которым промышленные и торговые технологии развивались быстрее, чем сельскохозяйственные; почему же материально-бытовое обеспечение большинства людей было таким скудным еще 200 лет назад? Без ответа на этот вопрос моя теория не была бы обоснованной.

Прежде чем найти окончательный ответ, я совершил много обходных маневров. Первое объяснение, которое пришло на ум, — эволюционная адаптация. Хотя полезные продукты растут быстрее, после длительного использования генетическая эволюция человека сделает их продуктами для выживания. Например, младенцам по окончании периода грудного вскармливания обычно не требуется лактоза, поэтому фермент лактаза, необходимый для гидролиза лактозы в пищеварительной системе, исчезает. У малышей, которые потребляют слишком много лактозы, будет склонность к вздутию живота и рвоте. Подавляющее большинство взрослых в Восточной Азии страдают «непереносимостью лактозы», а в Северо-Западной Европе доля взрослых с непереносимостью лактозы очень мала. Причина в том, что в Северо-Западной Европе долго употребляли молочные продукты и люди с непереносимостью лактозы оставляли меньше потомства, поскольку оно не смогло бы воспользоваться преимуществами молочных продуктов. В этом примере из-за естественного отбора полезные молочные продукты стали приобретать качества продуктов для выживания. Это и есть эволюционная адаптация.

Несомненно, эволюционная адаптация может частично объяснить низкую полезность на душу населения. Но эволюция генов — относительно медленный процесс, и адаптация применима только к пище, так что подобное объяснение для полезных продуктов, отличных от пищевых, будет очень ограниченно. Оно не может быть окончательным ответом на загадку сбалансированного роста.

Второе объяснение состоит в том, что вещи более ценны, когда они редки. Бриллианты драгоценны, поскольку их мало. Когда европейцы впервые привезли стеклянные бусы в Америку, индейцы были настолько поражены такой диковинкой, что выменивали их на золото. Люди жаждут этих товаров, поскольку хотят похвастаться тем, что у них есть, а у других нет. Когда их производство увеличится, они перестанут нравиться. Таким образом, предпочтения и структура производства взаимосвязаны. Для этого типа товаров, демонстрирующих богатство, характерна такая тенденция: чем больше структура выпуска смещается в их сторону, тем сильнее кривая безразличия отклоняется от них, поэтому рост полезных продуктов не может привести к устойчивому и стабильному повышению благосостояния.

Это объяснение будет иметь смысл, если основываться на математической модели. Однако оно может показать лишь то, почему увеличение количества полезных продуктов не делает людей счастливее, но не почему в обществе не так много полезных продуктов. Когда Мальтус рассуждал о ловушке бедности, он, очевидно, имел в виду второе, а не первое.

Третье объяснение — динамическое равновесие. Оно исходило от профессора Акерлофа. Услышав, что я объяснил загадку мальтузианской ловушки тайной сбалансированного роста в двух секторах, он оживился: «А, тогда проблема решена. Почитайте статью Солоу и Самуэльсона 1953 г.» Это чисто теоретическая работа, написанная двумя лауреатами Нобелевской премии по экономике. Она теряется в их блестящей научной библиографии, но ее изысканность впечатляет. В этой статье Солоу и Самуэльсон на основе теоремы о неподвижной точке доказали, что динамическую систему с двумя переменными можно описать так:

At+ 1 =FA(At, Bt),

Bt+ 1 =FB(At, Bt).

ЕслиFAиFBоба удовлетворяют условию постоянного эффекта масштаба[58],AиBбудут расти в равновесии по стабильной траектории (темпы роста будут равны).

«ЕслиA—

Однако я больше месяца пережевывал статью Солоу и Самуэльсона и никак не мог убедить себя, почему технологический прогресс в секторе полезных продуктов и продуктов для выживания может удовлетворять постоянному эффекту масштаба. Я представлял себе бесчисленные возможности, но ни одна из них себя не оправдала. У меня не получилось свести мальтузианскую загадку к загадке сбалансированного роста, а затем последнюю — к загадке постоянного эффекта масштаба. Новую загадку было раскрыть ничуть не проще, чем старые, и проблему она не решала.

В то время я не мог придумать другого объяснения, поэтому прекратил исследование[60]. Но загадка навсегда засела в моей памяти. Потом дошло и до того, что я начинал думать о ней сразу, как только ложился в кровать.

Когда я учился в докторантуре, то вел научный блог, посвященный темам, по которым у меня были кое-какие идеи, но которые не заслуживали дальнейшего исследования. Поскольку мне так и не удалось выяснить причину сбалансированного роста, после года тщетных усилий я решил отказаться от этого исследования, написать о нем в блоге и распрощаться навсегда. И вдруг в процессе работы, по какому-то странному стечению обстоятельств, я внезапно задал себе вопрос, сам на него ответил и записал совершенно новую гипотезу по этой проблеме: гипотезу этнического конкурентного отбора.

Прежде чем ее объяснять, мне нужно рассказать о другой гипотезе — миграционной направленности. Она возникла в результате расширения двухсекторной модели. Я закончил ее на следующий день после того, как в первый раз записал двухсекторную модель, но так и не осознал, что она содержит окончательное объяснение мальтузианской ловушки.

Вводя ранее двухсекторную модель, мы не говорили о торговле или миграции. В ней присутствовала только изолированная экономика, подобная одинокому острову в море. Но на самом деле, за исключением островов древней Полинезии, большинство экономик обменивались материалами и рабочей силой с другими экономиками. У любого хорошо подготовленного аспиранта-экономиста возникнет естественный вопрос: как торговля и миграция изменят эту модель?

Далее я расскажу о трех моделях. Они похожи на двухсекторную модель, с той лишь разницей, что в них вводится торговля или миграция между регионами.

Модель 1. Есть только торговля, отсутствует миграция, на локальных территориях наблюдается прогресс в технологии полезных продуктов.

Модель 2. Есть только миграция, отсутствует торговля, на локальных территориях наблюдается прогресс в технологии полезных продуктов.

Модель 3. Есть только миграция, отсутствует торговля, на локальных территориях наступил рост полезных продуктов.

На самом деле торговля и миграция, безусловно, сосуществуют, но их одновременное появление в модели приведет к путанице в графике, поэтому я буду обсуждать их отдельно, чтобы не разрушать общность модели.

Эти модели помогут нам понять, что миграция носила направленный характер. Мигранты перемещаются из районов, где структура производства и социальная культура ориентированы на продукты для выживания, в те, где они ориентированы на полезные продукты. Там, где технология и культура склонны к полезным продуктам, возникает воронка, засасывающая людей. В центре этой демографической воронки уровень смертности выше, чем уровень рождаемости[61]; а по краю воронки (область продуктов для выживания) он выше, чем уровень смертности. При избыточной смертности в центре воронки баланс поддерживается избыточным населением в области продуктов для выживания и его непрерывной миграцией. Мигранты вливаются, гибнут, вливаются, гибнут…

Демографическая воронка — это не единственная модель древней миграции, но в ней наиболее заметна направленность, и она наиболее тесно связана со степенью социальной полезности.

Модели в этой части совсем не сложные. Уровень модели 1 соответствует курсу экономики среднего уровня (такую микроэкономику и макроэкономику преподают после курса по основам экономики, обычно на втором году бакалавриата). Если вы изучали микроэкономику среднего уровня, многое будет вам знакомо.

Если вы не проходили этот курс, возможно, вы пропустите модель 1 и начнете с модели 2. Модели 2 и 3 эквивалентны уровню курса по основам экономики, и читатели, не изучавшие ее, легко их поймут. Но они важнее, чем модель 1, и составляют основное содержание этой главы.

Если рассуждать на протяжении нескольких страниц на базе одной только книги, можно и в обморок упасть. Предлагаю достать ручку и бумагу и, следуя инструкции, самостоятельно запустить модель. Если вы уже поняли ее настройки и последующие цели, можете пропустить мои объяснения и самостоятельно приступить непосредственно к выводу, только сверяясь с ними. Вы даже можете расширить модель до тех тем, о которых я не упоминал.

Если вы не хотите иметь дело с моделями, вам придется принять на веру мои выводы. К счастью, если вы пропустите модели, это не повлияет на понимание последующего содержания этой книги. Что ж, снова начнем увлекательную игру «Судоку» (это займет примерно 30–60 минут).

Если стоимость торговли равна нулю, зачем еще и мигрировать?

Сначала обсудим торговлю. Чтобы сделать это четко и лаконично, я пока исключу миграцию. Предположим, существует бесчисленное множество соседних деревень, которые свободно торгуют друг с другом без затрат на перевозку и переговоры. Там есть только два товара — хлеб и бриллианты. Все деревни изначально идентичны, с одинаковым населением, предпочтениями, технологиями и ресурсами, поэтому их линии равновесия населения, кривые безразличия и границы производственных возможностей одинаковы (рис. 6.1,а). Все деревни находятся в одной и той же точке равновесия потребления и производстваE.

Рис. 6.1.Технический прогресс полезных продуктов в условиях беспрепятственной торговли

Пока люди меняют бриллианты на хлеб и наоборот, в экономике существует соотношение цен между ними. Оно равно наклону общей касательной между кривой безразличия и границей производственных возможностей. Если соотношение цен не равно ему, например бриллианты чуть дороже, производитель поднимется вверх по границе возможностей и будет производить больше бриллиантов, чем в точкеE; а когда люди увидят, что бриллианты стали дороже, то сократят их потребление. Если предложение больше, а спрос меньше, цена на бриллианты относительно хлеба будет падать, пока не будет соответствовать наклону, а спрос и предложение не сбалансируются. Эта прямая с наклоном, равным соотношению цен,

Для читателя, который ничего не смыслит в экономике, абзац про бюджетное ограничение может показаться самой запутанной частью книги. К счастью, на общее понимание работы этот раздел не повлияет. Если он вас смущает, забудьте о нем, пропустите остальную часть этого раздела.

Поскольку у всех деревень одинаковые кривая безразличия и граница производственных возможностей, касательные между ними также идентичны, поэтому соотношение цен на хлеб и бриллианты в каждой деревне тоже одинаково. Ничьи бриллианты не дешевле чужих, и нет необходимости в торговле между деревнями.

Теперь, если бы в какой-то деревне внезапно освоили новую технологию добычи алмазов, границы производственных возможностей расширились бы по вертикали (рис. 6.1,б). Поскольку торговля не сопряжена с издержками и препятствиями, соотношение цен на бриллианты и хлеб в деревне должно оставаться равным таковому в других деревнях — иначе разница в ценах создаст пространство для арбитража, а торговля сведет на нет все возможности. Следовательно, после расширения границы производственных возможностей по вертикали соотношение цен производителей в этой деревне будет равно соотношению цен в соседних поселениях. Мы предположили, что вокруг бесчисленное множество деревень, поэтому текущих технологических изменений в одной из них недостаточно, чтобы повлиять на доминирующую «мировую» цену. Новая линия бюджетного ограничения будет параллельна исходной. В соответствии с этим соотношением цен самой выгодной точкой для производителей будетP(рис. 6.1,би 6.2,б). Когда деревенские жители сталкиваются с такой ситуацией, они потребляют с наибольшей полезностью в точке касанияCмежду кривой безразличия и линией бюджетного ограничения. Точка потребления и точка производства перестанут совпадать, а значит, деревня, у которой теперь есть сравнительное преимущество в алмазных технологиях, будет производить больше бриллиантов, чем потребляет, и потреблять больше хлеба, чем производит, — и начнет экспортировать драгоценности в обмен на еду. Поскольку точка потребленияСнаходится по правую сторону линии демографического баланса, численность населения будет увеличиваться, а граница производственных возможностей — сужаться, при этом на протяжении всего процесса линии бюджетных ограничений останутся параллельными благодаря силе беспрепятственной торговли. Конечное равновесие показано на рис. 6.2,б. Точка производства переместится изPв точкуP’, а точка потребления вернется изCв исходную точку равновесияE(в других точках линии равновесия населения кривая безразличия не может касаться линии бюджетного ограничения, поэтому она не может стать равновесной). Эта экономика по-прежнему будет экспортировать бриллианты в обмен на хлеб, но ее структура и уровень потребления останутся такими же, как и до технологического прогресса. Из этого мы делаем интересный вывод: в мальтузианских условиях с точки зрения дохода на душу населения торговля не полезна для экономики, которая имеет относительное преимущество в производстве полезных продуктов, поскольку, исходя из предположения об отсутствии препятствий в торговле, хлеб в алмазной деревне будет таким же дешевым, как и в хлебной. Те, кто должен был родиться, родятся; кто должен жить — будет жить; алмазная деревня не может добиться увеличения равновесного дохода на душу населения за счет смещения структуры производства в сторону полезных продуктов. Равновесие будет повышаться, пока не возникнут препятствия в торговле или доля этой экономики по отношению ко всему миру не станет достаточно большой и структура ее производства не изменится настолько, что изменит соотношение цен на бриллианты и хлеб во всем мире.

Рис. 6.2.Равновесие после технологического прогресса в секторе полезных продуктов в условиях беспрепятственной торговли

Приведенный выше анализ предполагает, что миграция между регионами невозможна. Однако в условиях конечного равновесия, поскольку точки потребления и благосостояние на душу населения в каждой деревне одинаковы, стимулов для миграции и не возникает.

Заинтересованные читатели, возможно, пожелают нарисовать свои диаграммы, чтобы изучить, как изменится равновесное благосостояние на душу населения при отсутствии препятствий для торговли, если бы деревня не добилась прогресса в алмазных технологиях, а только увеличила свое относительное предпочтение бриллиантов.

Направленная миграция из-за различий в структуре производства

Изучив торговлю, проанализируем миграцию. Сложность следующих двух моделей — на уровне курса «Основные принципы экономики». Даже если вы его не изучали, бояться не нужно.

Смоделированный мир по-прежнему море деревень. Предположим, что между ними есть странное соглашение: товары между ними ходить не могут, но работникам разрешается циркулировать свободно и беспрепятственно. Правила мобильности просты: люди едут в места с более высоким благосостоянием. Для упрощения сделаем нечувствительное допущение: миграция сопряжена с нулевыми издержками, а товаропоток отсутствует. Это значит, что, даже если допущение смягчить и разрешить одновременно торговлю и миграцию, это не повлияет на основные выводы модели, но она окажется слишком сложной и повлияет на рассуждения.

У нас по-прежнему есть множество деревень с одинаковыми начальными условиями. Одна из них добилась прогресса в технологии добычи алмазов, границы ее производственных возможностей расширились по вертикали. Мы называем ее алмазной (рис. 6.3,а). Поскольку торговли нет, в модели не имеется бюджетных ограничений.

Если миграцию запретить, деревня переместится из точкиEв точкуE’, затем население увеличится, граница производственных возможностей сократится и, наконец, остановится на линии баланса на более высокой позиции, чем начальная точка равновесияE. Поскольку предполагается, что миграция происходит мгновенно и без затрат, благосостояние на душу населения в деревне и за ее пределами всегда должно быть равным. Пока кривая безразличия в алмазной деревне немного выше, чем в других, приток мигрантов сужает границу производственных возможностей, а кривая безразличия возвращается в позицию, совпадающую с позицией других деревень. Таким образом, кривая безразличия алмазной деревни всегда будет оставаться в исходном положении, соответствующем кривой безразличия других поселений (рис. 6.3,б). Однако структура производства алмазной деревни изменилась — и границы возможностей стали круче. Следовательно, в соответствии с неизмененной кривой безразличия новое равновесие там будет располагаться на более крутой границе производственных возможностей и в точке касанияE’’исходной кривой безразличия.

Рис. 6.3.Равновесие после совершенствования технологии производства полезных продуктов в условиях беспрепятственной миграции

Новая точка равновесияE’’алмазной деревни находится слева от линии равновесия населения. В ней уровень смертности превышает уровень рождаемости, а естественная скорость прироста отрицательна. Однако, как только граница производственных возможностей расширится, улучшение благосостояния на душу населения привлечет новых мигрантов. Поэтому популяция в алмазной деревне на самом деле стабильна, а постоянная чрезмерная гибель людей восполняется притоком из других поселений.

Пока мигранты из отдаленных деревень продолжают наводнять алмазную, границы производственных возможностей в них расширятся, и их баланс переместится направо от линии баланса. Уровень рождаемости будет выше, чем смертности, и вновь прибывшее население заполнит пробел, вызванный эмиграцией. Чтобы не делать картину слишком запутанной, предположу, что за пределами алмазной деревни есть множество поселений, поэтому эффект смещения равновесия каждой из них вправо пренебрежимо мал, но их сумма компенсирует эффект смещения алмазной деревни влево. Но если мы анализируем пару экономик одинакового размера, но с разной структурой производства, то столкнемся с эффектом смещения равновесия вправо в других деревнях.

Для возникновения демографической воронки необходимы препятствия в торговле. Если она совершенно бесплатна, равновесие будет таким, как показывает модель в предыдущем разделе, точки потребления внутри и за пределами алмазной деревни начнут перекрываться, поэтому ни у кого больше не останется мотивации мигрировать. Итак, торговля становится альтернативой миграции. На самом деле обе сопряжены с издержками, поэтому истина лежит между двумя моделями. Учитывая издержки торговли, в районах, богатых полезными продуктами, они будут дешевле, а в районах, богатых продуктами для выживания, дешевле окажутся именно они. Торговля не может полностью стереть эту разницу в соотношении цен. Поэтому миграция остается выгодной. Учитывая ее издержки, благосостояние в районах, богатых полезными продуктами, будет выше, чем там, где много продуктов для выживания. Миграция не может полностью стереть разницу в благосостоянии на душу населения.

Кто-то может сказать, что издержки миграции намного выше, чем торговли. Поскольку модель, описанная в предыдущем разделе, доказывает, что торговля может заменить миграцию, иммиграцию можно игнорировать. Это заблуждение. Издержки торговли и миграции нельзя сравнить. Что касается продукта, то ответ на вопрос о том, стоит ли его перевозить в другой регион, зависит от сравнения транспортных расходов и разницы в цене между регионами. А что касается мигрантов, то следует сравнивать разницу между стоимостью переезда и дисконтированной суммой будущих потоков доходов в обоих регионах. Даже если расходы на переезд выше, чем стоимость расходов на доставку товара, то общий будущий поток доходов в новом регионе будет в несколько раз выше, чем стоимость самого товара. А разница в сумме получаемого дохода между двумя регионами совсем несопоставима: в регионе переезда он будет в разы выше, чем в первом. И эта разница будет в разы превышать и цену товара, и стоимость переезда. Следовательно, торговле трудно полностью заменить миграцию и выводы из модели устойчивы к ослаблению указанных предельных допущений.

В целом различия в структуре производства между регионами приведут к непрерывной миграции населения по типу воронки, и она всегда будет направлена из районов, относительно богатых продуктами для выживания, в районы, относительно богатые полезными продуктами. Население районов с преобладанием полезных продуктов вымирает сверх нормы, но восполняется избыточным размножением людей из районов с преобладанием продуктов для выживания. Чем больше разница в структуре производства, тем сложнее торговать; и чем меньше препятствий для миграции, тем быстрее будет двигаться эта воронка.

Направленная миграция, вызванная социальными и культурными различиями

Кроме структуры производства, между регионами существуют также социальные и культурные различия. Будет ли миграция между регионами, где предпочитают разные полезные товары? Каким станет ее направление?

Предположим, что изначально есть бесчисленное множество одинаковых деревень и они не могут торговать друг с другом, при этом миграция не имеет издержек (нечувствительное предположение для упрощения модели). Но на этот раз в нашей истории уже нет влияния технологий, только культурные перемены. Представьте себе деревню, где обычаи сначала были такими же, как и в соседних: когда молодой человек делает девушке предложение, он дарит ей только один бриллиант. Вдруг социальная атмосфера изменилась, стало модно дарить два бриллианта. Как поменяется модель? Сможете ли вы нарисовать ее самостоятельно?

Если вы еще не начали делать выводы, предлагаю пока не читать дальше, дать себе последний шанс взять ручку и бумагу и провести самостоятельные изыскания. Пусть даже ничего не выйдет — только попробовав и потерпев неудачу, вы ощутите «злость непостигшего», которая позже окупится с лихвой.

Усиление предпочтения бриллиантов показано на рис. 6.4,а: кривая безразличия становится более пологой. Затем экономика переместится из точкиЕв точкуЕ’.Будут ли соседи завидовать жизни в алмазной деревне? Пока нет, поскольку благосостояние, соответствующее точкеE’, ниже текущего уровня внешних деревень согласно их кривой безразличия. Однако точкаE’находится слева от линии равновесия населения, поэтому, когда алмазная деревня будет менять хлеб на большее количество бриллиантов по своему плану производства, популяция уменьшится. Произойдет это разными путями: юноше, у которого были деньги на два бриллианта, после свадьбы не хватило хлеба, чтобы прокормить столько детей; юноша, у которого не хватило денег на два бриллианта, остался один; девушки не вышли замуж из-за требований родителей к подарку на помолвку и стали старыми девами… Сокращение численности населения приведет к расширению границ производственных возможностей. Если миграция будет запрещена, алмазная деревня обретет новое равновесие на линии баланса населения. Однако миграция теперь разрешена, поэтому, стоит только численности населения этой деревни упасть до точкиE’’, уровень благосостояния в ней станет привлекательным в глазах жителей других деревень. Мигранты начнут прибывать, и население алмазной деревни перестанет сокращаться. ТочкаE’’становится динамическим равновесием (рис. 6.4,б). Она находится левее линии равновесия населения, поэтому уровень смертности в алмазной деревне всегда выше уровня рождаемости. В то же время избыточная смертность восполняется за счет непрерывной миграции, которая поддерживает постоянную численность популяции.

Рис. 6.4.Равновесие после роста предпочтения полезных товаров в условиях беспрепятственной миграции

Приведенный анализ предполагает: мигранты из других деревень ожидают, что после переезда сохранят предпочтения из своей старой среды, поэтому используют кривую безразличия своего родного края для сравнения точкиE’’с изначальной точкой потребленияE. Если же они предполагают, что примут местные обычаи, то миграция произойдет в самом начале культурных перемен (рис. 6.5).

Рис. 6.5.Равновесие в случае следования местным обычаям

Как показано на рис. 6.5,а, если жители других деревень используют кривую безразличия алмазной деревни для сравнения точки потребленияE’алмазной деревни после культурных перемен с их точкой потребленияE, то благосостояние в точкеЕ’будет выше, чем вЕ, поэтому люди из других деревень, которые рассчитывают, что будут следовать местным обычаям, станут приезжать туда с самого начала. Приток мигрантов сужает границу производственных возможностей, пока

Социальные и культурные различия также могут вызывать феномен демографической воронки. Мигранты будут переезжать из суровых районов (где предпочтение отдается хлебу) в районы роскоши и достатка (где предпочтение отдается бриллиантам). Уровень рождаемости в суровых районах превышает уровень смертности, а дополнительное население (мигранты) непрерывно заполняет дыры, вызванные чрезмерной смертностью в районах роскоши. В условиях равновесия, когда мигранты будут следовать местным обычаям, количество бриллиантов на душу населения в алмазной деревне не сильно увеличится, но будет потеряно много хлеба. При беспрепятственной миграции бриллианты в алмазной деревне уже не будут бесплатными. Хотя много людей, которые должны были родиться, не родились, а которые не должны были умирать — умерли, заплатили свою цену и продолжают приносить жертву, жизнь в алмазной деревне стала еще хуже. Грязная и уродливая жизнь в городах Древнего Рима и на заре британской промышленной революции стала во многом результатом открытой торговли и миграции. В экономиках обеих стран были крайне удобные условия для морских и речных перевозок, а продовольствие из Египта и других регионов поддерживало многомиллионное население Рима, в основном мигрантов. Торговля и миграция способствовали процветанию всей страны и при этом сдерживали рост дохода на душу населения в центральных городах.

Но только на основании этого мы не можем заявить, что торговля и миграция — это плохо. Торговля увеличивает предложение полезных товаров в прилегающих районах, а миграция может смягчить демографическое давление в них, поэтому равновесное благосостояние на душу населения там увеличится. Мы можем только сказать, что после введения торговли и миграции у регионов остается только два способа добиться скачка благосостояния: либо заставить окружающие районы улучшаться сообща, либо перекрыть приток мигрантов и «парить в одиночку в свое удовольствие». Но, как покажут следующие главы, блокировка миграции может помешать технологическому прогрессу и подготовить почву для краха страны.

У читателей могут возникнуть три сомнения по поводу вышеупомянутых моделей.

Во-первых, почему новые мигранты в алмазной деревне так же любят бриллианты, как и местные, настолько, что у них не хватает хлеба, чтобы прокормить своих детей?

Во-вторых, почему люди из других деревень стремятся туда попасть, хотя знают, что алмазная деревня — демографическая воронка?

В-третьих, существует ли демографическая воронка в реальности?

Сначала ответим на первый вопрос.

Представьте себя суровым мачо, который из принципа предлагает только один бриллиант в деревне, где модно делать предложение с двумя драгоценностями. Что с вами произойдет? Хотя вы откладываете больше денег на хлеб, вероятность того, что вы и ваши потомки выживете, возрастает, но, гм, потомки? Для начала… у вас должна быть девушка.

На первом свидании женщина не скажет, что вы хорошо живете. Она назовет вас голодранцем, и вероятность того, что ваши гены распространятся, сильно уменьшится. У секвой, учитывая, что другие деревья не вырастают такими высокими, выбор в пользу низкорослости может привести к большему числу просветов между кронами. Лес будет светлее, но само дерево получит меньше солнечных лучей, что пагубно скажется на его выживании и размножении. Социальные условности — своего рода равновесие. Учитывая, что каждый живет в соответствии с принятыми условностями, для вас лучше всего жить в соответствии с ними. Если все будут действовать сообща и вместе отступят от них, возможно, удастся улучшить выживание и воспроизводство общества в целом. Но если никто другой не меняется, отклонение человека от социальных условностей только уменьшит его шансы на размножение[62]. Поэтому, когда мигрант приезжает в алмазную деревню, если он хочет найти местную жену, он должен жить по заведенному там порядку, ходить на свидания и дарить по два бриллианта.

Здесь есть ключевой момент, на который стоит обратить внимание. Бриллианты и хлеб — одновременно средства выживания и размножения. Я всегда определял благосостояние человека в этих товарах, а не в самой цели размножения. Если бы человечество гналось не за продуктом как средством, а за конечной целью — воспроизводством, то вышеописанная миграционная модель не сработала бы.

Это приводит нас ко второму пункту. Если люди из регионов, где доминируют продукты для выживания, стремятся к размножению, кто из них захочет мигрировать в регион полезных продуктов, зная, что угодит в демографическую воронку? Итак, миграционная модель основана на том, что, хотя гены побуждают людей пользоваться продуктами для собственного размножения, человеческие симпатии и антипатии остаются только на уровне товара. Они редко сознательно рассчитывают свои репродуктивные возможности и живут в соответствии с рассчитанными результатами.

В изолированной экономике любовь к бриллиантам может увеличить ваши шансы на размножение, поэтому нет противоречия между ней и размножением; однако в среде, где вы можете мигрировать и поселиться в алмазной деревне ради бриллиантов, это своего рода самоубийство. Но люди именно так и поступают.

С точки зрения максимальной репродукции главное, что должен сделать сегодня каждый мужчина при подходящих условиях, — сдать семя. Но сколько на самом деле его сдают? Большинство мужчин идут на этот шаг не с целью распространения генов, а просто ради денег.

Доходы наших современников намного выше, чем у древних. Их достаточно, чтобы прокормить более десятка детей; но сколько пар готовы столько наплодить?

В больших городах трудно вступать в брак, рожать и растить детей, но это все равно не может подавить энтузиазм, с которым молодые люди селятся в самых развитых мегаполисах Китая: Пекине, Шанхае, Гуанчжоу и Шэньчжэне.

Есть такая шутка. Когда одинокий докторант влюбился, его однокурсники по бакалавриату как раз готовились к свадьбе, одноклассники по старшей школе рожали детей, одноклассники по средней только что отправили детей в ясли, а у приятелей по начальной школе как раз дети туда пошли. Образование задерживает вступление в брак и рождение детей, но люди все равно стремятся его получить. И чем выше, тем лучше.

За всеми этими явлениями стоит общий принцип: программируя желания человека, гены не закладывают максимизацию размножения напрямую, а по частям задают параметры ряда желаний, определяя их силу и срочность. Именно этот метод программирования заставил британских крестьян в индустриальный период добровольно бежать в город, где они страдали от болезней и плохой экологии, не могли жениться, иметь детей и умирали в одиночестве[63].

Доказательства направленной миграции

Третье сомнение состоит вот в чем: а случалась ли когда-либо демографическая воронка в реальности? Существуют ли исторические свидетельства направленной миграции?

Более 100 лет назад

Рис. 6.6.Дисбаланс населения Великобритании,%. Источник: Ravenstein, 1885, p. 185–186

Возьмем другой пример. У профессора Яна де Фриса, который вместе с Брэдфордом Делоном вел у меня историю экономики, есть книга «Европейская урбанизация: 1500–1800», в которой он подсчитал темпы чистого прироста и естественного прироста городского населения в двух регионах — Северной Европе и на побережье Средиземного моря (рис. 6.7 и 6.8). Чистый прирост включает приток и отток мигрантов, а естественный — только рождаемость и смертность. С 1500 по 1800 г. ежегодный естественный прирост городского населения в этих двух регионах большую часть времени составлял около –0,3%, а уровень смертности превышал уровень рождаемости. При этом чистый прирост населения в этих районах был около 0,3%. Рост городского населения полностью зависел от непрерывной миграции из прилегающих сельских районов и составлял около 0,6% каждый год. Тут город играл роль демографической воронки.

Рис. 6.7.Темпы роста городского населения стран Северной Европы с 1500 по 1890 г.,%. Источник: De Vries, 2006, p. 203–208

Рис. 6.8.Темпы роста городского населения в Европейско-Средиземноморском регионе с 1500 по 1800 г.,%. Источник: De Vries, 2006, p. 203–208

За рис. 6.7 кроется еще одна интересная деталь. В первой половине XIX в. ежегодный чистый прирост городского населения в Северной Европе достигал 2,4%, а темп естественного прироста упал до –0,8%. Согласно мальтузианской теории, естественный прирост определяется доходом на душу населения. Когда он упал до –0,8%, доход на душу населения в городе должен был серьезно ухудшиться (бедные умирают). Но почему регион с таким серьезным ухудшением дохода ежегодно привлекал больше мигрантов, чем прежде: 3,2% (2,4% + 0,8%) местного населения? Это трудно объяснить с помощью мальтузианской теории. Но в двухсекторной модели направленной миграции это и есть самый закономерный результат. В первой половине XIX в. в городах Северной Европы быстро развивались технологии для полезных продуктов, как и технологии продуктов для выживания в сельской местности. Разница в структуре производства между городскими и сельскими районами склонна к поляризации, и демографическая воронка, естественно, стала глубже и больше (читатели могут сами убедиться в этом).

Оба приведенных выше примера описывают миграцию из деревни в город, но масштабы переезда из районов, богатых продуктами для выживания, в богатые полезными продуктами гораздо шире, чем между городскими и сельскими районами. Я привел в пример переезд из деревни в город, иллюстрируя феномен демографической воронки, просто потому, что такие данные легче найти. На таких континентах, как Азия, Африка, Северная и Южная Америка, миграция из регионов продуктов для выживания в регионы полезных продуктов происходила повсеместно (между деревнями, климатическими зонами, побережьями материка, окраинами континентов) на расстояние от десятков до десятков тысяч километров. Большие воронки охватывали маленькие, одна накладывалась на другую — такая миграция отмечалась постоянно. Применительно к животному и даже растительному миру, если можно четко указать, что для них стало продуктом выживания, а что — полезным продуктом, у этих видов также будет наблюдаться миграция и замещение из области продуктов для выживания в область полезных продуктов, и на суше, и в океане.

Что произойдет после замены? Какое отношение это имеет к мальтузианской ловушке или тайне проклятия Сизифа? В следующей главе мы разгадаем эти тайны.

Краткие итоги

• Единственное верное объяснение загадки сбалансированного роста — этнический отбор — связано с демографической воронкой.

• В модели демографической воронки люди, как правило, мигрируют из районов, где структура производства и социальная культура ориентированы на продукты для выживания, в районы, ориентированные на полезные продукты. Когда оба региона достигают демографического баланса, склонный к производству полезных продуктов становится демографической воронкой. Уровень смертности там выше уровня рождаемости, население вымирает, но эта лакуна постоянно восполняется за счет миграции (и вторжения) избыточного населения из регионов, ориентированных на продукты для выживания.

• Феномен демографической воронки можно наблюдать в демографических данных Нового времени.

Глава 7. Самое высокое дерево в лесу

Путеводитель

Как только мигрантам разрешают играть роль просветителей, сама собой создается теория этнического конкурентного отбора.

Этнический конкурентный отбор

Маленький шаг от теории полезных продуктов к демографической воронке был неторопливым и естественным. Но за три года, прошедшие с тех пор, как я сделал этот шаг, я обдумал сотню мыслей о причинах возникновения мальтузианской ловушки, однако не осознавал, что ответ скрыт в демографической воронке.

Мое мышление ограничивалось проблемой роста в изолированной экономике, я пытался применять абстрактные математические методы, чтобы найти объяснение сбалансированному росту между двумя секторами. Вероятно, такое мышление сложилось у меня благодаря урокам экономики. Это уравнение работало для других задач, но в данном случае вело в тупик. К счастью, в тот день, когда я писал пост для блога, готовый окончательно сдаться, я вдруг осознал простейшую истину: технологии и культура будут распространяться вместе с миграцией.

Модель демографической воронки свидетельствует о том, что мигранты амбициозны. Они стремятся к более высокому уровню жизни, который зависит от структуры производства и степени ориентированности общества и культуры на полезные продукты. Поэтому люди стремятся переезжать из регионов, где структура производства и социальная культура ориентированы на продукты для выживания, в регионы полезных

Представьте себе: даже если рост технологии производства полезных продуктов в каждом регионе естественным образом опережает рост технологий производства продуктов для выживания (относится только к тенденции, однако возможны и случайные возмущения), но преимущества распространения технологии производства продуктов для выживания могут компенсировать слабость ее роста, так что в долгосрочной перспективе в мировом масштабе рост технологий производства продуктов для выживания и полезных продуктов почти сбалансирован. В культурном плане также возможна такая закономерность: даже если культура каждого общества предпочитает полезные продукты, люди, выбирающие продукты для выживания, имеют большее репродуктивное преимущество. Они «зачищают» расточительных и развратных соседей с помощью миграции и войн, так что в долгосрочной перспективе во всем мире предпочтения людей в отношении полезных продуктов пока довольно ограничены.

Приведенное выше утверждение довольно абстрактно, поэтому проиллюстрирую его конкретным историческим примером. Реформы Шан Яна[64] значительно изменили структуру производства и социальную культуру династии Цинь: отказ от торговли препятствовал потреблению полезных продуктов; поощрение земледелия расширяло производство продуктов для выживания; насильственное разъединение братьев, разложение аристократии, подавление сильных мира сего; поощрение титулами за то, чтобы люди «боялись отстаивать личные интересы, но храбро сражались за общее дело». Все это делалось для того, чтобы перевести социальные ресурсы из конкуренции между родами в войну между странами. Рассказывая о биологической основе теории, я упоминал, что различие между полезным продуктом и продуктом для выживания коренится в противоречии между индивидуальным и коллективным выживанием и воспроизводством. Переориентация общества на продукты для выживания, по сути, заключается в подавлении конкуренции между отдельными людьми или коллективами более низкого уровня (родами) и инвестировании ресурсов в соперничество между коллективами более высокого уровня (странами), чтобы люди «боялись отстаивать личные интересы, но храбро сражались за общее дело». Циньский народ безмерно страдал, но это работало на подъем всей страны. Государство уничтожило шесть других царств, объединило страну и навязало людям систему, ориентированную на выживание.

На этом примере представим естественный эволюционный процесс: на континенте есть несколько стран, все они имеют естественную склонность к полезным продуктам и в то же время подвержены обоюдным независимым случайным возмущениям[65]. Если между странами не будет взаимодействия, степень ориентации на полезные продукты и благосостояние на душу населения там будут неуклонно расти без предела. Мальтузианский эффект не сможет подавить этот рост. Но если странам будет позволено конкурировать, то чем меньше страна ориентирована на полезные продукты (при этом уровень цивилизации и технологий в ней не обязательно ниже), тем выше вероятность того, что они устранят государства с более высокой ориентацией на полезные продукты и перенесут свою социальную специфику на новые территории. Это может сдерживать дальнейшую ориентацию на полезные продукты на всем континенте — однако без моделирования, поиска решения и симуляции мы всё еще не знаем, насколько силен этот вид конкурентного отбора и может ли он подавить естественную ориентацию на полезные продукты.

Подобно живым существам, такие структуры, как нации и этнические группы, конкурируют. Их специфика влияет на их взлет и падение, а судьба, в свою очередь, влияет на специфику. По мере того как структура поднимается и погибает, некоторые ее особенности укореняются и распространяются, а другие вынужденно увядают и умирают. Этот процесс называется конкурентным отбором. При изучении конкуренции наиболее важным объектом исследования становится не сама этническая группа, а ее специфика, так же как генетических биологов интересуют признаки организмов и гены, а не сами эти организмы.

Одна из таких совокупностей специфик — структура производства и социальная культура. Они подвержены влиянию конкуренции между этническими группами, которая определяет судьбу этносов и тем самым влияет на их судьбу. Сможет ли технология, культура или система закрепиться и распространиться? Это зависит не только от того, развита она или нет и насколько она привлекательна, но и от того, ориентирована ли она на продукты для выживания или на полезные продукты. Повсеместная миграция и завоевания как ее экстремальные формы приведут к технологическим, культурным и системным заменам, которые обычно приводят к расширению цивилизации выживания и сокращению утилитарной.

Вернемся к примеру Шан Яна. Его законодательные реформы можно рассматривать как случайное возмущение в государстве Цинь. Это снизило степень ориентации царства Цинь на полезные продукты, дало ему конкурентное преимущество и в итоге позволило прибрать к рукам шесть остальных царств. Степень ориентации на полезные продукты в Китае в целом также уменьшилась. Но что случилось после объединения страны? Поменялась ли ориентация на полезные продукты, наблюдался ли ее устойчивый рост?

В идеализированной модели семи царств после объединения действительно предполагался рост, но в реальном мире появилось более семи конкурирующих субъектов. Внутри страны, между племенами, деревнями, семьями, мирно или насильственно, всегда происходил конкурентный отбор, подавлявший полезные продукты. Если деревня вкладывала слишком много ресурсов в жертвоприношения, это приводило к недостаточному уровню рождаемости и в деревню постепенно проникали мигранты, разбавляя культуру «злоупотребления жертвоприношениями». Этот процесс не мог остановиться даже при условии единства страны.

Этнический отбор — горькое лекарство от роскоши и невоздержанности. «Самое высокое дерево в лесу ломает ветер». В древнем обществе с высоким уровнем благосостояния доминировали самые высокие деревья, а сильными ветрами, которые ломали их, как раз и были миграция и войны. Технологические культуры, которые способствуют росту населения, распространяются очень легко, а те, в рамках которых население сокращается, часто оттесняют на задворки, где они постепенно исчезают. В итоге большинство технологий, которые мы можем наблюдать, способствуют производству и потреблению продуктов для выживания, а большинство культур, к которым мы имеем доступ, стремятся стимулировать рост населения. Это тот же принцип, что и в природе, где выживает самый приспособленный. Это верно и для генов, и для мышления (оно включает технологию, культуру и системы). Когда во всем мире доминируют технологии и культура производства продуктов для выживания, уровень жизни людей, конечно, не так уж далек от прожиточного минимума.

Хотя понятие «этнический отбор» сразу вызывает ассоциацию с войной, миграция — более мощная сила, чем война. Настолько мощная, что многие, казалось бы, неизбежные мальтузианские социальные изменения в истории на самом деле стали результатом мирной миграции на короткие дистанции. Она бесшумна и незаметна, нет твердыни, которую она не могла бы сокрушить.

Представьте себе континент.

Но на самом деле все регионы всегда очень близки к мальтузианскому равновесию. Богатые районы находятся в его высокой точке, а бедные — в низкой. Достаток сам по себе не может стать причиной роста населения[66]. К увеличению его численности и снижению благосостояния приводит не мальтузианский эффект, а конкуренция этнических групп в условиях направленной миграции. За исключением очень немногих стран, которые отклоняются от мальтузианского равновесия в результате потрясений, таких как войны и эпидемии, обычно мальтузианский процесс, который мы наблюдали в истории, — всё больше людей становятся всё беднее — на самом деле иллюзия, возникшая в процессе этнического отбора.

Предпосылкой для этого процесса становятся не первоначальный уровень благосостояния на душу населения континента в целом, а различия в промышленной структуре и социальной культуре внутри него. Если разницы нет — пусть первоначальное благосостояние на душу населения на континенте очень высокое, — население не увеличится и уровень жизни не снизится. Но пока существуют различия, даже если благосостояние на душу населения материка упадет до очень низкого уровня, иллюзия «мальтузианского процесса» не исчезнет: население будет увеличиваться, а уровень жизни — снижаться. Даже оказавшись на грани выживания, люди могут адаптироваться к жизни в крайней нищете в рамках биологической эволюции, снизить метаболизм, стать ниже ростом, меньше есть и даже превратиться в другой вид в условиях географической изоляции. Пока полезность больше нуля, у этой обедневшей этнической группы не будет нижнего предела конкуренции. История человечества колеблется не вокруг мальтузианского равновесия, а вокруг естественной тенденции к производству полезных продуктов внутри каждого региона вопреки общему процессу этнического отбора. Баланс между этими двумя противоборствующими силами определяет общий уровень благосостояния. Именно так теория этнического отбора объясняет мальтузианскую ловушку.

Этнический отбор — лженаука?

Когда-то концепцию этнического отбора считали лженаукой. Самая известная критика пришла из научно-популярной книги Ричарда Докинза «Эгоистичный ген»[67] (1976). В книге есть основной аргумент: люди не откажутся от своих возможностей выживать и воспроизводиться на благо группы. Используем аналогию с секвойями: хотя все деревья, одновременно отказавшиеся от роста, смогут сэкономить ресурсы и разрастись гуще, они не станут этого делать, потому что для каждого из них результат будет один: соседнее дерево отберет у него свет и оно погибнет. Поэтому Докинз утверждал, что индивидуальная конкуренция должна подавлять групповую, а групповой отбор нельзя использовать для объяснения биологических явлений.

Однако «этнический отбор», критикуемый Докинзом, на самом деле представляет собой очень узкую концепцию, которая отличается от упомянутого в этой книге. В случае, проанализированном Докинзом, взаимодействие между индивидами приводит только к одному равновесию: равновесию Нэша. Даже если конкуренция этнических групп существует, она не в силах вывести модель взаимодействия из единого равновесия по Нэшу и привести к общему оптимуму (максимум имеет место тривиальный эффект пружины). Это то, что Докинз называл доминированием индивидуальной конкуренции над групповой.

Но если во взаимодействии между индивидами существует несколько равновесий Нэша, то между ними может возникнуть конкуренция на этническом уровне. Какое бы равновесие ни было более благоприятным для выживания, воспроизводства и расширения этнических групп, оно скорее станет доминирующим состоянием для большего их числа.

Например, когда птицы-самцы соревнуются за расположение самок, состязание в красоте — это баланс и состязание в доблести — тоже. Для отдельных самцов, учитывая, что их «товарищи» прихорашиваются, а самок интересует только внешний вид, оптимальной стратегией становится инвестирование ресурсов в красоту. Но если другие самцы предпочитают драться, а самки отдают предпочтение чемпиону поединка, приходится жертвовать жизнями, чтобы сразиться друг с другом. Парады красоты и поединки самодостаточны, и оба относятся к равновесию Нэша. Индивидуальная конкуренция побуждает каждого следовать общей тенденции, но именно этнический отбор определяет, будет ли это конкурс красоты или поединок. Допустим, есть две соседние стаи птиц: в одной состязаются в красоте, а в другой устраивают бои. Драчуны бьются так яростно, что стая редеет, а ее ресурсы истощаются. Тогда красавчики постепенно вторгнутся на их территорию, и культура поединков будет исчезать по мере сокращения численности стаи. Но если драчуны применят технику «индивидуального боя» к «публичной войне» и в дополнение к внутренним сражениям походя перебьют красавчиков, в птичьей культуре основное место займут поединки. Это этнический отбор, который наблюдается между несколькими равновесиями Нэша.

Конечно, иногда оптимальной стратегией для человека будет драка, когда другие участвуют в конкурсе красоты, и конкурс красоты, когда другие бьются. В такие моменты равновесие часто проявляется как сосуществование двух паттернов поведения в определенной пропорции. Но может существовать множество различных равновесий, каждое из которых содержит разные пропорции множества поведенческих паттернов, и между равновесиями все еще будет существовать конкурентный выбор.

Мы порой игнорируем этнический отбор при анализе поведения растений и животных, потому что множественные равновесия встречаются редко. Даже если их несколько, их число незначительно, а выражение в поведении часто зависит от инстинкта, но не от культуры, поэтому переходы между равновесиями требуют длительного периода генетической эволюции. Даже если существует птичий вид с двумя равновесиями Нэша — красотой и доблестью, оба могут сосуществовать только в эволюционном масштабе тысячелетий, поэтому в меньшем временном масштабе множественное равновесие по-прежнему можно игнорировать.

Однако человек отличается от других животных и растений. Люди могут общаться при помощи языка и направлять свою жизнь при помощи культуры. Социальная деятельность, уникальная для людей, например письмо, этикет, религия и правосудие, позволяет обществу поддерживать бесконечное множество равновесий Нэша. Генетически и интеллектуально почти идентичные человеческие группы могут организовывать общества с совершенно разной политикой, экономикой, военной структурой и культурой, например фашизм, капитализм, коммунизм, теократия и монархия, в одну и ту же эпоху. Это невообразимо для других животных, но обычное дело в человеческом обществе.

Люди — культурные животные. Культура и системы могут оказывать решающее влияние на то, что людям нравится, что они ненавидят, что делают и чему посвящают жизнь, а содержание культуры и систем имеет безграничные возможности. Нам трудно представить себе стаю птиц, которые щебетом договариваются о переходе на летнее время и каждые четыре года дружно в определенный месяц добавляют в свой

Ужасный Стэнфордский тюремный эксперимент[68] и эксперимент Милгрэма с «ударами током» уже показали это (если вы не слышали о них, возможно, стоит поискать в интернете информацию). Иные могут сказать, что эти эксперименты отражают жестокость и бездушие человеческой натуры. Думаю, это большая ошибка. В дополнение к «эгоистичным» особенностям, которыми обладают почти все живые существа, характерная черта человеческой природы только ее социальность. А основное проявление социальности заключается в естественном стремлении подчиняться авторитету. Оно побуждает людей сотрудничать и бороться друг с другом бесчисленным множеством способов, тем самым порождая наибольшее культурное разнообразие и наибольшую организационную гибкость из всех живых существ. Именно культурное разнообразие и гибкость человеческих коллективов позволяют им справляться с изменчивой природной средой и стоять на вершине земной биологической цепочки. Социальная природа людей настолько разнообразна и гибка, что нельзя исключать возможность впадения в фашизм. Ангелы и демоны, по сути, две стороны одной медали. Пока людям дана способность быть ангелами, нельзя исключать возможность того, что они станут демонами.

Это происходит именно потому, что в человеческом обществе возможно бесконечное множество равновесий, а отбор, миграция и скачки между ними не требуют биологической эволюции и могут происходить в короткие сроки, только в человеческом обществе важность конкуренции этнических групп и индивидуальной конкуренции идут рука об руку. Очевидно, что было бы большой ошибкой экстраполировать принципы животного мира на человеческое общество и слепо отвергать всю «теорию этнического отбора».

Вершки и корешки

Как и естественный отбор, этнический — процесс бессознательный, но активная реакция человека на конкурентную среду усиливает эффект этнического отбора.

Во времена древних китайских династий часто возникали «споры о вершках и корешках»: уделять ли больше внимания сельскому хозяйству (корешкам) или торговле (вершкам). Когда в погоне за второстепенным забываешь о главном, за это можно и получить. Грубо говоря, в этой дилемме древним недоставало рациональности. Только поощряя развитие торговли, можно способствовать повышению благосостояния на душу населения. А разве не это конечная цель экономической политики?

На самом деле древние были далеко не глупы. Они были готовы отказаться от вершков — торговли, — потому что их целями были прежде всего выживание и воспроизводство этнической группы. В условиях жесткого этнического отбора экономическая политика, ориентированная на выживание, могла эффективнее противостоять агрессии иноземцев. Это был компромисс не только для земледельческой, но и для кочевой цивилизации. В «Исторических записках», в главе «Повествование о сюнну», сказано следующее:

Надо заметить, что сюнну полюбили ханьские шелковые и парчовые ткани и продукты питания. Чжунхан Юэ сказал [шаньюю]: «Численность сюнну не может сравниться с численностью населения одной ханьской области, но сила сюнну состоит в том, что они иначе одеваются и питаются, поэтому не зависят от ханьцев. Теперь вы, шаньюй, изменяя обычаям, проявляете любовь к ханьским вещам, но как только ханьские вещи составят две десятых, сюнну полностью перейдут на сторону ханьцев».

Согласно «Историческим запискам», Чжунхан Юэ был евнухом во времена ханьского императора Вэнь-ди, и его отправили к сюнну в качестве наставника выданной замуж принцессы. Чжунхан Юэ заявил, что не желает принимать это поручение, но его заставили. Перед отъездом он в гневе заявил: «Меня принуждают ехать, и это обернется бедой для ханьского дома». Как только он прибыл в ставку сюнну, то немедленно сдался в подчинение тамошнему правителю Лаошан-шаньюю и занял при нем важный пост. Чжунхан Юэ посчитал, что сюнну следует отказаться от импортированных у ханьцев полезных продуктов и сохранить свою первоначальную экономическую модель, ориентированную на продукты для выживания[69]. Это противоречило личному экономическому благополучию, но было крайне проницательно в политическом и военном отношении.

В западном обществе также существует традиция презрения к предметам роскоши. Эдвард Гиббон, великий британский историк XVIII в., так прокомментировал Древний Рим в своей знаменитой книге «История упадка и разрушения Римской империи»:

Любимцы фортуны соединяли в своей одежде, пище, жилищах и меблировке самые изысканные удобства, изящество и пышность, какие только могли льстить их чванству или удовлетворять их чувственность. Моралисты всех веков давали этой изысканности отвратительное название роскоши и подвергали ее самому строгому осуждению; и действительно, человеческий род, вероятно, был бы и более добродетелен, и более счастлив, если бы все люди имели необходимое для жизни и никто не имел бы излишка[70].

Глаз современника едва ли был способен заметить, что в этом всеобщем благосостоянии кроются зачатки упадка и разложения. А между тем продолжительный мир и однообразие системы римского управления вносили во все части империи медленный и тайный яд. Умы людей мало-помалу были доведены до общего уровня, пыл гения угас, даже воинственный дух испарился. Европейцы были храбры и сильны. Испания, Галлия, Британия и Иллирия снабжали легионы превосходными солдатами и составляли настоящую силу монархии.

Неважно, прав Гиббон или нет, интересно то, что именно так он смотрел на историю. Его взгляды совпадают со взглядами Чжунхан Юэ, и это не случайно. В элите нации, которая могла бы пережить этническую конкуренцию в доиндустриальную эпоху, почти наверняка придерживались бы подобных взглядов на историю: от сюнну времен войны с империей Хань до британцев в эпоху короля Георга.

Разве даже сами римляне не интерпретировали историю с той же точки зрения? Об этом говорится в философской поэме «О природе вещей», написанной Лукрецием в конце Римской республики, где он подводит итог истории общественного развития:

В пору ту шкуры звериные, ныне же пурпур и злато

Жизнь наполняют заботами и отягчают борьбою.

В этом, как я полагаю, всецело виновны мы сами.

Прежние почвы сыны нагишом и без шкур выносили

Холод; и мы бы могли без вреда обходиться свободно

Без золотых и пурпурных одежд и без знаков почетных,

Лишь бы простая одежда достаточно нас защищала.

Стало быть, род человеческий тщетно, напрасно хлопочет

И в суетливых заботах проводит свой век постоянно.

Неудивительно. Люди конца ведь не знают стяжанью

Или границ, до которых расти может их наслажденье.

Это и вывело жизнь постепенно в открытое море

И до глубин всколебало войны величавые волны[71].

Однако существуют противоречия между взглядами Чжунхан Юэ, Гиббона и Лукреция на экономическое развитие и мальтузианскую теорию. В главе 1 я говорил о следствии мальтузианской теории:

...снижение налогов еще хуже. Первоначально они еще могли уходить на расточительную и развратную жизнь немногих людей, и со снижением налогов исчезнут богатые дворцы и павильоны. Жизнь народа станет более благополучной в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной рост населения вернет людей в нищету. Снижение налогов не может навсегда повысить уровень жизни…

Полезные продукты «бесплатны», поэтому отказываться от них очень глупо. Однако Чжунхан Юэ, Гиббон и Тит Лукреций Кар категорически отвергали предметы роскоши. Не потому ли, что они никогда не изучали экономику и не были знакомы с мальтузианской теорией, из-за чего оставляли деньги на столе? Пусть так, но почему тогда каждый из нас интуитивно согласен с их идеями, а от идеи «расточительных стран» ему становится не по себе?

Несомненно, мальтузианская теория противоречит здравому смыслу. И именно поэтому, впервые с ней столкнувшись, я ощутил себя оглушенным и шокированным.

Теоретики экономики больше всего заинтересованы в получении парадоксальных выводов. Столкнувшись с такими выводами, аудитория поначалу может почувствовать себя оскорбленной, но как только ее уговорят, просветят и зацепят, сомнения превратятся в твердые убеждения. Как ученый я, конечно, надеюсь завоевать признание читателей, но, честно говоря, сторонникам нелогичных теорий следует сначала облиться ледяной водой.

Противоречивые теории часто основаны на скрытых чувствительных гипотезах и действительны только в узкой теоретической среде. Как только появляется более трансцендентная и грандиозная теория, то, оглядываясь, можно обнаружить, что смысл на самом деле имеет интуиция, от которой мы отказались в самом начале. Возьмем, например, теорию расточительных стран. Нормально ли, что аристократы заносчивые и распущенные? Согласно мальтузианской теории, это не имеет особого значения и не повлияет на долгосрочный доход на душу населения. Но если учесть этнический отбор, это становится вопросом жизни и смерти. Почему мы считаем мальтузианскую теорию противоречащей здравому смыслу? Почему инстинктивно возмущаемся заносчивостью и излишествами? Не потому ли, что сама наша интуиция тоже продукт этнического отбора? Наши культура, мысли и даже симпатии и антипатии, записанные в генах, — это мудрость, сгущенная в крови. Нам необязательно их понимать, главное, чтобы они нас «понимали».

Но вернемся к нашим баранам, а точнее, к полезным продуктам. Выше мы анализировали торговлю и промышленность как сектор полезных продуктов, но если они помогут стране укрепить национальную оборону и проводить внешнюю экспансию, то внезапно превратятся в «корешки» и станут продуктом, способствующим выживанию больше, чем сельскохозяйственные продукты для выживания.

Например, меркантилизм — экономическая идеология, которая энергично добивается положительного сальдо торгового баланса ради накопления валют из драгоценных металлов. Смит известен критикой меркантилизма, но он также утверждал, что, когда обрабатывающая промышленность еще не развита, накопление драгоценных металлов имеет стратегическое значение для национальной обороны. Если войска отправляются за границу (как часто бывает в Великобритании), стоимость транспортировки материалов из их родной страны к линии фронта слишком высока, а грабеж местного населения будет слишком неэффективен и вызовет народный гнев. Лучше всего позволить армии возить с собой золото, серебро или промышленные продукты с высокой добавленной стоимостью, чтобы за границей обменивать на нужные материалы. Если вы хотите иметь возможность спокойно отправлять армию на войну, необходимо полагаться на положительное сальдо торгового баланса для накопления драгоценных металлов в мирное время[72]. Даже если мы придаем большое значение торговле или прибегаем к искажающим торговую и промышленную политику методам, это делается для выживания и воспроизводства этнических групп.

Было не так уж много случаев, когда армии объединенной династии в Древнем Китае отправлялись за границу. Для внутренних военных операций ресурсы могли быть мобилизованы административными приказами. Даже если приходилось выезжать за пределы страны, вокруг простирались районы кочевий, товарная экономика была развита слабо и, даже имея деньги, войска мало что могли приобрести. Именно поэтому в Китае считалось, что земледелие — это «корешки», а торговля — «вершки». Если бы правящая династия также полагалась на торговлю, чтобы выменивать военные ресурсы, торговля считалась бы основой страны. Династия Южная Сун усердно работала над развитием морской торговли, поскольку та стала источником финансовой силы имперского правительства, а деньги, полученные от нее, могли быть преобразованы в покупательную способность армии.

Приведенный выше анализ также это показывает. Долгосрочная ловушка бедности в древнем обществе возникла не только потому, что этническая конкуренция уничтожила цивилизации, ориентированные на полезность. Более важная и прямая причина заключалась в том, что все цивилизации активно подавляли полезные продукты перед лицом жесткой этнической конкуренции, предпочитая упорно выживать в бедности.

Иногда, с точки зрения государя, лучше, чтобы народ был бедным, но государство — сильным. Конечно, уничтожение шести царств царством Цинь было воплощением конкурентного отбора, но реформы Шан Яна перед объединением, как и более ранние военные реформы Улин-вана[73], чуского У Ци[74] и вэйского Ли Куя[75], руководствовались логикой активного стремления к «обеднению».

В главе 20 «Книги правителя области Шан», знаменитом сочинении школы легистов периода Чжаньго, говорится следующее:

Когда народ слаб — государство сильное, когда народ силен — государство слабо. Поэтому государство, идущее истинным путем, стремится ослабить народ. Если народ прост — [государство] сильное, ежели народ распущен — [государство] будет слабым… Когда народ беден, он прилагает усилия для обогащения, разбогатев, становится распущен… Если [государь] проводит политику, ненавистную народу, народ слабеет; если же он проводит политику, угодную народу, народ усиливается… а когда народ силен, да его еще и усиливают, армия ослабевает вдвойне. Когда народ слаб, да его еще и ослабевают, армия усиливается вдвойне[76].

Такое активное стремление к «бедности» под давлением конкуренции может иметь более серьезные последствия, чем сама конкуренция.

Культурная конкуренция за отказ от роскоши и выбор бережливости

Этнический отбор не только определяет национальную политику, но и влияет на обычаи. Например, в древние времена ханьцам было запрещено забивать крупный рогатый скот на еду. Историк экономики профессор Лай Цзяньчэн в книге «Интересы экономической истории» объяснял это так: «Разведение крупного рогатого скота было для ханьцев важным средством производства, и отказ от его убоя для употребления в пищу защищал сельскохозяйственное производство. Без этих табу люди выжимали бы драгоценные жизненные ресурсы, чтобы похвастаться своим богатством или удовлетворить желания. Эти культуры смогли укорениться, потому что подавление полезных продуктов позволяло этническим группам выживать в бесплодные годы. Группы, не имевшие таких запретов, хотя и съели всего

Мой любимый случай культурной конкуренции связан с парадоксом жертвоприношений. Инвестиции в них означали сокращение семейного рациона. Ресурсы, потребляемые гробницами и ритуалами, могли бы прокормить больше людей. Если группа тратит слишком много денег на поминовение умерших, ее легко заменит группа с более простой культурой жертвоприношения. Альтернативой может стать широкомасштабная война или бесшумная миграция. За те же суммы пришедшие на подработку чужаки покупают на несколько пампушек больше, а местные обменивают ее на бутафорские деньги для подземного царства[77]. Разница постепенно отражается в более высоком уровне рождаемости и более низкой смертности иммигрантов. В конце концов местная культура чрезмерных жертвоприношений окажется размыта и уничтожена. Следовательно, их нужно рассматривать как своего рода полезный продукт. Но, насколько можно судить, чрезмерные жертвоприношения характерны для традиционных обществ. Почему так?

Есть шесть уровней ответов, от более поверхностного к более глубокому. Разъясняя вопрос об избыточности жертвоприношений, мы можем экстраполировать выводы и понять многие явления человеческой культуры.

Первый уровень: объем социальных ресурсов, поглощаемых жертвоприношениями, зависит от системы координат наблюдателя. Мы смотрим на ритуалы с точки зрения современного общества и, конечно, считаем, что 10% семейного дохода на обряды — непомерные траты. Но, возможно, при отсутствии этнической конкуренции жертвоприношение составит 20% или даже больше от семейного дохода. Вспомним каменные статуи на острове Пасхи. Масштабы этого общества сравнимы с городком на Евразийском континенте (площадь суши в 2–3 раза больше, чем размер карты в игре «Легенда о Зельде: Дыхание дикой природы», а численность населения на пике своего развития едва превышала 10000), но там были созданы сотни огромных каменных статуй — такой инженерный проект в Евразии могли бы позволить себе богатые провинции. Нам трудно представить, чтобы какой-то город Евразийского континента тратил столько на изваяния. Существуй город, где такое бы творилось, его жители, вероятно, давно бы вымерли. На острове Пасхи появились статуи, поскольку это был изолированный рай, свободный от чрезмерной этнической конкуренции (ближайшее населенное место — небольшие острова Питкэрн в 2000 км к западу). Пока на территории нет внутренних разногласий, культура производства полезных продуктов может поддерживаться относительно долго. После начала гражданской смуты на острове Пасхи строительство каменных статуй резко прекратилось.

Второй уровень: хотя жертвоприношение как полезный продукт ограничено этническим отбором, отдельные члены семьи тратят много денег на поклонение предкам, что способствует укреплению собственного статуса в семье. Такова логика индивидуальной конкуренции, у которой своя рациональность. Следовательно, даже если этнический конкурентный отбор ограничит жертвоприношения, он не сможет полностью их искоренить.

Третий уровень: распространение культуры жертвоприношений происходит не только между родителями и детьми, но и между учителями и учениками, писателями и читателями, знаменитостями и поклонниками, соседями и даже незнакомцами. При переходе за пределы семьи культура, пока она достаточно привлекательна, даже если препятствует росту населения, вполне может расплодиться сама. Например, многие религии поощряют монашеский обет безбрачия. Хотя это ограничивает рост населения, религии, призывающие к «отречению от мира», могут получить больше преданных последователей, чем религии, которые к такому не призывают [Iannaccone, 1994][78].

Четвертый уровень: жертвоприношения отличаются от привычной роскоши вроде красивой одежды и богатых домов — это не «универсальный», а скорее «локальный» полезный продукт. Методы жертвоприношений варьируются от региона к региону, и независимо от того, сколько полезных продуктов приносится в жертву, это не привлечет мигрантов или вторженцев из этнических групп за пределами культурного круга. Красивая одежда и богатые дома — «универсальный» полезный продукт, любимый в каждой этнической группе, и его владение на душу населения будет сильно зависеть от этнической конкуренции; а что касается курения благовоний, поклонения Будде и воззваний к Богу о помощи — при различии верований пробудить интерес у людей за пределами культурного круга будет трудно.

Это объясняет пару интересных противоречий Древнего мира: с одной стороны, простые люди жили очень бедно; с другой, при этом древние всегда были щедры в религии и праздниках, хотя боги и демоны, которым они поклонялись, сильно различались, как и способы жертвоприношений. Материальная жизнь была чрезвычайно однообразна, а духовная — крайне разнообразна. Если бы «локальные» полезные продукты, например жертвоприношения, считались богатством, Мальтус, возможно, вообще не выдвигал бы гипотезу ловушки — в глазах некоторых религиозных людей модернизация все еще остается шагом назад. Сегодня мы серьезно относимся к утверждениям мальтузианцев, а не религиозных людей, и на самом деле подразумеваемая ценность заключается в том, чтобы рассматривать только «универсальные» полезные продукты как часть уровня жизни и игнорировать «локальные» с уникальным колоритом.

С исследовательской точки зрения мы можем расширить двухсекторную модель до трехсекторной: продукты для выживания, «универсальные» полезные продукты и «локальные» полезные продукты. Последние останутся на более высоком равновесном уровне, но не будут расти бесконечно. Результатом модели станет относительно богатая духовная жизнь и крайне скудная материальная жизнь: более высокие местные полезные продукты, более низкие «универсальные» и продукты для выживания на уровне прожиточного минимума, что и соответствует облику древнего общества.

Пятый уровень: национальные полезные продукты — это не то же, что народные полезные продукты. Народные привлекут иммигрантов, но полезные продукты, которыми пользуется правитель, например пирамиды и Запретный город, не будут доступны обычным людям после переселения. Поэтому продукты правителя могут стимулировать вторжение, но не миграцию, а народные — и то и другое. Следовательно, полезные продукты правителя легче поддерживать на более высоком равновесном уровне. Многие чрезмерные жертвоприношения, которые мы наблюдали, свойственны исключительно аристократии и правителям. Эта логика очень напоминает разделение полезных продуктов на «локальные» и «универсальные». Мы можем разделить полезные продукты на государственные и народные.

Фрэнсис Фукуяма [Fukuyama, 2008] однажды взглянул на проблему с точки зрения разрыва между богатыми и бедными и заподозрил, что мальтузианский эффект в основном воздействует на доходы бедных, но не может регулировать доходы богатых. Он предположил, что, хотя подушевой доход бедных, или подавляющего большинства населения, всегда находится на уровне прожиточного минимума, доход на человека во всем обществе в доиндустриальную эпоху по-прежнему неуклонно возрастал. Разрыв между богатыми и бедными также объясняется двухсекторной моделью: продукты для выживания — доход бедных, а полезные — доход богатых. Следствие Фукуямы, безусловно, согласуется с предсказаниями теоремы о структуре производства. Но подобно тому как механизм этнического отбора ограничивает полезные продукты в широком смысле, он сдерживает и разрыв между богатыми и бедными (классовую борьбу в обществе также можно рассматривать как этнический (групповой) отбор). Следовательно, вывод Фукуямы о том, что доход на душу населения продолжает расти, неверен.

Шестой уровень: жертвоприношение — одновременно полезный продукт и продукт для выживания. Сейчас общий коэффициент рождаемости в Китае низок. Многие винят в этом низкий доход, маленькие дома,

Причин нежелания иметь детей много, но я расскажу лишь об одном аспекте, который мало кто заметил: о том, как на это влияет упадок культуры жертвоприношения.

Движущей силой жертвоприношения, по сути, становится комбинация двух убеждений.

Убеждение А, которого придерживаются старейшины: вера в то, что жизнь человека продолжится в другой форме после смерти и что ее качество зависит от жертвоприношений.

Убеждение Б, которого придерживается молодое поколение: вера в то, что мертвые могут вмешиваться в жизнь живых и что можно получить их благословение с помощью жертвоприношений.

Если человек придерживается убеждения А и хочет жить счастливо после смерти, у него будет сильная мотивация иметь детей, потому что не общество заботится о ритуальном сожжении денег и эта часть спроса не может быть удовлетворена социальным обеспечением. Но что, если ребенок не сдержит обещания и через век не сожжет для родителей деньги? В традиционных обществах родители этого не боятся, поскольку убеждены, что у детей есть мотивация искать благословения предков через жертвоприношение. В этом ценность убеждения Б. Как только люди потеряют веру в любое из двух убеждений, мотивация к продолжению рода будет уничтожена.

Если вы согласны со мной, нетрудно решить, что культура жертвоприношения стала мощным продуктом для выживания. Она привела к тому, что ханьцы прошли через страдания и безвыходные ситуации и все еще рожали детей. Увеличение численности населения обусловило укоренение и распространение культуры в самых разных регионах[79].

Есть много культурных явлений, подобных жертвоприношению. Например, в обществе, где существует огромный разрыв между богатыми и бедными, полигамия позволяет богатым оставлять больше потомства. Средства более равномерно инвестируются в будущие поколения, поэтому может показаться, что эта система создает много холостяков, но на самом деле она также способствует росту населения [Tertilt, 2005]. Конечно, полигамия более равномерно распределяет наследство богатых и сокращает разрыв между богатыми и бедными. То же справедливо и для упомянутых монахов. Если большинство из них будут бедняками, темпы роста всего общества могут не уменьшиться, а увеличиться.

Другой пример: ханьцы придают большое значение сыновней почтительности. Но не менее важной любви между мужем и женой конфуцианство не учит, разве не странно? Хотя у сыновней почтительности в традиционном обществе есть свои преимущества, она поощряет неограниченное вмешательство родителей в дела детей и безусловное послушание. Такая норма отношений, стирающая разумные границы между людьми, заставляет родителей возлагать необоснованные ожидания на детей, ведет к крайне напряженным семейным отношениям и препятствует естественному выражению семейной привязанности.

Причина акцента на сыновней почтительности может заключаться в этническом отборе. Все молодые люди, которых призывают вступить в брак, знают, что желание их родителей иметь внуков гораздо сильнее, чем их порыв иметь детей. Наибольшие расходы по деторождению несет невестка, за ней сын, а затем родители. Лишение невестки права голоса, передача его в вопросах брака и деторождения ее родителям, хотя это и своего рода «ошибочное спаривание» власти с точки зрения социального благосостояния, может способствовать деторождению. В конкуренции культуры, поощряющие продолжение рода, какими бы деспотическими они ни были, часто способны устранить те, которые не поощряют продолжение рода.

Другие особенности древнекитайской патриархальной системы, например «запрет на браки с одинаковой фамилией» и «экзогамия», в основном обусловлены этнической конкуренцией. Профессор Чжу Сули в «Конституции великой страны» объясняет, что такие правила нацелены не только на исключение брака между близкими родственниками — важнее ослабление сексуальной конкуренции внутри клана и деревни, что укрепляет коллективную сплоченность (ревность, зависть и свальный грех между мужчинами и женщинами в клане могут разрушить его сплоченность). Коллективная сплоченность играет огромную роль в использовании ресурсов, борьбе с засухой и наводнениями, защите от внешних врагов. В условиях этнической конкуренции кланы и сёла, практикующие запрет на союз между людьми с одинаковой фамилией и экзогамию, будут устранять кланы и деревни, не имеющие подобных табу.

Почему век славных древних цивилизаций был недолог?

Приведенные выше примеры наверняка помогли вам составить представление об этнической конкуренции. Теперь мы на примере этнического отбора попытаемся понять сизифов феномен цивилизации. Почему на протяжении большей части истории человечества уровень жизни и богатство на душу населения не могли расти устойчиво, стабильно и бесконечно? Мальтузианский эффект — это, безусловно, часть ответа, но более глубокой причиной стал дарвиновский эффект на уровне этнической группы.

Мы все прекрасно знаем, что на индивидуальном уровне выживает наиболее приспособленный. Личные состязания в доблести и красоте будут делать порог сексуальной конкуренции все выше, заставляя людей иметь меньше и лучших детей, что станет причиной роста дохода на душу населения в обществе, одновременно увеличивая разрыв между богатыми и бедными. Однако на протяжении сотен тысяч лет, вплоть до появления современного общества, этнические группы соревновались за то, чтобы возвращать человечество в сизифову долину равенства и бедности с помощью войн, эпидемий и миграции. Если общество становится предвзятым и расточительным, найдется другое, которое «очистит» его. Если этого не произойдет за десять лет, то случится за сто; если его не победить на поле боя, то появится слабый поток мигрантов, который, как ручеек, просочится и разбавит его.

Редкие исключения случаются, только когда богатство народа делает страну богатой, а следовательно, сильной. Независимо от этих исключений отношения между богатством народа и страны, а также богатством страны и ее мощью слабы или даже антагонистичны друг другу. Чтобы народ и страна процветали, а ее богатство способствовало силе, обществу необходимы высокоразвитая политическая система и научно-технический уровень. До 1500 г., возможно, и бывали случайные исключения из не по годам развитых системных условий, но с техническими все обстояло намного хуже. Когда наука и техника еще не достигли зрелости, даже если на короткий срок богатство народа способствовало богатству страны, последнее содействовало ее силе и она защищала богатство народа, связь между этими тремя факторами по-прежнему была слишком слабой. Политические волнения и вспышки эпидемий могли легко разорвать хрупкий цикл «богатство — сила». И тогда на восстановление должны были уйти десятилетия. А когда история давала десятилетия достатка неудачникам? Чтобы заполнить пробелы, оставленные циклом «богатство — сила», начинались циклы «бедность — безумие» (гражданские беспорядки) и «бедность — жестокость» (внешние враги), и все

Хеттская, микенская, древнеримская цивилизации, китайская династия Сун. Почему век этих славных цивилизаций был недолог? Тому есть много причин, но был лейтмотив, без которого ни разу не обошлось: война и миграция. Хетты и микенцы погибли из-за «народов моря» с севера, а Западная Римская империя пала от рук вестготов, которых, в свою очередь, в Рим загнали восточные гунны. Династия Северная Сун и государство Ляо 25 лет воевали, а затем больше века жили в мире на основании Чаньюаньского союза. Территория государства Ляо проникла глубоко в Центральные равнины, а Чаньюаньский союз положил начало экономическому буму, процветанию торговли и расцвету цивилизации. Та может принести людям счастье, но не способна гарантировать победу в войне в эпоху без пулеметов. В 1115 г. Ваньянь Агуда основал династию чжурчжэней в царстве Цзинь. В 1125 г. Цзинь уничтожило Ляо и, пользуясь случаем, напало на Северную Сун. Два года спустя Бяньцзин (современный Кайфэн) пал, и царство Цзинь начало длительное притеснение династии Южная Сун. Столетие спустя возвысившиеся монголы разрушили царство Цзинь, а затем и Южную Сун.

Народы моря, Микены, гунны, готы, Рим, Юань, Цзинь, Ляо и Сун — пищевая цепочка этнического отбора подчиняется закону, отличному от законов современной войны: кажется, что технологически отсталые этнические группы подавляют технологически развитые[80]. На самом деле «арьергард, уничтожающий авангард» — всего лишь иллюзия. Суть приведенных выше примеров в том, что бережливость устраняет расточительность, храбрость — слабость, а цивилизация продуктов для выживания устраняет цивилизацию полезных продуктов. Именно относительная структура технологий, а не абсолютный уровень, доминирует в направлении пищевой цепи цивилизаций. Если мы устраним эти относительные структурные факторы и будем рассматривать только абсолютные уровни, технологически развитые цивилизации получат преимущество в выживании. Примеров обеих ситуаций множество. Однако теория этнического конкурентного отбора фокусируется не на уровне прогрессивности технологий, а на их структурной тенденции. Цивилизация, которая в целом более развита в технологическом отношении, вполне может больше тяготеть к продуктам для выживания с точки зрения структуры производства и социальной культуры, и из-за этого предубеждения жизнь людей более проста и неприхотлива. Например, экспедиция Александра в Персию — пример того, как более технологически развитая цивилизация завоевывает более отсталую, но это необязательно «обратное» завоевание регионом полезных продуктов региона продуктов для выживания. Древнегреческий поэт Эсхил в трагедии «Персы» называл их «мягкими сынами роскоши» (нам сегодня трудно судить, где уровень жизни был выше, — в Греции или Персии). Хотя эллинизация, начатая Александром, сопровождалась техническим прогрессом и расцветом культуры, вполне возможно, что структура производства была ориентирована на продукты для выживания, а уровень жизни оставался низким. Абсолютный уровень и относительная структура технологии — двумерный вопрос. Единственные контрпримеры, о которых мне следует беспокоиться, — случаи, когда эти два измерения переплетаются, например экспансия Древнего Рима и заморские колонии Европы Нового времени. О том, могут ли эти случаи стать общим правилом и опровергнуть гипотезу этнического отбора, я подробно расскажу в главе 12. Я докажу, что упомянутые контрпримеры не могут опровергнуть эту теорию, но станут полезными дополнениями к ней.

Согласно индексу социального развития Иэна Морриса, считая современное общество, в человеческой цивилизации было только четыре очевидных пика (см. рис. 5.1)[81]. Первые три закончились варварскими вторжениями по принципу домино, что, вероятно, не случайно. Время утекает, как вода, а подъем и разрушение цивилизаций подобны накатывающим волнам. Джоэл Мокир, ведущий историк экономики, писал следующее о медленном росте человеческой цивилизации до промышленной революции:

Расцвет большинства богатых регионов и городов Европы в Средневековье и Новое время можно объяснить расширением местной торговли и началом торговли на большие расстояния. Этот смитианский рост[82] привел к значительному экономическому подъему, но был уязвим для политических и системных изменений. Смитианский рост часто прерывался династическими и религиозными войнами и даже становился их причиной; многие вооруженные конфликты велись с целью захвата богатств, контроля над торговыми путями и природными ресурсами. Некоторые страны-хищники часто грабят более богатые и успешные экономики и выжимают из них налоги. Такие авантюры сводят предыдущую экономическую экспансию на нет и приводят к регрессу.

Многие экономически успешные регионы в Европе нового времени стали свидетелями того, как война подорвала их благосостояние. Протекционизм, меркантилизм и спонсируемое государством каперство разрушают такие районы. Южные Нидерланды, расцвет которых пришелся на первую половину XVI в., были разорены иностранными войсками и обложены высокими налогами королем в далеком Мадриде. Их северная соседка, Голландская республика, избежала этой участи благодаря удаче и тому, что находилась в труднопроходимой местности. Но и их рост закончился в XVIII в.: расходы на оборону создали огромный государственный долг, протекционистская политика могущественных соседей подорвала торговлю и промышленность, а внутренняя деятельность по поиску ренты ослабила смитианский рост. Южная Германия, переживавшая сильный рост в XVI в., также была раздавлена войнами XVII в. Когда-то в Китае наблюдался значительный экономический рост (особенно во времена династии Сун), но он сопровождался вторжениями хорошо вооруженных полукочевых народов [Mokyr, 2018].

Подведем итоги главы. Изменения в уровне жизни людей были подобны тому, как Сизиф толкает камень в гору, роняет его вниз и далее по той же схеме… Только промышленная революция, казалось, переломила эту судьбу. Такой тщетный рост нельзя объяснить односекторной мальтузианской теорией. А в рамках двухсекторной модели он объясняется дарвиновским этническим отбором: культуры полезных продуктов и технологий, которые способствуют росту благосостояния на душу населения, трудно распространять, они могут даже размываться и уничтожаться во время миграций и войн, а культуры продуктов и технологий для выживания, которые способствуют снижению благосостояния на душу населения, могут легко доминировать по мере роста и перемещения населения.

Все представленное выше — краткое изложение теории этнического конкурентного отбора. Однако ее утверждению мешает вопрос, который невозможно обойти: конкуренция между индивидами естественным путем приведет к «ориентации на полезные продукты». Если этническая конкуренция будет мягкой и слабой, благосостояние на душу населения продолжит расти. Окажется ли человечество в ловушке долгосрочной бедности? Это зависит от того, сможет ли сила этнического отбора превзойти силу индивидуальной конкуренции. Но действительно ли этническая конкуренция так сильна?

Краткие итоги

• До появления книгопечатания основным средством распространения идей и технологий была миграция. Когда люди переезжали из районов, ориентированных на продукты для выживания, в нацеленные на полезные продукты, технология производства первых получала преимущество распространения.

• Если преимущество в распространении технологии продуктов для выживания сможет подавить естественное преимущество технологий полезных продуктов в экономическом росте, произойдет сбалансированный рост и возникнет мальтузианская ловушка. Это дарвиновское объяснение ловушки, или теория этнического отбора.

• Концепция этнического отбора, используемая в этой книге, относится к конкуренции между множественными равновесиями Нэша, что отличается от лженауки, которую критиковал Докинз.

• Идея,

• Многие культурные характеристики человеческого общества несут в себе следы этнического выживания, подавившего индивидуальное благополучие.

• Теория этнического конкурентного отбора сходна с легендой о Сизифе.

Глава 8. Великая сила конкурентного отбора

Путеводитель

В этой главе речь пойдет об устойчивости этнического конкурентного отбора и доказательствах того, что он ведет к долгосрочной ловушке бедности.

Насколько велика сила этнической конкуренции и может ли она подавить потенциальные преимущества полезных продуктов в технологическом прогрессе? Компьютерное моделирование показывает, что небольшая склонность к миграции может породить огромную силу, которая незаметно, но уверенно подавляет рост дохода на душу населения. Более того, численные результаты программы моделирования также были интерпретированы в математической модели.

У нас появились модели, кейсы и симуляции. Но где же доказательства? Где найти 180 планет с разумной жизнью, чтобы проверить теорию этнического отбора? Конечно, нигде. К счастью, статья, опубликованная в журнале Nature в 2018 г., предоставила почти идеальные доказательства из биологического мира.

Компьютерное моделирование этнического конкурентного отбора

Чтобы узнать, сильна ли конкуренция, лучше всего смоделировать мировую историю на компьютере. Наблюдая за тенденциями при разных настройках и параметрах, мы можем интуитивно почувствовать силу эффекта конкурентного отбора.

С помощью компьютерной программы мы создадим похожий на шахматную доску мир размером 10×10 с 100 регионами. В пределах каждого из них технологии производства продуктов для выживания и полезных продуктов будут иметь фиксированную тенденцию роста в единицу времени, но каждая окажется подвержена независимым случайным возмущениям. Предположим, что тенденция роста технологии производства полезных продуктов вдвое выше, чем у продуктов для выживания, и естественный прирост населения зависит только от количества последних на душу населения. Настройка функции соответствует алгебраической версии двухсекторной модели (см. одноименный раздел в приложении).

Сначала я покажу основные результаты моделирования (рис. 8.1), а затем по очереди объясню четыре кривые на рисунке. Они представляют результаты одного моделирования при четырех различных условиях, а не среднее значение нескольких симуляций.

Рис. 8.1.Торможение роста благосостояния на душу населения вследствие влияния мальтузианского механизма и этнического конкурентного отбора: кривая1(сверху) — только мальтузианский механизм (миграция запрещена); кривая2— только мальтузианский механизм (миграция разрешена, но техника не распространяется); кривая3— Мальтус + этнический отбор (можно «сеять», нельзя «прищипывать»); кривая4— Мальтус + этнический отбор (можно «сеять», можно «прищипывать»)

Согласно кривой1на рис. 8.1, если между регионами запрещена миграция, одного мальтузианского механизма для создания ловушки недостаточно. Из-за разных темпов роста технологий производства полезных продуктов и продуктов для выживания количество первых на душу населения, а также благосостояние продолжат неуклонно расти.

Кривая2на рис. 8.1 показывает, что, если перемещения разрешены, но мигрантам не дают распространять технологии, мальтузианской ловушки не получится. Технологическая структура разных регионов по-прежнему будет спонтанно склоняться к полезным продуктам, а их доля по отношению к продуктам для выживания — бесконечно расти. Следовательно, захват иммигрантами рабочих мест сам по себе не ведет к долгосрочной бедности. Некоторые читатели могут подумать, что этнический отбор — «антииммигрантская» теория, и связать его с современной политикой. Это очень, очень большое заблуждение. С одной стороны, применимость модели этнического отбора ограничена. Промышленная революция произошла потому, что времена меняются и все меняется вместе с ними, предположения модели уже не верны, а теория этнического отбора неприменима к современному миру. С другой — кривая2допускает миграцию, но это не влияет на тенденцию роста. Это показывает, что даже при обсуждении бедности в доиндустриальную эпоху мальтузианская ловушка не имеет ничего общего с самой иммиграцией — генетической конкуренцией.

Ключ к возникновению мальтузианской ловушки — технологическая конкуренция между регионами: как только технологиям будет позволено заменять друг друга, благосостояние на душу населения станет стагнировать в течение долгого времени (кривая4на рис. 8.1). Моделирование для выбора технологии настроено так.

Предположим, в регионеАимеются относительно сильная технология создания полезных продуктов, технология продуктов для выживания равна 10 и технология полезных продуктов — 20; в регионеB— относительно сильная технология производства продуктов для выживания, технология выживания равна 20, а технология производства полезных продуктов — 10. Поскольку структура производства в регионеВсмещена в сторону продуктов для выживания, а благосостояние на душу населения низкое, в этом году два человека иммигрировали в регионА, где изначально проживали 15 человек. Тогда технология производства продуктов для выживания в зонеАувеличится до (10 • 15 + 20 • 2)/17 ≈ 11,2, а технология производства полезных продуктов снизится до (20 • 15 + 10 • 2)/17 ≈ 18,8. Другими словами, конкуренция «прищипывает верхушку» у технологии полезных продуктов, а на технологию продуктов для выживания оказывает «посевное», т. е. стимулирующее, воздействие. Регионы с развитыми технологиями полезных продуктов потеряют свои преимущества из-за притока мигрантов (например, падение Западного Рима), а районы с отсталыми технологиями продуктов для выживания благодаря притоку иммигрантов овладеют передовыми технологиями (например, земледельческими).

Некоторые люди могут не согласиться с эффектом «прищипывания верхушки», который дает миграция. Кто сказал, что мигранты из «бедных мест» обязательно снизят технический уровень богатых районов? Разве история не изобилует случаями ассимиляции?

Действительно, эффект «прищипывания» не всегда наблюдается в условиях умеренной миграции. Но у нее бывают и интенсивные периоды. Такие перемещения, например во время войн, часто сопровождаются разрушением цивилизации — «прищипыванием». Иммиграция, обычно упоминаемая в приведенной выше модели, по своей сути включает в себя войну, поэтому нет ничего плохого в том, чтобы допустить «прищипывание» в этой модели.

Но даже если не будет войны, конкурентного отбора достаточно, чтобы подавить рост благосостояния на душу населения: «прищипывание» или его отсутствие не влияет на объяснительную силу теории этнического отбора. Чтобы проиллюстрировать это, я смоделировал мир без войн (кривая3на рис. 8.1). Вся миграция в этом мире умеренная. Новоприбывшие приносят новые технологии. Если они превосходят местные, коренные жители примут их, иначе оставят свои. Иными словами, если в регионе развиты технологии полезных продуктов и он привлекает иммигрантов, его технологии не будут деградировать, а отсталые регионы с технологией продуктов для выживания продолжат извлекать выгоду из более совершенных технологий, приносимых мигрантами, что позволяет «сеять», а не «прищипывать».

На рис. 8.1 сравниваются изменения благосостояния на душу населения в этих четырех ситуациях за 10000 лет (от самой ранней аграрной революции до промышленной революции прошло около 10000 лет). При заданных параметрах модели, когда присутствует только мальтузианский эффект и отсутствует этнический отбор (кривые1и2), благосостояние на

Конкурентный отбор не тормозит технологический прогресс в целом, а, наоборот, ускоряет его во всем мире: темпы роста населения при наличии этнического конкурентного отбора значительно выше, чем без миграции (рис. 8.2). Негативный эффект конкурентного отбора заключается лишь в подавлении роста благосостояния на душу населения.

Рис. 8.2.Влияние этнической конкуренции на общество: подавляет благосостояние на душу населения, но ускоряет технологический прогресс и заставляет население расти быстрее. Обозначения кривых см. в подписи к рис. 8.1

Еще в начале, при написании программы, я понятия не имел, каким будет результат. Я был уверен только в том, что сам по себе мальтузианский эффект не остановит рост благосостояния на душу населения. Но сможет ли он подавить рост, если добавить к нему конкурентный отбор? В этом я не был уверен. Кто бы мог подумать, что результат моделирования полностью совпадет с тем, что предсказывала теория! Затем я обнаружил, что, даже если убрать эффект «прищипывания», дарвиновская ловушка все равно останется непоколебимой. Результат шокировал меня своим совершенством. В теории этнического конкурентного отбора степень ориентации на полезные продукты сталкивается с естественным нижним пределом, равным нулю, и в то же время блокируется конкурентным отбором и может оставаться только очень низким, создавая тем самым мальтузианскую ловушку.

Распространенный подход — изменить параметры модели, чтобы увидеть, по-прежнему ли результаты соответствуют предсказаниям. Теория надежна, когда ее результат не зависит от совпадения отдельных параметров, но может быть установлен при их широком диапазоне.

Я протестировал множество различных параметров, наиболее важный из которых — готовность иммигрировать. Например, есть два соседних города,AиB. Благосостояние на душу населения в первом ровно вдвое выше, чем во втором, поэтому люди мигрируют изВв городA. Скорость перемещений зависит от желания переселенцев. Если при таком большом разрыве в благосостоянии только 1% населения городаВперебирается в городАкаждые 10 лет, то готовность к миграции невелика, верно? В конце концов, чем строже предположения, тем более ценен успех модели.

Я думал, что этот параметр приближается к пределу дарвиновской ловушки, но позже с удивлением обнаружил, что, даже если готовность мигрировать снизится еще в 10 раз — только 1 из 100000 человек будет переезжать из соседних районов с удвоенной разницей в благосостоянии, — дарвиновская ловушка по-прежнему останется надежной. Нужно иметь в виду, что как только этот параметр станет равным 0, механизм конкуренции будет полностью закрыт, а в мире, где будет действовать только мальтузианский эффект, начнется стабильный рост благосостояния. Кто бы мог подумать, что, стоит небольшому количеству мигрантов открыть ящик Пандоры конкуренции, долгосрочная тенденция роста благосостояния будет полностью подавлена. Столкнувшись с такими идеальными результатами, я сначала подумал, что модель неверна. И только после неоднократной проверки на правильность я стал задумываться о том, какой механизм дает конкурентному отбору возможность «ловкостью, а не силой» изменить ситуацию.

Однажды я получил формулу для модели этнической конкуренции в двух регионах[85]:

гдеS— это сила конкуренции, которая представляет собой подавляющий эффект (негативное воздействие) конкуренции на благосостояние на душу населения в мире из двух регионов;k— постоянная величина; ω — параметр миграции; σ2 — дисперсия возмущающего члена технологического роста в каждом регионе[86]. В широком смысле в параметр ω входит готовность иммигрировать.

В этой формуле всего две независимые переменные: σ2 и ω. Если дисперсия σ2 равна 0 и нет никаких возмущений в прогрессе, то технологическая структура мира изменится одновременно и всегда будет сохранять единство. Конечно, не будет ни миграции, ни конкурентного отбора, чтобы подавить рост благосостояния,S= 0. Если параметр миграции ω будет равен 0, она прекратится и, естественно, говорить о конкурентном отборе не придется. Поэтому неудивительно, что здесь фигурируют эти две независимые переменные.

Стоит обратить внимание, что индекс параметра миграции ω равен 1/3. Пусть

В компьютерном моделировании причина, по которой небольшое желание мигрировать может принести огромную конкурентную силу, заключена в форму степенной функции (рис. 8.3): когда ω приближается к 0, изменение конкурентной силыSбудет самым резким. Даже крошечный ω, пока он не равен 0, будет соответствовать большой конкуренции.

Рис. 8.3.Степенная функция

Почему соотношениеSи ω — степенная функция с 1/3 в качестве показателя степени? Это связано с двумя характеристиками модели: остальные условия остаются неизменными, число мигрантов увеличивается линейно с разрывом в благосостоянии; скорость технологического отставания ворастает линейно с технологическим разрывом. Когда эти два «линейных увеличения» накладываются друг на друга, рассчитывается индекс, равный 1/3[87].

Отсюда вытекает возможность мигрантов «малыми силами» влиять на рост благосостояния.

Интуитивно это можно объяснить так: если параметр миграции ω мал, разрыв между технологической структурой и благосостоянием на душу населения между регионами станет больше, разрыв в благосостоянии увеличит миграцию, а технологический ускорит обучение. Эти два эффекта частично компенсируют отсутствие готовности к миграции как таковой, что делает скидку в 2/3 на реакцию конкурентной силыSна ω, а не потому, что ω уменьшается и оттого изменения тоже слишком малы. После внесения скидки этот показатель становится равным 1/3 (1–2/3). Я называю это компенсационным эффектом.

Компенсационные эффекты существуют и в других социально-экономических процессах. Аналогии помогут нам понять, как они работают. Например, некоторые этнические группы уже давно запретили браки с представителями других этносов, но из-за эффекта компенсации их гены по-прежнему очень похожи на гены чужаков. Запрет приведет к отклонению генов собственного народа от генов других этносов, но до тех пор, пока не достигнута полная репродуктивная изоляция, даже во множестве поколений будет очень мало смешанных браков, потомство, полученное при скрещивании представителей разных этносов, получит серьезные гибридные преимущества из-за генетического разрыва между разными этносами, и это приведет к еще большему количеству потомства.

Чем дольше запрещены смешанные браки, тем больше преимущество у детей-метисов, рожденных от случайных связей, что компенсирует редкость таких союзов. Распространение культуры и технологий между этническими группами

Гениталии остракод в мальтузианской ловушке

У нас появились модели, приложения и симуляции теории этнического конкурентного отбора, но где же доказательства? Идеальным, конечно, было бы обнаружение около сотни независимо эволюционировавших планет с разумной жизнью. Одна часть была бы контрольной группой с одним только мальтузианским эффектом, без дарвиновского; другая — экспериментальной группой, испытывающей оба эффекта. А потом мы бы увидели, была ли мальтузианская ловушка в истории социального развития этих планет. Если бы между экспериментальной и контрольной группами не нашлось различий, теорию этнического отбора можно было бы признать неверной; если распространенность ловушек бедности в экспериментальной группе оказалась бы значительно выше, чем в контрольной, фактические данные подтвердили бы эту теорию.

Однако собрать такие доказательства сложно. Сотней планет с разумной жизнью управлять еще легко, возможно, они будут обнаружены через 10000 лет, но самое сложное — контролировать общество, где есть только мальтузианский эффект, а дарвиновского нет. Это то, чего не сможет сделать даже Бог.

К счастью, существуют доказательства второго рода: если мы сможем найти на этой планете 180 независимо эволюционировавших цивилизаций в истории человечества, сравнить степень их ориентации на полезные продукты, а затем посмотреть, зависит ли от этого показателя легкость их гибели, мы по крайней мере сможем проверить механизм этнического отбора.

Но где найти 180 независимо развившихся цивилизаций? Даже если нам это удастся, а у них окажутся странные культуры, как измерить степень их ориентированности на полезные продукты? Сравним длину юбок или размер сережек? Если она менялась на протяжении истории цивилизаций, как с этим разбираться?

Что касается вероятности исчезновения цивилизаций, то с ней вовсе ничего не поделать. Чтобы оценить вероятность гибели, необходимо как минимум знать продолжительность существования цивилизаций от зарождения до вымирания. Те, которые не погибли, нельзя включать в выборку. Для попавших в нее должно быть достаточно археологических свидетельств для уточнения времени их рождения, а таких образцов нужны как минимум десятки…

Сталкиваясь с таким количеством трудностей, я раньше думал, что проверить теорию этнического отбора на практике невозможно, по крайней мере на моем веку. И вдруг в мае 2018 года в научном информационном бюллетене я увидел недавно опубликованную в журнале Nature статью [Martins et al., 2018]. Небеса милостивы: я получил почти идеальное доказательство из биологического мира в пользу теории этнического отбора, которое смогло полностью решить все вышеперечисленные проблемы.

Я уже рассказывал о биологическом смысле полезных продуктов. Это результат конфликта интересов между индивидуальной и коллективной конкуренцией. Среди видов, размножающихся половым путем, наиболее концентрированным проявлением этого противоречия можно назвать половой отбор. Говоря о том, что группы, ориентированные на полезные продукты, с большей вероятностью будут уничтожены, в биологии мы бы сказали, что виды со слишком интенсивным половым отбором и слишком значительным количеством ресурсов, вложенных в сексуальную конкуренцию, с большей вероятностью вымрут. Статья в журнале Nature описывала именно это явление, обнаруженное у весьма невзрачного существа.

Исследователи собрали окаменелости 93 видов остракод позднего мелового периода, сравнили время их выживания и рассчитали различия в форме тела между самцами и самками. Они обнаружили, что чем больше различий в строении их тел, тем короче время выживания вида или выше вероятность его гибели. Согласно подогнанной модели, скорость вымирания видов остракод с наибольшей разницей в размерах тела могла быть в 10 раз выше, чем у видов с наименьшей разницей.

Мы изучаем остракод, а не другие виды, потому что у них есть особое преимущество: по сей день в мире существуют десятки тысяч видов этих животных. Изучая современных остракод, ученые ясно понимают происхождение различий между формами тела самцов и самок. Самцы тоньше, чем самки, потому что им нужно прикрывать гениталии. В больших мужских гениталиях накапливается больше спермы; кроме того, у них мощнее эякуляция, но это соревнование полезно только для конкуренции между особями одного вида. Вложение ресурсов в половые органы способствует размножению особей мужского пола, но для всего вида это ненужная потеря в стиле дилеммы заключенного. Таким образом, ученые смогли использовать разницу в форме тела между самцами и самками для измерения интенсивности конкуренции полового отбора внутри вида (как только он сформировался, форма тела становится крайне стабильной, см. главу 15). Значительный рост вероятности вымирания из-за различий в размерах тела отражает жесткое противоречие между индивидуальной и коллективной конкуренцией.

Если каждый вид остракод сравнивать с разными цивилизациями, а половые органы самца — с артефактами, с точки зрения размера мужских гениталий остракоды также находятся в мальтузианской ловушке: средний размер всего класса долго оставался неизменным. Если бы какой-нибудь маленький остракод спросил: «Почему наши члены не растут?», ни один серьезный ответ не был бы связан с мальтузианским эффектом. Есть только одна причина, которую стоит упомянуть, а именно этническая конкуренция или естественный отбор: те «цивилизации» остракод, которые слишком много вкладывали в репродуктивную конкуренцию самцов, вымирали быстрее, поэтому у оставшихся форма тела самок и самцов так сильно уже не различалась.

В случае с остракодами любому очевидно, что размер гениталий тесно связан с групповым конкурентным отбором. Почему Мальтус и тысячи ученых на протяжении последних 200 лет игнорировали этот момент при исследовании эволюции дохода на душу населения? Без теории полезных продуктов мы не можем понять даже биологическую основу экономического благосостояния, как же нам разобраться в биологических законах, лежащих в основе эволюции цивилизации?

Однако «в 10 раз» — все еще недооцененная истинная разница в вероятности вымирания между видами остракод. Вид усилил половой отбор и развил чрезмерные физические различия между самцами и самками (ориентация на полезный продукт), потому что в среде обитания этого вида отсутствовали естественные враги и давление естественного отбора было невелико. Несмотря на превосходную окружающую среду, вероятность вымирания видов с более интенсивным половым отбором уже была намного выше. Очевидно, что стоило бы им покинуть подобный рай, в котором отсутствуют естественные враги, и начать честно конкурировать с другими видами в той же среде, истинная вероятность вымирания возросла бы более чем в 10 раз.

Мальтузианский механизм — переоцененное тривиальное решение

В этой книге я иногда использую выражение, которое звучит немного неточно: «Именно этнический отбор — настоящая причина мальтузианской ловушки», а не «Мальтузианский механизм и механизм этнического отбора в совокупности

Отправная точка мальтузианского механизма — «ограниченность ресурсов»: поскольку ресурсы ограничены, а воспроизводство — нет, приходится сдерживать индивидуальное потребление. Отправной точкой механизма этнического отбора становится «конкуренция в условиях неоднородности»: одни характеристики устраняют другие в процессе конкурентной борьбы.

Мальтузианский механизм, безусловно, необходим для возникновения ловушек. В результате отказа от него мы получим неограниченные ресурсы. Обладая такими ресурсами, остракоды начнут безудержно расти, и размер каждой части тела уже не будет ничем ограничен. Поэтому даже гениталии остракод можно назвать результатом совместного действия мальтузианского механизма и механизма группового этнического отбора. Однако в случае остракод мальтузианский механизм, очевидно, представляет собой «тривиальное решение» (решение уравнения и объяснение явления — это, конечно, две разные концепции, в данном случае это метафора), а механизм этнического отбора — глубинный ответ.

Читатели, изучавшие в университете математику, должны были познакомиться с концепцией тривиальных решений. Например, Великая теорема Ферма обычно формулируется следующим образом: когда целое числоn> 2, уравнениеxn+yn=znотносительноx, y, zне имеет нетривиального решения. Почему бы не сказать, что не существует целочисленного решения? Потому что очевидно, чтоx=y=z= 0 илиx= 1,y= 0,z= 1 — это решения уравнения, но обычные и скучные. Вы не можете «выпендриться» и сказать, что опровергли Великую теорему Ферма. Поэтому в формулировке теоремы математики называют решения, отличные от целых положительных чисел, тривиальными. Ученые обращают внимание только на наличие или отсутствие нетривиальных решений, поскольку только они достаточно глубоки и ценны для исследований.

В случае с гениталиями остракод мальтузианский механизм — ограниченность ресурсов — тривиальное решение. Настолько, что никто не чувствует необходимости даже заикаться о нем. Кто заикнется, того тут же заподозрят в попытке «выпендриться».

В принципе уровень жизни человека сообщается с размером гениталий остракода, поэтому мальтузианский механизм на самом деле такое же «тривиальное объяснение» непрерывно низкого дохода на душу населения.

Более 200 лет мальтузианскую теорию ошибочно принимали за «нетривиальную» из-за специфики темы. В отсутствие теории этнического конкурентного отбора мы вообще не знали о существовании нетривиальных решений. Такой обычный механизм для объяснения столь грандиозного и загадочного явления вызвал бы у людей иллюзию. Как и в случае с гениталиями остракод, если мы не понимаем теории эволюции, не говоря уже об этническом конкурентном отборе, и теперь кто-то предложит мальтузианский механизм для объяснения долговременной недостаточности размеров гениталий, люди почувствуют, что что-то здесь не так, но все равно будут удовлетворены и даже удивлены. Только когда вы поймете теорию эволюции, этнический отбор и посмотрите на мальтузианский механизм, на вас снизойдет озарение. Мальтузианский механизм не назвать бесполезным или незначительным — в конце концов, роль ограниченных ресурсов невозможно переоценить, а механизм этнического отбора по-прежнему работает через мальтузианский, — но это тривиальное решение.

Проблема дохода на душу населения аналогична проблеме остракод. В предыдущих главах мы проводили мысленный эксперимент, в котором на огромном континенте каждая деревня находится в мальтузианском равновесии. Согласно мальтузианской теории, поскольку этот континент повсюду в равновесии, население больше не будет расти, а доход на душу перестанет снижаться из-за мальтузианского эффекта. Однако теория этнической конкуренции предсказывает, что, даже если весь континент везде и всегда останется в мальтузианском равновесии, население все равно будет расти, а доход на душу — снижаться из-за мальтузианского эффекта. Но почему?

Это связано вот с чем: между деревнями возможны расхождения в структуре производства и социальной культуре, что обусловливает различия в уровне жизни в разных районах. Таким образом, эффект демографической воронки приведет к распространению ориентированных на продукты для выживания технологий и культуры и разрушит равновесие во многих регионах — они не будут возвращаться к равновесию, но само оно изменит положение. В результате население всего континента постепенно увеличится, а уровень жизни снизится.

На первый взгляд рост численности населения и снижение уровня жизни происходят из-за действия мальтузианского механизма, но на самом деле этими изменениями управляет именно дарвиновский механизм. Уровень жизни на душу населения в некоторых древних обществах был явно очень низким, но население росло, а доходы на душу сокращались. Мальтузианская ловушка казалась бездонной (возможно, в таком состоянии она находилась в середине династии Цин). В академических кругах это обычно интерпретируется как возвращение общества к равновесию, что часто ошибочно. Если дна не видно, то это неустойчивое равновесие. Реальная причина на самом деле в том, что этнический конкурентный отбор постоянно смещает положение равновесия. С этой силой конкурирует тенденция к ориентации на полезные продукты, возникающая в результате индивидуального отбора. Мальтузианский механизм — это поверхность, а дарвиновский — внутренности. Мальтузианский механизм — стрелки часов, а дарвиновский — шестерни под циферблатом, приводящие стрелки в движение.

Когда мы объясняем взрослым принципы работы часов, то не просто останавливаемся на соотношении стрелок, но и рассказываем, как сцепляются и движутся шестеренки под циферблатом. Точно так же под маской мальтузианского механизма скрывается дарвиновский механизм, который и представляет собой реальную причину ловушки хронической бедности. Настоящая причина не означает единственная, нужно «глубинное нетривиальное решение».

На самом деле приведенная выше позиция все еще консервативна, поскольку даже сам мальтузианский механизм — результат этнического конкурентного отбора. Зависимость изменений уровня рождаемости от уровня ресурсов находится не только под контролем физиологии, но и под влиянием культуры. Мейнстримная культура должна определяться в процессе этнического конкурентного отбора. Когда происходят стихийные бедствия и население резко сокращается настолько, что ресурсы на душу увеличиваются, если этническая группа ограничит свою рождаемость, не будет ли это самоубийством? Культура, которая выживает в конкурентной борьбе, почти полностью представляет собой «мальтузианскую культуру», соответствующую мальтузианскому механизму: меньше детей в бедности, больше в богатстве.

В условиях бедности людей много, а земли мало, и между отдельными людьми происходит игра почти с нулевой суммой. Если один съел на кусок больше, второй съест на кусок меньше; если кто-то родил лишнего ребенка, в деревне умрет один или даже двое. Поэтому для всей этнической группы небольшой контроль над рождаемостью не окажет значительного влияния на ее население. В богатстве же деторождение приносит этнической группе чистый доход населения, поэтому культура, ориентированная на выживание, потребует от людей заводить детей, когда они богаты[88]. Именно конкуренция этнических групп из множества возможных репродуктивных культур выделяет мальтузианскую; а те «антимальтузианские культуры», в которых люди рожают меньше по мере роста богатства, обречены на вымирание. Таким образом, дарвинизм и превзошел мальтузианство, и вобрал его в себя. Разве не уместно будет заменить Мальтуса Дарвином?

Я предполагаю, что 80% читателей к

Эта идея Карла Поппера была продолжена Фридманом и глубоко укоренилась в экономическом сообществе. Может ли теория этнического отбора предсказать новые факты, опровергающие традиционные теории? В следующей главе мы проанализируем опровержение старой теории и превосходство новой с методологической точки зрения. Это даст нам более высокий уровень понимания проблемы мальтузианской ловушки.

Краткие итоги

• Компьютерное моделирование подтверждает, что одного мальтузианского эффекта для создания ловушки недостаточно. Чтобы подавить устойчивый рост благосостояния на душу населения, необходима комбинация мальтузианского и дарвиновского эффектов.

• Из-за «компенсационного эффекта» небольшая этническая конкуренция может оказать серьезное тормозящее влияние на рост благосостояния.

• Окаменелости остракод представляют собой почти идеальное доказательство теории этнического отбора.

• Мальтузианская теория — всего лишь тривиальное решение загадки мальтузианской ловушки.

Глава 9. Как распознать подделку

Путеводитель

Согласно методологии Карла Поппера и Милтона Фридмана, новая теория должна быть фальсифицируемой и способной предсказывать или объяснять явления, которые старая учесть не может. Соответствует ли этому принципу теория этнического отбора? В этой главе мы утвердим замену мальтузианской теории теорией этнического отбора с точки зрения методологии. Приведенные аргументы могут перевернуть ваше понимание научной методологии.

Заблуждение о нерелевантности гипотез

Когда я учился на пятом курсе докторантуры, мой наставник, профессор Цянь Инъи, однажды приехал в Беркли и пригласил меня прогуляться по набережной залива Сан-Франциско, чтобы я рассказал о моих научных успехах. Тогда я только-только связал мальтузианскую ловушку с демографической воронкой и пока не занимался математическим и компьютерным моделированием, и мое понимание новой теории оставалось поверхностным. Учитель Цянь хмурился и слушал меня целый час, но так и не проникся моим новым объяснением мальтузианской ловушки: «Если ваша теория собирается заменить мальтузианскую, всегда рассказывайте, какие новые явления она может предсказать или какие явления Мальтус не мог объяснить, а она может».

Именно поэтому я тогда смутился. Чтобы опровергнуть теорию, необходимо методологически следовать обычной процедуре ее смены. Согласно Попперу и его «Логике научного открытия», наука развивается в фальсификации. Каждая теория — всего лишь гипотеза, которая еще не опровергнута. И если новая гипотеза желает прийти на смену старой и стать теорией, которую люди примут хотя бы на время, нужно найти по крайней мере одно явление, которое несовместимо со старой гипотезой и может быть учтено новой. Это и есть так называемая фальсификация.

Например, чтобы теория относительности Эйнштейна могла заменить механическую систему Ньютона, она должна была предсказывать или объяснять явления, которые система Ньютона предсказать или объяснить не могла. Поппер полагает, что научное утверждение становится научным, поскольку оно требует от каждого сторонника новой теории предоставить «проверяемую гипотезу», сообщить людям: после того как будут найдены доказательства, теорию следует признать ошибочной. Эйнштейн предусмотрел по меньшей мере три эксперимента, которые могли бы опровергнуть общую теорию относительности, чтобы проверить свою гипотезу. Один из них предполагал, что отклонение световых волн вблизи Солнца будет больше, чем предсказывает ньютоновская механика. Артур Эддингтон провел этот эксперимент в 1919 г., наблюдая полное солнечное затмение. Результаты наблюдений подтвердили предсказания ньютоновской механики, но не смогли опровергнуть гипотезу Эйнштейна, и таким образом статус общей теории относительности утвердился.

В теории полезных продуктов действительно есть несколько гипотез, которые можно проверить, — например, огромная разница между коэффициентом предельной эффективности ячменя и пшеницы или когда в городском населении в Северной Европе ускорился чистый прирост, темпы естественного прироста не увеличивались, а падали. Все это показывает, что идея двух секторов разумнее, чем одного. Но эти доказательства подтверждают только предположения теории о существовании и важности двух секторов — они не касаются вывода теории о том, что мальтузианского механизма недостаточно, чтобы создать ловушку.

Предположения новой теории больше соответствуют реальности, чем старой, и не могут оспаривать ее обоснованность. Чтобы подтвердить вывод теории — влияние этнического конкурентного отбора, а не просто то, что мальтузианский механизм создал ловушку, — у нас должно быть достаточно планет, на каждой из которых независимо развилась своя цивилизация. Среди них можно выделить «контрольную группу». Для планетарных цивилизаций контрольной группы существовал только мальтузианский механизм и отсутствовал этнический отбор. С помощью этой выборки мы можем проследить историю эволюции среднего уровня жизни на различных планетах, прежде чем сможем судить, верна теория Мальтуса или нет.

Как упоминалось в предыдущей главе, даже если мы найдем так много планет, невозможно контролировать цивилизацию, в которой есть только мальтузианский механизм, но нет этнической конкуренции. Это эксперимент, который не может провести даже Бог. Следовательно, согласно стандартам Поппера, мальтузианская теория нефальсифицируема.

Поппер утверждал, что нефальсифицируемые теории не относятся к категории науки. А сама мальтузианская теория — наука ли? И не потому ли, что она не поддается фальсификации, мы должны ее принять, поверить в нее и никогда не оспаривать?

Но я могу быть уверен в том, что теория Мальтуса неверна. Логика, на которой я основываюсь, также хорошо согласуется с этим: гипотеза о двух секторах более реалистична, чем установка Мальтуса на один сектор. Как только мы принимаем гипотезу о двух секторах, мальтузианская ловушка получает опору в виде сбалансированного роста между ними, а теория Мальтуса, очевидно, не может объяснить его. Разве появление более разумных предположений не означает прогресс в теории?

На самом деле нет.

Милтон Фридман, экономист старой закалки, в своей классической статье «Методология позитивной экономики», опубликованной в 1953 г., отмечал: чтобы судить о качестве теории, вы должны смотреть только на точность прогноза, а не на то, насколько реалистична постановка. Более того, Фридман утверждал, что чем больше гипотеза отклоняется от реальности, тем лучше. Если обе теории могут точно предсказывать — например, объяснить мальтузианскую ловушку, — тогда побеждает более простая.

Вы, вероятно, слышали о методологии Фридмана. Вышеприведенные идеи некоторые профессора на курсе по основам экономики прививают студентам на первом же занятии: нельзя отрицать теорию только потому, что ее предположения нереалистичны. Этот принцип лежит в основе почти всех экономических теорий. Например, многие подвергают сомнению гипотезу «рационального человека». В некоторых макромоделях каждый может идеально рассчитать равновесие экономики, а сам разработчик, возможно, три дня и три ночи провел за компьютером, чтобы найти равновесное решение. Это предположение явно не соответствует действительности.

Конечно, неверно предполагать, что все эгоистичны, каждый обладает идеальной вычислительной мощностью и разбирается в теории игр, но экономические теории, основанные на этих предположениях, всё же могут оказаться правильными и успешными. Методология Фридмана считается едва ли не основным критерием определения «доморощенной науки». По мнению некоторых экономистов, только такие науки будут подчеркивать важность гипотез[89] и только они будут критиковать нереалистичные гипотезы в экономике. Именно в такой атмосфере Фридман сказал, что чем возмутительнее гипотеза, тем лучше. Теория — упрощение реальности. Упрощать — значит делать предположения, не согласующиеся с жизнью. Если гипотеза полностью соответствует реальности, то действительность и есть модель, объясняющая сама себя, теории здесь делать нечего.

Мне довелось ознакомиться с работами Поппера и Фридмана, как раз когда я учился на бакалавриате. В книге профессора Чжан Учана «Интерпретация экономики» также дано изящное объяснение их идей. Эти книги посеяли во мне культ проверяемых гипотез. Чтобы бросить вызов теории, нужно либо обнаружить новые факты, которые опровергают ее предсказания, либо новая теория должна быть более лаконичной. Я никогда не думал, что однажды эти методологические установки рухнут.

Я поговорил с учителем Цянем и решил убедить его, для чего ускорил исследования и быстро построил компьютерные и математические модели. Я всё яснее видел, что моя теория верна, а теория Мальтуса ошибочна. Но что же убеждало меня в неправоте Мальтуса и почему я не мог прибегнуть к методологии Фридмана, чтобы внятно объяснить это? Постепенно я начал подозревать, что и он ошибался.

Вероятно, более половины читателей этой книги были крещены «доктриной проверяемых гипотез» и, прочитав, что Фридман неправ, наверняка будут шокированы. Понимаю, я тоже через это прошел. Мастера не боги, они тоже совершают ошибки, разница между ними и обычными людьми лишь в том, что их проколы более скрыты, глубоки и значительны. Исправление и преодоление этих ошибок также имеют более глубокий смысл. Здорово читать утверждения, которые согласуются с вашей точкой зрения; но разве не было бы еще чудеснее полностью изменить стереотипы, которые вы принимали на веру много лет? Далее я торжественно и тщательно проанализирую ошибки Фридмана.

В «Методологии эмпирической экономики» он сделал мишенью пугала. В таком качестве выступили те самые доморощенные ученые, которые судят о достоинствах теорий исключительно на основе того, верны гипотезы или нет. Фридман успешно опроверг этих специалистов, но это не значит, что он сам прав.

Действительно, реалистичные гипотезы не делают теорию лучше, но те, которые не соответствуют реальности, могут повлиять на ее эффективность. Этот эффект только возможен, но не неизбежен. Влияет ли это на достоверность теории? Все зависит от того, можно ли считать гипотезы, отклоняющиеся от фактов, «устойчивыми».

Теория действительно может содержать вымышленные гипотезы, но каждая из них должна быть устойчивой. Что такое устойчивость? Если вы модифицируете гипотезу и в процессе приближения ее к реальности первоначально точные предсказания начинают отклоняться от фактов, вы можете сделать вывод, что гипотеза неустойчива и теория неверна или по крайней мере неполна. Иначе гипотеза устойчива. Ошибка Фридмана заключалась в том, что он просто игнорировал требование устойчивости.

Возьмем самый простой пример. Если ученый наблюдает объект, движущийся равномерно и линейно по шероховатой горизонтальной поверхности, он предполагает, что та гладкая, поэтому приходит к выводу, что нет внешней силы, толкающей объект в направлении движения. Очевидно, что этот вывод неверен. Объект явно подвержен трению. Чтобы двигаться по прямой с равномерной скоростью, необходима внешняя сила, противоположная трению. Но как использовать методологию Фридмана, чтобы опровергнуть его?

Никак. Прежде всего, логика этого ученого самосогласованна. В гипотезе о гладкой поверхности объект, движущийся прямолинейно с постоянной скоростью, не подвержен воздействию внешних сил. Вы можете сказать, что неразумно предполагать, будто поверхность гладкая, зная, что она шероховатая. Но Фридман заявлял, что неважно, верна гипотеза или нет: чем она абсурднее, тем лучше. Ни один экономист на самом деле не верит, что люди полностью рациональны, но это не мешает им продолжать делать подобные предположения.

Вывод этого ученого неверен потому, что он нарушает устойчивость гипотезы. Как только гипотеза о гладкой поверхности ослабляется и приближается к реальности (допуская наличие шероховатости), вывод тут же меняется, поэтому исходная теория точно неверна.

А вот в примере «дураки, открывающие магазин» гипотеза рационального человека безвредна: даже если вы ослабите ее и позволите владельцам быть дураками и открывать магазины случайным образом, при условии выживания наиболее приспособленных долгосрочное распределение почти не будет отличаться от рационального подхода. Итак, в примере с «дураком, открывающим магазин» гипотеза рационального человека устойчива.

Возьмем еще один пример из исследования Фридмана. Одним из достижений, за которые он был удостоен Нобелевской премии по экономике, стало опровержение классической кривой Филлипса. В 1958 г. Уильям Филлипс обнаружил отрицательную корреляцию между скоростью изменения денежной заработной платы и уровнем безработицы на основе британских макроэкономических данных с 1861 по 1957 г. В США такие же отношения сохранялись до 1960-х. Однако Фридман в конце 1960-х указывал, что из-за существования адаптивных ожиданий корреляция между уровнем инфляции и уровнем безработицы в долгосрочной перспективе исчезнет: как только люди начинают ожидать более высокой инфляции, они соответственно изменяют свои экономические решения, а правительство не может стимулировать экономику и снизить безработицу с помощью экспансионистской денежно-кредитной политики.

Фридман пересмотрел свои предположения. Старая теория игнорировала ожидаемые изменения, а он их учитывал, и его предположения были более реалистичными. Но почему в конце 1960-х, когда стагфляции еще не было, он считал свою теорию превосходящей? Согласно его собственной методологии, не имеет значения, верна гипотеза или нет, важна только достоверность предсказания. До 1970-х кривая Филлипса соответствовала реальности, а старая модель, не учитывавшая ожидаемых изменений, была проще новой теории Фридмана. Согласно последней, его теория заслуживала исключения.

Фактически Фридман подверг сомнению кривую Филлипса именно на основании устойчивости этой гипотезы.

Чувствительные гипотезы должны соответствовать фактам

Учитель Цянь Инъи спросил меня, как фальсифицировать мальтузианскую теорию, и это был правильный вопрос. Однако в экономике (это справедливо и в отношении других дисциплин) на самом деле существует два способа обновления теории. Один — фальсификация: оспаривание старых гипотез путем открытия новых фактов. Другой способ — выяснить неустойчивую гипотезу, подразумеваемую в старой теории, и логически доказать, что, как только эта гипотеза будет ослаблена, предсказание начнет отклоняться от фактов.

Между этими двумя путями нет разницы. По второму идти так же трудно, как и по первому. В каждой экономической теории есть набор гипотез. Они существуют, чтобы упростить модель и сделать ее разрешимой. Как только они будут смягчены, будет ли модель по-прежнему так же легко решаема? Но чтобы доказать, что теория будет отклоняться от фактов после ослабления гипотезы, она должна быть решена.

Хотя в большинстве экономических теорий на этапе формулировки перечисляется целый ряд гипотез, кажется, что простое ослабление этих предположений в перестановках и комбинациях может исчерпать все возможности теории. Но на самом деле в теории может быть бесчисленное множество гипотез, и перечисленные доминирующие лишь верхушка айсберга. Сторонникам старой теории трудно прояснить, какие гипотезы они сделали, и еще сложнее сказать, какие из них устойчивы, а какие нет. Филлипс никогда бы не стал заявлять, что, по его мнению, адаптивных ожиданий не существует. Знай он об этой проблеме, не было бы это равносильно завершению критической работы Фридмана? Следовательно, реальная трудность в выборе второго пути состоит в том, чтобы сформулировать невысказанные гипотезы старой теории и разглядеть их неустойчивость. Эта работа не только опирается на теоретические выводы, но и требует эмпирических рассуждений, поскольку претендент должен также доказать, что новая гипотеза больше соответствует действительности, и только тогда ее можно будет назвать ослаблением первоначальной гипотезы. Поппер отмечал, что теорию никогда нельзя подтвердить, поскольку потенциальные фальсифицируемые факты неизвестны и бесконечны. Точно так же, с точки зрения гипотез, теория все еще недоказуема, поскольку потенциальные неустойчивые гипотезы также неизвестны и бесконечны.

Хотя большинство экономистов находятся под влиянием Поппера и Фридмана и любят рассуждать о проверяемых гипотезах, говоря о совершенствовании теорий, они чаще придерживаются второго пути. Если мы будем настаивать на методологии Фридмана, более 95% экономических исследований можно расценить как «лженауку», включая и работу Фридмана, критиковавшую кривую Филлипса и получившую Нобелевскую премию. Но даже если будут обнаружены новые факты и фальсифицированы старые теории, могут ли возникнуть новые? Стандарт уверенности в физике часто достигает 99,9999%, но в экономике 99% — это очень высокий уровень. Действительно ли такого уровня уверенности достаточно, чтобы поддержать новую теорию? Более того, почти к каждой экономической теории можно подобрать множество дополнительных объяснений, а также сказать, что качество данных вызывает вопросы. Если мы хотим развивать дисциплину в соответствии с этой методологией, экономика не сможет двигаться вперед.

К счастью, мы можем пойти по второму пути, и именно по нему следуют почти все экономисты, даже не осознавая этого. Мы, участники соревнований по математическому моделированию, знаем, что после написания модели необходимо проверить устойчивость параметров. Нужно изменить настройки и посмотреть, будут ли большие колебания результатов. Если изменения окажутся невелики, у нас будет больше уверенности в нашей модели. Параметры также набор допущений. Если гипотезы не важны, зачем нам беспокоиться о том, будут ли результаты стабильными после их изменения? Мы поступаем так, чтобы проверить надежность гипотезы и сделать нашу теорию более достоверной.

Фальсификация и тестирование на надежность формируют двойную линию научного прогресса. Если одна полоса перекрыта или движение идет медленно, перестройтесь на другую; если эта другая полоса перекрыта или движение медленное, вернитесь на исходную. Независимо от того, левая это полоса или правая, они обе хороши, чтобы добраться до места назначения.

Использование новых фактов для фальсификации теории просто способ обнаружить, что гипотеза неустойчива. Если она фальсифицирована, то это сигнал вам о том, что должна существовать подразумеваемая гипотеза, которая оказалась неверной. Может, проще обойти процесс фальсификации и сразу найти гипотезу, которая оказалась неверной? Если необходимо разделить основную и второстепенную полосы, очевидно, что тест на устойчивость проводится на главной полосе, а фальсификация — только на вспомогательной. Даже с точки зрения практичности это всего лишь обочина шоссе — она используется изредка в чрезвычайных ситуациях.

Однако Поппер и Фридман рассматривали обочину как единственную полосу движения. Под их влиянием поиск проверяемых гипотез в экономике превратился в ритуал. Это может повысить святость участников, но не имеет ничего общего с практичностью. Из-за того, что Поппер возвел существование проверяемых гипотез на высоту стандарта для определения псевдонауки, несправедливо пострадали многие новые отрасли дисциплин[90]. Экономическая наука, которая могла бы расцвести пышным цветом, была скована догмой методологии. А еще смешнее открытие двойных стандартов. Оспаривая теории других людей, они всегда говорят о надежности предположений, а когда нападают на них самих, они прячутся за методологию Фридмана: «Предположения не важны», придают теории ауру непобедимости и делают ее нерушимой.

Я читал несколько статей, опровергающих методологию Фридмана, в том числе экспертов по истории экономической мысли. Большинство из них просто равнодушно отметили, что «нехорошо вообще не смотреть на гипотезу», и ограничились общими замечаниями, как будто принимать ли методологию Фридмана — всего лишь вопрос личного вкуса. На самом деле причина, по которой методология Фридмана имела дурные последствия, заключалась в том, что он был неправ. Раньше я свято верил в «проверяемую гипотезу» и, только испытав ее на себе, осознал ее недостатки. Уклончивость этих экспертов-методологов продиктована не смиренным тоном, а тем, что они не обдумали проблему досконально.

Вернемся к мальтузианской теории. Согласно методологии Фридмана, подкопаться в ней не к чему. Даже если обнаружится ошибка, вы всегда сможете найти ей дополнительное объяснение или подобрать контрпример. Она скользкая как угорь.

Однако мальтузианская теория подразумевает неустойчивую гипотезу: конфликта репродуктивных интересов между индивидом и коллективом не существует (подробности см. в главе 3). Эта гипотеза, очевидно, не соответствует действительности. Как только ее опровергнут и будет введено противоречие между личностью и коллективом, на первый план выйдет двухсекторный характер экономики и одного мальтузианского механизма окажется недостаточно, чтобы подавить рост благосостояния на душу населения. Следовательно, эта гипотеза отклоняется от реальности и

Мои исследования вынудили меня бросить вызов методологии, в которую я верил 10 лет. Конечно, многие ученые до меня прошли через тот же мыслительный процесс при изучении основных вопросов и увидели, в чем кроется недостаток методологии Фридмана. Позже, когда я прочел статью, в которой изначально предлагалась модель роста Солоу, я обнаружил, что он упомянул именно эту проблему в первом абзаце статьи (я перефразировал исходный текст).

«Все теории опираются на определенные гипотезы, которые отклоняются от фактов, — только тогда они становятся теориями. Искусство теоретического исследования состоит в том, чтобы уловить фундаментальные упрощающие гипотезы, не делая окончательные результаты зависимыми от этих предположений. Те гипотезы, от которых особенно зависят результаты, называются чувствительными. Они должны соответствовать фактам. Если в теоретическом результате полностью доминирует чувствительная гипотеза, то до тех пор, пока она подозрительна, такой же будет вся теория» [Solow, 1956].

Статья Солоу была опубликована в 1956 г., и он, должно быть, читал «Методологию позитивной экономики» Фридмана, изданную в 1953 г. Я предполагаю, что высказывания Солоу поверхностно критикуют модель экономического роста Харрода — Домара, но на самом деле он опровергает Фридмана, который на 12 лет старше.

Молодые ученые моего поколения редко в полной мере осознают свои убеждения и сомнения по поводу Фридмана. Когда они слышат, как я опровергаю его, старика, на их лицах иногда появляется выражение «не повезло столкнуться с доморощенной наукой», а ученые старшего поколения часто понимающе улыбаются и одобряют: в конце концов, это громкое дело проходит через всю их академическую жизнь. Когда я докладывал о своем исследовании на ежегодной конференции по количественной истории Института экономики Пекинского университета, один из молодых слушателей спросил, почему можно поколебать всю теорию, поставив под сомнение гипотезы мальтузианской теории. Его вопрос, по сути, затрагивал проблему методологии Фридмана. Я ответил ему и добавил: «Фридман ошибался». Пока задавший вопрос пребывал в ступоре, находившийся в аудитории профессор Джоэл Мокир расплылся в улыбке и несколько раз хлопнул ладонью по столу. В настоящее время он лидер в области экономической истории, и позже он выбрал мою диссертацию в качестве обязательного текста в аспирантуре по экономической истории Северо-Западного университета.

Теория этнического конкурентного отбора — это тавтология

Если кто-нибудь спросит меня сегодня: «Есть ли у вас доказательства того, что объяснение Мальтуса неверно?» — я отвечу: «На самом деле в них нет необходимости». А если он спросит дальше: «Тогда какими доказательствами вы поддерживаете собственное объяснение?» — я скажу: «Случай с остракодами — практически железное доказательство, но даже без доказательств идея о том, что этнический отбор подавляет полезные продукты, останется верна».

У нас нет второй планеты, чтобы фальсифицировать мальтузианскую теорию, и уж точно нет второй планеты, чтобы проверить теорию этнического отбора. Так называемое тестирование не может считаться подтверждением; поскольку мы никогда не подтвердим теорию, мы можем только попытаться ее фальсифицировать, а «временно не фальсифицированная» — хороший итог. На шестом курсе докторантуры я потратил год, чтобы понять истину: если вы хотите доказать, что этническая конкуренция — единственная причина мальтузианской ловушки, это абсолютно невозможно и неверно — в части III речь пойдет о третьем механизме, вызвавшем мальтузианскую ловушку: механизме Лю Цысиня. Однако утверждение о том, что конкуренция этнических групп подавляет потребление полезных продуктов на душу населения, вообще не нуждается в проверке, поскольку это предложение — тавтология, или, по словам профессора Чжан Учана, «масло масляное».

Прочитавшие «Объяснение экономики» наверняка глубоко впечатлены главами, посвященными тавтологическим утверждениям. К ним относятся утверждения вроде «У четвероногих четыре ноги» — вывод уже содержится в определении. Исходя из определения, результаты можно вывести с помощью логических рассуждений и математических расчетов. Их невозможно фальсифицировать, потому что они не могут быть неправильными. Профессор Чжан Учан ненавидит тавтологичные утверждения, считая их громоздкими и чрезмерными, которые при этом на самом деле ничего не говорят.

Критика тавтологий проводится в том же ключе, что и методология Поппера и Фридмана. Поппер считает, что стандарт науки — фальсифицируемость, и только если утверждение фальсифицируемо, оно может быть включено в науку. Нет никакого способа фальсифицировать существование Бога, поскольку мы не имеем соответствующей технологии; тавтологические утверждения нельзя фальсифицировать, потому что они не могут быть неправильными. Они считаются ненаучными и должны быть исключены из экономики.

Однако все теоремы, доказанные математикой, тавтологичны. Разве они не имеют ценности? Утверждение о том, что у четвероногих животных четыре ноги, конечно, смешно, но не смешна ли теорема Гёделя о неполноте, которая также представляет собой тавтологию? Независимо от того, хороши или плохи такие утверждения, необходимо анализировать каждое из них, и их нельзя отрицать все без разбора только потому, что они тавтологические. Они привели к огромному скачку в логике и неожиданным выводам и часто становятся сокровищами в истории науки.

Экономическая теория — не что иное, как вывод, полученный в рамках логических рассуждений на основе набора гипотез. Тавтологии — именно логическая часть теории. Пока сама логика непротиворечива, она не может быть ошибочной. Но она может быть применена к реальности только в сочетании с гипотезой. Когда это происходит (обобщенные гипотезы также включают сценарии для теоретического применения), поскольку гипотезы могут быть неверными, а сценарии — неуместными, теория также может оказаться неверной, что делает ее фальсифицируемой. Но фальсификация заключается не в том, чтобы опровергнуть логику, а в том, чтобы поставить под сомнение применение логики в конкретном случае. Профессор Чжан Учан говорил, что теорема Коуза, которой он восхищается, — «масло масляное». Фальсифицировать ее бессмысленно, поскольку условий, при которых она работает, в реальности не существует. Только когда теорема Коуза сочетается с конкретной несовершенной реальной средой, можно получить проверяемые гипотезы. Но мы не можем отрицать ее огромную научную ценность только потому, что теорема Коуза — тавтология[91]. Однако профессор Чжан Учан не объяснил, почему считает тавтологические рассуждения Коуза классикой, а молодого поколения — отбросами. Фактически профессор Чжан Учан перепутал рассуждения и проверку тавтологических утверждений.

Научный прогресс состоит из трех этапов. Первый этап — «чистая теория», которая представляет собой обогащение и развитие (тавтологической) логики, и теоретики вводят всё новые теоремы. Второй этап — «прикладная теория», которая объединяет логику с различными предположениями и ситуациями, чтобы создать пакет гипотез для объяснения конкретных явлений. Третий этап — «эмпирический», который заключается в опровержении гипотезы, разработанной прикладной теорией, путем фальсификации или исследования неустойчивых гипотез. Повторение этих трех этапов составляет суть научного

Когда мы отвергаем старую гипотезу, есть только две возможности: либо логика противоречива, либо гипотеза неустойчива. Если дело в последнем, то нам нужно вернуться к первому и второму шагам, ослабить предположения и искать новую логику для объяснения этого явления в более общих ситуациях.

Вернемся к теории этнического конкурентного отбора. Предположение о том, что он подавляет потребление полезных продуктов на душу населения, по сути своей тавтология. Почему? Потому что рост сбалансированного дохода на душу населения в мальтузианских условиях — это относительное изобилие полезных продуктов, а полезные продукты удовлетворяют индивидуальные репродуктивные интересы за счет коллективных. Теперь мы хотим объяснить, почему существует мальтузианская ловушка — долгосрочное снижение полезных продуктов на душу населения. Раз полезные продукты так определяются, какие факторы препятствуют им? Конечно, это фон, отражающий коллективные репродуктивные интересы, или этнический отбор. Вам достаточно принять данное здесь определение — и логика приведет вас к этому выводу.

Но он необязательно объясняет мальтузианскую загадку целиком. Возможно, этнической конкуренции и мальтузианского механизма все еще недостаточно, чтобы подавить тенденцию роста дохода на душу населения; может, действуют и другие факторы. Но пока существует противоречие между индивидом и коллективом, не является ли механизм, препятствующий репродуктивной конкуренции индивида, борьбой за выживание между коллективами? Так мы можем по крайней мере быть уверены, что этническая конкуренция должна влиять на долгосрочный спад производства полезных продуктов.

Эмпирическая работа поможет нам прояснить масштабы этого эффекта в реальности, но не опровергнуть эту логику. Если я действительно подам заявку на грант в миллионы долларов, на 10 лет и еще 8, я полечу на Луну, отправлюсь в океан ловить черепах, пройдусь по планетам, по видам и получу 180 образцов, просто чтобы провести регрессию и измерить достоверность: смотрите, этническая конкуренция действительно может снизить объем полезных продуктов на душу населения… И все закончится выговором профессора Чжан Учана: «Это тавтологическое утверждение, зачем ты надумал его доказывать?» Причем заслуженным. Интуиция Чжан Учана в вопросе о тавтологических рассуждениях права, но он запутался в одном пункте: критиковать нужно не саму тавтологическую логику, а ее эмпирическую проверку.

Вроде бы глупо говорить, что у четвероногих четыре ноги: в лучшем случае логическая цепочка слишком коротка. Действительно, глупо проверять, есть ли у четвероногого четыре ноги. Когда выводишь тавтологическую логику, достаточно получить неожиданный и заставляющий задуматься вывод — и ты уже героический пионер-первооткрыватель. Те, кто проверяет тавтологическую логику, независимо от того, сколько прольется пота и потратится денег, — показушные сачкователи[92].

Я сказал, что «конкуренция этнических групп подавляет число полезных продуктов на душу населения». Доказательства есть, но они не нужны. Даже без подтверждения существования остракод это предположение останется в силе. Это новое знание, но оно принадлежит к самой надежной категории человеческого знания. Оно не зависит ни от доказательств, ни от вашей или моей уверенности, но ошибка в принципе невозможна. Вместо того чтобы говорить, что это закон, соответствующий эмпирическим фактам, лучше заявить, что это теорема, которая доминирует в истории человечества, математический закон, скрытый за сложными мировыми явлениями.

Краткие итоги

• Мы четко знаем, что мальтузианская теория ошибочна, но не можем использовать методологию Фридмана, чтобы выявить ее ошибку. Почему? Оказывается, предположение Фридмана о нерелевантности было ошибочным.

• Гипотезы могут отклоняться от фактов, но тогда они не должны быть чувствительными. Это требование надежности теории. Если гипотеза модифицируется и предсказание отклоняется от правильного значения в процессе приближения к истине, гипотеза чувствительна, а теория либо неверна, либо неполна.

• Теория этнического конкурентного отбора на самом деле представляет собой пример тавтологической логики и в принципе не может быть ошибочной.

Глава 10. Вред общественного мнения

Путеводитель

Часть I книги раскрывает тайну сбалансированного роста на основе двухсекторной мальтузианской модели. Часть II объясняет сбалансированный рост на основе теории этнического отбора, а затем анализирует мальтузианскую ловушку. В части III мы исследуем более интересную тему: как начался современный экономический рост и вернемся ли мы в Темные века, пережив крах цивилизации, технологический застой и падение уровня жизни. Многие ученые, так или иначе отталкиваясь от мальтузианской теории, моделировали истоки современного роста. В этой главе я представлю четыре репрезентативные модели и отмечу их недостатки.

Единая теория роста

Помните график изменений мирового дохода на душу населения, нарисованный профессором Кларком? За долгосрочной экономической стагнацией следует устойчивый рост. Чарльз Джонс, профессор экономики Стэнфордского университета, однажды ярко описал это явление.

Стремительный рост уровня жизни — примета прошлого столетия. Сегодня ВВП США на душу населения в 10 раз больше, чем 125 лет назад. Если учесть статистическое упущение примерно в один процентный пункт в год, темп роста может составить более 30 раз. Поразительно и то, что такой показатель был достигнут за очень короткое время. По консервативным оценкам, люди эволюционно разошлись с другими приматами миллион лет назад. Представьте, что временная шкала в 1 млн лет равна длинной стороне футбольного поля (около 109,7 м). В этой шкале люди жили охотой и собирательством, до аграрной революции 10000 лет назад — около 90,5 м. Расцвет Римской империи пришелся примерно на 18 см от нижнего края, а промышленная революция началась в 2,5 см от него же. Непрерывное и значительное повышение уровня жизни произошло очень быстро; если применить метафору, то этот период сопоставим с мячиком для гольфа на футбольном поле [Jones, 2001].

Математически вполне возможно, что ускорение изменений — результат экспоненциального роста. Например, функциюy= 1,0001tможно интерпретировать как прирост на одну десятитысячную в год в течениеtлет. Чтобыyвырос с 1 до 2, индексtдолжен увеличиться с 0 примерно до 7000 (удвоиться за 7000 лет); чтобыyвырос с 2 до 3,tнужно увеличить всего лишь на 4000 (еще 4000 лет), а для ростаyс 3 до 4 требуется увеличениеtвсего на 3000… При экспоненциальном росте время, необходимое для достижения того же уровня роста, становится все короче. Это ускоренное изменение. Можно ли сказать, что современный экономический бум — результат экспоненциального роста?

Нет. Не будем говорить о доходе на душу населения, посмотрим на изменения в численности людей. Населению земного шара потребовался миллион лет, чтобы вырасти с 100 тыс. до 1 млн; для роста с 1 до 10 млн потребовалось 300 тыс. лет; с 10 до 100 млн — 3000 лет; с 100 млн до 1 млрд — более 2000 лет и с 1 до 7 млрд[93] — всего 200. Если бы население росло по фиксированной экспоненте, на каждый скачок примерно в 10 раз требовалось бы одинаковое количество времени. Если брать за основу первоначальный темп роста в 10 раз за 1 млн лет, потребовалось бы еще 3,5 млн лет,

В период промышленной революции изменения в доходе на душу населения еще более поразительны, чем экспоненциальный рост популяции. Ранее плоды технического прогресса поглощались ростом населения, доход на душу практически не менялся. После промышленной революции технологический прогресс привел не только к демографическому взрыву, но и к увеличению дохода на душу: он пережил нетенденциозные флуктуации, наблюдавшиеся миллионы лет, и вырос со скоростью, превышающей величайшие темпы роста населения в истории. Такие перемены нельзя объяснить эффектом сложных процентов.

На рис. 10.1 показана разница между ростом дохода на душу населения и экспоненциальным ростом. На линии роста среднего дохода мы видим резкий переломный момент. Точно так же, как вода превращается в пар при температуре 100°C и замерзает при 0°C, наше общество, судя по всему, пережило «фазовый переход» на этом участке. Как и физикам, экономистам нужна модель, объясняющая это явление.

Рис. 10.1.Несоответствие экспоненциального роста изменениям переменных с переломной точкой

В экономическом сообществе уже устоялись интерпретация и моделирование этого перехода. Исследователи в целом принимают такую схему: мальтузианская модель может объяснить стагнацию до точки перехода, а модель Солоу — рост после нее[94]. Экономистам достаточно построить единую модель, включающую как мальтузианскую, так и модель Солоу, точно так же как закон излучения черного тела Планка объединил формулы для длинных и коротких волн, нашив на одну канву два исторических периода.

В экономической литературе используется термин «единая теория роста». Если историю до промышленной революции называют мальтузианской эрой, а 200 лет после нее — эрой Солоу, то цель единой модели — объяснить, как наше общество перешло от одной модели к другой или как осуществляется переход равновесия из мальтузианского состояния в состояние Солоу. Почти все инновационные разработки вращаются вокруг «шарнира» в середине и рассматривают структуры с обеих его сторон как нечто само собой разумеющееся.

В этой главе я расскажу о четырех наиболее репрезентативных «единых теориях роста», в которых для описания мира до переломной точки используется мальтузианская модель. Но теперь мы знаем, что мальтузианский эффект не становится истинной причиной ловушки и устранение второстепенной проблемы не может объяснить корни современного роста. Следовательно, единые теории роста, основанные на мальтузианской модели, не станут реальным ответом на проблему.

Здесь я хочу отметить два момента.

Во-первых, в этой главе много технических деталей, и изложение довольно подробное. Если вы не ученый и вам не очень интересны академические рассуждения, можете пропустить остальную часть главы и перейти к следующей. Вы не потеряете нить. Но если вы сами занимаетесь экономическими исследованиями, эта глава будет для вас интересна как редкий критический обзор литературы, исследующей детали моделирования.

Во-вторых, все статьи, рассмотренные здесь, принадлежат перу известных мастеров. Многие из них уже лауреаты Нобелевской премии, а кто-то может вскоре ее получить. Если эта книга повлияет на мнение академического сообщества об их статьях, надеюсь, эти заслуженные люди не примут близко к сердцу сомнения в их заслугах. Конечно, это непросто. Но если мы действительно любим учиться, разве истинное знание не важнее самооценки? Я не хочу унизить этих авторов. Наука, в конце концов, развивается методом проб и ошибок. Что касается недочетов в моей книге, то и я приветствую критику, основанную на фактах, без перехода на личности.

Джонс (2001)

Первая единая теория роста, о которой я хочу рассказать, взята из статьи, опубликованной в 2001 г. профессором Чарльзом Джонсом, специалистом по макроэкономике из Стэнфордского университета [Jones, 2001]. Аналогия с мячиком для гольфа на футбольном поле, которую я приводил выше, взята оттуда. Рассказывая о мальтузианской модели в главе 1, я использовал график пересечения кривых рождаемости и смертности. Идею статьи Джонса также можно обобщенно представить с помощью аналогичной диаграммы.

Как показано на рис. 10.2, при низком доходе на душу населения кривая рождаемости идет вверх, а кривая смертности — вниз. На их пересечении рождается мальтузианское равновесие (статическое равновесиеМ). Однако на этапе, когда доход на душу населения становится выше, может возникнуть феномен «чем богаче, тем меньше детей». Кривая рождаемости идет вниз и даже становится ниже кривой смертности, и общество вступает в стадию отрицательного прироста. Из рисунка видно, что если у общества есть возможность пересечь неустойчивое равновесиеNс точки зрения дохода на душу населения, то даже без технического прогресса он автоматически увеличится за счет уменьшения числа людей. Иными словами, общество имеет тенденцию автоматически отклоняться от точкиN, поэтому она называется неустойчивым равновесием.

Рис. 10.2.«Чем богаче, тем меньше детей»

Итак, есть ли у общества способ выйти за пределы точкиN? Да. Помните «эффект пружины», о котором я рассказывал в главе 1? Непрерывный и устойчивый технический прогресс, как пружина, оттягивает равновесие от точкиМи удерживает ее в определенном положении динамического равновесияА. Технологический прогресс и рост населения влияют на подушевой доход в противоположных направлениях. Баланс двух сил и определяет положение равновесияА.

Пока технологический прогресс идет быстро и «пружина» преодолевает максимальную разницу между рождаемостью и смертностью (население достигает предельных темпов роста), дальнейшее увеличение доходов на душу будет только снижать темпы прироста численности. Поэтому темпы технологического прогресса, соперничающие с экстремальными темпами роста населения, становятся критической точкой. Как только первые превысят этот уровень, вторые будут стабильно расти, пока не пересекут неустойчивое равновесиеN. Тогда сокращение численности населения будет способствовать дальнейшему росту дохода на душу.

Кривая рождаемости может повторно пересечь кривую смертности при более высоком доходе на душу населения, образуя второе статическое равновесие. Но к тому моменту разрыв между двумя кривыми уже будет очень узким и медленный рост населения не сможет препятствовать технологическому прогрессу в увеличении дохода на душу.

Почему же темпы технического прогресса превышают указанную критическую точку? Профессор Джонс использует эффект масштаба технологического прогресса: он ускоряется по мере роста населения. Технология — это концепция. Концепцию нельзя сравнивать с фруктами. Если у вас есть одно яблоко и у меня тоже, мы можем обменяться ими, и у каждого из нас по-прежнему останется по яблоку. Но когда у вас есть одна концепция и у меня тоже, если мы обменяемся ими, у обоих будет по две концепции. Чем больше людей будут участвовать в процессе открытия и обмена знаниями, тем быстрее пойдет их распространение. Экономисты называют этот механизм «эндогенным ростом» [Romer, 1990].

Говоря об эндогенном росте, Майкл

По мере роста населения земного шара и вовлечения большего числа людей в научные исследования и разработки темпы технического прогресса, естественно, будут увеличиваться[96]. Как только он превысит критическую точку, дальнейший рост дохода на душу населения станет естественным. Таким образом, модель Джонса объясняет происхождение современного экономического роста так: эндогенный рост + демографический переход. Перефразируя модель Джонса, я значительно упростил и модифицировал ее, чтобы она соответствовала изложению. Поэтому читателям, которые хотят ознакомиться с ней, лучше обратиться к оригинальному тексту.

Галор и Вейл (2000)

Большинство унифицированных теорий роста ставят во главу угла демографический переход. Темпы роста населения сначала увеличиваются, а затем уменьшаются в зависимости от дохода на душу, и это основной рецепт перехода в данных моделях. Выведение единой теории роста подобно проектированию фейерверка: способ зажигания, расположение взрывателя и форма взрыва могут быть разными, но основной «ингредиент» — демографический переход — остается тем же.

В модели Джонса демографический переход осуществляется потому, что богатые вынуждены отказываться от увеселений, чтобы воспитать детей. Люди предаются удовольствиям, и чем богаче они становятся, тем меньше у них детей (на языке экономистов это называется эластичностью замещения между детьми и потреблением больше 1).

Доход на душу населения — это национальный доход, разделенный на численность граждан. Он может увеличиться, если возрастет общий доход или сократится население; а вышеуказанный механизм только ограничивает число людей. Если вы думаете, что он недостаточно важен, учтите: у людей есть и третий способ тратить деньги, помимо удовольствия и воспроизводства. Он может не только отнимать ресурсы для воспроизводства, но и способствовать росту доходов. И числитель, и знаменатель убивают двух зайцев разом, а воздействие на повышение подушевого дохода увеличивается. Речь об инвестициях в образование.

Сейчас я расскажу о двух единых теориях роста, которые как раз и нацелены на то, чтобы поставить на весы гирьку образования.

Родители желают успешного будущего своим детям, но их ресурсы ограничены, и существует компромисс между количеством и качеством детей (инвестиции в образование). Это похоже на метафору стратегииr/K, популярную в экологии в 1970-х и 1980-х.

Организмы, следующиеr-стратегии, рожают много детей, но родители не вкладывают в них средства (как, например, рыбы). У организмов, следующих стратегииK, потомков мало, но родители много вкладывают в них[97].

Конечно, некоторая зависимость от стратегии существует. Хотя люди — животные с чрезвычайно развитой стратегиейK, они могут завести с десяток детей и позволять им весь день валяться в грязи или завести всего одного и каждый день заставлять его играть на пианино. В мальтузианскую эпоху большинство людей выбирали первое, но немногие дети доживали до совершеннолетия. В индустриальную эпоху все больше семей склоняются к последнему варианту. Почему произошла такая перемена?

Два экономиста из Университета Брауна, Одед Галор и Дэвид Вейл, полагают, что это связано с ростом отдачи от образования [Galor, Weil, 2000]. Галор — самый известный специалист в области единой теории роста. В мире экономики, когда речь заходит о единой теории роста, обычно имеют в виду именно его разработку. Я много раз упоминал статью, которую они с Ашрафом написали в соавторстве для проверки мальтузианской теории [Ashraf, Galor, 2011]. Это было частью его грандиозного исследовательского плана. Можно сказать, что из всех ныне живущих экономистов сфера его исследований наиболее близка к моей книге, но его выводы совершенно другие.

В модели Галора и Вейла повышение отдачи от образования по-прежнему остается результатом эндогенного роста: после увеличения численности населения технический прогресс ускоряется и отказ от старых технологий происходит быстрее. Чтобы дети могли освоить новые рубежи, родители будут вкладывать больше ресурсов в их образование. Инвестиции в обучение вытесняют вложения в количество детей, что приводит к демографическому переходу. В то же время образование улучшает человеческий капитал и ускоряет прогресс. Этот процесс положительной обратной связи объясняет, почему, как только осуществляется перестройка, технологический прогресс и демографический переход настолько ускоряются.

В экономике множественные равновесия часто наблюдаются в системах с процессами положительной обратной связи. Можно ли понимать промышленную революцию как переход между двумя состояниями в системе со множественным равновесием? Для достижения этой цели Галор и Вейл построили такую модель, переходы в которой инициируются естественным приростом населения. Идею модели можно свести к взаимодействию двух кривых. Одна из них называется кривой роста с функцией:

gt+1 =g(et; Lt).

В этой функцииgпредставляют темпы роста технологий;e— среднее время, которое родители тратят на образование ребенка;L— рабочую силу (население). Нижние индексыtиt+ 1 обозначают поколения. Технологический прогресс происходит из человеческого капитала, а последний — из образования и численности населения. Темпы технологического роста каждого поколения — функция инвестиций в образование и работающего населения предыдущего поколения, они возрастают с увеличением инвестиций в образование и работающего населения.

Другая кривая называется кривой образования, и ее функция такова:

Инвестиции в образование каждого поколения зависят от темпов технологического прогресса. Чем они интенсивнее, тем выше скорость замены знаний и тем больше люди инвестируют в образование.

Галор и Вейл сделали предположение о кривой образования: когда темп технического прогресса ниже некоторой положительной величиныĝ, время, затрачиваемое родителями на обучение детей, равно 0. В рамках этого предположения кривая образования на рис. 10.3,аимеет положительный член на вертикальной оси и растет наружу от точкиĝ. При этом она выгибается вверх: чем выше темп технологического прогресса, тем больше инвестиции в образование; кривая выгибается вниз, поскольку увеличиваются предельные издержки образования (функция, соответствующая кривой образования, — вогнутая). Кривая роста ниже кривой образования, выдается вверх, поскольку предельный эффект вклада образования в технологический прогресс уменьшается.

Рис. 10.3.Единая теория роста Галора и Вейла

На рис. 10.3,а-впоказаны самые важные результаты модели Галора и Вейла. Когда население еще очень мало (близко к 0), мир находится в состоянии (рис. 10.3,а). Поскольку численность людей слишком мала, кривая роста относительно низкая и еще не пересеклась с кривой образования. Равновесие в это время находится на пересечении кривой роста и вертикальной оси. Чтобы понять, почему эта точка равновесна, представьте, что произошло бы, если бы мир не находился в этом равновесии и имел бы темп технологического прогрессаg0 выше, чемĝ.

Вдоль кривой образования мы обнаружили, что инвестиции в образование на душу населенияe0 соответствуютg0 и на уровне образованияg0, согласно кривой роста, темпы технологического прогресса следующего поколенияg1 будут нижеg0, а более низкийg1 соответствует более низкомуe1… В конце концов эта динамическая система сходится на пересечении кривой роста и вертикальной оси. Следовательно, эта точка пересечения оказывается единственным устойчивым равновесием модели.

Галор и Вейл выдвинули гипотезу, что, даже если люди не будут инвестировать в образование детей, в обществе будет происходить медленный технологический прогресс. Движимое им население станет медленно расти. Население (рабочая сила) — экзогенная переменная кривой роста, поэтому последняя также будет двигаться вверх и постепенно пересечется с кривой образования (рис. 10.3,б). После пересечения двух линий в модели будет два устойчивых равновесия (закрашенные точки) и одно неустойчивое (пустая точка). В это время, если случится мощный технологический или культурный шок (вроде научной, религиозной или книгопечатной революции и т. д.), так что темпы технологического прогресса или средние инвестиции в образование внезапно скакнут вправо от пустой точки, модель может перейти от низкого равновесия к высокому. Однако даже если вышеуказанного скачка не произойдет, из-за продолжающегося роста численности населения и смещения кривой роста вверх точка пересечения кривой роста и вертикальной оси однажды окажется вышеĝ(рис. 10.3,в). В этот момент высокое равновесие среди исходных множественных станет единственным в модели. Мир быстро переместится из своего первоначального положения на вертикальной оси в новое равновесие. В ходе этого процесса темпы технологического прогресса внезапно возрастут, а инвестиции в образование на душу населения быстро взлетят с 0 до очень высокого уровня. В сочетании с другими параметрами Галора и Вейла это изменение темпов технологического прогресса и инвестиций в образование также приведет к изменениям в уровне рождаемости и увеличению дохода на душу.

Таким образом, как в этой модели, так и в модели Джонса используется множество механизмов равновесия. Именно переменная численности населения и механизм эндогенного роста запускают переход к равновесию. Популяция продолжает меняться в низкоравновесном устойчивом состоянии, и, когда изменения доходят до определенного уровня, начинается переход между равновесиями. По сути, обе модели разделяют одну идею, но модель Галора и Вейла более совершенна. Введение образования в качестве переменной отчасти объясняет источник и быстрое ускорение технологического прогресса после перехода. А в модели Джонса, напротив, ускорение технологического прогресса после перехода полностью зависит от роста населения. Модель Галора и Вейла, похоже, более соответствует реальности.

Но мало кто замечает, что модель Галора и Вейла в значительной степени опирается на положительный член кривой образования на вертикальной оси. Практический смысл этого предположения в том, что, когда темпы технического прогресса ниже определенного положительного значения, время, которое родители тратят на образование каждого ребенка, равно 0. Как изменится модель, если мы ослабим это предположение?

Я сделал рис. 10.3,г. Там я предположил, что даже в отсутствие технологического прогресса родители будут тратить время на образование детей, например по полминуты в день. Это весьма консервативное предположение, ведь даже гориллы обучают своих детенышей, и дольше, чем по полминуты в день. Такое небольшое изменение привело к исчезновению первоначальных выводов модели. Как показано на рисунке, при новых предположениях эта модель с самого начала имеет только одно равновесие: современное равновесие больших инвестиций в образование и высоких темпов технического прогресса. Мальтузианской стадии в ней нет.

Так почему Галор и Вейл сделали такое предположение? В статье, где была впервые опубликована эта модель, они писали: «Гарантируя наличие положительногоgt+ 1, чтобы избранный уровень образования был равен 0, предположим…»

Проще говоря, эта статья была нацелена на положительное отсечение кривой образования и, в свою очередь, предположение о том, что она принимает форму функции. Предположить это нужно было для достижения множественного равновесия. Главный вывод статьи основан на гипотезе, а не на дедукции. Я изучил улучшенную версию модели, выпущенную Галором позже[98], и он не объяснил и не пересмотрел эту ключевую гипотезу.

В главе 9 я цитировал Солоу:

Все теории опираются на определенные гипотезы, которые отклоняются от фактов, — только тогда они становятся теориями. Искусство теоретического исследования состоит в том, чтобы уловить фундаментальные упрощающие гипотезы, не делая окончательные результаты зависимыми от этих предположений. Те гипотезы, от которых особенно зависят результаты, называются чувствительными. Они должны соответствовать фактам. Если в теоретическом результате полностью доминирует чувствительная гипотеза, то до тех пор, пока она подозрительна, такой же будет вся теория.

Этот отрывок как нельзя лучше подходит для критики модели Галора и Вейла. На самом деле образование детей не новость и не примета нашего времени. Выводы модели, где родители обучают своих детей хотя бы полминуты в день, однозначно рухнут. Это деликатное предположение, не соответствующее фактам, приговорило всю теорию.

Галор и Моав (2002)

В 2002 г. Галор и Омер Моав опубликовали эволюционную версию единой теории роста. В ней исследователи рассматривают степень акцента на образовании как функцию генов, утверждая, что промышленная революция возникла в результате генетических изменений. За долгую мальтузианскую эпоху люди начали все больше ценить образование, и когда показатель достиг определенного уровня, то произошел переход. Эта модель по-прежнему опирается на множество механизмов равновесия, только в качестве скрытой переменной, которая медленно трансформируется и в итоге приводит к переходу, выступает уже не популяция, а человеческие гены.

Хотя это и не указано явно, статью можно рассматривать как целенаправленное исправление предположения о положительном отсечении из предыдущей публикации. На мальтузианском этапе инвестициям в образование на душу населения наконец разрешили быть положительными, при этом кривая образования и кривая роста могли неоднократно пересекаться, создавая множественные равновесия. Почему так вышло?

Галор и Моав выдвинули гипотезу, что в мире существует два генетически различных типа людей: люди сr-стратегией (которые ценят количество детей выше, чем их качество или образование) и люди сK-стратегией (уделяющие больше внимания качеству или образованию детей, чем количеству). Поначалу в мире было очень малоK-стратегов, большинство придерживались

et+1(gt+1,q) =qeK(gt+1) + (1 —q)er(gt+1).

Рис. 10.4.Эволюционная версия единой теории роста

Сплошная линия на рис. 10.4,апредставляет кривую образования этого общества, поскольку люди сr-стратегией не вкладывают в него средства, когда темп технологического прогресса меньшеĝ, это делают только люди сK-стратегией. Но как только темпы технологического прогресса превысятĝ, оба типа людей начнут инвестировать в образование, поэтому общая кривая образования имеет острый угол в точкеĝ.

Теперь представим кривую роста (рис. 10.4,б). Изначально в модели есть только одно равновесие, обозначенное закрашенной точкой. Галор и Моав выдвинули гипотезу, что, когда доля людей сK-стратегией, которые ценят образование, невелика, отдача от него будет достаточно высокой, даже если относительное желание людей сK-стратегией иметь детей ниже, чем у людей сr-стратегией, и потомство их будет по-прежнему малочисленнее, чем уr-стратегов (это крайне важно). Следовательно, доля придерживающихсяK-стратегии будет постепенно увеличиваться, а кривая образования всего общества сместится вправо, и, наконец, как показано на рис. 10.4,в, острые углы на кривой роста сдвинутся вправо. Момент, когда острый угол пересекает кривую роста, — критический в модели. Тут модель претерпевает равновесный переход. В одно мгновение сторонникиr-стратегии, которые не ценили образование, также начали относиться к нему с энтузиазмом. Их участие привело к внезапному увеличению средних инвестиций в образование в обществе, и соответственно возросли темпы технологического прогресса.

Согласно модели Галора и Моава, люди в прошлом попадали в мальтузианскую ловушку из-за недостаточной эволюции, они по-прежнему сохраняли многие черты примитивного общества. Позже постепенно изменился характер британцев: все больше людей стали ценить образование детей; и условия для перехода наконец созрели. Если эта теория верна и период анабиоза в смене настроений должен был наступить в долгую аграрную эпоху, тем народам мира, которые поздно вступили в аграрное общество, будет трудно достичь современного экономического роста.

На первый взгляд, Галор и Моав действительно смягчили необоснованно чувствительные допущения предыдущей статьи. В мальтузианскую эпоху уже раздавался глас учения. Однако, чтобы исправить эту ошибку, новая эволюционная версия единой теории роста допускала еще более серьезные.

Почему подавляющее большинство людей в обществе вначале придерживаютсяr-стратегии и при этом не инвестируют в образование, пока технологический прогресс идет медленно? Почему не разумнее предположить, что оба типа людей вкладывают средства в образование, разница только в суммах? Как показано на рис. 10.4,г, как только мы дадим людям, которые придерживаютсяr-стратегии и составляют подавляющее большинство населения, полминуты на образование детей, когда темп технологического прогресса равен 0, общая кривая образования общества не будет иметь острых углов. Она при этом не сможет создать великолепное множество равновесий, описанное в статье. Таким образом, модель по-прежнему во многом опирается на необоснованные предположения.

Сделаем шаг назад. Пусть некоторые семьи придают образованию крайне малое значение, не уделяют обучению детей и полминуты. Даже если различия в уровне внимания к этой теме определяются генами, последних должно быть очень много. Но тогда уровень внимания к обучению будет принимать множество значений, от низкого до самого высокого; и невозможно в таких условиях четко выделить две простые категории, вроде лиловых и белых цветов в эксперименте Георга Менделя. Если мы сложим средневзвешенное значение кривых образования стольких людей, как гарантировать, что кривая станет вогнутой? Сделаем еще один шаг назад: даже если усредненная кривая образования действительно приобретет причудливую вогнутую форму, как обществу гарантировать, что она сможет неоднократно изгибаться и поворачиваться вдоль кривой роста и создавать множественные равновесия?

И еще шаг назад: даже если будет достигнуто множественное равновесие, условия для низкого равновесия будут крайне жесткими и исчезнут при малейших переменах. Как мальтузианское общество существовало тысячи лет?

Каждое из вышеперечисленных чувствительных допущений безбожно притянуто за уши, но эффективность модели зависит от одновременного подтверждения всех четырех. Таким образом, разделение на два типа людей в этой статье — стандартная процедура для упрощения модели, но на самом деле это установка, позволяющая достичь множественного равновесия. Это деликатное предположение — вывод получается гипотетический.

Деликатные предположения в статье на этом не заканчиваются. Чтобы обеспечить требуемую динамику, модель предполагает, что люди, предпочитающие рожать и воспитывать здоровое потомство в рамкахK-стратегии, в итоге родят больше детей, чем люди, ориентированные на фертильность поr-стратегии. Стоит вам начать придерживатьсяK-стратегии — и детей у вас будет больше, причем лучше образованных.

Если бы в статье упомянули еще один момент — что меньшее число сыновей обеспечит каждому из них больше наследства и в итоге у них родится больше внуков, — такое предположение было бы возмутительным, но вполне резонным. Но чтобы датьK-стратегии постепенно одержать верх в эволюции, в статье прямо предполагается, что люди, которые следуют ей и предпочитают рожать меньше детей и грамотнее воспитывать их, в результате будут иметь больше потомков. Я всё еще неохотно допускаю такую возможность, но ведь в мире каких только чудес не бывает. Однако такое на самом деле происходило внутри одной популяции и продолжалось десятки или даже сотни тысяч лет. За долгое время сторонникиr-стратегии не нашли компромисса между количеством и качеством и фактически изничтожили себя. Разве такой ген не должен был быть давно уничтожен? Почему в статье предполагается, что он долго занимал доминирующее положение?

В статье утверждается, что причина, по которой детей сK-стратегиями больше, заключается в их нехватке, а когдаK-стратегов очень мало, отдача от образования должна быть чрезвычайно высокой. Таких гипотез предостаточно в экономической литературе, и они обычно используются для удобства решения моделей. Пока такие предположения не становятся ключевыми чувствительными допущениями, они не причиняют вреда. Но в данной статье это предположение явно доминирует над выводом. Даже если мы сделаем тысячу шагов назад и примем эту гипотезу, то почему, когда число людей, придерживающихсяK-стратегии, постепенно увеличивается, их доходы остаются высокими и почему их соотношение растет? Галор и Моав также признают, что доля людей, придерживающихся

Сложные модели теоретиков часто в итоге упаковываются в краткое заключение, встроенное в ДНК других исследований, как генетический фрагмент, приобретая жизнеспособность и влияние в перекрестном цитировании академических работ. Статья Галора и Моава была опубликована в ведущих экономических журналах, и, естественно, основная идея звучала так: преимущество естественного отбора богатых подготовило генетические условия для промышленной революции. Это предположение проникло в книгу «Прощай, нищета!», неоднократно в ней упоминалось и получило широкую известность, когда книга стала бестселлером. Работа профессора Кларка на самом деле представляет собой эмпирическую версию теории Галора и Моава (профессор тоже отметил это в сноске). Он хотел на основании данных о наследстве в Британии доказать, что в истории действительно был период, когда у британских богачей было больше детей, чем у бедных, поэтому гены богатых продолжали распространяться. Профессора Кларка подозревают в гиперинтерпретации этого, по сути, не самого необычного факта. Чтобы объяснить такой переход генетической эволюцией, влияние богатства на рождаемость должно выходить за всякие рамки (если у людей появится чуть больше собственности, у них сразу родится намного больше детей — соответствующая кривая рождаемости должна идти вверх почти прямо, что явно не согласуется с фактами).

После публикации книга «Прощай, нищета!» вызвала массовую и ожесточенную критику в академических кругах. Отмечались два момента. О первом я упоминал ранее: историки экономики были недовольны тем, что профессор Кларк использовал простую мальтузианскую модель для охвата всей древней истории, и еще больше — его заявлением о том, что «в истории человечества произошло только одно событие, а именно промышленная революция, которая началась около 1800 г.». Я могу понять эмоции критиков, но, как упоминалось выше, они не затронули сути: мальтузианская теория просто неверна.

Второй момент, который больше всего возмутил коллег, — использование генетической эволюции для объяснения промышленной революции. Профессор Кларк изначально хотел при помощи теоретических результатов Галора и Моава повысить ценность своих эмпирических исследований. Однако из-за болезненной памяти о холокосте во время Второй мировой войны увязка социально-экономических достижений с генетическими различиями стала табу в американских социальных науках. Мог ли научный мир не взорваться после таких заявлений профессора Кларка?

Однако, громя второе утверждение, критики упустили его суть. Легко назвать человека расистом, но ярлыки не способны искоренить само явление. Расизм — это зло, прежде всего потому, что он ошибочен даже в теории. Большинство критиков не обратили внимания именно на то, что модель Галора и Моава, лежащая в основе аргументации Кларка, неверна. Возможно, в его эмпирических данных нет ничего плохого, но их значение серьезно преувеличено. Тот факт, что богатые реже умирают и рожают больше, даже преувеличенный в 10 раз, не подтверждает теорию Галора и Моава. Профессор Кларк стал козлом отпущения за их ошибочную модель.

Хансен и Прескотт (2002)

Четвертая модель, о которой я расскажу ниже, взята из статьи 2002 г. макроэкономиста Гэри Хансена и Эдварда Прескотта, лауреата Нобелевской премии по экономике 2004 г. Название очень короткое — «От Мальтуса до Солоу». Статья смоделирована так: в экономике существуют две технологии — мальтузианская, для производства в ней используются труд, капитал и земля; и технология Солоу, для производства она использует только труд и капитал, но не землю. Каждая характеризуется постоянной скоростью технологического прогресса. Люди в любой момент свободно решают, какую технологию использовать для производства. Вот такая простая установка.

Когда население было небольшим и обе технологии — примитивными, люди пользовались только мальтузианской. В конце концов, только она могла использовать имеющуюся землю. Мир, созданный с ее помощью, также демонстрировал характеристики мальтузианской экономики: доход на душу населения стагнировал, а преимущества технического прогресса поглощались растущей популяцией.

Однако количество земли ограничено. По мере роста населения и развития технологии Солоу относительная отдача от технологии Мальтуса стала постепенно снижаться. В результате некоторые люди начали переходить на новую технологию, и их производство уже не зависело от фиксированных ресурсов, таких как земля. Поскольку рабочую силу и капитал можно создать искусственно, их рост никогда не прекращается и по мере развития технология Солоу привлекает все больше людей, и в итоге вся экономика вступила в эпоху Солоу: технологический прогресс стал приносить стабильный и устойчивый рост дохода на душу населения.

Эта модель демонстрирует, что самое важное различие между моделями роста Мальтуса и Солоу заключается в ограниченности природных ресурсов (что ведет к уменьшению дохода от эффекта масштаба), перенаселение провоцирует бедность. Если природные ресурсы займут ведущее место в общественном производстве, экономика по мере роста достигнет потолка. Но если люди смогут производить большую часть продуктов за счет сочетания труда и капитала, такого потолка для экономического роста не будет.

Поворотная точка этой модели создается путем «прыжка в автомобиль». Например, если вы едете на работу на велосипеде, на полпути смотрите на часы и понимаете, что опаздываете, звоните жене и попросите ее выехать на машине из дома, преодолеть полпути, забрать вас и отвезти в компанию. Отзвонившись, вы продолжаете ехать на велосипеде (марки «Мальтус»), а ваша жена следует за вами (на автомобиле марки «Солоу»), пока не догонит вас. И если взглянуть в макромасштабе — в тот же миг, как вы оказались в машине догнавшей вас супруги, ваша скорость стремительно возросла. Модель Хансена и Прескотта описывает именно такой механизм.

Однако она не решает никаких вопросов об истоках современного экономического роста. Как могла технология Солоу, которую никто не использовал тысячелетиями, так спонтанно развиться? Возвращаясь к аналогии с подбрасыванием кого-то на автомобиле: это как если бы вы дождались машину, глядь — а в ней никого, управляет «призрак».

Эта статья Хансена и Прескотта также стала крайне влиятельной. Многие единые теории роста были расширены на основе их модели, что делало теорию все более сложной. Однако научная литература этого направления страдает фатальным методологическим ограничением: она довольствуется подгонкой, а не объяснением.

Теоретики экономики склонны строить модель, не используя ее для объяснения чего-либо, и следить только за тем, насколько она соответствует реальным данным. Когда же у них начинают допытываться, они защищаются словами Фридмана: хороша теория или нет, зависит только от того, верен ли прогноз.

Миссия науки — объяснить мир. Только описав явление и осознав его причину,

Кто-то может возразить: разве объяснение не подгонка? Да, своего рода. Но подгонка — далеко не всегда объяснение. Если ходить вокруг да около методологии Фридмана, то легко впасть в заблуждение, будто «всё вокруг — подгонка, в мире не существует объяснений», ведь это и есть естественное следствие его методологии. Но на практике объяснение и подгонка различны. Людей, которые ищут объяснения, будут интересовать реальный смысл настроек модели, они проверят, соответствуют ли ключевые чувствительные предположения реальности. Подгонка не заботится о фактической структуре в черном ящике. Когда в окружающей среде происходят структурные изменения, «подгоняющая» модель нередко дает сбой. После глобального финансового кризиса 2008 г. макроэкономика подверглась критике за провалы. Основным предвестником неудач было то, что за десятилетия, предшествовавшие кризису, эта дисциплина становилась все более одержимой подгонкой и не давала объяснений.

Выше я рассказал о четырех единых теориях роста. Я не стремился найти ущербные работы, которые отражали бы успех моей теории. Мало кто из экономистов будет открыто говорить об ошибках в чужих исследованиях, их обычно цитируют и не обсуждают, уж тем более не опровергают. Поэтому изначально я исходил из впечатлений от беглого просмотра и не знал об их недостатках и только потом выбрал эти четыре самые престижные и репрезентативные статьи. В процессе подготовки к лекциям я обнаружил, что к ним есть вопросы, и эти теории оказались бесполезными для объяснения корней современного экономического роста.

И бесполезны они не только из-за грубых ляпов. Вы, вероятно, заметили, что там ни разу не упоминались расцвет и закат Древнего Рима, процветание и упадок Древнего Китая, а также подъем и последующее безвестие Венеции, Флоренции и Нидерландов. Все взлеты и падения в истории человеческой цивилизации до наступления Нового времени были стерты. Нужно только дождаться, пока население достигнет определенной численности, или гены эволюционируют до определенной степени, или не появится одинокий автомобиль-призрак — тогда современный экономический рост начнется как по волшебству.

Поговорим о модели Джонса и двух моделях Галора. Они рассматривают достижение определенного уровня численности населения как условие и причину взрывного перехода. Однако в XVIII в. население Китая и Индии было больше, чем в Великобритании. Может, Китай и Индия тоже стояли на пороге промышленной революции? Почему после быстрого роста населения во времена Канси, Юнчжэна и Цяньлуна в Китае не только не началась промышленная революция, но и упал доход на душу населения? Ирландия и Великобритания так близки, а картофельная диета удвоила население Ирландии в XVII в.; почему же она вдруг обеднела? Даже сейчас существует много густонаселенных стран, где сложились доиндустриальные общества. Почему они медлят с началом экономических преобразований?

Конечно, исследователи также осведомлены о проблеме. Галор подчеркивал важность образования. Недостаточно большого населения — нужно быть цивилизованными, уметь проводить исследования. Джонс добавил в модель системную переменную для определения доли научно-исследовательских работников — чем лучше защищены права (интеллектуальной) собственности, тем больше людей будут участвовать в исследованиях и тем быстрее пойдет технологический прогресс. По этой логике, Британия возглавила промышленную революцию благодаря Закону о монополиях 1623 г., который установил патентную систему [North, Thomas, 1973].

Но эмпирические исследования показывают, что «великий вклад» патентов в британскую промышленную революцию — всего лишь плод воображения теоретиков. Петра Мозер, историк экономики, специалист по правам интеллектуальной собственности, изучила данные по экспонатам и наградам Всемирной выставки в Лондоне в 1851 г., Всемирной выставки в Филадельфии в 1876 г., Мемориальной выставки Колумба в Чикаго в 1893 г. и Панамской универсальной выставки в Сан-Франциско в 1915 г. и пришла к такому выводу:

Исторические данные показывают, что в странах с патентным законодательством большинство инноваций происходит вне патентной системы. Страны без такого законодательства сопоставимы по количеству и качеству инноваций со странами, где оно есть. Даже в странах с более современным патентным законодательством, таких как США в середине XIX в., большинство изобретателей прибегали к другим средствам. Основным механизмом защиты интеллектуальной собственности была конфиденциальность… [Moser, 2012]

Образование, патенты, защита прав собственности… Эти заплатки в лучшем случае можно использовать для того, чтобы подогнать под них больше фактов; сами по себе фактами они могут и не быть.

О популяции с точки зрения основных механизмов они говорят не потому, что действительно выяснили, как важна численность населения, а потому, что математические инструменты теоретиков роста подходят только для работы с такими обобщенными переменными. По той же причине исследователи ищут ключ только в рамках множественного равновесия. Они не знают, какой другой механизм может привести к появлению поворотных точек. Держа в руках молоток, они все считали гвоздями.

Более 200 лет многие страны следовали за Великобританией и вскакивали на поезд индустриализации. Имея так много успешных примеров, люди до сих пор не могут объяснить, как бедная страна в современном обществе может разбогатеть. Почему считается, что модель демографического перехода может объяснить британскую промышленную революцию, несмотря на множество очевидных контрпримеров?

Один из корней этой болезни — мальтузианская теория. Ограничителями роста, предусмотренными ею, стали любовь между мужчиной и женщиной, жизнь, старость, болезни и смерть — по сравнению с двухсекторной моделью, традиционная может иметь дело только с одномерной линией баланса населения в трехмерном сравнительном статическом анализе. В результате единая теория роста также вышла на этот круг и подожгла петарду демографического перехода. Как только мальтузианская теория потерпела крах, все основанные на ней единые теории роста оказались неверными.

Краткие итоги

• Теория, нацеленная на объединение моделей доиндустриальной и индустриальной эпох, в экономических кругах называется единой теорией роста. Ее общая идея — интеграция мальтузианской модели и модели Солоу с использованием механизма перехода между множественными состояниями равновесия. Однако, поскольку мальтузианская модель не охватывала основную причину доиндустриальной социально-экономической стагнации, объяснение современного экономического роста существующей единой теорией неизбежно было неверным.

• Две единые теории роста Галора и его коллег во многом опираются на неточные чувствительные допущения.

Глава 11. Искра поджигает степь

Путеводитель

Единая теория роста, представленная в предыдущей главе, имеет фатальные ограничения и не может быть истинным объяснением обогащения. Далее, начиная с теории этнического конкурентного отбора, я расскажу о четырех новых механизмах современного роста: замене миграции торговлей, изменениях в СМИ, взрывном росте полезных продуктов и изменении роли конкурентного отбора, вызванном расширением возможностей для выживания в системном конкурентном отборе.

Темнее, толще, выше облака

Пора придумать новое объяснение.

Поскольку я рекомендовал неспециалистам

Эти моменты сковывают воображение в единой теории роста. Не осознав загадку сбалансированного роста, ученому трудно выпрыгнуть из первой ловушки мышления. Но у экономики нет другого способа вызвать радикальные перемены, кроме множественного равновесия, что ведет ученых во вторую ловушку.

Дальнейшее развитие экономических исследований, возможно, компенсирует промахи в статьях Галора и добавит «микрооснову» к «подгоночной» модели Хансена и Прескотта, но, пока они по-прежнему в плену ловушек, невозможно приблизиться к истинному ответу на вопрос о происхождении богатства.

Часть II показала, что настоящим препятствием на пути к устойчивому экономическому росту становится этнический конкурентный отбор, а не мальтузианский механизм. И на вопрос о том, как сломать его, должна ответить единая теория роста.

Почему множественное равновесие вряд ли будет ответом? Основным условием этой модели выступает нестабильность переменных: как только пересекается определенный порог, запускается самоусиливающийся механизм положительной обратной связи. Когда вы внедряете последний в модель, обратите внимание: равновесный переход могут провоцировать не только скрытые переменные, но и множество внешних факторов, которые способны случайно «сработать».

Каждая теория предлагает набор множественных равновесий, а тот, в свою очередь, добавляет нестабильные механизмы. Когда у людей есть деньги и они уже не хотят иметь детей, происходит равновесный скачок; если с детьми дополнительно заниматься по 10 минут в день, снова скачок… Десять теорий — это 10 типов нестабильности, а за ними в очереди еще сотни подобных механизмов. Любое изменение может разорвать ловушку. Они не имеют взаимоисключающей связи друг с другом, это «параллельные контуры». Почему же забитая сухими дровами мальтузианская ловушка оставалась непоколебимой на протяжении более 2 млн лет «искрящейся» истории и лишь 200 лет назад в ней вспыхнул пожар?

Человеческая цивилизация пережила множество взлетов и падений — в репродуктивной, образовательной сферах, торгово-промышленном развитии — и достигла большого прогресса до 1800 г. Если добавить эффект усиления механизма положительной обратной связи, непонятно, почему устойчивого и стабильного экономического роста пришлось ждать до XIX в.

Эти единые теории роста очень вольно трактуют факты: в древние времена было низкое равновесие, сейчас — высокое, поэтому поведение древних должно отличаться от поведения наших современников. Ведь они не знали, как быть богатыми и иметь меньше детей, не считали важным их образование, не стремились к успеху в бизнесе, не представляли, что такое закон и порядок, уповали на насилие… С точки зрения сизифова роста, речь о котором уже шла выше, история не развивается линейно. Можно быть богатым, но иметь мало детей, придавать большое значение образованию, деловой культуре, судебной практике, миру и безопасности. Все это бывало уже неоднократно. Люди разбогатели не потому, что поведение человека изменилось, а потому, что его модель стала сильнее и распространилась. Это принципиально отличается от изменений, обычно описываемых через множественные равновесия.

Экономический рост подобен тучам на восходе солнца: оно уже в небе, но скрыто. Когда-то лучи, пробивающиеся сквозь облака, ошибочно принимали за что-то новое и невиданное, и ученые ломали голову над тем, как светило появляется из ниоткуда. Это очень сложная псевдопроблема. Цель моей книги гораздо скромнее: я лишь объясняю темные облака и описываю процессы от их рождения до исчезновения.

Конечно, туч, затмевающих свет, много. До сих пор общества окутаны самыми разными облаками. Я проанализирую только одно из них: этнический конкурентный отбор.

Тучи надвигаются слоями. Если, подняв голову, не увидишь солнца, возможно, причина в том, что его одновременно закрыло множество темных облаков. Здесь и сейчас нет существенной разницы между ними. Если нужно разграничить их по степени важности, то непосредственное влияние оказывают самые низкие облака. Но в масштабе истории цивилизаций если и есть такой слой, пусть и самый высокий, скрытый, это самые темные, толстые, долгие тучи. Конечно, именно он самый важный. Даже если все маленькие тучки в нижних слоях рассеются, люди не смогут увидеть солнце, но как только исчезнут самые высокие и большие, лучи проявятся быстро. Этнический конкурентный отбор — как раз те самые тучи.

Как рассеялось облако этнического отбора за последние 500 лет?

Вернемся к теории. Теперь, когда она объяснила ловушку бедности, нам нужно определить те детали, которые изменились: некоторые предположения со временем перестают действовать и способность сдерживать экономический рост либо ослабляется, либо обращается вспять, так что потенциал роста вырывается наружу. Я обнаружил в общей сложности четыре таких новых механизма, от малого к большому: первый — торговля вместо миграции, второй — изменение среды распространения знаний (книги вместо личного примера), третий — большой взрыв полезных продуктов, четвертый — системный конкурентный отбор.

В модели демографической воронки мы видели, что замена миграции торговлей возможна. За последние несколько столетий, с развитием транспорта и логистики, объем торговли резко возрос, а другие условия остались прежними. Направленная миграция из районов, ориентированных на продукты для выживания, в ориентированные на полезные продукты сократилась[99]. Это уменьшило силу этнической конкуренции и глубину дарвиновской ловушки.

Менялась и среда распространения знаний. Теория этнического отбора предполагает, что миграция — основной способ распространения знаний по миру. Эта гипотеза была выдвинута еще до того, как Гутенберг усовершенствовал печать наборным шрифтом. Раньше распространение сельскохозяйственных технологий сильно зависело от миграции. Начавшись из зоны Плодородного полумесяца, она вышла за пределы Северной Европы. Везде, где передавались гены, распространялись и технологии. В индустриальную эпоху, хотя темпы роста населения Европы были значительно выше, чем в других регионах на ранних стадиях индустриализации, она колонизировала Северную и Южную Америку, но в Китае, Японии и Южной Корее не произошло расовой замены, однако их жители освоили западные технологии. Ведь появился новый носитель — книги. Люди за пределами Европы смогли изучать западные технологии, но блокировать колонизацию. В результате связь между распространением технологий и генов была разорвана.

Действительно, революция книгопечатания в XV в. освободила разум, реформировала религию и способствовала распространению науки, но когда дело доходит до вклада в экономический рост, мы должны исследовать упомянутый косвенный механизм. Когда книг было немного, распространение знаний в основном зависело от мигрантов; оно обычно было ориентировано на продукты для выживания и снижало доход на душу населения во всем мире. Но в распространении книг не было такой предвзятости — пока экономическая отдача была высока, люди охотно учились. Поэтому после популяризации книгопечатания предпосылка этнической конкуренции (направленность миграции) постепенно ослабла. Это также позволило

Звучит по-прежнему слегка абстрактно. Чтобы понять этот механизм, мы можем провести безумный мысленный эксперимент. Представьте, что технологии, культура и институты современного Запада было бы невозможно описать в книгах, а распространение знаний должно было быть связано с распространением генов, так что живущие не на Западе не могли бы всему этому научиться. Что бы тогда произошло? Несомненно, различия в возможностях обучения сделали бы жителей Запада и других людей похожими на два разных вида. Так же, как наши предки Homo sapiens уничтожили неандертальцев, волна западной колонизации продолжала бы расти, порабощая и уничтожая народы, чьи способности к обучению были ограничены. Более того, это не обязательно означало благо для правителей мира: в этом процессе технологии, культура и системы западного общества, тяготевшие к продуктам для выживания, скорее взяли бы верх в колониальном безумии. В техническом плане это оружие, микробы и сталь, в культурном — социальный дарвинизм, а в системном — милитаризм и рабство. Через несколько сотен лет индустриализация, возможно, охватит мир, но уровень жизни вряд ли значительно вырастет[100].

Оба упомянутых механизма возникают из-за ослабления теоретических предположений. Со временем реальность отклоняется от предположений, меняются и выводы на основе исходных посылок. Поэтому, комментируя современное общество, мы не можем копировать теорию этнического отбора, тем более легкомысленно обвинять мигрантов в препятствовании экономическому росту. Этот аргумент не был справедлив даже для древних обществ[101], но сегодня, когда знания и логистика сильно глобализированы, он становится еще более огульным.

Взрыв полезных продуктов

Третий и четвертый механизмы исходят из смены ролей конкурентного отбора: из силы, сдерживающей увеличение доходов на душу населения, он превращается в силу, способствующую его росту. Вопрос о том, можно ли считать технологии, культуру или систему продуктом для выживания или полезным продуктом, вовсе не статичен.

Легко решить, что, когда полезный продукт станет продуктом для выживания, конкуренция преобразится и будет способствовать его распространению. Если он вносит существенный вклад в доходы, смена конкурентных ролей может привести к радикальным изменениям в образе жизни и резкому увеличению благосостояния. Более того, в математических и компьютерных моделях я обнаружил замечательное явление: если технология или культура постепенно превращаются из полезного продукта в продукт для выживания из-за изменений в среде, когда они меняют свою суть, то начинают быстро распространяться, производя огромное воздействие, совершенно непропорциональное скорости изменения их атрибутов. Поэтому я называю этот третий механизм большим взрывом полезных продуктов.

Почему возникает этот эффект? В главе 8 я рассказывал об «эффекте компенсации»: когда желание мигрировать ослабевает, разрыв между регионами увеличивается, что ведет к росту числа мигрантов. И тут начинает расти конкуренция. В модели конкурентного отбора между двумя регионами этот эффект можно выразить в виде формулы (процесс вывода см. в приложении, раздел «Модель демографической воронки»):

ЗдесьSозначает конкурентную силу, величину негативного влияния конкурентного отбора на благосостояние на душу населения в мире, а ω — параметр миграции. Если технологии или культуре присущи свойства продукта для выживания, соответствующий ей ω находится в положительном диапазоне. Но если технология или культура стала полезным продуктом и подавляется этническим конкурентным отбором, ω < 0. Чем меньше это значение, тем более заметны свойства полезного продукта. Эффект компенсации приводит к тому, что функция конкурентной силыS(ω) приобретаетS-образную форму, а максимальная скорость изменения достигается вблизи ω = 0.

Изменения в социальной среде вызывают корректировки ω. Если ω не пересекает нулевую точку (изначально было отрицательным и осталось отрицательным либо наоборот), то из-заS-образной формы функцииS(ω), пока ω достаточно далеко от нулевой точки, соответствующее изменение конкурентной силы окажется очень небольшим и его будет трудно обнаружить. Однако если ω пересечет нулевую точку при переходе от положительного значения к отрицательному (от продукта для выживания к полезному) или наоборот, конкурентная сила будет резко колебаться. Технологическая культура, которая изначально расширялась, сожмется и будет уничтожена; технологическая культура, первоначально зависевшая от этнического отбора, в результате конкуренции распространится по всему миру. Последнее называется «большим взрывом полезных продуктов» (рис. 11.1); это замечательное явление, вызванное компенсационным эффектом.

Рис. 11.1.Большой взрыв полезных продуктов

Для наглядности начну с примеров из мира природы. Мы много раз рассуждали о высоте секвойи, говоря, что это полезный продукт и инструмент для индивидуальной конкуренции. Разве этническая конкуренция не подавляет ее? Почему секвойи вырастают такими высокими, преодолевая мальтузианскую ловушку?

Причина — в большом взрыве полезных продуктов. Высота, которая поначалу использовалась в индивидуальной конкуренции, помогает секвойям не только соперничать с «товарками», но и сдерживать рост других растений. Те не могут стать такими же высокими и получить достаточно солнечного света, поэтому других растений в секвойном лесу очень мало, только земля и мох. Пространство этого большого участка почвы монополизировано. Высота внезапно стала для секвойи продуктом для выживания.

Наш мозг, возможно, также стал результатом большого взрыва полезных продуктов. Его объем более чем вдвое больше, чем у млекопитающих аналогичного веса, но это дорого обходится: мозг составляет всего 2% массы тела, однако он потребляет около 20% энергии, кислорода и кровоснабжения. Поскольку жестокие «дворцовые разборки» в человеческом обществе не благоприятствует простодушным, личная конкуренция вынудила нас обеспечивать дорогостоящую полезность мозга. Но если бы естественный отбор оставался на этом уровне, человеческий мозг не стал бы намного больше. Правда, интриги происходят не только внутри племен, но и между ними и даже отражаются в коллективных стратегиях охоты на другие виды. Изобретательные племена расширялись, глупые — сокращались.

Миллионы лет, пока мозг стремительно увеличивался, этнический отбор был силой, действующей в том же направлении, что и индивидуальный. Полезные продукты стали продуктами для выживания, поэтому объем мозга вырос, как и высота секвойи.

Однако я по-прежнему называю высоту секвойи и объем мозга полезными продуктами, поскольку их взрывное распространение после того, как они станут продуктами для выживания, обычно попадут в узкое место. Подавив другие растения, секвойи продолжат расти и бороться за жизненное пространство друг с другом. Мозг становится больше до определенного момента, а потом внезапно возрастает вероятность тяжелых родов. Хотя эти полезные продукты когда-то стали продуктами для выживания, со временем они вернулись к своей истинной природе.

В общем, внутри этнических групп и биологических видов используются инструменты индивидуальной конкуренции. Если их можно пустить на борьбу между этническими группами или биологическими видами, у этого инструмента появляется возможность пережить большой взрыв полезного продукта.

За многими серьезными переменами в истории человечества также слышны отголоски этого взрыва.

Долгие войны между городами-государствами научили древних

Взрыв, еще глубже повлиявший на историю, чем экспансия династии Юань, — промышленная революция. Если ее также рассматривать в этом ключе, главными действующими лицами будут такие полезные продукты, как уровень грамотности и обрабатывающая промышленность.

С грамотностью все просто: после протестантской Реформации она изначально была нужна для чтения Библии (полезный продукт), но после перемен в социальной среде повышение ее уровня способствовало популяризации науки и пробуждению национального самосознания. Служа обороне, колонизации и заграничным военным походам, полезный продукт стал продуктом для выживания.

Что касается обрабатывающей промышленности, я уже упоминал объяснение гипотезы меркантилизма, данное Адамом Смитом: использование обрабатывающей промышленности для получения положительного сальдо торгового баланса и накопления большего количества золота и серебра в мирное время помогает облегчить экспедиции во время войны. Это одна из логических трансформаций производства от полезных продуктов к продуктам для выживания. Любая империя и город-государство, которые добились небольшого успеха в производстве, открыли цикл от процветания народа к сильной стране. Само по себе развитие обрабатывающей промышленности не редкость, редкость — превращение достижений в этой сфере в инструменты для поддержания власти и совершенствования вооружений. Раньше этот вопрос был крайне сложным, и только когда человечество освоило технологию плавки бронзы и железа, обрабатывающая промышленность приобрела оборонное значение. Только когда передовая технология была дополнена меркантилистской системой, возникли страны, чья обрабатывающая промышленность стала меньше походить на полезный продукт, но оказалась ближе к продуктам для выживания. Вот тогда и вспыхнула искра цивилизации.

Цикл от производства к национальной обороне, от богатства к силе и от силы к богатству наконец укрепился, опираясь на использование огнестрельного оружия и ископаемых источников энергии (уголь, нефть и природный газ). Силы, препятствовавшие объединению рынка, были разбиты в пух и прах артиллерией, а маневры моторизованных войск на большие расстояния затмили кавалерию. Время обучения стрельбе из винтовки составляло всего 1/10 от времени обучения дальнобойных и конных лучников; огневая мощь пулеметов сводила на нет преимущества храбрости, быстроногих скакунов, остроты мечей и крепости луков… С учетом новых технологий режим должен был иметь винтовки и пушки и использовать ископаемую энергию, чтобы выжить.

Теоретически независимо от конкуренции этнических групп у людей есть много способов увеличить потребление полезных продуктов. Но подавляющее большинство таковых подобны каменным статуям на острове Пасхи, которые появились благодаря кратковременным избыткам ресурсов и ослаблению этнической конкуренции, расположены на задворках мира и практически незаметны. Чтобы полезный продукт оказал подрывное воздействие на человеческое общество, он должен обладать атрибутами продукта для выживания и привлечь антагонистическую силу в рамках этнической конкуренции.

Не промышленность выводит человечество на путь процветания. Хоббиты в маленьком поселении Шир во «Властелине колец» тоже жили не бедно. Но есть долгосрочный и реальный способ сделать всю страну богатой. До сих пор человечество на ощупь вышло только на промышленную революцию, а не революцию каменных статуй, одежды, живописи, не говоря уже о сексуальной революции и революции стимуляторов. Каменные статуи, одежда и картины могут повысить уровень жизни. Пофантазировав, мы можем даже представить высокоразвитый разумный вид с каменной цивилизацией. Но в реальном обществе подобного не случалось (за исключением изолированного острова Пасхи), потому что это нарушает основной принцип этнического конкурентного отбора.

Осознав эту истину, я немного расширю сферу обсуждения, чтобы рассказать о влиянии и вкладе в социальное развитие кочевой цивилизации. Некоторые читатели, дойдя до «пищевой цепочки цивилизаций» в части II, подумали, что я критикую деструктивность кочевников. На самом же деле я рассматриваю противостояние между сельским хозяйством и скотоводством с трех точек зрения.

Кочевая цивилизация действительно препятствовала экономическому росту земледельцев. Это простейший вывод, который дает нам теория этнического отбора.

Теория говорит нам, что даже без географической «кувалды» сибирских степей в аграрной цивилизации существуют формы этнической конкуренции, ограничивающие рост дохода на душу населения. Мирная краткосрочная направленная миграция не уступает по мощи войне. Сдерживающее влияние кочевой цивилизации на развитие общества земледельцев не так серьезно, как кажется.

Если копнуть глубже, теория этнического конкурентного отбора также наводит на мысль, что война между аграрными и скотоводческими районами, возможно, сыграла важную роль в формировании цивилизации. Рост производства полезных продуктов может быть бесконечным. Большинство форм процветания в аграрных районах скорее показательные, их богатство не приводит к силе. Перефразируя известное изречение из «Луньюя» Конфуция, богатство, не подкрепленное «силой», для «страны» — что облака в небе. На них нельзя долго полагаться, и можно ли обвинять проливной дождь в бессердечности? В конфликте между двумя цивилизациями — кочевничества и земледелия — люди убивали друг друга, истекали кровью, падали и снова вставали, разными путями продвигались на ощупь в крови и слезах и наконец нашли способ прорваться — он означал одновременно и богатство, и силу. Все, что осталось, сдул ветер и смыл дождь. Только обрабатывающая промышленность при определенных технических условиях в сочетании с политической и судебной реформой наконец завершила цикл богатства и силы и с тех пор исчезла из поля зрения.

Были ли древние когда-нибудь богаты? Да. Случалась ли у них когда-нибудь репродуктивная революция, когда при всем богатстве они заводили меньше детей? Случалась. Более того, не один и не два раза, а тысячи, сотни тысяч и миллионы! Почему же они до сих пор не смогли перейти к состоянию высокого равновесия в единой теории роста? Потому что проблема заключается не в мальтузианском механизме, а в этническом конкурентном отборе. Тысячи лет люди шли на ощупь и перепробовали бесчисленное множество полезных продуктов, прежде чем отыскали ту самую узкую дверь. Точно так же, как секвойя во многом монополизирует солнечный свет и управляет своей средой благодаря большому взрыву полезного продукта.

Но точно так же, как высота ствола секвойи, полезные продукты нашего общества, как правило, возвращают себе прежний статус после превращения в продукты для выживания и большого взрыва. Экспансии что древних греков, что монголов был предел. После стабилизации границ любое сражение считается гражданской войной. Таким образом, военная технология в итоге из продукта для выживания снова превратится в полезный в более широком масштабе. Промышленная революция не исключение. Европейцы когда-то покорили мир с помощью обрабатывающей промышленности и

Многоуровневый конкурентный отбор

Чтобы упростить анализ, теория полезных продуктов определяет их как конфликт интересов между личностью и коллективом. Однако общество разделено на многие уровни: страны, провинции, округа, поселки, деревни, домохозяйства, персоналии. Пока существуют конфликты интересов в выживании и воспроизводстве между двумя соседними уровнями, мы можем различать продукты для выживания и полезные, принадлежащие к соответствующим уровням. Следовательно, в широком смысле то, что описывает теория полезных продуктов, на самом деле представляет собой конфликт между конкуренцией на низком уровне и на высоком. Культура, технология или товар могут быть продуктом для выживания в деревне и полезным продуктом на уровне поселка и округа, но по достижении провинциального и государственного уровня могут вновь стать полезным (вспомним определение: он способствует выживанию человека, но становится препятствием для выживания коллектива. В данном случае это то, что способствует выживанию деревни, но не поселка и округа). Степень, до которой это распространится, зависит от суммы двух сил на всех уровнях, от того, какая из них больше, а какая меньше.

Иногда экзистенциальные интересы большого сообщества могут противоречить интересам малого, но при этом согласуются с индивидами, находящимися в самом низу иерархии, поэтому полезные продукты малого сообщества становятся продуктами для выживания в большом. Например, европейская традиция индивидуализма во многом проистекает из личных интересов христианской церкви. Когда верующий умирает, будет ли его наследство оставлено семье или пожертвовано храму? Если второе, то как избежать скандала с семьей? Это зависит от идеологического воспитания. Чтобы получить большее наследство, церковь призывает людей избавиться от контроля семьи и добиваться независимых имущественных прав[102]. Это необязательно тщательный расчет священника, поскольку церкви также конкурируют между собой. В гонке выживания наиболее приспособленных победили те, кто лучше впитывал ресурсы[103].

Взаимодействие страны и семьи происходит по сходной логике. Чтобы получить больше ресурсов и инвестировать в конкуренцию между странами, правительство намеренно подавляет силу рода и семьи[104]. Есть мнение, что независимость личности от семьи — ключевое условие начала экономического роста нации. Если взглянуть на взаимодействие между отдельными людьми и семьями, то окажется, что личная независимость как полезный продукт не имеет будущего. Однако с развитием общества появились институты, такие как государство и церковь, которые стоят выше семьи, и их интересы вступают в противоречие с ее интересами. Если интенсивность конкуренции между странами превышает остроту конкуренции между семьями, общество и культура склонны превозносить значение государства и принижать семью, так что разобщенные индивиды будут привязаны к стране и независимыми от семьи. В данном случае централизация организаций высокого уровня играет роль спускового крючка для взрыва полезных продуктов.

Это так называемый групповой многоуровневый конкурентный отбор.

Парадокс спящего вулкана

Выше описаны три новых механизма, вдохновленных теорией группового конкурентного отбора, которые могут частично объяснить современный экономический рост. Однако эти механизмы можно рассматривать как второстепенные по сравнению с четвертым, о котором я сейчас расскажу.

Этот механизм, подобный большому взрыву полезных товаров, также основан на смене ролей в конкурентном отборе, но способствует этому совершенно иное. Это эндогенное критическое явление, которое встречается только в системной конкуренции.

Многие думают, что это клише. «Это непросто. Хорошая система приносит экономический рост, а тот способствует распространению системы. Это процесс положительной обратной связи». С тех пор как Дарвин опубликовал «Происхождение видов», идея конкурентного отбора проникла в тысячи исследований социальных систем, особенно в институционалистской интерпретации экономического роста. Следы таких идей встречаются повсеместно. Однако у таких исследований есть общая неразгаданная тайна, которую я называю парадоксом спящего вулкана.

В 1993 г. научный руководитель моей докторской диссертации Брэдфорд Делонг и его сосед по комнате в Гарварде Андре Шрайвер опубликовали статью «Принцы и торговцы». Они обнаружили, что между 1000 и 1800 гг. н. э. в европейских городах при автократических монархах темпы прироста населения были ниже, чем, например, при парламентском правлении. Делонг и Шрайвер объясняли этот феномен хищнической природой автократий. Хотя это объяснение не согласуется с фактами[105], обнаруженный феномен по-прежнему остается убедительным доказательством системного взгляда на экономический рост. Однако это явление также поднимает вопрос: поскольку автократические монархии препятствуют росту (городского) населения, почему они доминировали в мире вплоть до Нового времени и не были ликвидированы ранее?

Приведу еще один пример. В своей последней книге «Пагубная самонадеянность» Фридрих Хайек, лауреат Нобелевской премии по экономике 1974 г., полностью сосредоточился на системной конкуренции (в книге она называется эволюцией). Он полагает, что свободная рыночная экономика, как своего рода «стихийный порядок», — система, которую общество тысячелетиями оттачивало в конкурентной борьбе, чтобы отделить зерна от плевел, поэтому мы должны благоговеть перед ней; а плановая экономика самонадеянно нарушила спонтанный порядок и потому обречена на провал. Но Хайек не объяснил, почему, если спонтанный порядок настолько хорош, а цивилизация развивалась на протяжении тысячелетий, она по-настоящему взлетела только 200 лет назад[106].

Этот парадокс также отражен в вышедшей в 2012 г. книге «Почему одни страны богатые, а другие бедные»[107], которая привлекла большое внимание и критику. Чтобы продемонстрировать преимущества инклюзивной системы, Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон на большом количестве примеров древних обществ попытались проиллюстрировать: как только страна начинает участвовать в политической жизни, экономика взлетает; как только каналы для политического участия закрываются, экономика приходит в стагнацию и рушится. Не будем говорить о том, насколько их обзор точный, а определение политического участия узкое. Обсуждение экономического роста на примере древних обществ уже противоречит мальтузианской ловушке: если бы там также существовали хорошие системы, достаточные, чтобы инициировать положительную обратную связь между системой и ростом, разве цивилизация не выбралась бы из мальтузианской ловушки давным-давно? Я называю это парадоксом спящих вулканов. Про них целыми днями говорят, что они активны (положительная обратная связь между системой и ростом), но почему они тогда не извергаются?

В переписке по электронной почте профессор Робинсон пояснил мне, что они с Аджемоглу считали, будто мальтузианской ловушки не существует, поэтому Мальтус никогда не упоминался в книге. Хотя профессор и не говорил об этом прямо, судя по его исследовательской биографии, он отрицал мальтузианскую ловушку, чтобы избежать парадокса спящего вулкана. Ее существование предполагает, что древние общества не могли бы иметь положительной обратной связи между экономикой и системой; не означало бы это, что теория, изложенная в их книге, неверна? Потому-то они сказали, что вулкан был вовсе не

Я понимаю, почему старшее поколение ученых вынуждено было прятать голову в песок, и, полагаю, они сами давно осознали этот парадокс. Хотя никто не смеет сказать об этом прямо, есть три способа справиться с этим. Первый — то, что сделали Аджемоглу и Робинсон, просто отрицая мальтузианскую ловушку или вообще не упоминая Мальтуса. Второй — отложить появление «хороших систем» до современности, описывая определенный институт как необходимое условие роста и беспрецедентное новое изобретение, до появления которых мир был погружен во тьму. Третий способ — размывание взаимосвязи между системой и ростом. Говоря о системе, меньше упоминать о росте, говоря о росте — меньше упоминать систему или переводить разговор на другую тему, хвалясь, что не интересуешься эпичными повествованиями. Все эти решения без исключения — страусиные, серьезно подрывающие убедительность системного взгляда на экономический рост.

Я согласен с ценностью институтов для экономического роста. Однако с ним связаны две проблемы, которые не были решены. Первая — идеологические предрассудки. На взгляды ученых слишком сильно повлияла холодная война между США и СССР, и их понимание того, «что такое хорошая система», односторонне. Вторая проблема — парадокс спящего вулкана.

Если системный взгляд на экономический рост хочет завоевать уважение, которого он заслуживает, эти две проблемы должны быть решены. В главе 13 я посвящу время анализу первой проблемы, а в этой мы будем решать вторую при помощи новой модели. Отрадно, что модель, с помощью которой я тогда пытался разрешить парадокс спящего вулкана, случайно дала новое объяснение происхождению современного экономического роста.

Модель системной конкуренции

Далее я опишу модель компьютерной симуляции с очень простой структурой. Как известно, когда для модели трудно получить аналитическое решение, альтернативным методом становится цифровое моделирование.

Представьте себе мир, похожий на шахматную доску размером 20×20, с общим количеством квадратов 400. Верхняя и нижняя границы, а также левая и правая соединены, и каждая клетка представляет какой-то регион. Здесь есть только две системы: спартанская и афинская. Каждый регион обладает адаптивностьюF, которая меняется со временем. Выражение для обозначения адаптивности очень простое:

F=ME.

M— это мультипликатор. Для регионов со спартанской системой он высок,M= 1; для регионов с афинской системой низок,M= 0,8. Однако экономический масштабЕв регионах афинской системы увеличился на 2% за период, а в регионах спартанской системы роста не наблюдалось. Поэтому зоны афинской системы также называются зонами роста, а спартанской — зонами застоя.

Эта установка может быть предвзятой в отношении Афин и Спарты. К счастью, говоря о потребностях модели, нам не нужно слишком активно связываться с греческой историей, думайте о них как о «Бибе» и «Бобе». Я использую названия «Афины» и «Спарта», поскольку, даже если у людей и есть предубеждения против этих двух концепций, это почти «универсальные» предубеждения. Они давно стали частью основного нарратива истории человечества. Если Афинами назвать супрематизм цивилизации с низким мультипликатором и высоким темпом роста, а Спартой — супрематизм цивилизации с высоким мультипликатором и низким темпом роста, читатели смогут очень наглядно понять эту пару концепций.

АдаптивностьFпредставляет собой произведение мультипликатораMи экономического масштабаE. Он измеряет способность региона поддерживать и распространять свою систему. В каждый период (примерно 10 реальных лет) каждый регион имеет вероятность резкого спонтанного перехода в другую систему 1‰ (для 400 регионов, вместе взятых, такой переход не редкость).

В то же время между регионами существует системная конкуренция. Мы велели компьютерной программе случайным образом выбрать µ×Nобластей после окончания каждой фазы перехода и провести повторное извлечение. Здесь μ — мера интенсивности конкурентного отбора, которая называется коэффициентом интенсивности конкуренции, аN— общее количество регионов. В базовом моделировании μ = 100% иN= 400, поэтому в базовой модели извлекается 400 регионов за период. Для каждого извлеченного региона мы случайным образом выбираем один из четырех соседних и позволяем первому использовать систему последнего со следующей вероятностью:

ЗдесьF— адаптивность первого региона (который был извлечен, чтобы быть зараженным системой), аF’ — адаптивность второго (прилегающий регион, который экспортировал систему). Например, если мы выбираем регион с адаптивностью 60, а затем соседний, расположенный от него к востоку, западу, северу или югу, с адаптивностью 40, то вероятность того, что первый примет систему второго, составляет 40/(60 + 40) = 40%. Если системы в обоих регионах по сути одинаковы, ничего не изменится. Если разные, то системное заражение будет происходить в соответствии с формулой.

Уровень адаптивности афинской системы снизился на 20%, при этом она получила прирост 2%. Первое — статический, или «горизонтальный (выравнивающий)», эффект, а бонус в размере 2% — динамический, или «эффект роста». Согласно этому набору параметров, в течение 10 периодов (100 лет) преимущества роста афинской системы смогут покрыть ее горизонтальные недостатки.

В экономике эффект роста обычно превосходит горизонтальный в среднесрочной и долгосрочной перспективе. Но в этой модели есть еще одна переменная: между регионами существуют конкурентные отношения. Постигнет ли преждевременная кончина системы, которые жертвуют краткосрочными интересами ради долгосрочных выгод, не оставляя себе времени реализовать потенциал роста?

На первый взгляд конкурентный отбор вряд ли даст серьезный эффект. Ведь любой афинский регион может крепко встать на ноги всего за 10 периодов. Есть высокая вероятность, что он распространит свою систему. При таком количестве экспериментальных возможностей в 400 регионах, пока кто-то переживает летаргический период, эффект роста может превзойти горизонтальный. Поэтому изначально я не возлагал особых ожиданий на результаты моделирования и рассматривал их просто как упражнение в программировании.

Однако результаты моделирования превзошли все мои ожидания. На рис. 11.2 показаны две типичные истории, моделирующие 15000 периодов. Кривая отмечает изменение доли зоны роста со временем. Сплошная черная линия — история, смоделированная при интенсивности конкуренции µ = 100%, серая пунктирная — при µ = 20%. Начальный коэффициент площади роста был установлен на уровне 5%. На самом деле его значение неважно. Даже если доля начальной области роста будет установлена равной 95%, тенденция сплошной черной линии останется прежней: область роста быстро достигнет дна и перейдет в долгосрочный спад, а затем внезапно придет в движение примерно через 10000 периодов.

Рис. 11.2.Изменение доли афинских регионов со временем

История моделирования при низкой интенсивности конкуренции (µ = 20%) ничем не примечательна. Эффект роста быстро превзошел горизонтальный. После того как афинская система стала доминировать, доля зон роста начала колебаться на высоком уровне.

В истории моделирования высококонкурентного отбора (µ = 100%) возникли три очень странных явления:

1. В течение 10000 периодов доля зон роста долго была низкой.

2. После длительного экономического спада доля зон

3. После пика роста доля этих зон резко сократилась, и с тех пор история, похоже, вошла в состояние шока противоположностей.

В модели экономический рост исходит из афинского региона, поэтому по мере изменения пропорции экономический рост всего мира переживает процесс «долгая стагнация — взрывной рост — резкое падение — снова стагнация — снова скачкообразный рост — опять коллапс…» (рис. 11.3). Стадии стагнации и роста настолько очевидны, что их можно четко разделить на «изначальный Темный век», «эру роста», «второй Темный век», «вторую эру роста» и «третий Темный век»…

Рис. 11.3.Изменение среднего экономического масштаба в зависимости от изменения доли зон роста

Я смоделировал историю 10000 раз с одними и теми же параметрами (μ = 100%), случайным образом извлек 10 выборок и отобрал данные за 20000 периодов (рис. 11.4). Эти 10 образцов в основном воплощают три вышеуказанные характеристики. Если момент, когда доля зоны роста впервые достигает 25% (Т25%), считать началом перехода, а момент, когда она впервые достигнет 50% (Т50%) в течение 1000 периодов после начала перехода, — зрелостью, то я рассчитал моменты, в которые начались эти 10000 смоделированных переходов, и время, необходимое, чтобы они созрели.

Рис. 11.4.Десять случайных выборок из 10000 симуляций

Как показано в табл. 11.1, долгие Темные века и быстрые переходы стали общими характеристиками моделируемой истории при высоком конкурентном отборе. Интенсивность конкуренции вроде бы высока, но коэффициент µ = 100% может занижать ее интенсивность. Отказ от системы и ее распространение — обычное дело в реальном мире. Советская Россия начала подъем после Первой мировой войны, и всего 30 лет спустя, после Второй мировой, престиж страны достиг пика. Более 50 стран одна за другой перешли к социализму под влиянием СССР. Однако через полвека Советский Союз распался, и почти все соцстраны отказались от старой системы и обратились к Западной Европе и США в поиске системной модели. Взгляните на Китай. В Новейшее время он пережил религиозный режим (Небесное царство великого благоденствия тайпинов), сверг традиционную империю (правительство Цин), познал компрадорский буржуазный режим (Китайская Республика 1912–1949 гг.), испытал на пути к социализму перипетии плановой экономики и, наконец, принял политику рыночной экономики. Почти каждое системное изменение опиралось на опыт других регионов: Японии, Великобритании, Франции, России, США, а также Сингапура, Южной Кореи и Гонконга. И все это всего за 200 лет. Реальной индустриализации потребовалось всего чуть больше 100 лет, чтобы вызреть. В 10000 симуляций, даже если μ = 100%, переход от начала к зрелости занимал в среднем 119 периодов (Т50%—Т25%), что в сумме составляет 1190 лет. На основе этих сравнений видно, что коэффициента интенсивности конкуренции μ = 100% может быть недостаточно для описания системного конкурентного отбора в реальной истории.

Таблица 11.1.Статистика времени перехода в 10000 симуляций истории

Сравнение эффекта роста и горизонтального эффекта часто встречается в модели экономического роста. Всякий раз исследователи почти инстинктивно добавляют: эффект роста подавит горизонтальный, особенно когда то, что вызывает беспокойство, как раз оказывается эффектом роста. Приведенное выше моделирование свидетельствует о том, что как только будет введен конкурентный отбор, горизонтальный эффект нивелирует эффект роста. Самостоятельно последнему достаточно 10 периодов, чтобы покрыть горизонтальный эффект. Однако, как только вводятся глобальные масштабы конкуренции, время, необходимое горизонтальному эффекту для подавления эффекта роста, увеличивается на 3 порядка.

Горизонтальный эффект подавил эффект роста, который и так был больше, чем я ожидал. Что еще более странно, в этих 10000 симуляций эффект роста мог каждый раз преодолевать давление горизонтального, и как только начинался переход, область роста быстро расширялась.

Вы, должно быть, представили себе картинку, нарисованную профессором Кларком: поворот кривой дохода на душу населения почти на 90° вверх около 1800 г. (это также относится к общему объему мировой экономики, численности населения и другим показателям). Да, если вы «наденете» на модель «шкурки» населения и ВВП, показатели будут следовать траектории, которая в каждой симуляции полностью соответствует реальной истории: долгий период стагнации, за которым наступает взрывной рост (рис. 11.3). Единственная разница в том, что эра роста в моделируемой истории внезапно уступит место второму Темному веку; в реальном мире этого еще не произошло. Это не означает, что такого никогда не будет. В конце концов, если отсчитывать от промышленной революции, человечество вошло в эпоху роста всего 20 периодов (200 лет) назад. А если за отправную точку перехода принять 1492 г., когда Колумб открыл Новый Свет, то это было всего лишь чуть больше 500 лет назад.

Сходство пугает. Имеет ли эта модель отношение к реальной истории? Если да, когда наступят вторые Темные века? Неужели наша цивилизация рухнет? Чтобы ответить на все эти вопросы, необходимо понять механизм модели и найти в нем связь с реальным миром. Применять модели к истории без понимания лежащего в ее основе механизма — все равно что объяснять взлеты и падения династий на примере того, как зацветают и увядают цветы. Эта метафора — как счастливое совпадение в гадании, к которому нельзя относиться серьезно. Но если прояснить механизм и он окажется связанным с реальностью, то, какими бы отвратительными ни были предсказания модели, люди уже не смогут скрывать недуг и бояться лечения.

Исторические часы

Чтобы понять механизм модели, можно начать с более удивительного явления.

На рис. 11.5 приведена диаграмма распределения частоты точки, когда доля областей роста впервые за эти 10000 симуляций превысила 25%. Моменты начала перехода распределены в форме колокола. Это очень странно. Если диаграмма выше слева и ниже справа, у самого перехода нет правил, которым нужно следовать, и вероятность перехода, происходящего в каждый момент, примерно одинакова (аналогично экспоненциальному распределению без памяти). Но распределяется он в форме колокола. Иными словами, когда история достигнет определенного момента, вероятность перехода значительно возрастет.

Рис. 11.5.Частотное распределение времени, когда доля областей роста впервые достигла 25%, в 10000 симуляций истории

Судя по рис. 11.4, в течение долгого Темного века в зоне роста среди черноты ночи вспыхивало лишь несколько светлячков, как будто ничего не произошло и не может произойти. Но колоколообразное распределение означает, что в гнетущей аморфной тишине медленно тикают исторические часы. В определенный момент количественные изменения приводят к качественным, и происходит переход. Что именно это за часы? Каково это накопленное количественное изменение?

Я до сих пор помню, как впервые запустил программу Matlab (ПО для научных вычислений) для выбора системы. Я не знал, сколько времени потребуется для работы программы, поэтому установил время на 1000 периодов. Один период составляет 10 лет,

Поскольку одна симуляция не занимает много времени, я постепенно увеличил время выполнения до десятков тысяч периодов. В этот момент я впервые увидел поворот под углом почти 90°. Я не воспринял этот результат всерьез и решил, что после десятков тысяч итераций некоторые значения отклонились от соответствующего диапазона, что привело к ошибке программы. Как могла программа, которая бесперебойно работала в течение 10000 периодов, внезапно сойти с ума, если не из-за ошибки?

После неоднократной проверки кода и данных, подтвердив отсутствие ошибок в программе, я задумался, насколько эти графики соответствуют реальной истории, и был шокирован. С тех пор как я впервые открыл для себя теорию этнического отбора, я никогда не пребывал в таком мощном трансе.

Позже, при моделировании 10000 периодов, компьютер работал круглые сутки. Поначалу я думал, что увижу экспоненциальное распределение времени перехода, и готовился уделить результату целую главу в диссертации. Даже название придумал — «История не помнит» (если вероятность перехода в каждый момент времени одинакова, т. е. возникновение перехода не имеет ничего общего с историей до него, то его время будет распределено экспоненциально и история ничего не запомнит). Когда программа завершила работу и появилось сообщение о колоколообразном распределении, я был шокирован: как-то все очень странно. История не помнит, как же! Есть у нее память, да еще и крепкая, тогда-то и появится распределение в форме колокола. Но как история запоминает? Что это за часы, которые тикают и тикают глубоко под видимостью застоя?

Чтобы ответить на этот вопрос, я нарисовал процесс эволюции относительного ранжирования зоны роста с точки зрения адаптивности, обратив особое внимание на перемены, что произошли до и после перехода. Я пометил каждую область роста черной точкой, оставив область застоя пустой, и ранжировал все регионы в соответствии с их адаптивностью, вертикально от высокого к низкому, а затем представив на горизонтальной оси в хронологическом порядке (рис. 11.6, для наглядности я уменьшил количество регионов при моделировании с 400 до 100).

Рис. 11.6.Червеобразные линии, которые часто появляются накануне перехода

После множества экспериментов я обнаружил, что для каждого перехода можно точно определить место. Аккурат перед переходом на верхнюю часть позиции рейтинга появится черное пятно, образующее червеобразную линию, которая будет идти по диагонали вверх. Черная точка — область роста. Уже в начале линии совокупный объем экономики находился возле высоких показателей, но из-за скидки мультипликатора афинской системы адаптивность еще не достигла вершины. Однако она уже обладала достаточной экономической мощью и смогла благополучно поддерживать собственную систему в течение определенного времени. Афинская система привела к экономическому росту, поэтому рейтинг адаптивности региона неуклонно повышался и постепенно достиг пика. В это время на графике появятся вторая и третья червеобразные линии. Переход происходит естественно. В одно мгновение черные точки (области роста) почти заполнили вертикальный ряд, словно занавес, падающий на сцену. Большинство регионов присоединились к афинской системе.

Эти линии показывают, как происходят переходы. Ключ к ним — появление афинского региона, экономика которого настолько сильна, что, даже несмотря на скидку мультипликатора, его адаптивность намного выше, чем у окружающих регионов. Только так можно гарантировать, что он повлияет на другие системы, а не наоборот. Этап червеобразной линии — финишная прямая в достижении пика цивилизации. Когда регион вышел на нее, переход во всемирном масштабе случился не сразу, поскольку его мощности было недостаточно, чтобы потрясти весь мир на ранней стадии спринта, ему нужно было выждать время и наступление своего часа. На появление второй и третьей линий влияет первая. Их концентрированное возникновение не случайно. Первоначально лидирующий регион в процессе развертывания влияния распространит свои институты на одну или две экономики, которые сами уже достаточно сильны. Им необязательно соседствовать; регионы между ними окажутся под влиянием самых ранних «цивилизованных» регионов и начнут двигаться в сторону афинской системы, а взаимодействие между ними и их преемниками заставит последних двигаться в ту же сторону. В результате в окружении зон роста финишная прямая последователя будет намного легче, чем для тех, кто рискнул первыми, у него меньше шансов погибнуть. Следовательно, червеобразные линии либо не появятся, либо после появления сразу соберутся вместе, что приведет к взрывообразному переходу в большей части мира.

Когда я впервые увидел серию червеобразных линий, мне вспомнились три страны: Великобритания, Франция и Германия (около номера 6600 на рис. 11.6 есть еще нереализованные «Нидерланды»). Если мы свяжем описанный выше процесс с реальной историей, не останется сомнений в том, что первой искрой была Британия. После сотен лет спринта на финишной прямой совокупная национальная мощь страны достигла первого места в мире, и она стала лидером промышленной революции. Британская система, культура и технологии распространились во Францию, Германию, США, Россию и Японию… и мир вступил в индустриальную эпоху.

Почему переходы распределены в форме колокола? Чтобы ответить на этот вопрос, надо отойти от условия триггера к переходу. Толчком к переходу становится появление зоны роста. По сравнению с другими регионами эта область достаточно сильна, чтобы пережить уменьшение мультипликатора на финишной прямой примерно на 10–20-й период и наконец достичь вершины, а также своей лидирующей адаптивностью стимулировать переход во всем мире. После 10000 периодов моделирования оказалось, что для достижения этой точки потребовалось самое меньшее 1654 периода и самое большее 24985 периодов. Почему такая область не может появиться в начале моделирования? Это связано с тем, что в первый период моделируемой истории экономическая мощь всех регионов предполагается равной. В высокооднородном мире недостаток мультипликатора зоны роста еще более фатален, поэтому ей трудно пройти кризисную стадию финишной прямой.

Когда спринт этой искры станет безопасным? Придется подождать, пока не возникнет огромная разница в экономической мощи между регионами. Если она достаточно велика, то экономически мощный регион, который в силу перехода или заражения выберет афинскую систему, будет иметь высокие шансы пройти стадию рывка к финишу и в итоге разжечь пожар.

Я рассчитал коэффициент Джини для экономического масштаба регионов в моделируемой истории (см. рис. 11.2) и наблюдал, как он менялся со временем. Как показано на рис. 11.7, когда весь мир на одном уровне, а доля зон роста составляет менее 10%, разница в размерах экономики между регионами неуклонно увеличивается (коэффициент Джини измеряет степень неравенства). В конце концов, переход произошел при коэффициенте Джини около 0,75. Я использовал данные 10000 экспериментов, чтобы исследовать взаимосвязь между частотой перехода и коэффициентом Джини до перехода, и, конечно, обнаружил, что вероятность

Рис. 11.7.Стабильный рост коэффициента экономической мощи Джини между регионами в моделированной истории

До того как люди вступили в аграрную эпоху, из-за ограничений в методах и эффективности производства они могли выживать только племенами, численность которых вряд ли могла превышать тысячу человек. В таких условиях коэффициент Джини для экономического масштаба между разными политическими образованиями должен оставаться очень низким, поэтому общество не может полагаться на неравномерные накопления, чтобы вызвать обратный эффект конкурентного отбора и тем самым вырваться из ловушки бедности.

Развитие сельского хозяйства создало технические условия для стремительного роста коэффициента Джини среди политических образований. Хотя история человечества насчитывает миллионы лет, единственный раз, когда у него был реальный шанс вырваться из ловушки бедности, — короткий период через 10000 лет после аграрной революции.

Более того, теоретически для неравномерных накоплений потребуются тысячи лет. В модели экономическая мощь региона определяется общим количеством времени, в течение которого он находился под афинской системой. Поэтому невозможно, чтобы регион без цивилизационных традиций вдруг превратился в «маяк индустриализации». Регион, где появляется искра, должен быть представлен большой страной, способной противостоять негативному влиянию окружающих этносов.

Более абстрактно коэффициент Джини отражает возможности выживания ведущих режимов. Если мы хотим изменить роль конкуренции на противоположную, нужно дать им пространство для проб и ошибок.

Чтобы помочь читателям лучше понять эту логику, приведу аналогию с отношениями между людьми. Представьте себе «общество кур с вороньими глазами»[108], в котором все мелочатся, скряжничают, плетут интриги и пресмыкаются, ненавидят и остерегаются друг друга. Щедрые и скромные будут нести потери при каждом взаимодействии. Однако мы предполагаем, что, если такое поведение удастся сохранить, со временем репутация щедрого человека будет распространяться, привлекать сотрудников и последователей, и в итоге он станет богатым и сильным. Как бы развивалось такое общество, если бы его смоделировали в компьютерной программе?

Мы можем скопировать выводы модели конкуренции. Щедрость будет долго подавлена, поскольку большинство таких людей погибли в смутные времена, не успев прославиться, или обанкротились и умерли, или от отчаяния переметнулись в противоположный лагерь. Но все еще есть надежда, что социальная атмосфера внезапно прояснится, поскольку по мере увеличения разрыва между богатыми и бедными возникнет группа аристократов-материалистов. И хотя подавляющее большинство их всё еще близоруки, некоторые «мутируют» в интеллектуальную аристократию. Такой аристократ стяжал материальное, и даже если кто-то «укусит» его, он все равно без колебаний позволит «укусить» себя еще не раз и со временем прославится во всем мире. Поэтому хорошие люди будут вознаграждены, а конкурентный отбор изменит социальную атмосферу к лучшему. Ключом к переменам стало расширение возможностей лидера для выживания. Только когда пространство для выживания достаточно велико, поведение, вредное в краткосрочной перспективе и полезное в долгосрочной, может пережить угнетение и принести долгосрочные преимущества.

В макулатурной литературе успех некоторых исторических личностей часто приписывают их моральному превосходству. Но если мораль так полезна, разве конкуренция не должна сделать всех добродетельными? Почему нравственное поведение до сих пор выделяет человека? С точки зрения конкурентной модели это и есть проявление горизонтального эффекта, подавляющего эффект роста. Конечно, есть и другие важные факторы, влияющие на эволюцию морального климата. Я беру в качестве примера эту модель межличностных отношений не для того, чтобы сказать, что общество действительно соответствует ее описанию, а потому, что она особенно ярка и помогает нам понять конкуренцию на системном уровне.

Кстати о конкурентной модели. В реальном мире нет шахматной доски для определения границ, и условия перехода могут быть сложнее, чем в модели. Во всяком случае, великие державы выросли благодаря системе, ориентированной на рост, но древним великим державам часто приходилось полагаться на войну, чтобы интегрироваться. Из-за этой обратной фильтрации системы крупных стран часто идут вразрез с ростом. Это создает массу проблем обществу в его попытках как можно скорее выбраться из мальтузианской ловушки: если есть силы распространить систему, то она не способствует росту, а если она способствует росту, то нет сил ее распространить (сравните, например, аграрные империи и торговые города-государства). Рост и распространение снова сталкиваются друг с другом, но на этот раз главным героем становится не статичный полезный продукт, а динамичная система роста.

Теперь оглянемся на парадокс спящего вулкана. Очевидно, что системная модель конкурентного отбора дает представление о том, как разрешить этот парадокс. «Хорошая система» может иметь преимущество только в эффекте роста, а «плохая» — подавлять «хорошую» долгое время в силу относительного преимущества в горизонтальном эффекте. Чтобы признать, что древнеримская система была хороша, нет нужды отрицать возможность мальтузианской ловушки. Два, казалось бы, противоречивых взгляда на историю могут быть гармонично объединены в рамках системной конкуренции. Так что Аджемоглу и Робинсону не было нужды избегать Мальтуса, могли бы залатать брешь теорией системного конкурентного отбора. А Делонг и Шрайвер увидели только влияние системы на рост городского населения, они не касались прочих эффектов. Как только будут учтены горизонтальные эффекты, отраженные в войне и наследовании власти, окажется, что и у монархии есть преимущества. И если данные достаточно обширны, мы даже можем наблюдать превращение этого преимущества в недостаток примерно в 1500 г.

Сравнительное и абсолютное преимущество

Теория институционального конкурентного отбора также заполняет пробел в теории отбора этнического.

Модель направленной миграции, описанная в части II, предполагает, что все люди на территории, коренные жители и иммигранты, должны поддерживать одинаковый уровень квалификации. Если это предположение смягчить и оговорить, что коренные жители не могут освоить навыки мигрантов за короткое время и мигранты станут получать гораздо более высокий доход, чем коренные, обладающие своими навыками, мигранты будут готовы поехать в места с более низким доходом. Низкий доход коренного населения не означает, что доход мигрантов также будет мал.

В эту категорию мигрантов попадает ремесленник, завершивший обучение и использующий свои навыки для открытия собственного дела в другом месте. А еще — распространение земледельческой цивилизации, походы Александра, иностранные завоевания Древнего Рима и расселение европейцев в Америке[109]. Если миграция людей из районов, ориентированных на продукты для выживания, в ориентированные на полезные продукты называется миграцией со сравнительным преимуществом (для распространения генов стремление технологической культуры к продуктам для выживания становится преимуществом), то этот вид миграции из развитых в отсталые районы можно назвать миграцией с абсолютным преимуществом[110].

Иммигранты с абсолютным преимуществом не имеют естественной склонности к полезным продуктам или продуктам для выживания. Бывает и так и этак; в первом случае это, например, распространение аграрной цивилизации, переход от продуктов для выживания к полезным. Во втором

Огромной силы этнической конкуренции должно быть достаточно, чтобы преодолеть ошибку нейтральности. Но если есть особые причины, по которым иммиграция с абсолютным преимуществом не будет нейтральной, что тогда?

Например, современные жители Запада готовы приписать расширение Древнеримской республики ее развитой социальной системе — верховенству закона, временной диктатуре, сенату, народному собранию, ротации консулов, учреждению трибунов, рыночной экономике. Можно ли считать эти системы и институты продуктами для выживания или полезными? Если первое, почему они не стали мейнстримом во всем мире до наступления Нового времени? А если второе, то почему они способствовали расширению Рима?

Экономическая организация Древнего Рима была очень похожа на организацию современного контрактного общества. Такая экономика способствует развитию сельского хозяйства, промышленности и торговли, но ее влияние на последние гораздо выше. Таким образом, по сравнению со «статусной экономикой» европейского Средневековья контрактная — система, которая отдает предпочтение полезным продуктам и должна подавляться этнической конкуренцией. Но общество полагается на контракты для организации более масштабного обмена материалами и сотрудничества, что делает его процветающим и сильным, а затем расширяется за его пределы: контракты также демонстрируют свойства продуктов для выживания. Судя по результатам, первый эффект доминирует. Как нам интерпретировать этот результат?

Модель системной конкуренции дает возможность взглянуть на это под другим углом. Свойства продуктов для выживания, демонстрируемые контрактной экономикой, могут влиять на экономический рост. После этого финансовый излишек, улучшенные оборудование и организация помогут этническим группам расширяться за пределы страны в виде мигрантов с абсолютным преимуществом — это эффект роста, и чтобы он проявился, нужно время. Расцвет полезных продуктов — это горизонтальный эффект. В целом он может в долгосрочной перспективе подавить эффект роста (хрупкость рыночной экономики мы рассмотрим в главе 15). Следовательно, в пределах разумного диапазона параметров будет наблюдаться долгий период застоя: «руки» иммигрантов с абсолютным преимуществом не смогут одолеть «ноги» конкурентного отбора, и из мальтузианской ловушки, созданной конкуренцией этнических групп, выбраться сложно.

Краткие итоги

• Из теории этнической конкуренции можно вывести четыре новых механизма, объясняющих происхождение современного экономического роста: замена миграции торговлей, изменения в средствах передачи информации, взрывной рост полезных продуктов и смена ролей в системной конкуренции.

• Когда изменения в среде и технологиях заставляют что-то превращаться из полезного продукта в продукт для выживания, происходит взрыв полезного продукта. В природе есть множество тому примеров. Современный экономический рост можно рассматривать как взрывное развитие двух полезных продуктов: обрабатывающей промышленности и грамотности.

• Способ обогащения человечества не естественно индустриальный, но в долгосрочной перспективе к богатству почти наверняка приведет индустриализация.

• Системная интерпретация экономического роста сталкивается с парадоксом спящего вулкана: если хорошая система может способствовать росту, а рост — консолидировать и распространять хорошую систему, почему устойчивый рост при хорошей системе появился так поздно?

• В конкурентной среде, когда существует противоречие между эффектом роста и горизонтальным эффектом, последний может надолго подавить эффект роста, но тот в итоге контратакует и вызывает взрывные изменения.

Глава 12. Настанут времена — и силы обратятся

Путеводитель

Механизм, в силу которого взрывной рост полезных продуктов и модель системной конкуренции вызывают переходы, сильно отличается от традиционного метода множественных равновесий. В этой главе мы проанализируем переходный режим конкурентной модели — смену ролей в отборе. В модели до промышленной революции причина медленного развития общества заключалась в том, что выживание и цивилизация конфликтовали друг с другом, конкуренция выступала за выживание и отказ от цивилизации. После промышленной революции скорость развития общества резко возросла, поскольку две цели — выживание и цивилизация — начали интегрироваться, а конкуренция стала продвигать цивилизацию. С точки зрения модели конкуренции причина, по которой люди попали в мальтузианскую ловушку, прежде всего в том, что они попадали в ловушку Лю Цысиня, где выживание и цивилизация противоречат друг другу.

Выживание и цивилизация: от противостояния к единству

От Темных веков до эпохи экономического роста закономерности, показанные в смоделированной истории, заставляют задуматься о том, произошла ли смена ролей в конкуренции до и после переходного периода. До перехода конкурентный отбор был силой, подавлявшей зоны роста; после он стал расширять эти зоны.

Если эта гипотеза верна, при моделировании мы должны наблюдать следующее: чем выше интенсивность конкурентного отбора, тем позже будет переход, но если он уже произошел, то чем выше конкурентный отбор, тем быстрее случится следующий. Верна ли эта гипотеза?

Я постепенно увеличил интенсивность конкуренции μ[111] с 1 до 200% (поскольку ее можно извлекать повторно, 200% означает, что каждый регион извлекается в среднем дважды за каждый период) и провел 10 симуляций для каждого процентного пункта, чтобы зафиксировать время, когда область роста впервые достигла 25% (точка перехода; рис. 12.1).

Рис. 12.1.Изменение времени, в течение которого зона роста впервые достигнет 25%, в зависимости от интенсивности конкуренции

Как видно из рисунка, когда интенсивность конкурентного отбора составляет менее 30%, эффект роста превосходит горизонтальный и моделируемый мир с самого начала вступает в эру роста. Однако, когда интенсивность конкуренции выше 30%, горизонтальный эффект в какой-то момент превзойдет эффект роста и наступят Темные века[112].

По мере увеличения интенсивности конкуренции переход продолжает откладываться. Очевидно, что перед ним конкурентный отбор в основном подавлял зоны роста[113], но степень задержки перехода не преувеличена. При μ > 100 зависимость между средним временем перехода и интенсивностью конкуренции может быть почти линейной, и в моей модели нет признаков полного исчезновения эпохи роста.

Какую роль конкуренция играет после перехода? В каждой симуляции я также рассчитал время, необходимое для увеличения коэффициента площади первого роста с 25 до 50%. В предыдущей главе я назвал этот период «временем, необходимым для созревания перехода», или «длительным переходным периодом».

Как показано на рис. 12.2, продолжительность переходного периода сначала сокращается по мере увеличения интенсивности конкурентного отбора, потом начинает удлиняться, когда та достигает примерно 10%, проходит свой пик, когда она достигает примерно 30%, а затем снова сокращается. Чем объясняется такое интересное изменение?

Рис. 12.2.Взаимосвязь между интенсивностью конкуренции и длительным переходным периодом

Сначала рассмотрим, как изменяется интенсивность конкурентного отбора после 30%, это самое важное. Чем выше конкуренция, тем быстрее будет наступать

Если интенсивность конкурентного отбора составляет 10–30%, почему переход замедляется по мере ее увеличения? В этот промежуток времени смоделированный мир вступил в эпоху роста, не пережив Темных веков (см. рис. 12.1). Расширение зоны роста похоже на то, как в игре «Убей суслика» животные выпрыгивают из-под земли, а зона застоя похожа на молоток для их побивания. Если бить недостаточно часто, количество сусликов будет расти. Чем выше конкуренция, тем быстрее будет бить молоток, поэтому скорость расширения «зоны сусликов» замедлится.

Если интенсивность конкурентного отбора ниже 10%, почему переход ускоряется по мере ее роста? В этом диапазоне молоток бьет реже, но расширение «зоны сусликов» идет слишком медленно. В крайнем случае, когда интенсивность конкуренции равна 0, перехода можно ждать до конца времен. Поэтому переход будет ускоряться по мере роста интенсивности конкуренции.

Из совокупности данных (см. рис. 12.1 и рис. 12.2), пока интенсивность конкуренции достаточно велика, может иметь место феномен перехода, а роль конкуренции до и после него меняется, превращаясь из силы подавления зоны роста в силу ее расширения. Один и тот же фактор вследствие эндогенных изменений последовательно играет разные роли, и этим объясняются длительная стагнация и взрывной рост мировой экономики. Это новое понимание, привнесенное конкурентной моделью. Механизм также отличается от механизма множественного равновесия, который экономисты обычно используют для объяснения перехода, и представляет собой новую идею.

Если адаптация означает выживание, а рост характеризует цивилизацию, то существенное различие между двумя системами в модели заключается в выборе между выживанием и цивилизацией. Спарта выбрала выживание, а Афины — цивилизацию для долгосрочного выживания. Из-за изменения роли конкуренции человеческое общество накануне переходного периода в основном временно перешло от примата выживания к примату цивилизации. В этом заключается уникальный смысл выхода из мальтузианской ловушки в конкурентной модели.

Есть ли у нас доказательства гипотезы о смене роли конкуренции? Экономисты Никола Дженнайоли и Ханс-Йоахим Вот собрали данные о 374 сражениях в Европе с 1500 по 1800 г. [Gennaioli, Voth, 2015]. Они выяснили, что до 1650 г. финансовые ресурсы мало влияли на исход сражений. Для страны, имеющей больше финансовых ресурсов, вероятность победы в бою составляла менее 30% (оставшиеся 70% также включали ничью). Но после 1650 г. процент побед богатых стран увеличился примерно до 60% (табл. 12.1).

Таблица 12.1.Зависимость между результатами сражений и финансовыми ресурсами в Европе с 1500 по 1800 г.*

Точнее, до 1650 г., даже если финансовые ресурсы богатой страны были вдвое выше, чем у бедной, процент ее побед ничем не отличался от таковой при равных финансовых ресурсах — около 22% (вероятность ничьей на тот момент была очень высока). После 1650 г. удвоение финансовых ресурсов могло привести к победе в 60% случаев, что на 10% выше, чем коэффициент побед при равных финансовых ресурсах.

Профессора Дженнайоли и Вот обратили внимание на этот факт, поскольку он показывает, что около 1650 г. в европейской истории произошел важный поворотный момент. До 1650 г. богатство страны было подобно хвосту павлина, который мало способствовал победе в войне, но все хотели его распустить. Следовательно, механизм ликвидации войны не может отсеивать богатые страны. Помимо личного удовольствия, правителям не хватает мотивации реформировать финансы, инвестировать в инфраструктуру и способствовать экономическому росту.

После 1650 г., с началом военной революции, направление конкуренции сменилось на противоположное. Пушки постепенно заменили лошадей, замки и тяжелые доспехи. Технически стало возможно массово снабжать гражданское население самым эффективным оружием той эпохи. В результате экономический порог победы в войне был значительно поднят. Страна должна была мобилизовать огромные финансовые и человеческие ресурсы, чтобы позволить себе оружие, нанять солдат и пережить крещение войной.

Правила игры изменились. Чем более образован и богат был народ, чем более развитой оказывалась централизованная власть, чем совершеннее налоговая система, тем больше шансов страна получала на победу в войне. В результате малые страны были поглощены большими, бедные — богатыми, а беспроблемная, но неэффективная система налоговых пакетов уступила место более сложной и жесткой. Чтобы выжить в условиях ожесточенной войны, страна была должна улучшить инфраструктуру, устранить рыночные барьеры, продвигать технологические инновации и даже, чтобы ее граждане безропотно умирали на войне, поддерживать справедливость, обеспечивать социальные блага, популяризировать образование и делегировать права [Alesina et al., 2017]. Луга наконец-то расколосились и высохли, затаившись в ожидании искры, которая породит всепожирающее пламя[114].

Действительно, большой взрыв полезных продуктов и системная конкуренция — два механизма обращения конкурентного отбора вспять. Представленные данные могут отражать только реверсивный механизм конкурентного отбора, но не проводить различие между двумя механизмами. Но нам этого и не нужно, потому что они взаимосвязаны и работают сообща.

До Нового времени, пока стоял выбор между выживанием и цивилизацией, почти все этнические группы выбирали выживание — культуры тех, кто сделал противоположный выбор, давно уже канули в Лету. После Нового времени человеческое общество выбрало цивилизацию, но только потому, что конфликт между выживанием и цивилизацией значительно снизил накал. Выбирая цивилизацию, получаешь больше шансов выжить в обозримом будущем: в конце концов, выживание стоит на первом месте. Цивилизация — всего лишь побочный продукт выживания, новая формула для шахматистов, позволяющая сражаться по новым правилам.

Современное общество представляет собой редкий разлом. В его узком промежутке две главные цели — выживание и цивилизация — совпадают очень редко. Цивилизация больше не препятствует выживанию: оно становится инструментом для нее. Этнические группы, преследующие цель развиться в цивилизацию, прекрасно выживут.

В конце концов, «во имя цивилизации» — всего лишь лозунг, который мало что стоил в ту дикую эпоху. Циники используют ее как предлог для запугивания и экспансии.

Выживание или развитие становится непреложной истиной для лиц, принимающих решения? Это зависит от ценности развития и возможностей для выживания[115]. Когда они достаточно велики, стремление к цивилизации может способствовать выживанию. Если однажды проблема конкурентного отбора станет острее, кто осмелится поднять вопрос о цивилизации и развитии?

Ловушка Лю Цысиня

Лю Цысинь в романе «Задача трех тел» писал: «Дайте цивилизации время, а не времени цивилизацию». Я использовал эту мысль в эпиграфе своей книги.

Предоставить цивилизации время или наоборот?

Мы освобождены от этой заботы просто потому, что живем в эпоху исключений. Что положило ей начало и закончится ли она?

В 23 года я пустился в охоту за сокровищами — правдой о мальтузианской ловушке. Эти фразы точно описывают необыкновенную картину, которая открылась мне по прибытии.

В центре внимания мальтузианской теории на самом деле находится нехватка ресурсов. Это первый уровень.

Теория этнического отбора рассматривает вечную борьбу между группами — дарвиновский взгляд на историю. Это второй уровень.

Теория системной конкуренции предполагает компромисс между цивилизацией и выживанием — взгляд Лю Цысиня. Это третий

Я уважаю Мальтуса и Дарвина не меньше, чем «Великого Лю». Просто я ознакомился с их теориями в таком порядке, он не отражает порядок ценности идей этих мыслителей.

Некоторых Лю Цысинь раздражает именно потому, что его работы противопоставляют цивилизацию выживанию. Это пропаганда социал-дарвинизма. Однако, как я уже упоминал в предисловии, мы сегодня можем закрывать глаза на противостояние между цивилизацией и выживанием в силу исторической случайности. Эта противоречивая пара, вероятно, в той или иной форме предстанет перед нами в ближайшие полвека. Не стоит ли нам поблагодарить мыслителей за то, что предупредили нас?

Если «универсальные» ценности эпохи нельзя примирить с верховенством выживания в общечеловеческом смысле, именно их набор в итоге станет ненужным. Разве книга Лю Цысиня — это не просто полезнейшее описание экстремальной ситуации, чтобы мы могли увидеть, что «универсальные» ценности нужно срочно подлатать? Лю Цысинь размышляет не о том, может ли коллектив подавить индивидуума, а о том, способна ли рациональность подавить идеологию. На пороге катастрофы встает по-настоящему важный вопрос: какая политическая система будет благоприятствовать рациональности, подавлять влияние идеологии, помогать человечеству преодолевать трудности и позволит вновь объединить цивилизацию и выживание?

Вернемся к ловушкам хронической бедности. Полное название того, что люди обычно называют мальтузианской ловушкой, должно звучать как «ловушка Мальтуса — Дарвина — Лю Цысиня». Именно совместное действие этих трех механизмов сдерживает дальнейший рост доходов на душу населения. Я определяю ловушку Лю Цысиня так: в ней общество в условиях конфликта между выживанием и цивилизацией конкурирует за выживание, что затрудняет развитие цивилизации.

Когда человечество вышло из первого Темного века, ему пришлось прорываться через ловушку Лю Цысиня; как только оно выбралось оттуда, конкуренция превратилась из силы, подавляющей цивилизацию, в силу, способствующую ее развитию, и вторая линия защиты, дарвиновская ловушка (этнический конкурентный отбор), тоже не устояла; когда же цивилизация прорвала стенки дарвиновской ловушки, ей ничего не стоило преодолеть и мальтузианскую.

Это центральный сюжет мировой истории за последние 500 лет. Очевидно, что ловушка Лю Цысиня — самый важный и трудный барьер.

Но если вам кажется, что три имени — это слишком громоздко, достаточно одного человека, то феномен следует назвать ловушкой Дарвина. И мальтузианский механизм, и механизм Лю Цысиня воплощают собой этнический конкурентный отбор (в главе 8 объяснено, почему мальтузианский механизм, хотя он и не заключается в этнической конкуренции, стал ее результатом).

Девиз мальтузианского механизма — «больше» (больше рожать); девиз дарвиновской конкуренции — «бедность» (нищета); девиз механизма Лю Цысиня — «недостаточность» (недостаточная дальновидность). Каждый механизм — измерение конкурентного отбора. Суперпозиция трех измерений — изобилия, бедности и недостаточности — определяет основные характеристики доиндустриального общества.

Современный экономический рост обусловлен обращением конкурсного отбора вспять. Конкуренция за превосходство требует иметь меньше детей и сосредоточиться на качестве; конкуренция за богатство — сделать людей состоятельными, а страну — сильной; конкуренция за продолжительность — сосредоточение внимания на долгосрочных интересах. Лучшесть, богатство и продолжительность определяют основные характеристики эпохи роста.

Но вы наверняка смутно ощущаете, что это «прекрасное, богатое и продолжительное равновесие» на самом деле гораздо менее стабильно, чем «бедное, многочисленное, краткосрочное равновесие» Темных веков. Поэтому меня беспокоит возвращение тьмы, и эта озабоченность выходит за рамки модели системной конкуренции.

Надежность конкурентной модели

Вернемся к модели системной конкуренции. Возможность установления корреляции между моделью и реальным миром зависит, во-первых, от реальности механизма, а во-вторых, от надежности модели — остаются ли ее основные выводы верными после изменения параметров и структуры модели.

Мир эталонной модели представляет собой шахматную доску размером 20×20. По мере того как он становится больше, вероятность появления искры возрастает. Приведет ли это к тому, что переходы будут происходить всё раньше? Наступят ли Темные века, когда мир станет достаточно большим? Чтобы проверить это, я решил 50 раз смоделировать стороны моей шахматной доски от 2 до 60, каждое целое число при интенсивности конкуренции 100%, чтобы увидеть, как изменится зона роста в тот момент, когда она впервые преодолеет 25% (точка перехода).

Как показано на рис. 12.3, когда длина стороны меньше 13, Темные века будут продолжаться по мере ее увеличения. Чем больше становится мир, тем выше вероятность появления искры, но возрастает и вероятность появления «суперметлы» (мощного спартанского региона). Когда метла сметает искру, Темный век становится длиннее. Когда длина стороны превышает 13 и областей больше 169 (13×13), время перехода стабилизируется. Особенно когда длина стороны составляет от 20 до 60 — тогда время перехода не имеет существенной тенденции к увеличению или уменьшению. Я не стану предсказывать, что произойдет, когда длина стороны увеличится в тысячи раз, мой компьютер не сможет выполнить такое масштабное моделирование. Однако, учитывая, что сейчас количество стран на земле не превышает 200, а 3600 (60×60) достаточно, чтобы включить административные регионы нижнего уровня (штаты, провинции), информации, приведенной на рис. 12.3, достаточно. Таким образом, выводы базовой модели не зависят от размера мира и количества регионов, поэтому их можно считать весьма надежными.

Рис. 12.3.Изменение точки перехода в зависимости от длины стороны

Надежность — самое основное и высшее требование к академической теории. Ошибка мальтузианской теории в том, что она ненадежна. Во время учебы в докторантуре я постоянно думал, как найти ошибки в своей теории, подвергнуть ее сомнению и проверить, где она нестабильна. Я сохраняю теории полезных продуктов, этнической конкуренции и системной конкуренции в такой простой форме, потому что модель подобна машине. Чем сложнее механизм, тем больше деталей может выйти из строя. Как только в модели накопится слишком много компонентов, выводы окажутся под воздействием чувствительного предположения.

Когда исследователям есть что скрывать, они всегда усложняют модель, что позволяет не только прикрыть лазейки, но и продемонстрировать свои блестящие навыки и кропотливый труд. Чем больше людей публикуют свои статьи, тем невиннее становится простая модель.

Поэтому я максимально упростил модель, раскрыл ее основной механизм и от щедрот душевных согласился на тест: и чтобы убедить аудиторию, и чтобы убедить себя.

Модели похожи на людей: от бережливости к роскоши перейти легко, наоборот — трудно. После того как простая модель утвердилась, усложнить ее проще простого. Далее я попытаюсь усложнить модель конкуренции и попрошу вас посмотреть, верен ли ее основной вывод.

Предыдущая конкурентная модель предполагала, что в мире существуют только две системы: афинская и спартанская. Но на самом деле, даже если Древняя Греция, Древний Рим и современные промышленно развитые страны относятся к зонам роста, их рост тоже можно стратифицировать. Кроме того, в истории было несколько ужасных систем, которые ослабляли режим в краткосрочной и долгосрочной перспективе.

Можно ли включить в модели эти «деструктивные системы»?

Итак,

Рис. 12.4.Дальнейшее разделение системы на 11 уровней

Смоделированный мир по-прежнему занимает площадь в 400 квадратных регионов. В начале модели эти 11 систем были расположены независимо и случайным образом для всех регионов с равной вероятностью. Затем я дал им возможность самостоятельно совершать резкий скачок и конкурировать. Частота скачков по-прежнему составляла 1‰ на регион за период. Вероятность того, что система поднимется на один уровень вверх и переместится на один уровень вниз, составляла 50%. Если система изначально находилась на границе, № 1 или 11, то при скачке она могла перейти только к № 2 или 10. Правила конкурсного отбора также были немного скорректированы: если регион «заражен» системой соседнего региона, первый не пересаживает ее полностью, а изменяет один уровень в направлении системы последнего. Эти допущения приближали модель к реальности.

Результаты моделирования показаны на рис. 12.5. Сверху — изменение системы в моделируемом мире, внизу — изменение среднего экономического объема (логарифмированное) каждого региона в моделируемом мире. Сплошная линия на рисунке — среднее значение системы, а пунктирные линии отмечают самые высокие и самые низкие значения в каждом периоде.

Рис. 12.5.История моделирования 11 систем

Хотя детали модели изменились, основные выводы остаются в силе. После начала симуляции случайно выбранная система быстро терпела крах и сходилась вокруг системы № 6, а мир вступал в долгую Темную эпоху. Средний системный показатель долгое время оставался на уровне № 6 без тенденций к изменению. Худшая система никогда не бывает ниже № 4, лучшая — выше № 8. Когда моделирование дошло примерно до 28000 периодов, системное среднее внезапно начало резко увеличиваться, поднявшись примерно до № 10 всего за 1000 периодов. Но после эры роста продолжительностью около 10000 периодов весь мир погрузился в Темную эпоху на 10000 периодов, а затем началась вторая эра роста.

Единственная разница между приведенными выше результатами и базовой моделью заключается в том, что, поскольку системные скачки и «заражения» происходили поэтапно, страна не могла внезапно превратиться из очень хорошей в очень плохую или наоборот. Таким образом, переход всего мира осуществлялся более плавно, чем в базовой модели, и возврат к Темным векам был не таким внезапным, как коллапс в базовой модели. Но по сравнению с долгими Темными веками переход наступал на удивление быстро. Некоторые выводы базовой модели остаются верными и в рамках новой модели.

Сейчас в соревновании участвуют три категории систем: высокий мультипликатор, низкий рост (представленный спартанской системой № 6), низкий мультипликатор, низкий рост (система № 1), низкий мультипликатор, высокий рост (афинская система № 11). Вы, вероятно, спросите: эти два измерения, очевидно, можно разделить на четыре ситуации, почему не хватает систем с высоким мультипликатором и высоким ростом? Если бы в модель была введена система высокого мультипликатора и высокого роста, разве весь мир уже не собрался бы вокруг этой системы; так откуда взялись Темные века?

Действительно, эти два измерения можно разделить на четыре типа систем (табл. 12.2). Спартанская система долго доминировала, но в конце концов пришла в упадок; афинская долго приходила в упадок, но в итоге стала доминирующей. Деструктивная система никогда не выживает, а система с высоким мультипликатором и быстрым ростом, должно быть, уже давно распространилась и будет существовать вечно.

Таблица 12.2.Судьба четырех различных систем

Система, принятая страной, должна представлять собой комбинацию множества элементов. Например, в Римской республике существовал ряд институциональных механизмов, таких как консулы, диктаторы, сенат, народное собрание и трибуны. Древнегреческий историк Полибий в II в. до н. э. однажды сказал, что Рим представлял собой смесь монархии, аристократии и демократии. Современная американская политическая система включает ряд элементов: президент, палата представителей и сенат, Верховный суд и система выборщиков. Каждый из этих элементов подобен генам режима. В мире не существует жизни с одним-единственным геном, как и политической власти с одним-единственным системным элементом.

Когда политическая система собирает воедино свою системную комбинацию, в идеале она должна быть придирчивой и отбирать только лучшее. Но какое-то время трудно понять, хороши или плохи эти элементы. Даже если они четко видны, из-за сложной политической борьбы государству трудно делать рациональный выбор. В такое время решающую роль играет соотношение сил между странами. Крупные и могущественные станут объектом подражания, и страны будут оказывать давление на системный выбор друг друга. Таким образом, система очень заразна, но также изменчива, стабильна и взаимодействует с другими элементами (эпистаз[116]). Следовательно, системный элемент можно назвать системным геном.

Хорошие и плохие гены объединяются, образуя набор институтов, который определяет судьбу политической системы, а затем влияет на судьбу самих системных генов. Каждый из них оказывает горизонтальное воздействие и эффект роста на приспособленность всей комбинации геномов. Если не учитывать соответствие системных генов национальным условиям в процессе мутации, комбинирования и элиминации, пока системный ген может одновременно увеличивать горизонтальный мультипликатор и темпы экономического роста, то, как только системный ген появляется, он может легко распространяться, и так происходит уже давно. Например, в качестве такого гена можно рассматривать само правительство. Оно не только способствует росту, но и увеличивает мультипликатор, поэтому институциональная ДНК правительства уже давно стала стандартом почти для всех этнических групп. Поскольку он стандартный, нам не нужно уделять ему слишком много внимания. Я сосредоточился на генах двух типов «преференциальных» систем с высоким ростом и низким мультипликатором и с низким ростом и высоким мультипликатором, поскольку только среди них существуют компромиссы и их судьба более достойна изучения.

Одна из главных причин, почему Темный век в модели длиннее, чем в реальности, может заключаться в том, что система в модели имеет только один ген, а в реальности — несколько.

Включение в модель нескольких генов также может отчасти объяснить, почему европейские страны начали индустриализацию раньше, чем Китай, в условиях жесткой конкуренции. Разделенность позволила европейским странам попытаться обменяться большим количеством системных генов. Преимущества разнообразия компенсировали негативные последствия конкуренции и заложили основу для взлета Европы.

Кроме того, между несколькими генами возможен интерактивный эффект. Если есть ген, например, национализма, который выходит за рамки племенной идентичности, сам по себе он не приводит к росту, но становится его необходимым условием, а другие хорошие гены также должны сочетаться с ним, чтобы играть свою роль. Если пробуждение национализма зависит от закалки войной, то недостаточная конкуренция или чрезмерное соперничество задушат экономический рост. Чтобы получить хорошую систему, мир должен быть сожжен в пламени боя, напитан ледяной водой и даже многократно прокален. Только так можно подготовить системные гены, необходимые для устойчивого роста.

За 10000-летнюю историю цивилизации, начиная с неолитической революции, системы менялись. Стандарты качества системы — тоже. Хорошая система в одну эпоху может оказаться плохой в следующую и наоборот. Объяснительная сила модели системной конкуренции не зависит от того, хороша или плоха конкретная система. В среде с высокой конкуренцией горизонтальный эффект будет подавлять эффект роста в течение долгого времени, пока последний не взорвется. Название «афинская система» не имеет ничего общего с системой самих Афин. Если бы я не ставил целью заимствование образа Афин из популярной культуры, я бы предпочел называть ее «Система А».

Однако облик афинской системы до сих пор остается расплывчатым. Возможно, вы согласились с выводом о том, что горизонтальный эффект может подавлять эффект роста, но вы не знаете, существует ли такая «преференциальная» система в реальности. В следующей главе я приведу пример пары институциональных генов, «преференциальность» которых оказала глубокое влияние на историю человечества.

Краткие итоги

• В модели системной конкуренции причина, по которой люди долго находились в ловушке бедности, заключается в том, что каждое общество сталкивается с компромиссом между двумя целями: выживанием и цивилизацией, причем первое превосходит вторую. Человечество наконец смогло избавиться от бедности, появилось «окно», в котором две цели — выживания и цивилизации — были согласованы: чем цивилизованнее, тем сильнее и тем больше способствует выживанию.

• Ловушка бедности, вызванная мальтузианским эффектом, называется мальтузианской; вызванная эффектом Дарвина — дарвиновской; а вызванная противостоянием между выживанием и цивилизацией — ловушкой Лю Цысиня. То, что мы обычно называем мальтузианской ловушкой, на самом деле представляет собой продукт трех ловушек, объединенных в одну: ловушку Мальтуса — Дарвина — Лю Цысиня.

Глава 13. Управление в стиле Великого Юя

Путеводитель

Основное предположение модели системной конкуренции состоит в том, что существуют гены с горизонтальным эффектом и эффектом роста. В этой главе в качестве примера будет использована пара «аллелей», чтобы проиллюстрировать существование и важность таких системных генов.

В конце предыдущей главы я рассказал о концепции системных генов. Интересная динамика конкурентной модели проистекает из класса характерных системных генов: ее эффект роста и горизонтальный эффект противоречили друг другу. Существуют ли такие системы на самом деле? Если да, важны ли они?

Далее я представлю пару «аллелей»[117]. Они не только отвечают вышеперечисленным характеристикам, но и во многом доминируют в развитии человеческого общества и пережили обратный процесс отбора, предсказанный конкурентной моделью.

Компромисс между блокировкой и свободным потоком

Представьте, что вы вернулись в древние времена и стали правителем. Теперь вы столкнулись с финансовой проблемой: набором войска. Руководствуясь современным мышлением, вы предлагаете отменить регистрацию домохозяйств и ремесленников, списки личного состава армии, предоставить свободу передвижения и выбора рода занятий, развивать торговлю. Когда экономика будет на подъеме и налоги вырастут, неужели не найдется денег на войска? Но министры единодушно выступают против этого. Вас бесят эти «главы вязов древних», и вы, несмотря на давление, делаете то, что считаете нужным. За несколько лет налоговые поступления резко сокращаются, режим оказывается под угрозой коллапса. И только тогда вы понимаете, что у древних и мудрость древняя.

Есть только два способа собрать войска. Первый — подход династии Сун: дать людям экономическую свободу, развивать промышленность и торговлю, чтобы государство собирало налоги и пустило больше денег на привлечение людей в армию. Рынок расширяется, принося огромный доход. Это называется управлением в стиле Великого Юя: правительство полагается на налоги для увеличения бюджетных поступлений за счет максимизации общего объема производства в свободной экономике.

Второй путь — подход ранней династии Мин: ограничить свободу передвижения, выбора профессии и торговли, чтобы людям пришлось идти в солдаты (территориальные войска и военные поселенцы). Принимая строгие меры, латая дыры, укрепить границы страны, и тогда люди попадут в ловушку, как рыба в сеть. Это называется управлением в стиле Гуня[118]: правительство полагается на регуляторные возможности для снижения затрат на государственные закупки за счет ограничения экономических свобод[119].

Разница между этими двумя формами управления заключается в отношении к экономической свободе: свободе производителей выбирать покупателей и наоборот. Продавцы могут продавать товары и услуги тому, кто предложит самую высокую цену, а покупатели — выбирать наиболее экономически эффективного поставщика.

Ограничение экономической свободы может увеличить финансовые ресурсы правительства. Из этого видно, что управление в стиле Юя и управление в стиле Гуня — очень интересная пара аллельных системных генов.

Помимо войск, по этим двум каналам правительство получает и другие ресурсы. Когда для строительства дворца нужны мастера, правительство может закрыть частные строительные проекты, чтобы сэкономить деньги, заставляя мастеров соглашаться на низкую зарплату и работать только на государство. Чтобы не дать ремесленникам найти другой путь (например, вернуться в родные края и стать крестьянами), их записывали в «мастера», производящие продукты только для правительства, а не для рынка. Правительства снижали стоимость приобретения ресурсов, объявляя рынки вне закона.

Но ремесленники покидали рынок, и правительство не могло получать налоги с их рыночной деятельности. Использование налоговых поступлений для покупки ресурсов, необходимых правительству на свободном рынке, может принести даже большую прибыль, чем ремесло. Это компромисс между управлением в стиле Гуня и в стиле Юя.

Централизованное управление в стиле Гуня, ограничивающее экономическую свободу, часто устанавливается в начале формирования правительства. Тогда война только что закончилась, а промышленность и торговля были недостаточно развиты. Если в это время правительство примет стиль Юя, финансовые возможности режима снизятся; стиль Гуня может в полной мере

Итак, когда у правительства есть возможность взимать налоги, может ли оно перейти от стиля Гуня к стилю Юя? Это зависит от того, насколько масштабной будет Гунева система. Как только вы встанете на путь всеобъемлющего централизованного управления, талантливые специалисты в области коммерческого учета, аудита и юриспруденции станут ненужными, а возможностям налогообложения неоткуда будет расти. Повысится значение системы круговой поруки «баоцзя», обслуживающие управление в стиле Гуня институты пустят глубокие корни, и шансы на смену стиля управления начнут сокращаться.

Если правительство с самого начала придерживается двухколейной системы и занимается управлением в стиле Юя только на местном уровне, само собой разумеется, что области, которые им не охвачены, взрастят его семена и заложат основу для общей трансформации. Но эта двойственная система нестабильна. Из-за существования рынка продавцы, деятельность которых регулируется по принципу Гуня, будут всеми силами стараться продавать свои продукты на рынке по более высоким ценам. Если что-то пойдет не так, финансовые возможности правительства окажутся под угрозой и оно предпочтет запретить все рыночные субъекты, которые конкурируют с ним за ресурсы.

Заблокированный рынок имеет дело с другими рынками, их необходимо срочно запретить, что вынуждает правительство расширить сферу контроля. Кроме того, средняя стоимость контроля снижается с расширением поля запретов (управление в стиле Гуня имеет эффект масштаба), поэтому двурушная Гунева политика еще хуже, чем никакая. И тогда возникнет тенденция перехода к полному контролю.

Когда правительство впервые запретило частные мастерские, хотя и не полностью, рыночный заработок еще был высоким, что привлекало ремесленников. Будь правительство слабым, централизованное управление в стиле Гуня, скорее всего, застопорилось бы из-за противодействия частных владельцев, ремесленников и военных поселенцев. Но обычно, если правительство достаточно сильно, чтобы настоять на закрытии бизнеса и, стиснув зубы, потерпеть, пока не исчезнут все частные мастерские, для управления в стиле Гуня наступает весна. Без рыночных соблазнов военные поселенцы и зарегистрированные ремесленники получили свой завидный и гарантированный кусок хлеба. Ресурсы в распоряжении правительства быстро расширялись. Начаты государственные проекты, которые было трудно запустить в условиях рыночной экономики из-за положительных внешних факторов, достигнуты прорывы в инфраструктуре, даже реализованы некоторые крупные проекты, такие как экспедиция флота Чжэн Хэ.

Но у централизованного управления есть фатальный недостаток: ему трудно поддерживать долгосрочные стимулы. Когда управление в стиле Гуня устанавливалось, первоначальная рыночная заработная плата и отраслевые привычки влияли на оплату труда и статус ремесленников. Большое количество запущенных новых проектов и смена собственников привели к быстрой корректировке организационных отношений, обеспечив канал для продвижения работников и отчасти поддержав энтузиазм мастеров. Но по мере сужения рынка и укрепления статуса работников два этих стимула постепенно исчезают. Что касается абсолютного уровня оплаты труда, то правительство изначально подавляло рынок ради получения ресурсов по низкой цене, поэтому плата от централизованного правительства, как правило, ниже рыночного уровня. Без рынка покупатели не могут выбирать и прицениваться. Неважно, хороша мастерская или плоха, — она не может ни привлечь новых клиентов, ни оттолкнуть старых, тем более повлиять на расчетную цену. Ремесленники утратили мотивацию учиться, а предприниматели — мотивацию к арбитражу, исследованиям и разработкам, а также открытию рынков.

Создание ремесла и уничтожение рынка — две стороны одной медали. Заставить ремесло и рынок, сознательно занижающий оплату труда, идти рука об руку, так же сложно, как подбросить монетку так, чтобы она встала на ребро. Когда есть рынок, ремесленникам очень неспокойно. Но без него эффективность производства становится все ниже[120], качество продукции становится все хуже, а у государства остается все меньше ресурсов. Государственные мастерские становятся финансовым бременем.

Ответственные правители, когда их загоняют в угол, должны задуматься о трансформации методов управления. Поначалу Китайская Народная Республика (КНР), исходя из потребностей страны, выбрала стиль Гуня, пользовалась его дивидендами, но и понесла связанные с ним издержки. За последние 40 лет нам удалось завершить трансформацию и перейти к управлению в стиле Юя. Система семейного подряда, ответственность директоров заводов, ценовые барьеры и особые экономические зоны — продукты логики трансформации. Но эта трансформация сопровождается острой болью перерождения.

Трудности трансформации

В начале реформ управление в стиле Гуня и Юя прошло этап двусторонних уступок: с одной стороны, правительство получало налоги от рынка, а с другой — сохраняло многие характеристики плановой экономики. Как только рынок открылся, ведомства, обладавшие ресурсами по низкой цене в условиях плановой экономики, начали перепродавать ресурсы на рынки с более высокими ценами. Полезные ископаемые, сталь, сигареты, иностранная валюта… Первые спекулянты оказались в серой зоне. Не то чтобы они нанесли ущерб чьим-то интересам, но разрушали чувство справедливости, к которому привыкли люди [Lau et al., 2000]. Эта проблема стала более заметной в конце 1980-х.

По мере углубления реформ государственные компании изо всех сил пытались закрепиться на волне рыночной конкуренции после короткого славного периода, вызванного увеличением покупательной способности потребителей. Недорогие ресурсы постепенно иссякли, цены на сырье резко выросли, произошла утечка мозгов, рынки были разграблены, а государственные предприятия рухнули. Крупномасштабные увольнения стали очень болезненными на северо-востоке Китая.

Когда реформы принесли плоды и люди зажили благополучно, появились новые проблемы. При правлении в стиле Гуня солдаты были эталоном социальной моды и объектом интереса для девушек. Но в эпоху правления в стиле Юя правительство на ранних стадиях трансформации еще не могло получить достаточно налогов для поддержки армии. Поскольку общество все больше зацикливалось на деньгах, а боевой дух угасал, ностальгирующие люди закономерно стали выказывать недовольство. В последние годы, благодаря зрелости управления в стиле Юя и профициту государственных финансов, военные расходы Китая неуклонно росли, что вернуло стране былую военную славу. Чтобы пожать плоды, потребовалось 40 лет, и это показывает, что трансформация — задача рискованная и долгосрочная.

Преодолев много трудностей, частное хозяйство постепенно расцвело. Налоговые поступления от частной экономики превысили ресурсы от государственной экономики, поэтому политика правительства начала смещаться в сторону частных предприятий. Государство дошло до идеи «одинаково больно, одинаково ценно» — в конце концов, ряд государственных предприятий в некоторых отраслях, которые потеряли огромные деньги и находились на грани банкротства, стали бременем. После волны реструктуризации оставшиеся государственные предприятия перестали быть инструментом для получения ресурсов, превратившись в гарантию социального благополучия. Ради обеспечения средств к существованию людей и налогов правительство усердно работало над инфраструктурой и социальным обеспечением. Пирог становился все больше, он не только приносил богатство людям, но и наполнял казну. Все остались довольны, экономика вошла в

До сих пор экономика Китая в отдельных областях сохраняет следы централизованного управления, и некоторые остаются объектом продолжающихся реформ. Однако социалистическая общественная собственность не может рассматриваться как централизованное управление, а между методом управления и системой собственности нет неизбежной связи. Большая часть прав собственности на чай, соль и полезные ископаемые во времена Сун находилась в руках правительства, но то передало права управления ими частным лицам путем купли-продажи. Собственность принадлежит государству, а права управления — частному сектору. Мотивация поведения правительства по-прежнему соответствует цели управления в стиле Юя: чем свободнее люди, тем богаче правительство.

А в экономике, находящейся в частной собственности, если обычные люди и субъекты рынка лишь номинально владеют правами собственности, но правительство, олигархи и даже мафия решают, с кем вести бизнес, а с кем нет, могущественные силы полагаются на ограничения торговых прав для содействия закупкам по низким ценам, политической ангажированности и штрафам. Этот вид частной собственности представляет собой управление в стиле Гуня. Следовательно, мы не можем автоматически ассоциировать государственную собственность в смысле прав с централизованным управлением, как и частную собственность — с децентрализованным.

Торговое налогообложение

Выбор правительства между централизованным управлением и децентрализованным самоуправлением — ключ к определению того, может ли экономика расти. Экономический рост при управлении в стиле Юя может быть неустойчивым, но, по крайней мере, есть надежда на устойчивость в будущем, а управление в стиле Гуня пока не имеет таких прецедентов. Тогда что определяет выбор правительства?

Возьмем в качестве примера династии Сун и Мин. Правительство Сун решило предоставить народу экономическую свободу и встало на путь развития, в котором особое внимание уделялось сельскому хозяйству и торговле, а правительство Мин выбрало ограничение экономических свобод на заре создания правительства. Правительства этих двух стран пошли совершенно разными путями в первую очередь из-за разницы в возможностях торгового налогообложения в начале своего формирования.

Торговое налогообложение — задача непростая. Косвенные налоги на городское потребление во времена династии Сун были разделены на два типа: транзитный налог (2% налог на перемещение) и налог на стационарную торговлю (3% налог на потребление). В 1077 г. общая сумма достигла 2/3 от общего объема государственных доходов [Лю Гуанлинь, 2013]. Если правительство хочет собрать налоги, оно должно сначала установить таможенные заставы на транспортных магистралях по всей стране. Те должны были быть достаточно плотными, а местоположение — достаточно важным, чтобы предотвратить контрабанду. Когда поток воды меняет русло или строится новая дорога, нужно вовремя внести коррективы. В городах также пришлось организовывать рыночные проверки свидетельств об уплате налога на товары. После обнаружения уклонений должен был быть создан специализированный орган по наложению штрафов. Чтобы предотвратить споры, по всей стране нужно было выпустить прайс-листы, в которых четко указывались суммы налога на основные товары и которые позволяли торговцам сравнивать, утверждать и подавать жалобы, не оставляя чиновникам возможностей для фальсификации. Чтобы избежать повторных сборов на контрольно-пропускных пунктах по пути следования, продавцам выдавали несколько дорожных квитанций, и все налоговые чиновники, даже за тысячи километров, должны были признавать их и не могли вымогать дополнительные деньги. Чтобы предотвратить сговор чиновников и торговцев для занижения стоимости товаров, подлежащих налогообложению, таможенные заставы на пути должны были быть независимыми, осуществлять надзор друг за другом и строго наказывать за сговор…

Чтобы все это работало, страной необходимо управлять «в цифровом формате» (то, что историк Хуан Жэньюй называет «цифровым управлением», на самом деле представляет собой внешнее проявление зрелого управления в стиле Юя). Между разными правительственными ведомствами нужна тесная координация, система сдержек и противовесов, а сложные законодательные положения должны строго соблюдаться. Наверное, не так уж много современных стран могут обеспечить подобное.

Если этого невозможно достичь, то широкое распространение таможенных застав в единой стране будет равносильно позволению местным чиновникам и злым силам бесконтрольно расхищать деньги, эксплуатировать, решать собственные проблемы за чужой счет и хозяйничать по своему усмотрению. Страна не только не получит денег, но и спровоцирует гражданские беспорядки и раскол. Система лицзинь в конце династии Цин (аналогичная подорожному налогу Сун) была поспешней и вынужденной мерой. До Тайпинского восстания цинское правительство не то чтобы не додумалось собирать такой налог, но ленилось и не решалось этого делать.

Династия Сун приняла это, поскольку ее правительство в основном достигло всех упомянутых выше целей. Но Кайфэн не за день строился — отчасти новая атмосфера династии Сун начала назревать уже в середине династии Тан.

Система территориальных войск фубин, внедренная в начале династии Тан, ограничивала возможности военных поселенцев в выборе рода деятельности и была воплощением управления в стиле Гуня. Позже система вэйсо[121] Чжу Юаньчжана была создана на основе военной системы династии Тан. Однако, в дополнение к боевым действиям и учениям, правительственные солдаты также обрабатывали поля, чтобы прокормить семьи, и им было трудно оставаться в стороне от ставки главнокомандующих во время долгосрочных операций. С развитием экономики, ослаблением боеспособности императорской армии и расширением территории (линии боевых действий смещались к дальним границам с малочисленным населением и затрудненным снабжением) к периоду Кайюань эта система развалилась. Сочетание системы военного набора в стиле Юя и пришедшей ей на смену системы цзедуши[122] привело к мятежу Ань Лушаня. При системе военного рекрутирования, если военные расходы не финансируются центральным правительством, а повышаются генералами, отмечается сепаратизм среди наместников. При малейших волнениях мир распадется очень надолго. Отчасти мятеж Ань Лушаня был примером неудачи в переходе от управления в стиле Гуня к управлению в стиле Юя.

После мятежа Ань Лушаня династия Тан боролась за выживание почти полтора века, среди сепаратизма местных военачальников и хаоса правления евнухов в центре. Местные сепаратистские силы во времена Пяти династий и десяти царств поддерживали систему комплектации войск. Система набора в армию вкупе с внешними угрозами вынудила местных военачальников приумножать свое богатство и делать все возможное для увеличения налогообложения торговли. Но такие сборы в неспокойные времена не могут обеспечить процветание, а постоянное вымогательство по высоким тарифам приведет к прекращению торговли на большие расстояния. Как и на Европейском континенте до Нового времени, военачальники ставили между своими территориями кордоны, чтобы вымогать плату за торговлю на большие расстояния, и, естественно, стали жертвами трагедии «трех монахов без воды» [Олсон, 1998]. С другой стороны, военачальникам не нужно было беспокоиться о вреде их чрезмерного налогообложения для других регионов. Таким образом, военачальники поздней Тан и Пяти династий были гораздо более мотивированы к созданию таможенных застав и разработке налоговой системы, чем такие огромные единые династии, как Юань, Мин и Цин. Эти таможенные кордоны и система налогообложения сформировались в неспокойные времена.

Династия Сун унаследовала эту 200-летнюю традиционную систему набора в армию и соответствующую систему налогообложения. Сунским императорам Тайцзу и Тайцзуну достаточно было устранить противоречия между имеющимися таможенными заставами и скоординировать их работу, чтобы они начали служить на благо финансов страны. Конечно, это тоже очень сложно, но намного проще, чем создать 2000 новых застав с нуля, нанять десятки тысяч чиновников и уточнить детали торговли в различных регионах. Таким образом, династия Сун естественным образом встала на путь правления в стиле Юя.

С другой стороны, глядя на династию Мин, я также был озадачен: почему династия Юань могла перенять свободную экономику Сун[123], но ранняя Мин не унаследовала ее от Юань? На самом деле экономическая свобода — всего лишь вишенка на торте, а корень проблемы лежит в возможности взимать налоги. Династия Юань действительно была свободной, но свобода торговли при ней была невмешательством при экстенсивном управлении правительства. При Сун в стране было создано более 2000 коммерческих налоговых учреждений. К династии Юань их осталось всего 170–200, и они собирали только торговые налоги на помещение, а не транзитный (табл. 13.1).

Таблица 13.1.Создание традиционных китайских налоговых институтов (1077–1862)*

Снижение налогов и льготы, предоставленные правительством Юань торговцам, казались уступкой, но на самом деле правительство снимало с себя ответственность. Торговля зажирела и не могла обеспечивать государственные налоговые поступления; правительство обленилось и не имело намерений улучшать торговую среду. Государственное налогообложение и развитие торговли не сформировали благоприятный цикл. Такое управление в стиле Юя — халтура, лишенная инициативы и жизненной силы, но современные люди эвфемистически называют его «малым правительством».

Нужно иметь в виду, что свободная экономика при малом правительстве — не продукт Нового времени, а частое историческое явление. Династия Юань, а также ранняя и средняя Цин подпадали под эту категорию. Ее еще можно назвать аллельным системным геном — управлением в стиле Юань — наряду со стилем Юя и стилем Гуня. Когда Чжу Юаньчжан унаследовал от Юань режим с сокращенными возможностями сбора торговых налогов, управление в стиле Юя превратилось в реку без источника и дерево без корней. Для Чжу Юаньчжана вполне разумно было выбрать управление в стиле Гуня.

Таким образом, выбор правления в стиле Гуня или Юя в первую очередь зависит от типа национального потенциала — будь то сильная способность к налогообложению или управлению народом. Сила способности — это одно измерение, а ее тип — другое. Ошибочно стягивая явления из двух измерений в одно, мы неверно оцениваем их природу. Когда некоторые американские ученые говорят о влиянии правительства на экономику, они без колебаний утверждают, что нехорошо, если правительство слишком сильное, оно становится похожим на СССР; плохо и тогда, когда правительство слишком слабое и ничего не в состоянии сделать. Потом они начинают хвастаться, что лучше всех США, ведь у них правительство не слишком сильное и не слишком слабое. Эта точка зрения крайне поверхностна.

И США, и СССР после Второй мировой войны обладали мощными возможностями по добыче ресурсов, созданию ядерных бомб и запуску спутников, но типы возможностей были разными. Национальная способность США — взимать налоги, это управление в стиле Юя. Национальной способностью СССР было умение контролировать народ, это управление в стиле Гуня. То же с добычей ресурсов. Под управлением в стиле Юя чем больше у людей возможностей заниматься свободной куплей-продажей, тем лучше они могут использовать свои сильные стороны и создавать больше ценности и тем больше получит правительство. Под управлением в стиле Гуня чем меньше у людей свободы в купле-продаже, тем больше они могут производить для правительства и тем больше оно получит. У обоих правительств одна цель, только средства противоположные. Типы национальных возможностей США и СССР различны, поэтому невозможно сказать, кто из них сильнее, а кто слабее. Как США могли сравниться с СССР с точки зрения его способности контролировать народ? Но в способности проводить аудит и налогообложение как СССР мог сравниться с США?

Кроме способностей, объективные условия развития промышленности и торговли влияют на выбор правительства между двумя методами управления. Основа управления в стиле Юя — налогообложение промышленности и торговли. Только если у правительства есть возможность облагать их налогами, оно готово их развивать. Если в стране отсутствуют реки и морские порты, пусть правители и предоставляют народу экономическую свободу, развитие промышленности и торговли будет крайне медленным, а вышеупомянутый благоприятный цикл потеряет отправную точку. У правительства, которое может развивать только сельское хозяйство, мало стимулов для продвижения экономической свободы. По сравнению с промышленностью и торговлей сельское хозяйство меньше связано с отсутствием свободы у тех, кто его практикует. Свобода передвижения и выбора рода деятельности не может существенно увеличить объем сельскохозяйственного производства, но вместо этого снизит способность правительства получать от крестьян ресурсы. Многие регионы России покрыты льдом и снегом, ей не хватает незамерзающих портов, и условия для международной торговли значительно хуже, чем в Великобритании и США. Это одна из причин, почему СССР было относительно легче перейти к управлению в стиле Гуня.

В целом выбор метода управления определяется возможностями режима, условиями развития промышленности и торговли, а также международной ситуацией. Влияние дипломатического лагеря может быть преувеличено. Бывают и социалистические страны, поощряющие экономическую свободу, и страны, ограничивающие ее, на Западе.

Влияние военной обстановки

Даже если у правителей есть предпочтения и компромиссы в части долгосрочной формы социального устройства, когда ухудшается военная ситуация и всплывает недостаток финансов, у власть имущих нет времени рассматривать слишком долгосрочные материи — они могут лишь выбрать метод управления, который финансово более эффективен в текущих условиях. Если потенциал режима ближе к СССР, ресурсы, которые он получит, выбрав управление в стиле Гуня, будут выше, чем те, которые он получит при управлении в стиле Юя. Чтобы выжить, этому правительству придется выбирать Гуня, иначе — Юя. Возможности правительства будут укрепляться в соответствии с методами управления. Возможности режима зависят не только от его руководящей основы, кадрового состава и военной мощи, но и от культурного уровня его граждан. Чем выше национальный уровень образования, тем эффективнее администрация, лучше способность правительства собирать налоги и выше вероятность того, что правительство выберет стиль Юя. Если человеческий капитал полезен для начала экономического роста, косвенный эффект этого влияния на модель государственного управления даже выше, чем прямой эффект культурных знаний. Как только начнется экономический рост, человеческий капитал будет накапливаться медленно. Прямой эффект проявится годом раньше или годом

Но когда международная ситуация относительно спокойная и режиму не нужно волноваться о краткосрочном финансовом давлении, которое может вызвать национальную катастрофу, у дальновидных политиков есть пространство для маневра, чтобы создать систему, которая будет более привлекательной в долгосрочной перспективе. Решение Китая начать политику реформ и открытости основано на стратегическом прогнозе, что в 1980-х Китай не будет вести большую войну. Создать относительно спокойную международную обстановку было нелегко. В контексте гегемонии США и СССР конфронтация между Китаем и СССР привела к потеплению отношений между Китаем и США. СССР не пытался что-то предпринимать, опасаясь последствий, и ничем не угрожал Китаю. Это позволило Китаю уверенно провести реформы и перейти от управления в стиле Гуня к управлению в стиле Юя. Этот период истории также имеет опорное значение для сегодняшней внешней политики США. Экономическая свобода — предпосылка политической свободы [Фридман, 2006]. Если игнорировать первую и экспортировать вторую, пусть проект и будет успешен, политическая свобода — всего лишь карточный домик, который не устоит ни перед ветром, ни перед дождем. Чтобы экспортировать экономическую свободу, нужно отказаться от одержимости свободой политической. Суть экономической свободы — в создании правительства, которое выбирает управление в стиле Юя. Экономические санкции, торговый контроль и военные угрозы, регулярно практикуемые США, — это не только бесполезные полумеры, но и медвежья услуга.

Как централизованное управление, так и нецентрализованное самоуправление могут привести к гуманитарным катастрофам. Когда правительство в стиле Гуня сталкивается с угрозой жизни и смерти, оно мобилизует ресурсы в районы, перед которыми стоит острая проблема выживания, и это может серьезно подорвать сектор жизнеобеспечения. Если с подобным кризисом имеет дело правительство в стиле Юя, оно сначала в экстренном порядке повысит налоговую ставку, и располагаемый доход населения снизится. Но это решение ненадежное. При высоких ставках люди прячутся в секторах, которые обложить налогами нелегко, чтобы там заниматься производством и потреблением; это влияет на секторы, которые легко облагаются налогами. После того как ставка достигает определенного уровня, налоговая база сокращается и повышение ставки уже не ведет к росту поступлений. Это так называемая вершина кривой Лаффера (рис. 13.1). Если доходов правительства все еще будет недостаточно для решения экзистенциального кризиса, придется обеспечить централизованное управление, чтобы перевести работников из секторов, где легко уклониться от налогов, в те, которые легко облагаются налогами.

Рис. 13.1.Кривая Лаффера

Ограничение выбора и переход к централизованному управлению — очень эффективный способ для правительства в стиле Гуня избавиться от сдерживающего фактора и получить больше ресурсов, когда оно достигнет вершины кривой Лаффера. Даже Великобритания и США пережили эту трансформацию во время Второй мировой войны. Сейчас, по сравнению с дальнейшим повышением налоговых ставок или созданием серьезной инфляции при правлении в стиле Юя[124], управление в стиле Гуня становится более простым, экономичным и выгодным финансовым средством для обеспечения существования.

Хотя сегодня мы осознали многие долгосрочные недостатки управления в стиле Гуня, современный мир может вернуться к нему и снова впасть в долгосрочную стагнацию. Это не обязательно будет результат идеологического переворота, но выбор крайней меры для правительства в стиле Юя, когда оно приближается к вершине кривой Лаффера под угрозой войны.

Если страна по своим возможностям более склонна к стилю Гуня, это относится к ее недостаточному налоговому потенциалу — и при управлении в стиле Юя кривая Лаффера там будет очень мала и коротка (рис. 13.1). Если собирать немного налогов, бюджет страны окажется за пределами вершины кривой Лаффера. Тогда будет легко встать на путь управления в стиле Гуня.

В книге «Пагубная самонадеянность» Хайек назвал рыночную экономику эволюционировавшим стихийным порядком и обвинил плановую в том, что это производная от людской самонадеянности в отношении рационального замысла. Хорошо сказал, только гипотеза и пустая, и неверная. Переход к плановой или рыночной экономике, по сути, выбор методов управления. Плановая экономика — не что иное, как усовершенствованное управление в стиле Гуня, а рыночная — управление в стиле Юя (или Юань). Выбор метода зависит от того, который из них принесет правительству больше ресурсов с учетом его условий и возможностей.

Рациональный оттенок плановой экономики советского образца на самом деле последствия войны с Германией. Тотальная война с авиацией и танками в качестве основного оружия не может не привести к тому, что в стране появится очень рациональная система планирования. Но это не определяет, выбрал бы СССР управление в стиле Гуня. В то время в Китае также существовала плановая экономика, но одна за другой возникали антирациональные практики, такие как крупномасштабная выплавка стали и производство десятков тысяч цзиней[125] на му. США также были крещены Второй мировой войной, и рациональное планирование правительства по колориту не уступало СССР, почему же они выбрали стиль Юя? Причина не в том, что в США проводятся демократические выборы или есть разделение властей и нет таких интеллектуалов, как Хайек, которые могли бы высказывать свои предложения, а в том, что от управления в стиле Юя правительство США получает больше ресурсов. Во время войны и США, и СССР использовали систему Гуня, но как только война закончилась, СССР решил сохранить эту систему. Это не имеет ничего общего с вопросами рациональности, самонадеянности или морали.

В рамках этой главы я неоднократно сравниваю династии Сун и Мин, СССР и США, а также первые 30 и последующие 40 лет после основания КНР. Возможно, такое «смешение в кучу» древности и современности вызовет недоумение у читателей. Я понимаю, насколько огромен разрыв во времени, но мне интересна мотивация принятия системных решений. С этой точки зрения необычно, что древность и современность сходны. Более того, чтобы понять суть проблемы, тут выявление общих черт полезнее, чем различий.

Из анализа, приведенного в этой главе, мы видим, что пара аллелей управления в стиле Юя и Гуня соответствуют характеристикам «преференциального гена» в конкурентной модели: управление в стиле Юя имеет преимущества в плане эффекта роста, но не так хорошо, как в стиле Гуня, в плане горизонтального эффекта; и наоборот, управление в стиле Гуня лучше работает в плане горизонтального эффекта, но менее эффективно, чем Юево, в том, что касается эффекта роста. Если существует конкурентный отбор между стилями Юя и Гуня, модель системной конкуренции предсказывает, что Гунь будет иметь преимущество в долгосрочной перспективе, но управление в стиле Юя станет основным направлением.

В системном гене все еще много подобных «преференциалистов» (табл. 13.2). Возможно, коллективная культура, сосредоточенная на деревенской семье, имеет горизонтальное преимущество, но индивидуалистическая, более совместимая с городской жизнью, обладает преимуществом роста [Gorodnichenko,

Таблица 13.2.Некоторые частые гены преференциальных систем

Эти аллельные гены уже давно стали частыми гостями в экономической литературе. Когда рассуждают на эту тему, самым популярным выводом исследователей становится компромисс между горизонтальным эффектом и эффектом роста. Однако в отсутствие модели системной конкуренции эти исследования могут объяснить, почему гены, способствующие росту, доминируют в современном обществе, только формулой «эффект роста превзошел горизонтальный эффект», но не почему на протяжении большей части истории человечества устойчиво преобладали гены с горизонтальным преимуществом, не говоря о том, почему гены с преимуществом роста спорадически появлялись до Нового времени, но не смогли дать эффекта роста, который «обязательно превосходит горизонтальный», одним махом охватив весь мир.

Проблема, с которой сталкиваются эти исследовательские институты, — парадокс спящего вулкана, который мы решили с помощью конкурентной модели. Та может не только объяснить происхождение современного экономического роста, но и помочь другим теориям в объяснении иных явлений. Это базовая модель со множеством потенциальных применений.

Однако многие из вышеперечисленных аллельных системных генов, которые распространены в экономической литературе, пока только на стадии предположений в модели. «Преференциальные науки», которые теоретики выдвигают в модели, необязательно верны; их так называемое влияние на экономический рост также может быть обратной причинно-следственной связью. Я привел так много примеров, чтобы показать, что неполное семейство аллельных системных генов — явление распространенное, и оно глубоко повлияло на социальную эволюцию.

Краткие итоги

• Есть два противоположных метода управления, позволяющих правительствам получать ресурсы: в стиле Юя и в стиле Гуня.

• Имея возможность взимать налоги, Юево правительство может получить больше финансовых ресурсов за счет расширения экономических свобод. Обладая возможностями регулирования, Гунево правительство может получить больше финансовых ресурсов, ограничивая экономическую свободу народа.

• Управление в стиле Юя и управление в стиле Гуня — пара аллельных системных генов, которые соответствуют характеристикам преференциальных генов в конкурентной модели.

Глава 14. Естественный системный отбор

Путеводитель

Когда экономисты моделируют систему с внезапными изменениями, чаще всего они ищут положительную обратную связь, с помощью которой выстраивают множественные равновесия, а затем определяют переменную, скрытые изменения в которой запустят равновесный переход. Однако модель системной конкуренции обнаружила новый механизм: изменение роли конкурентного отбора также может привести к системному переходу. Надежен ли этот механизм? Есть ли примеры в реальности?

Да. Более того, примеров так много, что он, вероятно, не уступает множественному равновесию. Эволюционная модель «долгосрочная стабильность — резкие перемены — всеобщий охват», вызванная конкурентным отбором, имеет много взаимосвязанных примеров в палеонтологических открытиях. Современная эволюционная биология называет этот феномен разлома окаменелостей «прерывистым равновесием». Можно ли назвать сходство между моделями прерывистого равновесия и системного отбора поверхностным, или оно имеет более глубокие причины?

В этой главе я поясню, в чем сходство между обогащением и происхождением видов.

К самому небу возносятся горы, рушится с гулом утес на утес. Разве не здорово прогуляться по пещерам и оврагам, а затем пролететь над вершинами и горами, обозревая весь хребет с высоты 10 тыс. м?

Тьма и взрыв в ходе эволюции

Люди всегда думают, что биологическая эволюция стала результатом давления конкурентного отбора, но это не так. Это еще и результат конкурентного ослабления. В литературе по эволюционной биологии упоминается минимум два механизма, которые позволяют конкурентному давлению замедлять, а не ускорять усовершенствование организмов.

Во-первых, когда давление конкурентного отбора слишком велико, дрейф генов ограничен и популяция легко замыкается во фрагментарном пике адаптивности, что затрудняет поиск более высокого глобального пика и переход к нему [Rozen et al., 2008].

Во-вторых, когда давление конкурентного отбора слишком велико, местное население не успевает усвоить гены мигрантов — и те отсеиваются, не в состоянии адаптироваться к местной среде, лишая население возможности рекомбинировать гены и обогатить свой генофонд [Ueda et al., 2017].

Хотя эти два механизма отличаются от принципов системной конкуренции, они сходны. В конкурентной модели я разделяю краткосрочную и долгосрочную адаптивность системных генов. Когда конкуренция слишком интенсивна, преобладает краткосрочная адаптивность. В этих двух биологических механизмах эволюция блокируется, а из-за жесткой конкуренции усиливаются краткосрочные ценности и ограничивается реализация долгосрочных. В первом механизме долгосрочная ценность — размер шага поиска дрейфа генов для достижения глобального пика адаптивности. Во втором — это внешние гены, которые могут принести полезные гетерозиготы. Подобно «афинской системе» в системной конкуренции, все они должны терпеливо ждать, когда смогут проявить свои конкурентные преимущества.

Подавляющее большинство мутантных и чужеродных генов в организмах не имеет эффекта либо препятствуют индивидуальному и коллективному воспроизводству. Те немногие гены, которые в итоге приносят пользу, необязательно действуют с самого начала. Существует высокая вероятность того, что «хорошие» гены будут препятствовать размножению, когда начнут появляться. Необходимо накопить больше мутаций или сделать эти гены полностью гетерозиготными по отношению к другим, прежде чем они смогут проявить свои преимущества. Если естественный отбор будет слишком интенсивным, потенциально хорошие гены будут устранены из-за кратковременной слабости. Следовательно, биологическая эволюция, как и системная, на определенных этапах требует смягчения конкурентной среды, чтобы сложилось определенное разнообразие и как можно больше мутаций и рекомбинаций могли реализовать свой потенциал.

Читателям, изучавшим эволюционную биологию, это, вероятно, напомнит о теории прерывистого равновесия, которая объясняет феномен разломов окаменелостей [Gould, Eldredge, 1972; 1977]. Судя по ископаемым останкам, эволюция биологических видов не всегда идет постепенно. В большинстве случаев морфология вида, отраженная в окаменелостях, резко меняется после периода долгосрочной стабильности. Это явление называется прерывистым равновесием. Морфологические изменения человеческого общества от эпохи Мальтуса до эпохи Солоу также представляют собой процесс неустойчивого равновесия: радикальные изменения происходят после долгосрочной стабильности. Есть ли сходство между ними?

Есть, и не просто поверхностное.

Сначала расскажу о причинах прерывистого равновесия в биологической эволюции. Хотя основная популяция вида, размножающегося половым способом, может занимать несколько экологических ниш, внутри все они связаны друг с другом (иначе в долгосрочной перспективе произойдет репродуктивная изоляция и сформируются новые виды). Благодаря обмену генами внутри популяции вся она находится на одной границе потока генов, а они внутри популяции очень согласованны. Поток генов прочно удерживает эту внутренне связанную популяцию вместе, затрудняя

Если виды хотят ускорить свою эволюцию, они должны выйти из самоблокировки. Согласно гипотезе Майра, эволюция видов происходит главным образом в результате изоляции небольших популяций от родительских. Она отсекает влияние потока генов от родительской популяции, позволяя небольшим группам полностью адаптироваться к местной среде и даже расширяться в периферийные экологические ниши после адаптивной эволюции. Что еще важнее, оставшиеся гены в небольшой популяции теряют генетическую сеть родительской популяции, тем самым нарушая взаимодействия. Когда вспомогательные гены во взаимодействиях изолированы в родительской популяции, старые, оставшиеся в дочерней, наверняка уступят место новым мутациям и рекомбинациям. Поэтому изоляция небольших популяций часто вызывает быстрые генетические и морфологические изменения и со временем перерастает от географической изоляции к репродуктивной.

Небольшие изолированные популяции часто вымирают, успешное меньшинство может стать новыми видами, адаптироваться к новым экологическим нишам и даже напрямую конкурировать с родительским видом по окончании географической изоляции, быстро заменяя и уничтожая его, оставив палеонтологам загадку окаменелостей. Это теория аллопатрического видообразования Эрнста Майра. Позже Гулд и Элдридж [Gould, Eldredge, 1972; 1977] обобщили ее в теорию прерывистого равновесия, которая прочно вошла в современные учебники по эволюционной биологии[126].

Биологические гены и идеологические мемы — не одно и то же, как и прерывистое равновесие биологической эволюции и экономической жизни, но сходство между ними в математике, логике и базовых принципах поразительно.

Насколько они похожи?

Расскажу на своем примере. Раньше я не изучал эволюционную биологию и ничего не знал о теории прерывистого равновесия. Но когда я закончил модель системного конкурсного отбора, меня, непрофессионала, внезапно осенило.

Впервые я начал думать о биологической эволюции, потому что прочел несколько книг христианских миссионеров. Пропагандируя свой креационизм, они любят использовать разломы окаменелостей, чтобы опровергнуть теорию эволюции Дарвина, и никогда не упоминают объяснения биологов Майра, Гулда и Элдриджа[127]. Под влиянием этих книг я всегда держал загадку разлома окаменелостей в голове.

На шестом году обучения в аспирантуре, закончив модель системного отбора, мы с женой пошли на прогулку по заливу Сан-Франциско. Он с трех сторон окружен сушей, и лишь небольшой проход на западе ведет к Тихому океану, через который пролегает мост Золотые Ворота. Я сказал жене: «Проведем мысленный эксперимент. Посмотри на залив Сан-Франциско. Если вдруг случится землетрясение и проем под мостом завалит камнями, залив превратится в запруду, а рыба в ней будет изолирована от родительской популяции в Тихом океане. Если здешним дочерним популяциям удастся не вымереть, они, возможно, приобретут некоторые странные свойства в результате генетического дрейфа; вероятно, их адаптивность будет очень сильной. Раньше, когда они были связаны с родительскими популяциями, у этих свойств не было шанса развиться, но после изоляции она появилась. Тысячи лет спустя, если завал получится пробить, популяция сможет быстро распространиться в Тихом океане, исходя из этих свойств. Но для будущих палеонтологов то, что они будут наблюдать, станет разрывом окаменелостей: внезапно рыбы в Тихом океане превратились в другой вид, совершив огромный скачок в эволюции, словно их создал Бог. А что на самом деле? Весь процесс эволюции был скрыт в этом маленьком запруженном озере, и именно потому, что оно слишком мало, палеонтологам трудно его найти».

А потом я сказал: «Подумай о нас, людях. Если этот виток цивилизации придет в упадок, археологи следующего витка будут изучать индустриализацию Китая и скажут, что это чудо. Они раскопают руины и обнаружат, что всего за несколько десятилетий страна перешла от аграрной к высокоразвитой индустриальной и информационной цивилизации. Но на самом деле небольшое запруженное озеро, где развилась цивилизация, находится в Манчестере. Они будут искать этот город по всему миру, но смогут ли найти? Поэтому я считаю неправильным, что в христианских книгах критикуют теорию эволюции на примере разломов окаменелостей. Такую практику можно опровергнуть даже по одной этой причине. Если бы не было разломов окаменелостей, я бы заподозрил чудо».

Позже, прочтя учебник эволюционной биологии, я понял, что вышеупомянутые идеи, на которые меня вдохновила конкурентная модель, были теорией прерывистого равновесия в эволюционной биологии.

Биологическую эволюцию и прерывистое равновесие общества объединяет одно: феномен парапатрического видообразования. Изменение не происходит от постепенных корректировок целого, а вырывается из одной точки и полностью охватывает его. Теория экономического роста уделяет этому факту мало внимания. Четыре модели, описанные в главе 10, не только не учитывали этот факт, но и рассматривали общую численность населения как поворотный момент с теорией эндогенного роста в качестве ядра, отклоняясь от концепции парапатрического видообразования.

В теории эндогенного роста нет ничего плохого. Чем многочисленнее население, тем больше возможностей для появления идей. Но экономисты используют ее, чтобы объяснить промышленную революцию, точно так же, как биологи более века назад считали большие популяции основным источником дрейфа генов и эволюции видов просто потому, что они производят больше мутаций. Эта теория уже давно исключена из эволюционной биологии, но ее аналог до сих пор прописан в стандартных учебниках экономики.

В реальном мире родина современного экономического роста — остров Великобритания, отделенный от Европейского континента проливом. С этим фактом перекликается другой: на земле существует около десятков миллионов новых видов организмов, размножающихся половым путем, и их источник — небольшая пограничная популяция, изолированная от родительской. В модели системного конкурентного отбора начало эпохи роста — искра, которая выдержала воздействие конкурентного отбора[128].

Экономическую историю человечества, историю биологической эволюции и модели системного конкурентного отбора объединяет вот что: все они стали результатом конкуренции и для всех характерна ее двойственность. Это и кнут, который гонит лошадь, и цепи, сковывающие ее. Организмы в материнской популяции рождаются с потенциалом быстрой эволюции, но он прочно блокируется потоком генов. Все регионы на конкурентном континенте обладают потенциалом устойчивого роста, но он жестко подавляется конкуренцией между ними.

Реализация потенциала зависит от релаксации сети. В биологической эволюции — от изоляции небольших популяций; в системной конкуренции — от накопления дисбалансов между регионами или, как в реальности, от островной страны, которая должна пересечь финишную прямую до взрыва.

Лишь немногие счастливчики развивают большую приспособляемость в закрытых «фьордах» и, как только изоляция снимается, выплывают из фьордов и начинают доминировать в мире. Если мы увидим только вторую

Поэтому Великобритания не случайно первой начала промышленную революцию: в изоляции за морем как раз были благоприятные условия для резких перемен (мутаций). Ширина Ла-Манша оптимальна, чтобы облегчить торговлю и позволить противостоять иностранным врагам. Остров Великобритания не большой и не маленький. Он способен стать крупной страной, имеющей большое значение, объединиться и избежать системной конкуренции внутри, в результате которой останется только шелуха.

Будучи островной страной, Великобритания избежала умеренного потока европейских системных генов, поэтому смогла лучше адаптироваться к местной среде. Изначально королевская семья владела частью территории как страны, так и материковой Европы, но после поражения в Столетней войне была вынуждена покинуть материк и сосредоточилась только на острове. Подобно тому как небольшая популяция смогла быстро адаптироваться к особой локальной экологической нише после изоляции от родительской популяции и за счет этого открыла новую соседнюю экологическую нишу — при открытии Нового Света, — Великобритания по сравнению с другими странами Европейского континента быстрее и эффективнее корректировала систему, политику и культуру страны для удовлетворения потребностей колонизации и торговли. В этом заключаются уникальные преимущества искры островного государства.

Однако подавляющее большинство небольших изолированных популяций в итоге рано вымирает — вероятность гибели у островных птиц более чем в 50 раз выше, чем у материковых [Mayr, 1954]. Если бы не порох, который помог Европе противостоять натиску степных кочевников, и не открытие Нового Света, которое увеличило географические преимущества Британии, я боюсь, что ее искра тоже могла бы рано угаснуть.

Сходства и различия между социальной и биологической эволюцией

В литературе по единой теории роста ученые всегда говорят, что пытаются совместить два исторических этапа [Galor, Weil, 2000], но они недооценивают сложность проблемы. В таком объяснении нуждаются не две стадии, а три: мальтузианская, поворотная и стадия Солоу. Переходный этап в середине шел по другим правилам, чем этапы до и после.

Теория эндогенного роста применима к мальтузианскому этапу и этапу Солоу, но не к переходному. Огромная территория и большое население стали преимуществами на обоих этапах, но не имели ничего общего с истоками современного экономического роста. И наоборот, мы не можем применить правила переходного этапа к этапу Солоу. На переходном этапе Европа полагалась на политические разногласия и жесткое конкурентное давление, чтобы внедрять инновации и лидировать в индустриализации, но это не означает, что мы должны подражать этому сегодня.

Если мы не хотим использовать три независимые модели роста для объяснения этих трех этапов по отдельности, нам нужна переменная, эндогенные изменения которой приведут к различиям в свойствах этапов. В традиционной литературе рассматривается только население, но на его основе нельзя даже описать динамический процесс двух стадий до и после усовершенствования, нужны другие переменные. Какие из них могут вызвать изменения одновременно на трех этапах?

Я использую в качестве таковой конкурентный отбор. Как показывает модель, он может эндогенно формировать трехэтапную модель роста. Я провожу аналогию между социальным развитием и биологической эволюцией, чтобы показать читателям, насколько важной будет конкуренция для экономического застоя и роста, как только я расширю свое видение до масштабов человеческой истории. В любом случае конкуренцию можно рассматривать как ее первую движущую силу. Однако в учебниках по теории экономического роста такая идея почти не рассматривается. Иногда обсуждается только созидательное разрушение на уровне корпораций. О конкуренции между странами в теории экономического роста почти не слышали. Слепое пятно экономиста похоже на биолога, который хочет осознать разломы окаменелостей и происхождение видов, но его исследовательские идеи всегда вращаются в области молекулярной биологии, физиологии и питания, оставляя за рамками наиболее подходящие концепции эволюционной биологии.

Сторонники теории роста игнорируют конкурентный отбор не потому, что они не знают о его важности, а потому, что в экономике есть мантра: «Ну и что?» Большинство новых идей не выдерживают ее. Рассуждения в статьях о том, что социальные науки нуждаются в эволюционной перспективе, мало что дадут. Ричард Докинз уже давно записал знаменитый пассаж в «Эгоистичном гене»[129]. Он назвал носителей мысли, которые участвуют в конкурентном отборе (культуру, систему, язык и технологии) мемами, которые перекликаются с генами. Какой смысл будущим поколениям соваться к старшим со своим драгоценным мнением и приделывать собаке пятую ногу? Реальный вклад будет заключаться в том, чтобы найти в метафорах новые идеи за их пределами и продвинуть понимание явлений на новую глубину.

Если эта книга и может внести вклад в тему социальной эволюции, то только потому, что она раскрывает два закона конкуренции между мемами. Во-первых, их можно разделить на продукты для выживания и полезные продукты. Мемы — полезные продукты подавляет этнический конкурентный отбор. Во-вторых, влияние мемов на адаптивность этнических групп можно разделить на горизонтальный эффект и эффект роста. Если они вступают в противоречие, когда конкуренция становится достаточно жесткой, горизонтальный эффект будет долго подавлять эффект роста, но последний в итоге вернется и всех победит.

Без этих двух законов, двухсекторной модели, модели демографической воронки и стоящей за ней конкурентной модели, мы имели бы очень смутное представление о роли конкурентного отбора и было бы трудно объяснить, почему общество когда-то было бедным из-за конкуренции, а затем стало богатым благодаря ей. Сочетание концепции конкуренции и этих двух законов может объяснить мальтузианскую ловушку и происхождение современного экономического роста.

Биологическая эволюция — всего лишь метафора, ее нельзя использовать в качестве вывода. Сублимация ее в теорию помогает нам увидеть глубину, которой она сама не могла достичь. Если более внимательно рассмотреть ее механизм, то между биологической и системной эволюцией существует по меньшей мере три основных различия.

Во-первых, биологическая эволюция случайна, а системная зависит от инициативы человека.

Во-вторых, формирование новых видов, как правило, требует полной изоляции и прекращения потока генов родительской популяции, но система и культура могут быть умеренно изолированы, а конкуренция — умеренно снижена. При условии достаточного дрейфа мемов могут быть достигнуты значительные инновации. Следовательно, постоянство мемов намного уступает генам и мы не можем рассматривать его как догму.

В-третьих, между биологическими видами существует репродуктивная изоляция, затрудняющая обмен генами, но разные общества, даже при наличии огромных культурных и системных различий, способны подражать и учиться друг у друга, поэтому системный конкурентный отбор отличается от видового. Биологические виды полагаются на постоянную изоляцию и разделение ради разнообразия [Stanley, 1975a; 1975b], а человеческое общество в этом не нуждается. Разнообразие последнего иногда выигрывает от разделения, но в итоге все же — от интеграции.

Если мы ошибочно будем считать метафоры моделями, копировать выводы биологической эволюции, выступать за полную изоляцию и полную замену, мы зайдем так далеко, что заблудимся там и сгинем.

Краткие итоги

• Как и в конкурентной модели, в биологии чем сильнее конкурентное давление, тем медленнее эволюция.

• Вывод модели системного конкурентного отбора имеет сходство с теорией прерывистого равновесия в эволюционной биологии.

• История реального мира, конкурентные модели и биологическая эволюция демонстрируют характеристики «прерывистого равновесия» (резкие изменения после долгосрочной стабильности), потому что все они находятся под влиянием конкурентного отбора и двойственны. Конкуренция может быть самоблокирующейся силой, сдерживающей изменения, или нестабильным фактором, усугубляющим их. Сходства между социальной и биологической эволюцией напоминают нам, что меняющаяся роль конкуренции — основной механизм долгосрочного экономического роста.

Глава 15. Возвращение Темных веков

Путеводитель

Модель системной конкуренции приводит к своеобразному результату: она предсказывает, что человеческая цивилизация вернется из эпохи роста в Темные века, а экономический рост — к стагнации. Имеет ли этот результат практическое значение? Если да, то что может сказать нам модель? Как человечество вернется в Темные века? Как нам рассматривать эту возможную катастрофу и реагировать на нее?

Скатится ли человечество обратно в Темные века?

Пока конкурентный отбор силен, каждая эпоха роста конкурентной модели будет заканчиваться Темным веком. Возможно, вы уже поняли принцип. Как взрывной рост начался в районе искры, коллапс, подобно оползню, начнет распространяться из одного района. Если один или два сильнейших региона внезапно перейдут от афинской системы к спартанской, последняя, скорее всего, распространится как чума. Например, распад СССР в 1991 г. показал, что риск резких перемен в великих державах объективно существует.

Оглядываясь на 10 смоделированных историй (см. рис. 11.4) и предполагая, что одна из них описывает мир, в котором мы живем, определим, где сейчас на карте находится наша цивилизация. С 1800 г. по настоящее время около половины населения мира проживало в городах — можно сказать, что наша цивилизация достиглаТ50% (доля зоны роста 50%). На трех из десяти картинок, как только зона роста достигает 50%, немедленно наступает коллапс.

Если изменить набор настроек или параметров, результат будет немного другим. Например, в усовершенствованной модели 11-уровневой системы коллапс приходит относительно плавно. Следовательно, модель поможет нам только качественно оценить возможность. Конкретные цифры, приведенные выше, бессмысленны, эта модель не может точно предсказать, когда наступит коллапс.

Однако возможность, предсказанная моделью, заставила людей содрогнуться, поскольку второй Темный век едва не наступил только что, в ХХ в. Пол Кеннеди в книге «Взлеты и падения великих держав» (2020) оценил военную мощь стран перед Второй мировой войной:

• 1-е место — Германия;

• 2-е место — СССР;

• 3-е место — Япония;

• 4-е место — Великобритания;

• 5-е место — США.

Мировая война еще не началась, а три ведущие из этих пяти стран — Германия, СССР и Япония — уже сделали свой выбор. Выбирая между военным делом и благосостоянием людей, между мультипликатором и ростом, они выбрали военное дело и мультипликатор. Более того, Германия и Великобритания вступили в сговор в рамках Мюнхенского соглашения, СССР и Германия заключили договор о ненападении, а Германия и Япония вступили в сговор «оси».

Если бы эвакуация из Дюнкерка провалилась, на оккупированной немцами территории было бы открыто крупное нефтяное месторождение, СССР перед Второй мировой войной не успел бы вовремя провести индустриализацию, а Германия лидировала в создании атомной бомбы… Если бы державы «оси» выиграли Вторую мировую войну, жили бы мы в обществе, описанном в «Голодных играх» или «Рассказе служанки»?

Если история действительно выйдет на развилку, как историки через тысячу лет будут описывать нашу эпоху? В документальном фильме может быть и так:

Всего за полтора столетия индустриализация, начавшаяся в Великобритании, распространилась на Германию, Россию, Японию и США, и несколько крупных держав воспользовались этой тенденцией. Однако борьба за колонии, ненависть, оставшаяся после Версальского мирного договора, инфляция после Первой мировой войны, экономический коллапс после Великой депрессии и хронические болезни внутренней политики поставили Германию и Японию на путь милитаризма. В эпоху фашистского правления материальная жизнь опустилась до уровня доиндустриального общества.

Прошлое давно позади, и оно согласуется с конкурентной моделью. Если бы наша цивилизация действительно потерпела поражение во Второй мировой, то первая эпоха роста была бы короче, чем большинство моделируемых историй, и потомки, скорее всего, не рассматривали бы ее как эпоху роста, а только как вспышку цивилизации вроде Римской империи и династии Северная Сун.

Поэтому наша современная цивилизация чудом пережила страшную катастрофу. Будет ли она вновь играть с огнем в XXI в.? Сможем ли мы уйти невредимыми в следующий раз? Попадется ли человечество в мальтузианскую ловушку снова?

Чтобы напомнить людям о необходимости беречь ресурсы, экологи иногда стращают нас ужасающими предсказаниями о возвращении в мальтузианскую ловушку. Я и сам думаю, что люди могут туда вернуться, но по другой причине. Ловушка в глазах экологов заключается в том, что рост населения превышает возможности ресурсов и окружающей среды[130]. Это беспокойство вполне обоснованно. Однако, судя по истории последней сотни лет, уровень рождаемости в разных промышленно развитых странах в целом снизился, а скорость открытия человеком новых ресурсов благодаря научно-техническому прогрессу всегда опережала скорость потребления. Возврат к чисто мальтузианской ловушке кажется маловероятным.

Как уже отмечалось выше, полное название должно звучать как «ловушка Мальтуса — Дарвина — Лю Цысиня». Человечество, возможно, и не вернется в чисто «мальтузианско-дарвиновскую ловушку», но велика вероятность, что оно снова попадет в ловушку Лю Цысиня, где станет очевидно противоречие между выживанием и цивилизацией: крупнейшие державы окажутся в цепочке подозрений, системы — неполноценными, экономика сократится, наука и техника регрессируют, а культура придет в упадок. Причины и симптомы будут аналогичны таковым в доиндустриальную эпоху. Однажды человечество действительно попадет в «мальтузианско-дарвиновскую ловушку», и наиболее вероятная причина будет заключаться в том, что оно сначала окажется в ловушке Лю Цысиня, что вызовет эффект домино. Поэтому я думаю, что страшнее экологического кризиса будет явление, когда из систем станут вымывать все хорошее и начнут выбирать все плохое.

Системная конкуренция никогда не заканчивается. Всякий раз, когда в конкурентном отборе появится противоречие между горизонтальным эффектом и эффектом роста, нам стоит опасаться зловещих предсказаний конкурентной модели. Я не придерживаюсь четкой позиции относительно того, что такое афинская и спартанская системы в истории, и могу назвать себя «агностиком» касаемо того, будет

Я провел 10000 симуляций с 100%-ным конкурентным отбором. В дополнение кТ25% иТ50% была специально зафиксирована новая временная точкаT’25% — когда доля зон роста впервые вернулась к точке ниже 25% после того, как впервые превысила 50%. Можно рассматриватьT’25% как окончание первой эпохи роста. Поскольку мировое устройство междуТ25% иТ50% по-прежнему нестабильно, я взял (T’25%—T50%)[131] в качестве «продолжительности жизни» первой эпохи роста.

Параметры модели не могут точно воспроизводить реальность, поэтому конкретное значение этой продолжительности жизни не имеет смысла и стоит принимать только качественные результаты.

Я взял 10000 выборок продолжительности жизни первой эпохи роста и нарисовал диаграмму частотного распределения (рис. 15.1).

Рис. 15.1.Карта частотного распределения продолжительности эпохи роста

Продолжительность эпох роста приближается к геометрическому распределению. Начиная с момента, когда соотношение зон роста составит 50%, она может закончиться в любой момент, и вероятность такого события стабильна. Это похоже на непрерывное метание костей: если выпадет «6», вы проиграете, а вероятность проигрыша в каждом раунде равна 1/6.

Это сильно отличается от распределения продолжительности первого Темного века (Т25%), в форме колокола, что доказывает наличие у истории памяти. Однако продолжительность эпохи роста распределена геометрически и памяти не имеет. Если вам повезет избежать катастрофы, вы можете вернуться к своей первоначальной форме в следующие 10 лет. Если системная конкуренция действительно отвечает реальности, такое геометрическое распределение, несомненно, будет важным предупреждением для нашей цивилизации.

Я также провел 10 симуляций[132] для каждого процентного пункта при интенсивности конкуренции 50–200% и записал продолжительность жизни первой эпохи роста в истории каждой симуляции (Т′25%—T50%). Я обнаружил, что с усилением конкуренции продолжительность эпохи роста становится все короче (рис. 15.2).

Рис. 15.2.Чем интенсивнее конкуренция, тем короче эпоха роста

При усилении конкуренции зона роста будет расширяться быстрее, а вспышка современного экономического роста окажется более бурной. Не зря я однажды сказал, что конкуренция изменила свою роль в эпоху роста, превратившись из силы, убивающей цивилизацию, в силу, способствующую ее развитию. Но тонкость в том, что именно на этом этапе начинает пробуждаться третья роль конкуренции: в эпоху экономического роста конкуренция способствует развитию цивилизации, но способна ее разрушить. Это похоже на то, как если бы демон стал ангелом, но при этом внутри ангела вырастал новый демон.

Человечество все еще в эпохе роста, и чем острее конкуренция, тем он быстрее. Это создаст иллюзию, будто наша миссия — усердная работа над устранением того, что мы считаем «отсталыми» системами. Не говоря уже о том, можно ли считать отсталость, которую мы видим невооруженным глазом, действительно отсталой, а прогресс — настоящим прогрессом, и о том, сможет ли система прижиться после трансплантации, и уж тем более о долгосрочной ценности разнообразия системы для выживания человечества. Даже если это не станет проблемой, мы должны быть осторожны с «экспортными революциями» фундаментализма. Согласно рис. 15.2 во всем нужна мера, и слишком жесткая конкуренция разрушит эпоху роста.

Реальный мир на самом деле страшнее модели. Конкуренция в модели — пассивное выживание наиболее приспособленных, но реальная страна будет активно реагировать на нее. Это значительно усугубляет угрозу конкурентного отбора для цивилизации. Приоритет выживания — культурный инстинкт почти всех наций. На данный момент мы ставим цивилизацию выше краткосрочного выживания только потому, что она способствует долгосрочному выживанию в условиях не слишком жесткой конкуренции. Эпоха роста во всем мире с трудом поддерживается не потому, что люди одновременно обратились к неким «универсальным ценностям», а из-за эгоистичного выбора разных стран в условиях расслабленной геополитической обстановки и высоких темпов роста глобальной экономики. Если для того, чтобы ускорить распространение «цивилизации», намеренно раздувать пламя, искусственно усиливать конкуренцию и препятствовать обмену материалами и технологиями, это заставит всех отказаться от цивилизации, включая зачинщика.

Иногда мне страшно: если эта модель системной конкуренции будет исходить от какого-нибудь сверхпопулярного демагога, захочет ли он «нажиться» и бездумно оклеветать ненавистные страну и религию, которые вот-вот вернут человечество в погрязшую в пучине Темных веков Спарту? Станет ли он лгать и настаивать, что миссия «цивилизованного мира» в том, чтобы расчленить эту страну и религию, обезвредить «бомбу замедленного действия» и продолжить эпоху экономического роста?

В последние несколько лет, под влиянием негативных тенденций в китайско-американских отношениях, расисты в европейских и американских социальных науках часто делали Китай мишенью из-за поверхностного понимания системной конкуренции. Я понимаю девиантное восприятие Китая отдельными западными учеными после того, как их ослепила идеология; я также осознаю печаль посредственностей, которые дорвались до власти и кричат громче всех — даже без зрелой теоретической поддержки идея системной конкуренции глубоко укоренилась в умах этих людей. Но их агитация в пользу системной конкуренции застряла на уровне метафор, поэтому они одержимы разными формами «священной войны» — против других рас, религий, стран и систем. Однако ценность конкурентной модели в том, что она выходит за рамки привычных метафор и раскрывает диалектическую сторону закона конкурентного отбора: истинное и ложное, добро и зло постоянно меняются местами, наступление и отступление, движение и остановка не признаки чего бы то ни было. Мы обязательно столкнемся со злодеями, которые будут душить цивилизацию во имя цивилизации, и дураками, которые во имя выживания похоронят одновременно и себя, и цивилизацию. Если такие заявляют, что верят в теорию системной конкуренции, то они поклоняются идолу, а не истинному Богу.

Мир хаотичен и полон эффектов бабочки. Хотя я изучаю законы истории, я не фаталист. Как упоминалось в главе 1, историю невозможно предсказать, но предпосылка долгосрочного прогнозирования в том, что существуют очень стабильные и доминирующие большие законы, которые могут подавить малые законы и небольшие колебания. На этом основаны многие аргументы данной книги. Кроме того, все представления о будущем — научная фантастика. Возвращение Темных веков может быть обусловлено законами, но его триггеры не контролируются ими. И сколько бы возможностей я ни перечислял, боюсь, что какую-то упустил. Дискуссии в области научной фантастики имеют свою ценность, а поскольку изложенное в этой книге ранее основывалось на консервативном принципе «нельзя гадать, пока не существует устойчивых законов», я буду последовательно его придерживаться. Но что касается возвращения Темных веков, все же скажу: определяющей станет живучесть и хрупкость рыночной экономики. Независимо от того, что явится причиной второй Темной эпохи, глобальная

Устойчивость и хрупкость рыночной экономики

Курс экономики создает у студентов впечатление, что рынок может стать дисфункциональным, но всегда будет устойчив. Он способен транспортировать ресурсы из мест изобилия в места дефицита, рынок умеет самовосстанавливаться, как эластичная губка, его можно ударить, ущипнуть, а как только отпустишь, он тут же вернется в исходное состояние; без вмешательства правительства рынки будут расти самопроизвольно, а некогда голые, бесплодные земли утонут в изобилии…

Однако, как только фокус внимания смещается на крах процветающих древних обществ, рынок производит впечатление закаленного стекла. Оно действительно очень прочное, но стоит появиться одной трещине, как оно разобьется на тысячи осколков размером с ноготь. Не напоминает ли экономики средневековых феодалов после падения Западной Римской империи?

На самом деле не так много экономистов верят, что рынок всемогущ, но их размышления о рынке в основном сосредоточены на измерении «эффективность — неудача», связанном с несоответствием ресурсов, которое вызвано монополией, информационной асимметрией и внешними факторами, а измерение «прочность — хрупкость» обсуждается редко. Если рынок станет дисфункциональным, вы можете оценить потери в миллиарды или десятки миллиардов. Хрупкий же рынок склонен провоцировать всеобщий крах, и даже цивилизация в опасности. Это выходит за рамки жизненного опыта большинства экономистов.

Так все же прочный рынок или хрупкий? При каких обстоятельствах? Почему он становится таким?

Теория этнического конкурентного отбора утверждает, что рынок хрупок, поскольку процветание ведет к вторжению. Однако оно может также умножить силу, а та — сокрушить зарубежные страны, сдерживая вторжение и защищая рынки. Поэтому теория системного конкурентного отбора добавляет, что для превращения процветания в силу требуется время, а потенциала роста рыночной экономики недостаточно для полной реализации. Тут есть доля правды, но я сам еще не до конца в этом убежден. Древний Рим уже был крайне могущественным, почему ему не удалось избежать коллапса? Уровень социального развития аграрной цивилизации часто резко снижается после войн или эпидемий, иногда на восстановление требуются сотни или тысячи лет. Это великое крушение вряд ли можно объяснить негативным воздействием вторжения чужеземцев. Для ассимиляции земледельческой цивилизации кочевым правителям достаточно нескольких десятилетий, но горькие плоды краха цивилизации могут сохраняться веками. Мы должны искать ответы в хрупкости самой рыночной экономики.

Рынок — сложная система, которая организует множество разрозненных индивидов, так же как человеческое тело — множество клеток. Оно может делать то, на что не способны одноклеточные организмы, а рынок — достигать целей, которые не по плечу индивидам. Эффективность обеспечивается за счет разделения труда и совместной работы: каждая клетка обладает полным набором генетической информации, но выражает лишь малую ее часть и хорошо выполняет свою работу в соответствии с этой частью инструкций. Например, клетки кожи сопротивляются внешним врагам, а нервные передают информацию.

«В таком случае, — скажет кто-то, — все не так просто. По сравнению с группой дискретных одиночных клеток и изолированными натуральными хозяйствами система, безусловно, более хрупка: как только человеческое тело умирает, клетки не могут выживать так, как одноклеточные организмы. Их “навыки” слишком специализированы. В рамках разделения труда индивиды отказываются от своей независимости. Как только общество выйдет из строя, современные люди лишатся водопровода, электричества и интернета, и их выживаемость будет не так высока, как у первобытных охотников».

Однако специфика навыков — хрупкость индивида в системе, а не самой системы. Если она достаточно прочна и общество не выйдет из строя, какой смысл нам беспокоиться об индивиде?

Если порезать человеческое тело, кожа восстановится сама. При заражении бактериями или вирусами начнет работать иммунная система. Если в каком-то районе неурожай, продовольствие будет поступать в зону бедствия по рыночной сети. Если компанией плохо управлять, ее рыночное пространство захватят конкуренты. Все это проявления устойчивости системы. При ее «подключении» различные компоненты иногда заменяют, а иногда дополняют друг друга, и устойчивость к риску значительно повышается: 1 + 1 > 2.

Как же возникает уязвимость системы?

Чтобы понять это, нам нужно взглянуть на другую сторону системы, которая постоянно «централизована» при создании «связей». Когда я был ребенком (в начале 1990-х), еще пользовались угольными печами, а когда приходило время готовить, в каждом доме жгли угольные брикеты, которые давали много дыма и копоти. Позже были установлены газовые плиты, и компания поставляла газ по трубопроводам в тысячи домов. Это и есть процесс централизации. За счет нее эффективность системы можно значительно повысить, сосредоточив первоначально разрозненные звенья производства и потребления и разместив в центральном узле лучших менеджеров, инженеров и технических работников.

Рост системы переплетается с этими двумя процессами — «соединением» и «централизацией». После подключения отдельные лица естественным путем организуют крупномасштабное производство и потребление, инвестируют в более крупные неликвидные активы, достигают более низких предельных издержек и обслуживают более широкий рынок. Пространство для модернизации технологий центрального узла намного больше, чем у отдельных людей. Затраты на повышение эффективности работы сотен тысяч угольных печей очень высоки, а в газовой компании модернизировать оборудование легко. То же касается повышения эффективности: ценность централизации намного превосходит ценность самого подключения. Можно утверждать, что технологический прогресс в основном отражается в процессе централизации в рамках крупномасштабного рынка.

Однако централизация также сопряжена с рисками. Если дома сломана угольная печь, то максимум последствий — поход семьи в ресторан. Но если сломается установка в газовой компании, пострадают сотни тысяч жителей. Она подобна центральному органу человеческого тела. Многоклеточные организмы изначально развили органы для максимального функционирования, но сердце у них одно. Если повреждена кожа, она может зажить сама; если остановится сердце, человек умрет и все клетки будут уничтожены.

Если мы видим только связи, а не централизацию, то, конечно, считаем, что устойчивость рынка не подлежит сомнению. Стоит только учесть процесс централизации, хрупкость рынка станет очевидной.

Если бы не централизация, кто бы осуществлял подключение? Как можно назвать систему сложной без подключений? Поэтому уязвимость, вызванная централизацией, — распространенная проблема практически всех систем. Хотя СССР не был страной с рыночной экономикой, его плановая система также имела высокоцентрализованные «сердце, печень, селезенку и желудок». Разработчики шоковой терапии видели только «связанную» сторону системы, а не «централизованную», поэтому недооценили боль радикальных реформ.

Я привожу в пример газовую компанию для иллюстрации централизации, а не чтобы сказать, что авария на газовом заводе действительно вызовет большие проблемы для современной экономики. Современная экономическая система очень велика, и газовая компания лишь малая ее часть, которую можно легко заменить. Но есть централизация еще выше

В мире мало платформ, которые по любым стандартам превосходят Taobao. Однако вы, вероятно, скажете, что, даже если она внезапно исчезнет, это не ознаменует начало второго Темного века человеческой цивилизации.

На самом деле настоящий смертельный удар по рыночной экономике — это не крах определенного центра. Если он сломан, его можно починить, а если нет, то построить заново. В современных новостях несчастные случаи, которые произошли в ключевых узлах глобальной цепочки поставок, поначалу, казалось, демонстрировали «хрупкость глобализации», но год или два спустя, с появлением альтернативных решений и предприятий, в итоге это отражало устойчивость рынка.

Для рыночной экономики фатальной будет фрагментация рынка. Она происходит спереди, а центр коллапсирует сзади, и его трудно исправить.

Возьмем, например, видеоигры. «Ведьмак 3», выпущенная польской компанией CD Projekt RED, разошлась тиражом более 20 млн копий по всему миру. Учитывая стоимость производства игры в 81 млн долл. США, необходимую для достижения таких результатов продаж, эту игру можно назвать польским национальным достоянием[133]. Но если игру за такую же стоимость можно было продать только полякам (а по собственным данным компании, на долю Польши приходится лишь 5% мировых продаж, около 1 млн копий), то даже при такой же успешности, как у «Ведьмака 3», вернуть вложенные средства будет заведомо невозможно.

Если по какой-то причине в современном мире первоначальный глобальный финансовый рынок внезапно распадется на тысячи секторов с равным объемом, приостановив торговлю и обмены, регресс уровня жизни людей может быть не меньшим, чем при ядерной зиме.

Поблекнет как минимум киноискусство. Даже если в этих тысячах секторов возникнут тысячи мини-Голливудов, каждый из них будет иметь дело с рынком в сотни тысяч человек и сможет производить лишь несколько малобюджетных фильмов. И как технологии киносъемки не откатиться назад? В большинстве регионов, возможно, кинотеатры постепенно займут театральные постановки с участием реальных людей, а развлекательная жизнь вернется к эпохе Шекспира.

По состоянию на конец 2018 г. шесть из 10 крупнейших интернет-компаний мира находились в США и четыре — в Китае. Другие страны в списке остались без места не потому, что их промышленная политика неправильна или культура слишком консервативна: единственная важная причина заключается в небольшом размере рынка. Если он будет разделен, кто станет производить чипы? Где расположатся серверы? Даже в такой традиционной отрасли, как производство тепловой энергии, сколько из этих тысяч секторов смогут освоить все технологии? Если там будет организована фондовая биржа, боюсь, брокерам придется вернуться к практике лотков под деревьями.

Вот в чем на самом деле заключается уязвимость централизованной системы. Функционирование центра зависит от возможности подключения. Неважно, что будет центром (электричество, банк, интернет, кино или университеты); чем больше масштаб сети связи, тем выше прибыль от централизации и тем значительнее потенциал развития центра. Но как только сеть развалится и рынок сократится, центр будет вынужден перейти на уровень ниже. Знания и масштабы необходимы для технического прогресса; масштаб важнее знаний. Только при его наличии возникнет спрос на знания, а их можно производить и использовать. Однако, если масштаба недостаточно, производство знаний остановится.

Проблема усугубляется децентрализацией самого центра. На один центр приходится один промежуточный продукт, и работа зависит от его подключения к тысячам других центров. Как только связи будут разорваны, производство в них остановится задолго до того, как сократится рынок.

В этом также кроется причина того, почему так хрупки периоды процветания в истории. Военные возможности земледельческих народов, вероятно, не уступают военным возможностям кочевых. Однако степень централизации кочевников относительно невысока: даже если природные катаклизмы и техногенные катастрофы временно сократят численность людей вдвое, через два-три поколения популяция восстановится и экономика вернется в норму. Степень централизации земледельческой цивилизации относительно высока, а разделение общественного труда зависит от крупномасштабного сотрудничества групп с высокой плотностью населения. Как только численность населения уменьшится, промышленность придет в упадок; если война или эпидемия еще больше расколют режим, нарушат логистику и породят пиратов и бандитов, пусть даже популяция вернется к своей первоначальной плотности через одно или два поколения, трудно восстановить связи в торговой сети. Если масштабы экономики не достигнут прежнего уровня, некогда передовые технологии будут уничтожены и утеряны.

В модели системной конкуренции централизация также выступает механизмом, вызывающим противоречия между горизонтальным эффектом и эффектом роста. Когда регион демонстрирует потенциал индустриализации, это начало процесса централизации в рамках государственного управления и рыночных связей. В начале процесса уже проявляется хрупкость, вызванная централизацией: государственные финансы опираются на торговлю на большие расстояния и межрегиональное сотрудничество (горизонтальные недостатки), но повышение эффективности централизации (преимущества роста) все еще на полпути. От начала централизации до становления индустриализации требуется время для накопления. Если его не случится, мы увидим только цветы, но не плоды этой централизации. Тогда, если не соблюдать осторожности, искра индустриализации будет погашена потоком конкурентного отбора.

Итак, война или эпидемия действительно могут разрушить торговую сеть аграрного общества и прервать процесс индустриализации. Но возможно ли это в современном обществе? В Первой мировой войне с 1914 по 1918 г. только солдат погибло около 10 млн. Сразу после этого, в 1918–1920 гг., разразилась пандемия гриппа, заболело 500 млн человек и умерло 50–100 млн. Во время Великой депрессии 1929 г. промышленное производство в США упало на 48%, безработица достигла 25%, а безработица в Германии — 44%. В 1939 г. началась Вторая мировая война, в ней погибло 60 млн человек, а Европа превратилась в выжженную землю. После войны мир раскололся на два лагеря, прекративших торговлю друг с другом.

Все эти трагедии, хотя они и произошли в одном столетии, — две крупнейшие войны в истории человечества, холодная война, эпидемия и самый серьезный экономический кризис — не помешали интеграции мирового рынка и прогрессу науки и техники. После Второй мировой войны Западная Европа и Япония прошли путь от разорения к процветанию, от заимствования американских денег для покупки американских товаров (план Маршалла) до завоевания американского рынка, на что ушло немногим более 10 лет. Рынок и цивилизация продемонстрировали удивительную устойчивость. Можем ли мы уверенно сказать, что торговую сеть современного общества нельзя разрушить?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны сначала признать предпосылку жизнестойкости — существование «резервной копии» цивилизации. Хотя мировые войны привели к беспрецедентной катастрофе в экономике, после них у Великобритании, Франции, Германии и Японии все еще оставались правительства, а США были включены в систему международной торговли. После войны степень централизации многих отраслей в США не только не ослабла, но и благодаря мобилизации и расширению международного рынка превзошла довоенный период. Когда США включили Великобританию, Францию, Германию, Японию

Рыночная экономика подобна живому организму с высокой способностью к самовосстановлению. Пока его центральные органы целы, как только у него появятся нужные материалы — квалифицированные кадры и социальные системы, — его «клетки» смогут быстро размножаться.

Независимо от того, насколько серьезен кризис, пока у цивилизации есть резервная копия, а степень ее централизации не уменьшилась, у нее как воспроизводимого способа социальной организации есть надежда быстро восстать из руин.

Однако резервное копирование — необходимое, но не достаточное условие быстрого восстановления цивилизации. После распада Западной Римской империи Восточная Римская империя продолжала существовать более тысячи лет, но резервная копия не сработала. Национальной мощи Восточного Рима было уже недостаточно для влияния на Западную Европу. А главное, политическая система Западной Европы претерпела фундаментальные изменения, и цивилизация больше не могла переваривать материалы из этих руин.

Систему феодального землевладения в Западной Европе можно рассматривать как адаптацию политической системы к слабоцентрализованному обществу. Феодализм и крепостничество — две стороны одной медали: одна — надстройка, другая — экономическая база. Мне довелось также изучать систему личной зависимости (в основном включающую три формы: рабство, ученичество и крепостное право; в Европе — серваж), поэтому я возьму серваж в качестве примера, чтобы проиллюстрировать эту адаптацию. Мы знаем, что в Древнем Риме были рабы, а в Средние века — сервы. Это системы личной зависимости, но условия их создания оказались прямо противоположными. Рабство стало продуктом высокоразвитого рынка, полной свободы договоров, мирного и упорядоченного общества и правительства, творящего зло в соответствии с законом. Если раб убегал или причинял вред хозяину, сам хозяин контролировать это не мог. Правительство, призванное защищать рабство, было необходимо, чтобы помочь поймать и наказать беглецов. Такова была система Древнего Рима и США до Гражданской войны. Система рынка, контрактов, верховенства закона и общественной безопасности поддерживала ценность содержания рабов, а затем возникла конкуренция между рабовладельцами и превратила высокую ценность в высокую цену. Высокая рыночная цена также породила первичный рынок рабов, привлекая много рабочей силы для участия в бизнесе работорговцев, мошенничестве, торговле людьми, не совершая ничего дурного и даже поощряя национальную армию к экспедициям в зарубежные регионы и грабежу населения. Армия шла впереди, а работорговцы наступали ей на пятки.

Серваж представлял собой прямую противоположность: он был продуктом крайнего сокращения рынка, исчезновения контрактов, органов власти и социального хаоса. В этом случае каждому приходилось полагаться на одного местного разбойника, чтобы выжить. И раб, и серв находились в невыгодных трудовых отношениях, но у раба хотя бы было место, куда он хотел уйти, только его не отпускали. Серву же было некуда идти, он не уходил, даже если ему разрешали. Следовательно, в рабовладельческом обществе существует «рынок талантов», а сами рабы имеют цену. А вот цена сервов была равна нулю или даже уходила в минус — разбойники и без того проявляли любезность, давая им еду, а когда требовалась работа, то и вовсе приходилось подносить встречный подарок. Конечно, в таких условиях не было торговцев сервами. (Здесь речь идет об «идеальном типе» концепций рабов и сервов, я не отрицаю существование исключений.) Хоть плотность населения и невелика, единственную ценность имела земля, а с ней шли люди (привязанные к ней). В серважном хозяйстве люди имеют ценность, но не цену, поэтому право на человека необязательно — сервы прикреплялись к земле, и, покупая одно, другое хозяин получал бесплатно. Сервы редко сбегали, разве что появлялся внешний рынок, который мог бы заманить их более высоким заработком. Если они сбегали, разбойник не мог рассчитывать на правительство и ему приходилось отправлять на поимку своих холуев.

Помимо влияния серважа, изменения в системе наследования земель в Западной Европе после падения Западной Римской империи ухудшили процесс восстановления цивилизации. Возьмем, например, майорат[134]. Раздача земли всем детям в семье наравне с движимым имуществом изначально была методом наследования, наиболее благоприятным для наследования генов; древние римляне так и поступали. Однако после распада Западного Рима общество погрузилось в хаос, и сильные стали пожирать слабых.

Безопасность недвижимости и защита жителей зависят от его размера. Разделение недвижимости равносильно ее уничтожению, ведь теперь ее части мог понемногу подтачивать и отбирать более сильный сосед (Адам Смит, «Богатство народов», т. 3, глава 2).

Сила конкурентного отбора привела к тому, что майорат и ограниченное наследование постепенно стали обычным явлением в Западной Европе. Однако исключительные права старшего сына, а также ограничение наследования и продажи серьезно затрудняли передачу и улучшение земель. У крепостных не было мотивации улучшать землю, потому что они не владели излишками.

Крупные землевладельцы с детства жили в роскоши и разврате, поэтому бережливость и трудолюбие, необходимые для управления собственностью, были им незнакомы. В связи с упадком промышленности и торговли крупные землевладельцы накапливали излишки и не могли обменивать их на товары, а использовали, только чтобы развести еще больше прихвостней или закатывать пиры для родичей и соседей. Ценность излишков была не так высока, как сервов на побегушках, поэтому крупные землевладельцы предпочитали брататься со знатью на банкетах, чем утруждать себя предоставлением сервам более надежных прав человека, прав собственности и прав на аренду в обмен на более высокую плату за аренду земли. До возвышения свободных городов европейская экономика стагнировала и год за годом тонула в ловушке Лю Цысиня.

Переход от рабства к серважу, от разделения наследства между сыновьями к наследованию старшим сыном сначала были скорее результатом упадка рынка и социальных беспорядков, чем их причиной, но со временем этот сдвиг разрушил надежду на быстрое восстановление рынка.

Чтобы выжить, крестьяне стекались к феодалам и становились сервами, а господа прикармливали прихвостней и правили на своей земле по своему усмотрению. Результатом стала фрагментация центральной власти. Хотя феодалы иногда выражали преданность дворянам более высокого уровня из соображений безопасности и даже называли кого-то королем, управление землей по-прежнему находилось в их руках. У короля не было института бюрократии, который мог бы обеспечивать циркуляцию приказов и докладов по вертикали, его власть была подобна карточному домику, способному рухнуть при малейшем дуновении ветерка.

В условиях феодального сепаратизма восстановить торговые сети было сложно. Из-за каждого дополнительного института,

Чтобы открыть торговые сети и повысить производительность в сельской местности, приходилось ждать, пока общество не вернется к стабильности, постепенно разовьются торговые города и начнет формироваться централизованная власть. Чтобы сэкономить деньги на покупку товаров, феодалы сокращали свору прихвостней и соглашались с требованиями сервов об арендных правах. Поддавшись соблазну рыночного заработка, сервы покидали свои земли. В сочетании с рядом событий, таких как «Черная смерть» и войны между аристократами, феодальное крепостничество начало распадаться, а реинтеграция европейских стран и маркетизация, сравнимая с римской, смогли начаться по-настоящему[135]. Только после пробуждения выяснилось, что прошла тысяча лет.

Во второй Темный век, если он наступит, мы, возможно, пройдем аналогичный процесс. Человечество, вероятно, не сможет избежать войны или эпидемии, но их недостаточно, чтобы погрузить цивилизацию в Темные века. Выбить почву из-под цивилизации может системная реакция человечества на социальные беспорядки. Она будет поддерживать порядок и спасать жизни в краткосрочной перспективе, но иметь долгосрочные негативные последствия, влияя на восстановление режима и исцеление рынка.

Представьте себе эпидемию (кто бы мог подумать, что, когда я писал это в ноябре 2019 г., чума, случающаяся раз в столетие, незаметно приближалась).

Люди найдут способы покинуть город и отправиться в районы, где вирус еще не распространился; чтобы остановить его, свернут таможенные операции и перекроют движение транспорта. Если вирус будет уничтожен в течение 3–5 лет или летальность мутирует до приемлемого уровня, это не станет слишком серьезной проблемой. Но что, если это состояние продлится 10 лет и более?

Сможет ли цивилизация к тому времени восстановиться? Есть ли в этом мире резервные области? Если да, сможет ли тамошняя цивилизация восстановить порядок в других областях? Боюсь, что нет. Она также будет лежать в руинах. После войны у Германии и Японии все еще были какие-никакие правительства, опиравшиеся на оккупационные силы союзных держав, и хотя общество погрузилось в хаос, но он не достигал такой степени, чтобы каждый выстраивал себе обнесенные стенами крепости.

Когда произойдет подобная трагедия, жизнь современного общества будет немногим лучше, чем в древние времена. Современность, которой мы упиваемся, — результат высокой централизации масштабной экономики и уверенности в том, что правительство объединит центростремительные силы общества. Когда разрушатся социальные сети, а функции правительства деградируют, современность потеряет свою основу. Плотность населения, созданная централизацией, усилит социальные беспорядки.

В таком контексте поиск порядка, скорее всего, проявит себя как замена светской власти религиозной. Это палка о двух концах для устойчивости цивилизации. С одной стороны, религия поддерживает социальный порядок, придает смысл страданиям и дает надежду выжившим. Но с другой — в процессе перетасовки религиозного рынка часто побеждает фундаментализм [Iannaccone, 1994]. Эти сектанты и так пользовались крахом старого порядка и теперь, вероятно, будут критически относиться к технологиям и цивилизации, чтобы завоевать сердца людей в смутное время. Это учение явно не способствует восстановлению цивилизации.

Чтобы эффективнее контролировать верующих, эти фундаменталисты также склонны устанавливать жесткие рамки и побуждать верующих оставить светский мир, отвергнуть рынок и добровольно подчиниться «управлению в стиле Гуня» внутри секты. Это еще больше затрудняет восстановление рыночных сетей. Чтобы выделиться в ожесточенной религиозной конкуренции, у них есть мотивация изменить систему брака и деторождения, поощрять женщин рожать раньше и больше. По сравнению с фундаменталистами, атеисты и верующие в традиционные религии, которые разочаровались и боятся продолжать род во время чумы или войны, подобны лишенному корней перекати-полю, обречены на уничтожение обществом после катастрофы. В результате группа антицивилизационных, антирыночных религиозных сил с высокой рождаемостью и жестким контролем поднимется, чтобы взять власть в свои руки. Темный век цивилизации не за горами.

Приведенный выше текст был написан в ноябре 2019 г., до того как разразилась пандемия COVID-19. Через несколько месяцев я перечитал этот отрывок, и мне стало до боли грустно. Но вернется ли человечество в Темные века? Если новый коронавирус не мутирует, он точно не вызовет крах цивилизации. Я опасался вируса, который будет так же заразен, но гораздо более смертелен. Хотя я скорблю об утраченных жизнях, судя по реакции и достижениям стран по всему миру, особенно Китая, люди могут сдержать пандемию такого уровня и по крайней мере сохранить резерв цивилизации в отдельных странах. Борьба человечества с новым коронавирусом укрепила мою уверенность в выживании цивилизации.

Пожалуй, тут я закончу с фантазиями на тему Темных веков. Благородный муж не подобен вещи (у него есть и другие таланты). То же верно и для книг. Что касается будущего, я оставлю читателям простор для воображения. Как разрешать этнические, классовые и религиозные конфликты, как идти в ногу с потребностями управления в политической системе, как делиться плодами глобализации, как продолжить эпоху цивилизационного роста, как избавиться от ловушки поскорее после возвращения Темных веков, какую систему нужно построить в качестве «Терминуса»[136]?.. Вас ожидают бесчисленные вопросы.

Краткие итоги

• Модель системной конкуренции предсказывает, что человечество вернется в Темные века, вызванные ловушкой Лю Цысиня.

• В модели продолжительность эпох роста подчиняется геометрическому распределению. Темные века могут наступить в любой момент.

• Хрупкость рыночной экономики проистекает из централизации после присоединения систем и зависимости централизации от масштаба системы.

• Системная адаптация человечества к децентрализованному миру после катастрофы может стать главным препятствием, чтобы в будущем вовремя выйти из Темных веков.

Эпилог

Заметка о других независимых первооткрывателях

Суть этой книги составляют три теории, которые я по отдельности открыл и разработал в трех докторских диссертациях: теория полезных продуктов, теория этнического конкурентного отбора и теория системного конкурентного отбора. Однако существуют и другие независимые авторы теории полезных продуктов и даже люди, открывшие ее раньше меня[137]. Здесь я хочу рассказать об их вкладе.

В мальтузианской модели, используемой Дэвисом (1994) и Тейлором и Брэндом (1998), есть сектор полезных продуктов, который не влияет на рост населения, а только повышает полезность. Мы можем рассматривать его как прототип двухсекторной модели. Липси, Карлоу и Бекар (2005), Вайсдорф (2008) и Волрат (2011) предложили более зрелую двухсекторную модель, которая позволила сравнивать уровни жизни в разных обществах (как теорема о структуре производства в этой книге). Но ни одно из исследований не раскрыло тайну сбалансированного роста — о том, что продолжающееся расширение дисбаланса

Как было отмечено в главе 2, сам Мальтус действительно осознал эффект двух секторов уже после публикации «Опыта закона о народонаселении», но, как и упомянутые ученые, не знал о загадке сбалансированного роста. На первый взгляд, проблемой Мальтуса стало отсутствие математических инструментов. На самом деле это второстепенная причина. Главное препятствие заключается в контрфактуальности загадки сбалансированного роста: когда все наблюдаемые объекты имеют одинаковые характеристики, что делает сравнительные исследования невозможными, можем ли мы выйти за пределы ограничений наблюдения и построить альтернативную модель, основанную на абстракции? Удастся ли получить представление о природе и происхождении этой универсальной характеристики, сравнивая контрфактическую модель с реальностью?

В эпоху Мальтуса и даже до второй половины ХХ в. человечество сомневалось в беспрецедентном устойчивом экономическом росте. И ладно бы они размышляли о непрерывном развитии древней экономики — большинство даже не были уверены, можно ли считать эпоху, в которую они живут, непрерывным ростом или нет и возможен ли он вообще. В таком состоянии человеку трудно задаться вопросом о тайне сбалансированного роста полезных продуктов.

С точки зрения истории науки проблема постановки хороших контрфактических вопросов — подчеркнуть, что базовые знания о проблеме еще не сформированы. Знаменитый парадокс Ферми — почему до сих пор не обнаружены инопланетяне, — тоже контрфактический вопрос, который на первый взгляд кажется простым. Но кроме физика Энрико Ферми, до 1950 г. его никто не поднимал. Когда люди не понимают необъятности Вселенной и общих черт людей и других живых существ, им трудно задавать подобные вопросы. Поэтому нам не стоит удивляться тому, что загадка сбалансированного роста, вроде бы такая простая, была предложена только спустя более чем 200 лет после публикации «Опыта закона о народонаселении». И по крайней мере в течение 150 лет у экономистов не было условий, чтобы разгадать эту загадку.

Но когда условия знания еще не созрели, как вдохновить себя на то, чтобы придумать больше хороших контрфактических вопросов? Есть два подхода. Первый — научно-фантастическое мышление, когда вы думаете о том, о чем никто никогда не думал, и видите то, чего никто раньше не видел. Второй — модельное мышление, когда вы идете в безлюдное место, садитесь и наблюдаете, как поднимаются облака. Поэтому я и говорю, что раньше у экономического сообщества не было условий, чтобы поднять вопрос о загадке сбалансированного роста.

К сожалению, даже когда контрфактические вопросы задают, исследования, основанные на них, трудно публиковать, потому что академическое сообщество не готово принять их. Точно так же, как нам трудно убедить ученого периода Цяньцзя династии Цин в том, что над вопросом «Почему до сих пор не открыты инопланетяне?» стоит задуматься. Отклоняя мою дипломную работу, большинство рецензентов приводили одну и ту же причину: «В древние времена было не так много полезных продуктов, поэтому никакие объяснения не нужны, в этих моделях нет смысла». Это показывает, что контрфактическое мышление чрезвычайно ценно.

Но не уникально. Первыми, кто осознал, что дисбаланс между двумя секторами может сломать мальтузианскую ловушку, были Струлик и Вайсдорф, изучавшие теорию роста. Они уловили эту возможность и предложили объяснение, которое согласует двухсекторную модель с мальтузианскими фактами. По их предположению, на ранних стадиях экономического развития, поскольку рабочая сила была почти полностью сконцентрирована в сельском хозяйстве, технологический прогресс по принципу «обучение на практике» сосредоточился в нем же. В результате темпы технического прогресса в сельском хозяйстве были выше, чем в обрабатывающей промышленности, что и привело к мальтузианской ловушке. А как насчет современного роста? Они предположили, что позднее развитие сельского хозяйства было обусловлено ограниченными земельными ресурсами. По мере увеличения населения все больше рабочей силы привлекалось к производству, а темпы технического прогресса в обрабатывающей промышленности увеличивались, так что человечество наконец избавилось от мальтузианской ловушки. Это и была промышленная революция.

Другая группа исследователей, которые, вероятно, одновременно со мной, но независимо осознали возможность несбалансированного роста, — Дэвид Левин, Николас Пападжордж и Рохан Дутта. Завершив разработку двухсекторной модели, они выдвинули другую гипотезу: мальтузианской ловушки может вообще не существовать. Как я уже упоминал, загадка сбалансированного роста указывает на две возможности: либо ловушка существует, но мальтузианский механизм не стал ее первопричиной, либо ее вообще нет. Я склоняюсь к первому варианту, а команда Левина — ко второму. Мы начали публиковать наши изыскания почти одновременно — они статью, а я диссертацию. Узнав о моей работе, Левин пригласил меня написать совместную статью. Наша работа была опубликована в 2018 г. [Dutta et al., 2018].

В нашей переписке по электронной почте Левин также предполагал, что мальтузианская ловушка существует, но имеет другие причины, и выдвинул такое же объяснение, как Струлик и Вайсдорф: «В эндогенном росте под влиянием “обучения на практике”». Я сказал Левину, что это объяснение уже опубликовали, и предположил, что оно неверно, поскольку гипотезы Струлика и Вайсдорфа недостаточно для объяснения мальтузианской ловушки. Согласно их теории, история движется по одной линии. Пока обрабатывающая промышленность совершенствуется и есть достаточно рабочей силы, ее технологический прогресс станет превосходить сельскохозяйственный: он будет не за горами и не умрет на полпути. Это не может объяснить, почему хетты, Римская империя и китайская династия Сун не смогли продолжить прогресс и начать промышленную революцию раньше, хотя промышленность и торговля у них были развиты.

Более фатальная проблема заключается в том, что разделение на два сектора — всегда лишь метафора. Два основных сектора в модели на самом деле соответствуют сотням или тысячам секторов продуктов. Между ними существуют огромные различия в «коэффициенте эффективности». В сельском хозяйстве бывают полезные продукты, а продукты для выживания встречаются в промышленности. Утверждение о том, что древний производственный сектор был слишком мал, не означает, что во всех секторах полезных продуктов с низким «коэффициентом эффективности» не хватало участия рабочей силы и технологического прогресса. Прогресс в этих секторах также может способствовать постоянному улучшению благосостояния на душу населения. В этой книге упоминается, что ячменя и овса, которые составляют лишь 10% экономики, достаточно, чтобы объяснить почти все мальтузианские эффекты в типичной мальтузианской экономике. Как только эффективность производства пшеницы и говядины повысится, даже если они не относятся к обрабатывающей промышленности, крестьяне переключатся с каши на паровые булочки — и повысится их уровень счастья. Если нужно соотношение продуктов для выживания и полезных продуктов, то последних требуется больше, и эффект «обучения на практике» должен с самого начала смещаться в эту сторону. Следовательно, кажущееся самооправдание теории Струлика и Вайсдорфа — иллюзия, порожденная модельным языком, она не может быть истинным объяснением мальтузианской ловушки в реальном мире.

Стоит также упомянуть, что в сентябре 2018 г.

Помимо упомянутых исследований, я также видел множество работ, в которых строится «мальтузианская двухсекторная» модель, но сектора разделены по-разному. Например, в исследованиях Рестучча, Ян и Чжу [Restuccia et al., 2008], Фойгтлендера и Вота [Voigtländer, Voth, 2013], Ян и Чжу [Yang, Zhu, 2013] в двухсекторной модели сельское хозяйство больше зависит от земли, чем промышленность, а эластичность спроса на сельскохозяйственные продукты по доходам ниже. Такой способ разделения секторов не приведет к выводам двухсекторной модели, описанной в этой книге.

Модель несложна, и в ней нетрудно увидеть проблемы мальтузианской теории. Четыре группы исследователей, включая Струлика и Вайсдорфа, команду Левина, Ноймайера и меня, независимо сделали это открытие. Из четырех групп исследователей команда Левина и Ноймайер решили оспорить сам факт существования мальтузианской ловушки, а Струлик, Вайсдорф и я пытались по-новому интерпретировать ее.

На основе двухсекторной модели я объяснил загадку сбалансированного роста при помощи теории этнического конкурентного отбора, а затем разобрал мальтузианскую ловушку и предложил теорию системной конкуренции взамен существующей единой теории роста. Расчеты и обоснование несложны, но я не видел ни одного подобного исследования (это не значит, что их не существует). Если в будущем я смогу найти подтверждение существованию других независимых исследователей, я расскажу о них в последующих изданиях.

Печали и пределы теории

При написании этой книги я три года боролся с ощущением бессилия. Я не в состоянии справиться с такой обширной темой. Хотя книга уже завершена, она по-прежнему печалит меня ограниченностью тематики и моей эрудиции. Тут можно выделить три основных момента.

Первая печаль: ограниченность самой теории. Перемены в реальном мире меня ошеломляют, мне не хватает рук объять их все. Стоит упомянуть о том, что структура производства определяет равновесие, как на полпути появляются товары Гиффена. Говоришь о том, что есть разница между продуктами для выживания и полезными продуктами, — и приходишь к тому, что статус полезных продуктов непостоянен (это приводит к взрывному росту их производства). Рассуждаешь о конфликте между коллективными и индивидуальными интересами, и вдруг оказывается, что иерархию можно расширять (организации верхнего и нижнего уровней объединяются для борьбы со средним). Рассказываешь о том, откуда и куда движутся целевые мигранты, и появляется контрпример: колонизация. Вещаешь о том, что конкурсный отбор сдерживает рост, но после перехода конкурентное «восстание» становится силой, способствующей росту. Утверждаешь, что после перехода конкурентный отбор способствует росту, но закулисная конкуренция готова убить цивилизацию в любой момент…

С таким количеством изменений, вносимых в модель, я похож на предсказателя, который бубнит про инь и ян и пять элементов, повторяя: «С одной стороны… но с другой…» Конечно, теория, изложенная в этой книге, не может вместить все изменения в реальном мире. Даже те, что упомянуты выше, хотя я и пытался с ними сладить, получились неидеально, и мне очень неловко, что как только я решал одну проблему, всплывала другая.

Самый большой недостаток — то, что я не включил в модель инициативу режима, игнорируя положительную роль конкурентного отбора. Если учесть инициативу режима, слишком жесткая или слишком слабая конкуренция не будет способствовать переходу. Величайшая польза монополии — внутренний покой, а величайший недостаток — он же. Беды и несчастья ведут к жизни, а веселье и комфорт сулят погибель. Для начала роста необходима толерантная среда, но вода в луже может застояться и протухнуть. Для социального прогресса лучше, чтобы конкурентный отбор не был ни слишком жестким, ни слишком мягким. Я не стал включать в модель принцип «беды и несчастья ведут к жизни», желая избежать произвольности моделирования, но в итоге результаты модели все равно отличались от реальности.

Но когда ученые говорили о системной конкуренции, почти все они анализировали преимущества соперничества для системного прогресса и лишь немногие обсуждали его недостатки. Эта книга заполняет пробел.

Вторая печаль: я так и не вскрыл черный ящик инновационной деятельности в научном сообществе. Некоторые читатели надеются, что, прочтя эту книгу, они смогут понять всю подноготную промышленной революции. К сожалению, я не смог оправдать этих ожиданий. Например, промышленная революция включает сотню факторов[138], а в этой книге я рассказал только о трех-четырех самых важных, которые долго игнорировали. Среди оставшихся примерно 90 с лишним лучше всего эту книгу дополнила бы действующая логика научного сообщества.

И в заключение я хотел бы немного поговорить о взаимосвязи между конкурентным отбором и наукой и технологиями.

Взлет и падение цивилизации зависят от направления и роли конкуренции, а те, в свою очередь, во многом определяются технологическими условиями. Читателям, которые увлекаются военной историей, на основе модели системной конкуренции нетрудно прийти к выводу, что одной из главных причин длительного существования средневековой феодальной системы, препятствовавшей развитию производительности, было доминирование тяжелой кавалерии на войне. Феодализм и серваж в Европе, вероятно, были системой земледельческой цивилизации, наиболее подходящей в условиях того времени для улучшения пород и выращивания лучших лошадей, которые способны перевозить рыцарей в тяжелой броне. Те брали за своих коней «большой подряд». Преподнес завоеванный город — пожалован конем; кони были тучные, всадники худые, вот такой конкурентный отбор. Когда военные корабли, артиллерия, пулеметы и танки стали важнее лошадей, изменилась и система, которой благоприятствовала этническая конкуренция. Лишь тогда прочно утвердилось Юево управление страной, основанное на национализме и военно-торговом обороте. Будь я более осведомлен, я бы написал об этом подробнее.

В более широком смысле связь между технологией и экономическим ростом также несет отпечаток конкуренции. Когда современные учебники по экономике рассказывают о росте, они почти приравнивают его к технологическому прогрессу (в модели Солоу источником экономического роста становится рост технологических мультипликаторов). Стиль написания учебников также несет на себе отпечаток конкуренции: шумпетерианский рост, ориентированный на технологический прогресс, сначала на практике подавляет смитианский, без такового[139], и учебник постфактум признаёт первый как единственную форму роста.

Смитианский рост предполагает только расширение рынка. Без технологического прогресса страна будет богата, но не сильна, особенно перед лицом внешнего вторжения. Промышленная революция, зародившаяся в Великобритании, была волной роста, вызванного научно-техническим прогрессом, в которой доминировал шумпетерианский рост, а дополнял его смитианский. Экономический рост, естественно, не включал научно-технический прогресс, но в итоге именно последний и обеспечил его устойчивость.

Таким образом, из двух моделей роста — Смита и Шумпетера —

Догма, кажущаяся незыблемой, оказывается всего лишь версией, которая опирается на этническую конкуренцию. На протяжении всей истории экономической мысли невозможно определить, что лежит в основе: сельское хозяйство или торговля, Смит или Шумпетер, Мальтус или Джонс[140]. Чтобы мы знали не только «что», но и «почему», необходима также концепция конкуренции между академическими теориями, особенно группового конкурентного отбора.

На самом деле есть то, в чем экономика нуждается больше, чем в единстве Мальтуса и Солоу. Это единство Смита и Шумпетера. Научно-технический прогресс зависит от размера рынка, но это не достаточное условие. Экономическая прибыль, получаемая на масштабном рынке, может способствовать научным и технологическим прорывам, которые легко внедрить в производство; они составляют очень малую часть человеческих знаний. Возможно, появится цивилизация, похожая на Древний Рим, с масштабным рынком, но медленным научным прогрессом (скорость научно-технического прогресса в Древней Греции и династии Сун была намного выше, чем в Древнем Риме). По сравнению с современным обществом экономический рост Древнего Рима был скорее смитианским, ему не хватало шумпетерианских технологических инноваций. Индустриальный рывок Древнего Рима не увенчался успехом, и его огромные экономические преимущества были легко преодолены военными преимуществами иноземцев. Если сравнить провал Рима и успех Великобритании, не окажется ли вышеупомянутая теория великого объединения Смита и Шумпетера проблемой роста, имеющей большее историческое и практическое значение?

Джоэл Мокир написал об этом в своей новой книге «Культура роста», опубликованной в 2016 г.:

..отношение общества к производству, труду (и досугу) еще один важный фактор, определяющий возможность инноваций. Общества, более прогрессивные технологически, часто также более равны. В тех, которыми управляет небольшая группа богатых элит, не занимающихся производством и зарабатывающих на жизнь эксплуатацией, производительная деятельность не пользуется уважением, поэтому творчество и инновации направлены в области, интересные для элит. Образованная и идеологически зрелая элита посвятила себя развитию военных и административных талантов для укрепления собственной власти или проводила время за литературой, охотой, искусством и философией, не заботясь о земных материях вроде крестьян на полях, моряков на кораблях и ремесленников в мастерских. Стремления праздной элиты на землях Габсбургов XVIII в. были важны для любителей музыки, но не имели большого значения для крестьян и промышленников страны. Австрийская империя породила Гайдна и Моцарта, но не промышленную революцию. Напротив, как подчеркивает Макклоски, хорошими проводниками технического прогресса были буржуазные общества Нидерландов и Великобритании в XVII в. Он может происходить в регионах с военными и административными потребностями. Так, Древний Рим добился значительных успехов в области водного хозяйства и гражданского строительства, но в период расцвета империи прогресс в сельском хозяйстве и производстве был незначительным.

Книга профессора Мокира также посвящена объяснению происхождения современного экономического роста. Его интересовали такие факторы, как формирование западного научного сообщества и подъем научной культуры. На что жили европейские интеллектуалы вроде Галилея и Ньютона? Что побуждало их к исследованиям? Кто был духовным кумиром? Как устанавливались стандарты взаимной оценки? Я даже хотел исследовать математические законы в основе истории науки: может ли научное мышление также стать основой порядка при взаимодействии множества людей?

Эволюция интеллектуального сообщества — важная независимая тема, а также, на мой взгляд, наиболее дополняющий теорию данной книги фактор из упомянутых «90 с лишним». Это не значит, что другие факторы не важны. Например, географические факторы (где находятся полезные ископаемые, где реки, где океаны, когда и кто открыл Новый Свет) могут быть важнее, чем идеологические тенденции, вдохновленные Бэконом и Ньютоном, но они определяют лишь то, какая страна начнет индустриализацию первой и когда. Независимо от того, может быть начата индустриализация или нет, географические факторы не типичны. Возвращаясь к ситуации, описанной в предисловии, замечу: если инопланетяне захотят обменяться с землянами опытом о происхождении современного экономического роста, им, вероятно, не будет интересно то, где находятся угольные пласты и железные рудники на острове Великобритания, и они даже не задумаются о расстоянии и океанских течениях между старым и новым континентами, их будут интересовать только два свода законов: этнического конкурентного отбора и трансформации интеллектуального сообщества.

Все дороги ведут в Рим

Третья печаль: я еще не развернулся в рассказе о «цикле богатства и силы» — как современные страны заставили торговлю и армию дополнять друг друга. К счастью, есть множество исследований, которые заполняют пробелы в этой книге. В мире столько путей и дорог, но все они ведут в Рим, к одной цели. И мою скромную книгу можно рассматривать как маленький штрих в грандиозной картине, нарисованной этими исследованиями.

Политолог, социолог и историк Чарльз Тилли, умерший в 2008 г., однажды сказал: «Война создала государство, а государство — войну». Эта книга очень близка его взгляду на историю. В первой главе его знаменитого труда «Принуждение, капитал и европейские государства (990–1992 гг. н. э.)» резюмируется содержание всего исследования.

Чтобы сражаться и готовиться к войне, правитель был вынужден использовать рабочую силу, оружие, материалы, деньги… привлечение и конкуренция сформировали его организационную структуру.

Разные регионы, от принудительно-интенсивных (сельскохозяйственные районы, где городов мало, а прямое принуждение играет важную роль в общественном производстве) до капиталоемких (районы, ориентированные на торговлю, где города густо населены и доминирует рыночный обмен), придерживаются различных экономических стратегий, поэтому взлет и падение заканчиваются по-разному. В результате в Европе развитие методов национальной организации пошло по разным траекториям.

Нет уверенности в том, какой способ организации страны будет доминирующим здесь и сейчас. Лишь к концу этого тысячелетия национальное государство получило явные преимущества перед городами-государствами, империями и другими формами государства.

Но мы можем сказать, что благодаря возрастающим масштабам войны в европейских странах, все более тесно связанных торговлей, войной и дипломатией, преимущество получили имеющие постоянные армии. В итоге выигрывают экономики, которые перешли на коммерческие рельсы и могут мобилизовать как огромное сельское население, так и капиталистов. Они определяют правила войны. Их национальной формой стало европейское господство. Со временем европейские страны были сгруппированы в форме национальных государств [Тилли, 2009].

Самая важная пара концепций в книге Тилли — «силоемкое» и «капиталоемкое» — очень близка к управлению в стиле Гуня и управлению в стиле Юя[141]. Но различие между «централизованным управлением» и «нецентрализованным самоуправлением» ближе к сути проблемы, чем принуждение и капитал, и более универсально, чем европейский опыт.

Тилли считает, что конкуренция между этими стилями управления доминировала в эволюции организационной формы европейских стран, и в итоге победило сильное националистическое правительство в стиле Юя.

Исследование Тилли может стать классическим, поскольку он бросил вызов концепции создания государства, основанного на идее общественного договора. Последний представляет собой нормативный идеал — как созидать страну; но фантазиями нельзя подменить исторические факты. Чтобы организованная форма росла и распространялась,

Моей теории не хватало нарратива, а работа Тилли его предоставила. Однако в ней не было теоретической основы и формальной модели, изложенных в моей книге. Сочетание модели и нарратива позволяет обобщить наблюдения Тилли, выйти за рамки европейского опыта и вывести универсальные законы.

Сначала было трудно применить различие между концепциями «город — государство» и «капитал — принуждение» из книги Тилли к эволюции политических систем за пределами Европы. Даже на этом континенте война не была единственным методом и целью конкуренции между народами. Поэтому критики подвергли сомнению его теорию. Однако в рамках данной книги ни одна из этих проблем не влияет на правильность взгляда Тилли на историю, поскольку этнический и системный конкурентный отбор выходят за рамки конкретного способа разделения государства, а также единственной формы вооруженной войны.

Что касается цикла «богатство — власть» или цикла «война — торговля», расскажу о двух важных исследователях: Филипе Хоффмане и Вэнь И.

Филип Хоффман — историк экономики Калифорнийского технологического института. В его книге «Почему Европа завоевала мир?» (2015) есть отрывок, в котором повествуется о том, как династия Южная Сун нанесла ответный удар:

До захвата монголами в начале XIII в. Восточная Азия была разделена на три враждебные державы: Си Ся, царство Цзинь на севере и Южную Сун на южном побережье. Если бы Монголия или другие кочевые сверхдержавы не нарушили баланс, Китай, скорее всего, остался бы раздробленным, а династия Южная Сун могла бы возвыситься… Чтобы конкурировать с Си Ся и Цзинь, Южная Сун усиленно совершенствовала систему сбора налогов с торговли и военно-морской флот. В свое время Южная Сун благополучно пережила нападение царства Цзинь именно благодаря флоту, который мог защитить внутренние водные пути и столицу на берегу. Легко представить, как со временем в великолепных южносунских городах торговая элита будет лоббировать в правительстве создание мощного военно-морского флота для защиты растущей морской торговли, как западноевропейские купцы. С Х в. в Китае начали использовать порох в военных целях. И Южная Сун, и Цзинь в ходе войны изобрели взрывчатку и, возможно, самые ранние мушкеты — предки огнестрельного оружия. Не случись монгольского завоевания, Южная Сун и ее заклятый враг продолжали бы развивать пороховую технологию и, возможно, превзошли бы уровень, когда Южная Сун воевала против Монголии. Действительно, самое раннее огнестрельное оружие появилось только после того, как Монголия захватила Южную Сун, но, став доминирующей силой в Восточной Азии, та больше не имела стимула к инновациям (в частности, в том, что касается пороха). Напротив, в бесконечных войнах между Сун и Цзинь ни одна из сторон не могла одержать верх и поэтому — если мы верим в состязательную модель — способствовала бы технологическим инновациям в производстве пороха… Затяжная война привлечет обрабатывающее производство, рассеянное вдоль побережья, в основательно укрепленные города, после чего там вырастет заработная плата, а кластеризация обрабатывающих отраслей ускорит распространение новых технологий. Если то, что сказали Ван Гобинь и Розенталь, верно, то в долгосрочной перспективе последует индустриализация[142].

В этом отрывке явно заложена идея военно-торгового цикла. Профессор Хоффман рассматривает конфронтацию между Южной (а не Северной) династией Сун и царством Цзинь как возможность для промышленной революции, потому что, по его теории, подъем Запада обусловлен превосходством в технологии производства пороха. А она, в свою очередь, зависела от длительной войны между равными по силе земледельческими регионами[143]. Как развивалась гонка вооружений? Какие условия сложились для того, чтобы это произошло? Почему Китай, Османская империя, Япония и Индия отставали от Европы в темпах развития пороховой технологии? Ответы есть в книге профессора Хоффмана.

Но приписывать силу Европы армии и игнорировать систему — то же самое, что приписывать ее системе, игнорируя армию. Люди никогда не прекращали воевать и убивать, но в этот процесс необходимо интегрировать четыре элемента: армию, технологии, торговлю и институты, чтобы они дополняли друг друга и работали в цикле. Успех современной Европы достиг беспрецедентных высот. При этом уникальность Европы заключается не в каком-то изолированном элементе из четырех (это отправная точка многих академических работ), а в циклических отношениях между ними. Войны действительно сыграли определяющую и направляющую роль, но с учетом только военных и институтов, без содействия других факторов, очень маловероятно, чтобы в мировую историю попали еще один «Чингисхан» и «Цинь Шихуан» из Великобритании. Точно так же мы, безусловно, ценим технологии, торговлю и институты, но если оригинальные инновации в этих сферах не коснутся национальной обороны или будут препятствовать ей, инновации в итоге окажутся недолговечными. Неважно, сколько денег они принесут, скольких людей восхитят, они не смогут положить начало современному экономическому росту, охватившему мир.

И сегодня многие твердо верят, что «малое правительство, легкое налогообложение и невмешательство» — единственный путь экономического роста, и даже приписывают происхождение этого роста сдержанности в вопросе сбора налогов. Нельзя утверждать, что эта точка зрения неверна, скорее в этом есть немного правды и большая ошибка. Возьмем, например, Китай: в первые годы правления Западной династии Хань правительство управляло страной, основываясь на идеях школы хуанлао[144], смягчило налоговую повинность и дало народу передохнуть. Император Вэнь-ди вдвое снизил земельный налог (с 1/15 до 1/30), позже вообще отменил его (он был восстановлен при императоре Цзин-ди), а также передал права добычи полезных ископаемых и чеканки монет частным лицам. Последние 20 лет его правления вполне соответствуют либеральным идеалам. Благодаря свободной экономике, благоприятной погоде и отсутствию крупномасштабного вторжения сюнну экономика династии Западная Хань развилась от состояния, когда «у императора не было четырех лошадей одного цвета, а первый министр ездил на повозке, запряженной волами», до «у всех простых людей были кони, а кто ездил на кобылах, того гнали и не допускали к публичным собраниям». Но без военной силы императора У-ди могла бы династия Хань инициировать современный экономический рост, основываясь только на методах хуанлао? Боюсь, это было бы сложно. Подобные меры наносят ущерб финансовому потенциалу страны, снижая ее способность реагировать на внезапные кризисы. Хотя богатство скрыто у людей, в критические моменты у правительства часто не хватает ни сил, ни институтов для мобилизации частных ресурсов. Оно легко может рухнуть из-за природных или техногенных катастроф. Более того, устойчивый экономический рост требует государственных инвестиций, строительства и обслуживания промышленной и коммерческой инфраструктуры, чего не может обеспечить правительство, руководствующееся принципами хуанлао.

Судя по правлению императоров Вэнь-ди

Если брать правление императоров Вэнь-ди и Цзин-ди династии Западная Хань и Британию Нового времени, первые придерживались минархизма на деле, а вторые — на словах, и то постфактум [Brewer, 1990]. Экономика при обеих системах росла. Но минархизм практический разлетелся вдребезги, как только началась война между китайцами и сюнну, и превратился в свою противоположность. А минархизм на словах становился все более живучим, закаляясь в бесконечных войнах, и все более процветающим. Он первым прикоснулся к дверной ручке промышленной революции. Разве об этом не стоит задуматься?

Я также обратил внимание на статью профессора Вэнь И «Почему страна процветает», опубликованную в Journal of Oriental Studies в 2019 г. Профессор Вэнь предложил концепцию ускорителя цикла «война — торговля» и использовал ее для объяснения научной и промышленной революции и общего подъема Запада:

Почему научная революция и промышленная революция произошли на Западе, а не на Востоке? По мнению представителей популярного неолиберализма и «западноцентризма», это случилось потому, что на Западе есть культурная традиция древнегреческой демократии и свободы, уникальная строгая защита частной и интеллектуальной собственности, идея договора и основанная на ней правовая система. Но это не соответствует историческим фактам: две «революции» в Европе были продуктом войны и борьбы за выживание между странами. В истории индустриальной и торговой цивилизации со времен европейского Возрождения в качестве единицы выступали высокоорганизованные национальные государства, в качестве руководства — меркантилистская идеология, в качестве цели — конкуренция за прибыль и расширение рынка, а в качестве ускорителя цикла «война — торговля» — закон джунглей.

<…>

Эта эпическая национальная борьба за господство и движение созидательного разрушения способствовали серии мощных прорывов в западной науке и технике и превратили более 400 европейских городов-государств и феодальных династий в 20–30 могущественных стран, каждая из которых была более функциональна и могущественна, чем африканские страны XXI в. и династия Цин XIX в., которым не хватало современной государственной организации и военных технологий. Сильные организационные навыки государства, возможности военной мобилизации и меркантилистская идеология были политическими предпосылками и гарантиями индустриализации всех европейских стран того времени.

<…>

В этой конкуренции во взаимодействии между войной и торговлей европейские страны военными методами продвигали и защищали свои деловые интересы за границей, а затем пускали монопольные прибыли от торговли на военные расходы, достигая устойчивого накопления капитала и наращивая национальную военную мощь. До эпохи Возрождения, будь то восточная экспедиция Александра Македонского, западная экспедиция кавалерии Чингисхана или война с сюнну после того, как Цинь Шихуан завершил объединение страны, или бесконечные крестьянские революции в китайской истории, редко наблюдалось такое «военно-торговое» свойство. Эта новая модель ускорения цикла «война — торговля» стала стимулятором зарождения, развития и роста современного капитализма.

Я в серости и безграмотности своей восхищен изяществом слога профессора Вэнь И, поэтому цитирую большие фрагменты оригинального текста (с разрешения профессора). Эта статья и новая книга профессора «Код научной революции» в совокупности с результатами исследований Чан Чжэна (2021) рассказывают о множестве примеров, когда торговля, военные силы, наука и технологии способствуют развитию друг друга и подъему Европы. Очень рекомендую.

Однако то, что подъем Европы когда-то основывался на военно-торговом цикле, не означает, что Китай пойдет по тому же пути. Условия развития современного Китая сильно отличаются от условий Европы Нового времени. Первоначальные накопления для будущей индустриализации за счет военных трофеев всегда были каплей в море, их ценность намного уступает реформе внутренней системы страны. Война была важна для подъема Европы Нового времени, поскольку она привела к централизации, развила возможности бюрократии в сфере планирования и управления, защитила новые методы производства и открыла каналы поставок сырья и рынок сбыта для крупномасштабного производства.

Сейчас в Китае эти четыре пункта в основном реализованы. Опираясь на традиции бюрократического управления и пережив крещение кровью и огнем в освободительной войне, Китай не уступает развитым странам Запада с точки зрения централизации и бюрократии. Чтобы защитить страну, достаточно укрепить национальную оборону, культуру и образование. Мировой рынок уже высоко интегрирован, а сегментация рынка в колониальном стиле еще не вернулась, поэтому для открытия рынков нет нужды прибегать к военной силе.

Что еще важнее, две основные цели — выживание и цивилизация — в современном мире находятся на стадии интеграции, создавая возможность для мирного подъема Китая. С ростом национальной мощи величайшая ответственность за поддержание экономического роста вскоре ляжет на наши плечи. Китаю часто придется выбирать между сиюминутной выгодой на основе собственных интересов и гармонией во всем мире на основе учета интересов всех участников — шнырять ли в темном лесу с дробовиком или высоко поднять факел, чтобы осветить лес для всех заплутавших. Этот выбор повлияет на взлет и падение нашей цивилизации. Интересы и обязанности крупных держав не такие, как у малых стран.

Законы низкого порядка исторических рядов Фурье

Хотя это книга по экономике, в ней не так много данных и количественного анализа. По мнению некоторых коллег, я не предоставляю новых исторических материалов и не собираю новых данных, как доморощенный ученый. Меня это тоже беспокоило.

Позже я кое-что понял. Исторические материалы и данные в моем исследовании отошли на второй план в силу специфики самого этого исследования. Если историю сравнить с функцией, то исследование закономерностей будет подобно разложению функции в ряд Фурье. Взлеты и падения династий и перевоплощение героев — периодический закон, о котором здесь идет речь, как член высшего порядка в ряду Фурье. В этой книге не рассматриваются члены высшего порядка, а только первого и второго для исторических законов, самые грубые и базовые из них.

Извлечение членов высокого и низкого порядка имеет свои трудности. Первые более восприимчивы к возмущениям, вызванным отдельными и случайными событиями, что приводит к большим ошибкам и нестабильным закономерностям. Однако они появляются чаще и предоставляют более обширные выборки, что позволяет точнее проверять гипотезы.

Законы членов низкого порядка прочнее и устойчивее, и на него меньше влияют случайные возмущения, но они реже встречаются, и их нелегко обобщить. Великие теории, такие как мальтузианская и

Существуют законы и высшего, и низшего порядка, и их исследование требует совершенно разных методов. Частота выборки законов высшего порядка большая, что хорошо для изучения исторических материалов и данных. Малая частота выборки законов низшего порядка делает эмпирические исследования практически бесполезными, это этап для теоретических выводов. Метод этой книги сильно отличается от обычных эмпирических исследований по экономической истории, и не потому, что я новатор, а потому, что это законы совсем другого порядка и у меня не было другого выхода. На разных уровнях исследований нет нужды отдавать предпочтение одному предмету перед другим.

Законы низшего порядка изучают редко. Те, кто их касался, в основном излагали догадки и предположения, да еще и в общих чертах, так что эта область постепенно стала в изучении истории экономики запретной. Но законы низкого уровня существуют — основательные, грандиозные и величественные. Любые законы высшего порядка влияют на историю только вместе с ними. Если плохо разобраться в последних, то независимо от того, насколько хорошо коллективный разум воспринимает первые, понимание все равно будет ограничено.

Эта книга внесла вклад в открытие законов низшего порядка по трем пунктам:

1. Предложение теории полезных продуктов, которая добавляет к мальтузианской два измерения сравнительного статического анализа: структуру производства и социальную культуру.

2. Предположение, что суть мальтузианской ловушки — загадка сбалансированного роста, и объяснение его теорией этнического конкурентного отбора, результатом чего стала новая интерпретация мальтузианской ловушки.

3. Использование модели системной конкуренции, чтобы по-новому интерпретировать переход от мальтузианской ловушки к современному экономическому росту и предложить новый механизм перехода, помимо множественного равновесия.

Эти три вывода взаимосвязаны. Теория полезных продуктов лежит в основе теории этнического конкурентного отбора, а она, в свою очередь, прокладывает путь к теории системной конкуренции. Вместе они представляют новый взгляд на историю, отличный от мальтузианского: дарвиновский взгляд.

Новый взгляд на историю

Согласно традиционному взгляду на историю, когда общество попадает в мальтузианскую ловушку, это означает, что в нем слишком много людей, и для начала роста требуется демографическая трансформация, т. е. нужно меньше детей. Значение индустриализации в модели этого перехода заключается не столько в создании богатства, сколько в снижении готовности рожать за счет увеличения занятости женщин.

Но с моей точки зрения, индустриализация — это лишь один из множества полезных продуктов, оказывающих противозачаточное действие. Если бы можно было избежать мальтузианской ловушки, имея меньше детей, то в истории человечества были бы десятки тысяч племен, избежавших ловушки, только не сохранилось бы даже их останков. И разве мало этнических групп, которые с момента прощания с антропитеками самоуничтожаются в праздности и роскоши?

На самом деле успех индустриальной цивилизации заключается не в подавлении численности населения, а в ее увеличении. С Нового времени демографическая трансформация большинства обществ подчиняется закону: индустриализация сначала сокращает смертность и увеличивает ожидаемую продолжительность жизни, а через некоторое время происходит быстрое снижение рождаемости [Lee, 2003]. Следовательно, на первом этапе индустриализации это приведет к быстрому повышению численности людей, а не сокращению. Промышленно развитые страны увеличили население, выиграли войны, развили торговлю, вывезли мигрантов и распространили свои гены, культуру и технологии в другие регионы. Только это превратило индустриализацию в промышленную революцию. Если бы она с самого начала вела к сокращению населения, каждая битва была бы проиграна и от нее оставалась бы только красивая видимость, — то у нее не было бы шансов охватить мир, а промышленные продукты затерялись бы, как тысячи полезных. Они оказались бы в музеях как археологические диковинки.

В малых масштабах в мальтузианском механизме нет ничего плохого. Учитывая ресурсы, если людей станет меньше, то они, безусловно, будут богаче. Но такие тривиальные изменения — мелочь против мощных волн структурных перемен. Даже не будь демографической трансформации индустриального общества, человечество могло бы выбраться из мальтузианской ловушки.

В большем историческом масштабе демографическая трансформация — одна из величайших опасностей индустриальной цивилизации. В мире будущего, если конфликты между этническими группами усилятся и межэтнический обмен знаниями прервется, низкий уровень рождаемости в развитых обществах, вероятно, станет похоронным звоном для них.

Если человечество действительно вырвется из мальтузианской ловушки, полагаясь на демографическую трансформацию (имея меньше детей), то, пока не произойдет слишком серьезного экологического и ресурсного кризиса, стоит ли нам беспокоиться о возвращении Темных веков? Но при новом взгляде на историю их возвращение весьма вероятно, а демографический переход — именно та темная туча, которая грозит уничтожить страны.

Я придерживаюсь подхода чистой неоклассической экономики, но ее выводы диаметрально противоположны общепринятому мнению. Вышеупомянутая гипотеза, наряду с такими положениями, как «Экономическое благосостояние возникает из противоречия между группой и индивидом» и «Причина долгосрочной бедности — этнический конкурентный отбор», если их просто донести до общественности, будут восприняты как умозаключения профана. Поэтому необходимо использовать чисто экономические методы, даже самую консервативную неоклассическую экономику, чтобы вывести их одну за другой и сравнить с традиционными взглядами. Даже в этом случае, если большинство ученых не прочтут эту книгу или пробегут ее глазами, боюсь, они вырвут мои слова из контекста и сочтут их погоней за дешевым эффектом: «Основополагающие документы, которые были рассмотрены, на которые ссылались и цитировали тысячи ученых за последние 200 лет, и классические работы, популярные десятилетиями, цитировались тысячи раз и стали базой, на которой выросли многие ученые, — и что же, спрашивается, в них было не так?»

Но я верю, что людей, которые читают ради истинных знаний, а не следуют мнению других, постепенно станет больше. Независимо от того, примут ли эту книгу сейчас или нет, время придаст ей силы.

Когда я сталкиваюсь с неудачами в академических кругах, я всегда напоминаю себе о двух фактах.

В течение десяти лет большинству людей будет невозможно признать ошибки Мальтуса.

Пятьдесят лет спустя большинству людей будет невозможно поверить в то, что Мальтус был прав.

Зеленеющим горам не остановить поток, он будет бежать на восток. Как можно навсегда скрыть такой надежный объективный закон, как этнический отбор? Даже если бы я в свое время упустил его или если эта книга просто канет в безвестность, через 30 лет в мире обязательно найдется еще один молодой человек, который проведет почти такое же исследование и напишет работу, почти такую же, как и эта. Рано или поздно миру будут открыты принципы, определяющие богатство и бедность видов, а также железные законы, управляющие взлетом и падением цивилизаций.

Если эта книга действительно повлияет на науку десятилетия спустя, я ожидаю примерно такого.

Во-первых,

Во-вторых, при попытке понять происхождение современного экономического роста больше нет нужды ограничиваться личными делами (женитьба, рождение детей), но можно сосредоточиться на эффекте бабочки военных технологий и взлетах и падениях великих держав.

В-третьих, обсуждение системных и культурных мемов уже не будет сводиться к метафорам, не станет уделом популярной науки, не будет названо профанацией. Теперь оно будет подкреплено проверяемыми гипотезами и войдет в сферу научных исследований.

В-четвертых, в исторические стратегические игры, такие как Civilization, Total War и Europa Universalis, будет включена двухсекторная модель, модель демографической воронки, механизмы этнического и системного отбора, что упростит правила игры и обогатит стратегии, а исторический флер станет более реалистичным[145].

В-пятых, когда дети спросят о материальном уровне жизни предков человека, знающие родители ответят: «Я расскажу вам историю двух (а не одного) ученых, их звали Мальтус и Дарвин».

В 1876 г. Дарвин в своем дневнике писал:

В октябре 1838 г., через 15 месяцев после того, как я начал свои систематические исследования, я случайно прочитал для развлечения Мальтуса о народонаселении и, будучи хорошо подготовленным к тому, чтобы оценить борьбу за существование, которая повсюду продолжается благодаря длительным наблюдениям за повадками животных и растений, сразу решил, что при таких обстоятельствах благоприятные вариации сохранялись бы, а неблагоприятные — уничтожались. Результатом должно было стать образование новых видов. Значит, у меня наконец появилась теория, в соответствии с которой можно работать[146].

С 1798 по 1838 г., а затем до 2011 г., в течение 213 лет теория Мальтуса вдохновляла дарвинизм, а теория Дарвина наконец исправила ошибки и решила загадку мальтузианства. История настолько эпичная, что шестое чувство видит стоящую за этим высшую волю.

Фактические ошибки социального дарвинизма

Наверняка найдутся читатели, которые в глубине души назовут меня «социал-дарвинистом». Это, вероятно, худший ярлык, который можно прилепить ученому.

Я брезгую рассуждать о том, социал-дарвинист я или нет. Это понятие очень расплывчато, у всех свои определения. Объектом моего исследования стало общество, а методом — дарвинизм. В глазах некоторых людей я действительно социальный дарвинист, но эта книга — самый жесткий удар по худшей части этого подхода.

Одна и та же доктрина часто делится на фактический и идеологический уровни. Возьмем, например, расизм. Его сторонники обвиняют определенные расы в том, что у тех врожденный низкий IQ, а затем делают идеологические выводы из этого «факта», пропагандируя евгенику и ксенофобские идеи. Поэтому расизм можно критиковать на двух уровнях. Во-первых, с идеологической точки зрения: даже если между расами существует естественная разница в IQ, должны ли люди заниматься евгеникой? Во-вторых, с фактической точки зрения, так называемый естественный разрыв — ложь: разрыв в IQ между расами в основном вызван несправедливыми социально-экономическими условиями; разрыв между расами незначителен по сравнению с разрывом внутри них; если с этим что-то и нужно сделать, так это устранить несправедливость, а не искусственно расширять ее и даже уничтожать уязвимых.

Разве это не справедливо и для социального дарвинизма? Он тоже делится на фактический и идеологический уровни. На фактическом он говорит о том, что расы, страны и системы конкурируют и выживают сильнейшие. На идеологическом он отталкивается от закона выживания сильнейших и учит людей противостоять социальной конкуренции с уничтожением соперников. Конечно, опровержение социал-дарвинизма следует разделить на эти два уровня, но мы редко видим достойные фактические контраргументы. В конце концов, никто не может отрицать существование постоянной конкуренции между расами и системами. Кажется, что социальный дарвинизм неоспорим, поэтому все возражения должны быть сосредоточены только на идеологических следствиях: даже если общество дарвинистское, мы должны быть толерантными и сохранять уважение.

Я согласен с ценностью позиции «даже если… всё равно…», но она очень хрупка. Мы можем жить в мире и согласии в благоприятных условиях, но как только произойдут небольшие экономические колебания, а в политике появится оппортунист, начнутся возведение стен, выходы из Европейского союза (ЕС), разрывы соглашений и то и се, и тогда «даже если… всё равно…» окажется бесполезным.

На самом деле социальный дарвинизм ошибочен и на фактическом уровне. Расы, страны и системы ведут борьбу в стиле естественного отбора, но метод конкуренции — не просто «выживание сильнейших». Даже «выживание наиболее приспособленных» не так точно, потому что приспособленность звучит одномерно и можно легко создать моральную ценность вроде «сила есть право». Однако, согласно теории, изложенной в этой книге, выживание определяется не только развитием мысли и технологий, но и двумя измерениями, которые минимум так же важны, как и уровень технологий: «коллективная ценность — индивидуальная ценность» и «краткосрочная ценность — долгосрочная ценность». Кроме того, некоторые аспекты не были затронуты в этой книге. Например, нельзя сваливать в одну кучу «стремление к единению» и «экспансию» (это может быть связано со статусом великой державы в объединенном Древнем Китае, а китайская традиция управления склоняется к первому). Эти новые измерения приводят ко многим неожиданным выводам о ценности выживания этнических групп, которые никак не подпадают под ярлык социального дарвинизма.

Если учесть указанные аспекты, то победитель необязательно окажется лучше, а выбывший — хуже. Смысл выживания также усложнится. Выживание и цивилизация — две основные ценности нашего общества. Первое делится на две цели: краткосрочное и долгосрочное выживание. Долгосрочное выживание и цивилизация конфликтовали друг с другом на протяжении большей части истории, и их краткая гармония в последние несколько сотен лет была ключевым условием для запуска современного экономического роста.

Однако между краткосрочным выживанием и цивилизацией по-прежнему существует компромисс. Своевольный захват выгоды для краткосрочного выживания страны или попытка насаждения цивилизации экстремальными способами могут ухудшить конкурентную среду и разрушить долгосрочное благосостояние и вероятность выживания всего мира, включая страну-зачинщика. Сейчас мир редко оказывается в ситуации, когда две ценности — долгосрочное выживание и цивилизация — гармонируют. Эта светлая эпоха может закончиться в любой момент из-за каких-то мизерных прибылей. Когда долгосрочное выживание вступает в противоречие с цивилизацией, спасать ее порой слишком поздно.

Что сделать, чтобы две ценности — краткосрочное и долгосрочное выживание — получили «стимул к совместимости»? Это, вероятно, самый важный политический вопрос в любой стране и цивилизации в целом. Хотя у меня нет ответа, я смутно чувствую: иногда для того, чтобы «стимулировать» на этом уровне, нам нужно делать то, что противоречит здравому смыслу и ниспровергает догмы. С учетом далеко идущей тенденции, стоящей за социальной игрой, и направления скоординированных усилий человеческого сообщества может оказаться, что в реальном мире очень бы пригодились Ло Цзи[147] и Гэри Селдон[148].

Если эту книгу

Я беспокоюсь, что эта книга будет искажена и станет инструментом уничтожения цивилизации. Законы истории очень сложны, и люди какое-то время не могут их понять, поэтому всегда прибегают к черно-белым идеологиям, применяемым механически. Я хочу разгромить эту идеологию, но не пытаюсь назвать черным то, что люди считают белым, и наоборот, а также примирить всех и назвать все серым. Истина — это истина, ложь — это ложь, добро — это добро, а зло — это зло. Это основа науки, тут не может быть сомнений. Я пытаюсь описать сторону долгой истории, где правильное и неправильное, добро и зло постоянно меняются местами. Это гибкость и тонкость исторического закона, согласно которому в инь есть ян, а в ян — инь, и они гибко сосуществуют во взаимном сочетании и противостоянии.

Понимание этого тонкого чувства меры не гарантирует полного успеха моих усилий. Оно может позволить некоторым людям вырвать мои слова из контекста, использовать теорию этнического отбора для упаковки своей ксенофобии и теорию системной конкуренции для продажи своих шовинистических идей. Их взгляды не только отвратительны на идеологическом уровне, но и ошибочны на фактическом. Если они воплотят неправильные идеи в жизнь, результат будет катастрофическим для страны и народа. Не нужно говорить: «Небо и земля не суть любвеобильные существа, они поступают со всеми вещами, как с соломенной собакой[149]». Разве благородный муж не должен как раз из этого познать скорбь и сочувствие и стремиться к совершенству?

Пока я писал книгу, меня не покидало ощущение пафоса. Многие явления меняют привкус, стоит их выразить словами. Например, слова «цивилизация» и «рост», когда появлялись в книге, казались благородными и справедливыми, а их противоположности — «варварство» и «застой» — темными, презренными и дурными. Однако это своего рода цветные очки. К вопросу о кровавом уродстве: процесс смены варварства цивилизацией — не что иное, как процесс пожирания цивилизации варварством. Обман, дискриминация, шантаж, массовые убийства, рабство, цепи подозрений, войны… все эти явления типичны для этнической конкуренции.

Вот почему в главе 1 я отмечал, что мальтузианская теория мрачна, но истина мрачнее, чем казалось Мальтусу. Но смотреть в бездну — не значит стремиться в нее. Однажды я стал свидетелем того, как кто-то критиковал Лю Цысиня, заявляя, что знаменитая цитата Томаса Уэйда[150] из «Задачи трех тел» — «Потеряв человеческую природу, теряешь многое; утратив животную, теряешь всё» — это пропаганда закона джунглей и что Лю Цысинь несет на себе отпечаток «культуры чана для солений»[151]. Для таких критиков, вероятно, не случайно, что эта книга написана китайским ученым.

Но на самом деле они сгладили разницу между социальной наукой и гуманистическим творчеством. Научные теории — это не вера в то, во что хочется, а модели — не про статьи о том, о чем хочешь писать. Большинство выводов, полученных в этой книге с помощью математического и компьютерного моделирования, оказывались совсем не такими, как я ожидал. Что касается теории сбалансированного роста, я также попробовал три других объяснения. Они были безвредны для всего сущего и вполне долговечны, но им не хватало объяснительной силы. До сих пор мне всего лишь удалось обнаружить, что механизм этнического отбора способен объяснить сбалансированный рост, и здесь нет возможности делать выбор в соответствии с личными вкусами.

Моя основная миссия как экономиста — приблизиться к истине и рассказать о ней, а не судить, хороша она или нет, не говоря уже о том, чтобы исказить ее понимание и изложение из-за моральных суждений.

Мы не можем отрицать теорию этнического конкурентного отбора только потому, что она изображает темную сторону истории; мы не можем считать сказки историей только потому, что определенный мейнстримный нарратив «прелесть какой глупенький». Я всегда надеялся, что у людей было сказочное прошлое, чтобы предсказать им сказочное будущее. Но так ли это на самом деле? Если спрятать голову в песок, исчезнет ли реальность?

Если поместить слова Уэйда в контекст истории цивилизации, понимать человеческую природу как культуру полезных продуктов, а животную — как культуру продуктов для выживания, или считать человеческую природу стремлением к цивилизации, а животную — к выживанию, логический вывод книги будет состоять в том, что природа человека обладает бесчисленными возможностями: теоретически у цивилизации есть множество способов освободиться. Но пути обогащения видов, которые освободили человеческую природу и спасли ее от уничтожения животной сутью, максимально раскрыли ее — индустриализация, национализм, централизация, военно-торговый цикл, — представляют собой сочетание человеческой и животной природы. Это первый принцип современной цивилизации.

Здесь я задаю вопрос о корнях человеческой натуры. Я вовсе не утверждаю, что животная природа подавляет человеческую. В эпоху временной гармонии между человеческим и животным началом у нас редко появляется возможность афишировать человеческую природу. Способность Китая подняться мирным путем, придерживаться добродетельных, а не деспотичных методов на международной арене также обусловлена предысторией этой эпохи.

Провозглашение человеческой природы и предупреждение животной происходит не только потому, что первая хороша, а вторая плоха. Если мы останемся на этом уровне понимания, то будем недооценивать катастрофу, которую может вызвать поведение страны-доминанта по принципу «разори соседа». Потеря национального авторитета — невелика беда, куда больше должно беспокоить преждевременное завершение эпохи экономического роста.

Однако, пропагандируя человеческую природу, мы не должны говорить о ее превосходстве и игнорировать принцип ее единства с природой животной. Если Чэн Синь[152] выбрать меченосцем, смогут ли человечество и цивилизация перевести дух? Сдерживать агрессию — не значит полностью отказаться от нее. История пропитана кровью и слезами, и Уэйд прав, говоря: «Потеряв человеческую природу, теряешь многое; утратив животную, теряешь всё». Человеческая суть без поддержки животной природы и достижения цивилизации, которые не могут прийти в гармонию с выживанием, обречены на недолговечность. Устойчивой цивилизации нужны Ло Цзи, Уэйд и Чжан Бэйхай[153], чтобы они обеспечивали стабильное развитие и справлялись с кризисами.

В 1959 г. Би-би-си взяла интервью у 87-летнего Бертрана Рассела. Журналист спросил: «Предполагая, что это видео увидят наши потомки, точно так же, как свитки Мертвого моря увидели тысячу лет спустя, как вы думаете, что вы должны сказать их поколению о своей жизни и о том, что вы о ней поняли?»

Рассел ответил: «Я хочу подчеркнуть два момента:

Что касается мудрости: независимо от того, что вы изучаете и что думаете о какой-либо точке зрения, просто спросите себя, каковы факты и на какую истину они указывают, а не о том, во что вы больше готовы верить, или о том, что, по мнению людей, лучше для общества, и никогда не поддавайтесь влиянию этих мыслей. Просто взгляните на истину. Это то, что я хочу сказать о мудрости.

Что касается нравственности: любовь мудра, ненависть глупа. В этом мире, который становится все более взаимосвязанным, мы должны научиться уважать друг друга и принимать тот факт, что всегда найдутся люди, которые будут говорить то, что мы не хотим слышать. Только так мы сможем выжить вместе — если мы действительно хотим жить, а не умереть, — мы должны научиться такой доброте и терпимости. Они необходимы для выживания человечества на этой планете».

Хорошо сказал.

Но я боюсь, что люди через тысячу лет заявят: «Этому Расселу повезло, он жил в эпоху роста».

Приложение. Товары Гиффена и множественное равновесие

Если вы когда-либо проходили курс по основам экономики, то наверняка слышали о предметах роскоши и первой необходимости. Первые — товары, эластичность спроса по доходу которых превышает 1. Когда ваш годовой доход составляет 100000 юаней, вы тратите 2000 юаней в год на путешествия; когда ваш годовой доход составляет 200000 юаней, на то же самое вы тратите 10000 юаней в год. Темпы роста туристического спроса превышают темпы роста доходов, туризм становится продуктом роскоши. Продукты первой необходимости — те, эластичность спроса по доходу которых находится в диапазоне от 0 до 1. Когда ваш годовой доход составляет 100000 юаней, вы тратите 2000 юаней на рис, а когда годовой доход составляет 200000 юаней, его употребление обходится в 2200 юаней. Темпы роста спроса на рис не могут идти в ногу с темпами роста доходов, поэтому рис — продукт первой необходимости. Полезные продукты включают по большей части предметы роскоши, а эластичность спроса по доходу у них выше, чем у продуктов для выживания. Следовательно, когда случается прогресс в технологиях производства полезных продуктов и увеличивается доход на душу населения, спрос на полезные продукты также будет расти, а кривая безразличия станет более пологой, что, в свою очередь, приведет к дальнейшему увеличению равновесного дохода на душу населения.

Если учесть различную эластичность спроса на полезные продукты и продукты для выживания, то можно получить интересный результат. В традиционной мальтузианской модели, если такие бедствия, как землетрясения и цунами, уничтожат основную массу средств производства, население уменьшится, а доход на душу в итоге вернется к уровню, существовавшему до стихийного бедствия. Однако в двухсекторной модели, если продукты для выживания не становятся ни предметами роскоши, ни предметами первой необходимости, они оказываются низшего качества, и эластичность спроса по доходу у них будет меньше 0 (чем выше доход, тем меньше спрос), тогда, вероятно, может случиться так, как показано на рис. П.1,а: после того как средства производства оказываются уничтожены и граница производственных возможностей сужается, в стремлении выжить люди отказываются от праздной и роскошной жизни, затягивают пояса и экономят деньги на еду и одежду, чтобы пережить неблагоприятный период. Этот жесткий и простой метод позволяет избежать сокращения численности населения. Экономика переместилась из точкиЕв точкуЕ’, опустившись не на левую, а на правую сторону линии баланса населения. В итоге популяция не уменьшилась, а увеличилась. В краткосрочной перспективе это кажется великой победой человека над природой, но в итоге долгосрочное равновесие замыкается в нижней точкеЕ’’и не может вернуться в исходнуюЕ. Читатели, знакомые с экономическими исследованиями, могут догадаться, что за этим стоит множественное равновесие. В таких условиях сокращение насущных продуктов как мера преодоления кризиса ввергнет экономику в долгосрочную ловушку бедности. Похоже на кейнсианство, но механизм иной. Можно доказать, что множественное равновесие возникает только в том случае, если продуктом для выживания становится продукт Гиффена (экстремальный и редкий «неполноценный продукт»; доказательство требует небольшого навыка, если вас интересует анализ множественного равновесия, можете перейти к следующему разделу).

Рис. П.1.Множественные равновесия

Даже если возникает несколько равновесий, реальный переход экономики от одного равновесия к другому зависит от множества совпадений, которые в реальном мире довольно редки. Однако в XIX в. Ирландия, возможно, пережила скачок от низкого равновесия к высокому. Страна потеряла почти половину населения после Великого голода, но после этого численность населения не возобновила рост, а продолжала сокращаться, пока не достигла дна век спустя (во второй половине XX в.). Скорее всего, это связано с тем, что картофель был своего рода продуктом Гиффена. Как только люди перестали питаться только им, они пришли в состояние высокого равновесия. В сочетании с расцветом промышленной революции Ирландия наконец избавилась от кошмара, в котором структура производства была ориентирована на продукты для выживания. Так совпало, что в экономическом издании Journal of Political Economy вышла статья, в которой отмечается, что в Ирландии в первой половине XIX в. картофель был своего рода продуктом Гиффена [Davies, 1994]. Если это верно, то действительно возможно, что Ирландия пережила многократные скачки равновесия после Великого голода. И тогда это, вероятно, первый случай, когда концепция объектов Гиффена превзошла теоретический интерес, и ее значительное влияние обнаружилось в реальном мире[154].

Геометрические доказательства теоремы структуры производства и теоремы бесплатности полезных продуктов

Графическая модель, представленная в главе 2, видимо, предполагает, что при сохранении других условий неизменными, если структура производства (или социальная культура) больше ориентируется на полезные продукты, равновесное благосостояние экономики на душу населения будет выше. К сожалению, это утверждение неверно (и в книге это поясняется). Исключения существуют, но все они вызваны состоянием множественного равновесия. Следовательно, стоит нам обойти множественные равновесия, мы можем получить теорему, аналогичную приведенному выше идеальному утверждению.

Теорема структуры производства

А. Для экономики, находящейся в устойчивом равновесии, положительное технологическое воздействие на полезные продукты (продукты для выживания) всегда будет увеличивать (уменьшать) равновесное благосостояние на душу населения.

Б. Пока продукты для выживания не стали товарами Гиффена, при прочих равных условиях экономика, более ориентированная на производство полезных продуктов (продукты для выживания), будет иметь более высокое (более низкое) равновесное благосостояние на душу населения.

Теорема бесплатности полезных продуктов

А. Для экономики, находящейся в стабильном равновесии, положительный культурный шок от полезных продуктов (продуктов для выживания) всегда будет повышать (уменьшать) равновесное благосостояние на душу населения.

Б. Пока продукты

Из этих двух теорем одна связана со структурой производства, а другая — с социальной культурой. В каждой из них по два утверждения. Первое (А) используется для анализа влияния технологии (или культуры), а второе (Б) — для сравнения между различными обществами. Все утверждения содержат условия, исключающие множественные равновесия. Условием утверждения А стало «положительное технологическое (или культурное) воздействие». Условие утверждения Б состоит в том, что «продукты для выживания не стали товарами Гиффена». Эти два условия не слишком строгие, поэтому теорема имеет хорошую применимость.

Теперь приступим к доказательству теоремы. Сначала я сформулирую шесть предположений, которых она требует. Из них предположение 1 — решающее, о противоречии между группой и индивидом, гарантирующем существование двух секторов. Предположения 2–6 призваны превратить модель в знакомую нам картину.

Вот эти предположения:

1. Предположение о конфликте интересов: функция полезностиU(E) не является преобразованием функции темпа роста населенияn(E).

2. Предположение о гомогенности: люди имеют одинаковые предпочтения.

3. Предположение о строгой монотонности: функция полезностиU(E) и функция темпов роста населенияn(E) строго увеличивают потреблениеE.

4. Предположение об эндаумент-экономике: представим эндаумент-экономику, где рабочая сила не становится фактором производства. Когда численность населения равнаH, набор потребительских предпочтений индивида составляет 1/Hот общего набора производственных возможностей. (До тех пор, пока есть гарантии, что границы производственных возможностей будут масштабироваться пропорционально численности населения, это предположение может быть смягчено.)

5. Предположение о сохранении предпочтений: если продукт полезный по отношению к другому в определенной точке потребленияE, то первый будет полезным продуктом по отношению ко второму в любой точке потребления.

6. Предположение о вогнутости и непрерывности: функция полезности непрерывна, строго вогнута и непрерывно дифференцируема. Граница производственных возможностей непрерывна и строго вогнута, а производственная функция непрерывна и дифференцируема.

Доказательство

Возьмем двухсекторную мальтузианскую модель (см. главу 2): изолированная экономика, описываемая линией баланса численности населения, кластером кривых безразличия и кластером границ возможностей производства на душу населения.

Как показано на рис. П.2, проведем луч от начала системы координат до первого квадранта и запишем угол между этим лучом и горизонтальной осью как

Рис. П.2.Наклонные функцииu(k) иp(k)

Поскольку набор предпочтений полон, должна быть единственная кривая безразличия, проходящая через точкуE(k). Обозначим абсолютное значение ее наклона в точкеE(k) какu(k).

Должна существовать и уникальная граница производственных возможностей, проходящая через точкуE(k). Обозначим абсолютное значение наклона границы производственных возможностей в точкеE(k) какp(k). Поскольку граница производственных возможностей непрерывна и строго вогнута, производнаяp(k) меньше нуля:p'(k) < 0 — чем больше угол, тем меньшеp(k).

Изобразим функцииu(k) иp(k) в одной системе координат (рис. П.3,а). Тогда и только тогда, когдаu(k) =p(k), экономика достигает равновесия. Посколькуu(0) <p(0), аu(π/2) >p(π/2), равновесие обеспечивается, покаu(k) непрерывно. Вдоль убывающей кривойp(k) могут возникнуть множественные состояния равновесия. Легко понять, что точка, гдеu(k) пересекаетp(k) снизу, отражает устойчивое равновесие, а точка, гдеu(k) пересекаетp(k) сверху, — неустойчивое. На рис. П.3,бпоказано неустойчивое равновесиеE(k1). Когдаk2 немного больше, чемk1,u(k2) на самом деле меньше, чемp(k2). Очевидно, что, когда экономика находится в точкеE(k2), население должно сокращаться, а граница производства на душу — расширяться, только так можно восстановить равновесие. Следовательно,E(k1) — неустойчивое равновесие.

Рис. П.3.Неустойчивое равновесие

Если приu(k)/p(k), показанном на рисунке, есть только одно (стабильное) равновесие, то как теорема о структуре производства, так и теорема о «бесплатности» полезных продуктов, в форме А или Б, очевидно, верны. По мере того как структура производства становится все более ориентированной на полезность, граница производственных возможностей оказывается более крутой,p(k) увеличивается для каждого значенияk, криваяp(k) смещается вверх. Как показано на рис. П.4,а, новое равновесиеk1 должно быть больше, чем староеk0, и благосостояние на душу населения также будет выше. Когда культура общества становится более ориентированной на полезные продукты, кривая безразличия оказывается более пологой, а криваяu(k) смещается вниз. Как показано на рис. П.4,б, новое равновесиеk1 также должно быть больше, чем староеk0, что соответствует более высокому благосостоянию на душу населения.

Рис. П.4.Доказательство теоремы

Однако при наличии множественных равновесий может возникнуть ситуация (рис. П.5), когда новое равновесие меньше старого. Поэтому нам нужен теоретический «обходной путь», чтобы благополучно пройти этот уровень. Их у нас два.

Рис. П.5.Проблема, вызванная состоянием множественных равновесий

Первый «обходной путь» ограничивает сценарии использования теоремы ситуациями технического прогресса. Чтобы структура производства, более ориентированная на полезные продукты, соответствовала более низкому равновесию, движение вверхp(k) должно сопровождаться крайним сокращением производства[155]. Если мы посмотрим только на технологический прогресс, а не на упадок, то сможем устранить эту аномалию (ирландский картофельный кризис — негативный технологический шок, поэтому нельзя исключать появление контрпримеров). Так мы получим теорему о структуре производства в форме А: пока экономика начинается с состояния устойчивого равновесия, положительное технологическое воздействие на полезные продукты (продукты для выживания) неизбежно будет увеличивать (уменьшать) равновесное благосостояние на душу населения.

Второй «обходной путь» идет по более строгим условиям, чтобы исключить возможность множественных равновесий. Обычно функцияu(k) должна иметь наклон вверх. При таком раскладе она пересечетp(k) только один раз, что приведет к устойчивому равновесию. Предпосылка множественных равновесий состоит в том, что функцияu(k) склоняется вниз. Еще одно доказательство состоит в том, что если функцияu(k) склоняется вниз, то продукт для выживания оказывается товаром Гиффена. Следовательно, пока продукт для выживания не будет товаром Гиффена,u(k) не уйдет вниз и не будет многажды пересекаться сp(k), создавая множественные равновесия. В отсутствие множественных равновесий, как упоминалось ранее, теорема верна.

Доказательство теоремы о бесплатности полезных продуктов аналогично. Что и требовалось доказать.

Алгебраическая версия двухсекторной модели

Здесь мы при помощи простой алгебраической модели объясним три сравнительных статических результата для изолированной двухсекторной экономики. Типичный человек выбирает потребление продуктов для выживанияxи потребление полезных продуктовy, чтобы максимизировать функцию полезности Кобба — Дугласа:

maxU(x, y) =x1–βyβ.

Пусть функция производства продуктов для выживания будет

LAиLB— земля, используемая для производства продуктов для выживанияAи полезных продуктовBсоответственно, а их сумма равнаL:

LA+LB=L.

HAиHB— рабочая сила (население), используемая для производства продуктов для выживанияAи полезных продуктовBсоответственно, их суммаН:

HA+HB=H.

АиВ— технологические уровни двух секторов соответственно.

Предположение 1:

γA= γB≡ γ < 1.

Допустим, что γA= γB, рост и сокращение населения повлияют на оба сектора в равной пропорции[156]. В графической модели это соответствует инвариантному к форме масштабированию границы производственных возможностей по мере изменения численности населения. Из-за снижения заработка γAи γBстановятся меньше 1.

Решая задачу максимизации полезности при ограничениях на землю и рабочую силу, мы можем получить:

Подставим эти два уравнения вU=x1–βyβ:

Мы уже знаем, чтоA(H/L)γ–1(1 — β) =x, поэтому

Эта экономика стремится к равновесию за счет корректировки численности населения. В такой изолированной экономике чистые темпы роста населенияgHравны естественному приросту населенияn. Предположим, что естественный прирост зависит только от душевого потребления продуктов для выживания.

Предположение 2:

Именно уровень потребления продуктов для выживания на душу

Равновесная полезность на душу населения возрастает со степенью ориентации структуры производства на полезные продукты (B/A), относительным предпочтением полезных продуктов (β) и потреблением продуктов для выживания на душу, необходимых для поддержания демографического баланса ().

Вывод 1 точно соответствует трем сравнительным статическим результатам, полученным с помощью проиллюстрированной модели. Предположим, что в этой изолированной экономике технология производства продуктов для выживанияАрастет со скоростьюgA, а технология производства продуктов для выживанияВ— со скоростьюgВ; какова же будет скорость ростаgблагосостояния на душу населенияU?

Чтобы решить эту задачу, сначала докажем следующую лемму.

Лемма 2

gA— (1 — γ)gHстремится к 0.

Доказательство

Известно, что изменения популяции подчиняются

x=A(1 — β)γHγ–1.

Подставив выражение дляgH, получим

ИспользуемMдля обозначения lnA+ (γ — 1) lnH, тогда

ДействиеМподчиняется

Поскольку (γ — 1) δ < 0,Mстабилизируется наM*:

а dM=gA+ (γ — 1)gHбудет стремиться к 0. Что и требовалось доказать.

Теорема 3

gUстремится к β(gB — gA).

Доказательство

Во-первых,Uнеобходимо выразить как функцию отAиB. Поскольку динамическое равновесие будет незначительно отклоняться от статического, нам нужно начать с вывода:

Проведем логарифмическую линеаризацию обеих частей уравнения и получим

gU= β(gB — gA) +gA— (1 — γ)gH.

Из леммы 2 мы знаем, чтоgA— (1 — γ)gHстремится к 0, поэтомуgUбудет стремиться к β(gB — gA). Что и требовалось доказать.

Модель демографической воронки

Предположим, существует бесчисленное множество деревень (целый океан), все изначально имеют одинаковый технический уровень и численность населения и последнее находится в состоянии равновесия. Со временем технологии продуктов для выживания и полезных продуктов во всех деревняхA’иB’застопорились, за исключением одной — алмазной. Там технология выживанияА*, как и в других деревнях, всегда стагнировала наA’, но ее технология полезных продуктовВ* стремилась к росту со скоростьюg. КогдаB* >B’, алмазная деревня привлечет мигрантов.

Предположение 3:торговля между деревнями отсутствует, но миграция бесплатна.

Миграция с нулевыми препятствиями означает, что между деревнями, находящимися в динамическом равновесии, нет различий в уровнях полезных продуктов. Поскольку вокруг море поселений, влияние иммиграции на любую окружающую деревню незначительно, поэтому в ситуации равновесияU* =U’.

Из вышеупомянутой двухсекторной модели получаем

поэтому при динамическом миграционном равновесии с нулевыми препятствиями

В данной формулеx* =x’, это потребление продуктов для выживания на душу населения в алмазной и других деревнях. После приведения и логарифмирования уравнения мы можем получить

Определим уровень миграции в алмазную деревню какm. В состоянии равновесия ее население сбалансировано, а мигранты лишь восполняют естественную убыль:m+n= 0.

Поэтомуm = —n= —δ(lnx* —ln

Теорема 4

m= βδ(s* —s′).

Уровень миграции пропорционален разнице в относительной производительности полезных продуктов между регионами. Регионы со структурой производства, ориентированной на полезные продукты, будут привлекать мигрантов. Те распространяют технологии. Предположим, что они заменяют технический уровень принимающей территории, замещая население в равных пропорциях.

Предположение 4:со времениtдоt+ ∆tтехнология производства полезных продуктов в алмазной деревне обновилась следующим образом:

B*(t+ ∆t) =B*(t)1–m∆tB’(t)m∆t(1 +g∆t).

Разделим левую и правую части приведенного выше уравнения наA’и логарифмируем. Имея предел последовательности при ∆t→ 0, можем получить

s* =g— δβ(s* —s’)2.

Это дифференциальное уравнение имеет устойчивое равновесие.

Теорема 5

В долгосрочной перспективе, даже если технология производства полезных продуктов в алмазной деревнеВ* будет иметь потенциал роста со скоростью

Потенциал ростаgоказывает только горизонтальное воздействие на точку стабильности и не дает никакого эффекта роста.

Модель технологической конкуренции в двух городах

Модель демографической воронки — это модель локального равновесия, которая сводит на нет влияние алмазной деревни на другие при приеме мигрантов. Здесь мы исследуем ее для двух регионов, включающую эффект общего равновесия, которые игнорируются в модели демографической воронки.

Предположим, есть два региона: деревня 1 и деревня 2. Их технологии производства продуктов для выживанияА1 иА2 всегда одинаковы и растут с одинаковой скоростьюgА(это гарантирует, что население двух регионов всегда будет равным, что делает модель разрешимой без потери общности основных выводов). Их технологии производства полезных продуктовВ1 иВ2 дрейфуют случайным образом по следующей формуле:

dlnBi= (gA+g) dt+ σdzi.

В этой формулеg> 0 отражает естественное преимущество технологий производства полезных продуктов перед технологиями продуктов для выживания в двух регионах. Возмущающий член — это параметр броуновского движенияzi(i= 1,2),z1 иz2 независимы друг от друга, и Var(σdzi) = σ2dt, ∀i= 1,2.

Эти два параметра броуновского движения — источник различий между регионами, приводящих к миграции в форме демографической воронки. По-прежнему определяяsi≡ ln(Bi/Ai), приведенное выше уравнение можно записать как

dsi=gdt+ σdzi.

Это естественное изменение относительной производительности полезных продуктовs, замещение технологий путем межрегиональной миграции не учитывалось. И это естественное изменение связано с тем, чтоg> 0, очевидно, имеет тенденцию к бесконечному росту. Однако технологическая конкуренция, порождаемая миграцией, будет «тянуть вниз» ростs. Покаs1≠s2, конкуренция вступит в силу. Выражение эффекта конкурентного отбора можно получить из аналогичного расчета модели демографической воронки в предыдущем разделе, так что истинная скорость измененияsiстановится

Поскольку мы игнорируем различия и изменения в социальной культуре β, уровень полезности продуктов полностью зависит от относительной производительности полезных продуктовs. Следовательно, необходимо изучить изменения в полезных продуктах всего мира, состоящего из этих двух регионов, достаточно будет обратить внимание на среднюю величину µ = 1/2(s1 +s2) и дисперсию квадратов ν = 1/2(s1 —s2)2s1 иs2[157].

Согласно лемме Ито, имеем

гдеz— параметр броуновского движения. Возьмем долгосрочное математическое ожидание с обеих сторон выражения dμ, чтобы получить

Определим

Определим λ ≡ βδ и назовем это фактором конкурентного отбора. По-прежнему при помощи леммы Ито получаем

Поскольку

Пусть

И эта общая формула удовлетворяет

Общее решение этой формулы:

Пустьx= 1,

Определим

Заменим его наS≡ βδE(ν) и получим

Исходя из этого, мы можем решить граничные условия, при которых конкуренция может подавить рост.

Теорема 6

В модели двух городов конкуренция подавляет рост тогда и только тогда, когда

Послесловие

Вспоминаем седую древность

В романе «Задача трех тел» отец сказал Чжан Бэйхаю:

— Больше думай.

— Что потом случится?

— Бэйхай, я могу только посоветовать побольше думать.

У меня прекрасное чувство, даже не знаю, как точно его выразить: по завершении этого исследования, глядя на другие свои работы, я буду считать, что они не «мыслящие», а «расчетливые», самое большее «изыскивающие». Надо больше думать, как Чжан Бэйхай, и в своих искренних изысканиях ощущать величие, свирепость, теплоту или самую суть природы.

Миссия теоретиков — изобретать теории и открывать законы, ведь открывать законы — конечная цель изобретения теорий. Во все времена каждый человек жил в рамках законов истории. Независимо от того, занимался ли он теоретическими изысканиями или нет, он имел какое-то представление об этих законах. Я всего лишь раскрыл и высказал то, что у множества людей, включая вас, вашу семью и друзей, было на языке.

У меня есть убеждение: лучшими экономическими идеями должны быть те, которые кажутся невероятными, когда вы впервые их слышите, но затем после тщательного анализа чувствуете, что они необходимы. Наука отличается от суеверий. Можно ли ее фальсифицировать — вопрос второстепенный. Главное — искать то, «как не может не быть». После путешествия за тысячи ли, с небесных высей до морских глубин, в тот момент, когда вы приземлитесь, вас будет ждать то, что и должно. Там и кончик иглы, и коса, и камень, и всё в гармонии — в том и состоит красота науки[158].

Надеюсь, моя книга передаст подобные чувства. Прочитав

Именно потому, когда что-то совпадает с естественным порядком, оно кажется знакомым. Ведь только истина едина, поэтому не может быть иначе. В течение 200 лет, когда мальтузианская теория монополизировала власть в исторической интерпретации, бессмертные даосские мастера парили в облаках и сводили простоту к сложности. Но теперь, когда белила сошли, видишь то, что и должно быть.

Даже если вы проспите до рассвета, вам, возможно, покажется, что все принципы, изложенные в этой книге, — ваши мысли. Я надеюсь, вы так и подумаете. К этому времени вы можете забыть все метафоры, модели и аргументы из этой книги. Так будет даже лучше. Новый взгляд на историю уже поселился в вашем уме, и вы можете рассуждать о красочном и великолепном теоретическом мире, исходя из своих врожденных принципов.

И вот тогда мы станем закадычными друзьями.

Это исследование связывало меня по рукам и ногам больше 10 лет. Если бы я с самого начала не выбрал эту тему, то не столкнулся бы с крахом иллюзий, и, должно быть, сейчас все еще преподавал в университете — я всегда любил это больше всего. Написание книги заставило меня постоянно задумываться о моем тогдашнем выборе.

Я до сих пор помню момент, когда в 2015 г. решил уйти из академической среды. В ту ночь я выключил свет и, расстроенный, сидел в кабинете. От студента-первокурсника до преподавателя Пекинского университета, с 18 до 30 лет, я ни на секунду не сомневался, что буду всю жизнь преподавать экономику, и моя учеба вела меня к этому. Сколько раз вопль «Эврика!», как прочерчивающий небосвод моей памяти метеорит, заставлял меня содрогаться! Но мое исследование было настолько уникально, что метеорит упал на землю, а я врезался в стену.

Поздняя ночь, скоро наступит утро. А мне пора уходить.

Ученым от жизни нужно вот что:

1. Открыть универсальный вечный закон.

2. Заслужить искреннее восхищение единомышленников в отрасли.

3. Привлекать и обучать юные таланты со всего мира.

4. Слава.

5. Деньги.

За мою короткую академическую карьеру из перечисленного мне посчастливилось познать первые три. Что до славы и денег, алчущий легкой наживы терпит многие бедствия, а стремящийся к почету заканчивает погибелью. Я сожалею только о том, что до конца дней потерял возможность и далее испытывать первые три переживания. Но, в конце концов, это всего лишь мои личные стремления, не более чем «жадность». Мой научно-исследовательский институт помогает мне утолить «любовь» — к стране, к миру. Я надеюсь, что законы, которые я открыл, пойдут на пользу цивилизации. Пусть моя жадность так и не нашла удовлетворения, но любовь, некогда оставлявшая чувство сожаления, теперь воплотилась в этой книге.

Библиография

Веблен Т. Теория праздного класса. М.: АСТ, 2021.

Даймонд Д. Коллапс. Почему одни общества выживают, а другие умирают. М.: АСТ, 2010.

Даймонд Д. Ружья, микробы и сталь. История человеческих сообществ. М.: АСТ, 2022.

Даймонд Д. Третий шимпанзе. М.: АСТ, 2013.

Докинз Р. Эгоистичный ген. М.: Corpus, 2022.

Кеннеди П. Взлеты и падения великих держав. Экономические изменения и военные конфликты. М.: Гонзо, 2020.

Кларк Г. Прощай, нищета! Краткая экономическая история мира. М.: Издательство Института Гайдара, 2013.

Макклоски Д. Буржуазные добродетели. Этика для века коммерции. М.: Издательство Института Гайдара, 2018.

Мальтус Т. Опыт закона о народонаселении. М.: АСТ, 2023.

Моррис И. Сравнительная история цивилизаций. Почему властвует Запад… по крайней мере, пока еще. М.: Карьера Пресс, 2021.

Олсон М. Возвышение и упадок народов: Экономический рост, стагфляция и институциональный склероз. Новосибирск: ЭКОР, 1998.

Робинсон Д., Аджемоглу Д. Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты. М.: АСТ, 2015.

Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства. 990–1992 гг. М.: Территория будущего, 2009.

Фридман М. Капитализм и свобода. М.: Новое издательство, 2006.

Хайек Ф. А. фон. Пагубная самонадеянность. М.: АСТ, 2023.

Acemoglu D. Oligarchic versus Democratic Societies // Journal of the European Economic Association. 2008. Vol. 6, № 1. P. 1–44.

Alesina A., Reich B., Riboni A. Nation-building, Nationalism and Wars // National Bureau of Economic Research. 2020. Vol. 25, № 4. P. 381–430.

Allen R. C., Bassino J. P., Ma D. Wages, Prices, and Living Standards in China, 1738–1925: In Comparison with Europe, Japan, and India // The Economic History Review. 2011. Vol. 64. P. 8–38.

Ashraf Q., Galor O. Dynamics and Stagnation in the Malthusian Epoch // The American Economic Review. 2011. P. 2003–2041.

Axelrod R. The Dissemination of Culture: A Model with Local Convergence and Global Polarization // Journal of conflict resolution. 1997. Vol. 41, № 2. P. 203–226.

Baten J., Ma D., Morgan S. Evolution of Living Standards and Human Capital in China in the 18–20th Centuries: Evidence from Real Wages, Age-heaping, and Anthropometrics // Explorations in Economic History. 2010. Vol. 47, № 3. P. 347–359.

Battin J. When Good Animals Love Bad Habitats: Ecological Traps and the Conservation of Animal Populations // Conservation Biology. 2004. Vol. 18, № 6. P. 1482–1491.

Bernard F. Éléments de Paléontologie. Vol. 1. Paris: Bailliére & Son, 1895.

Brewer J. The Sinews of Power: War, Money, and the English State, 1688–1783. Boston: Harvard University Press, 1990.

Clark G. The Macroeconomic Aggregates for England, 1209–2008 // Research In Economic History. 2010. Vol. 27. P. 51–140.

De Vries J. Book Review: A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World. By Gregory Clark // The Journal of Economic History. 2008. Vol. 68, № 4. P. 1180–1181.

De Vries J. European Urbanization, 1500–1800. Vol. 4. London: Routledge, 2006.

Dutta R., Levine D., Papageorge N. Entertaining Malthus: Bread, Circuses, and Economic Growth // Economic Inquiry. 2018. Vol. 56, № 1. P. 358–380.

Erdkamp P. Economic Growth in the Roman Mediterranean World: An Early Goodbye to Malthus? // Explorations in Economic History. 2016. Vol. 60. P. 1–20.

Faccarello G., Izumo M., Morishita H. (eds). Malthus Across Nations: The Reception of Thomas Robert Malthus in Europe, America and Japan. Cheltenham: Edward Elgar Publishing, 2020.

Friedman M. The Methodology of Positive Economics // Essays in Positive Economics. 1953. Vol. 3, № 8.

Fukuyama F. The Eighteenth-Century Hockey Stick // The SAIS Review of International Affairs. 2008. Vol. 28, № 1. P. 187–189.

Fukuyama F. The Origins of Political Order: From Prehuman Times to the French Revolution. New York: Farrar, Straus, and Giroux, 2011.

Galor O. Unified Growth Theory. Princeton: Princeton University Press, 2011.

Galor O., Moav O. Natural Selection and the Origin of Economic Growth // The Quarterly Journal of Economics. 2002. Vol. 117, № 4. P. 1133–1191.

Galor O., Weil D. N. Population, Technology, and Growth: From Malthusian Stagnation to the Demographic Transition and Beyond // The American Economic Review. 2000. Vol. 90, № 4. P. 806–828.

Gennaioli N., Voth H. J. State Capacity and Military Conflict // The Review of Economic Studies. 2015. Vol. 82, № 4. P. 1409–1448.

Gorodnichenko Y., Roland G. Culture, Institutions, and the Wealth of Nations // Review of Economics and Statistics. 2017. Vol. 99, № 3. P. 402–416.

Gorodnichenko Y., Roland G. Individualism, Innovation, and Long-Run Growth //

Gould S. J., Eldredge N. Punctuated Equilibria: An Alternative to Phyletic Gradualism // Models in Paleobiology. 1972. P. 82–115.

Gould S. J., Eldredge N. Punctuated Equilibria: The Tempo and Mode of Evolution Reconsidered // Paleobiology. 1977. P. 115–151.

Hansen G. D., Prescotte E. C. Malthus to Solow // The American Economic Review. 2002. P. 1205–1217.

Harper K. The Fate of Rome: Climate, Disease, and the End of an Empire. Princeton: Princeton University Press, 2017.

Hayek F. A. The Use of Knowledge in Society // The American Economic Review. 1945. Vol. 35, № 4. P. 519–530.

Hersh J., Voth H. J. Sweet Diversity: Colonial Goods and the Rise of European Living Standards after 1492 // The Journal of Economic History. 2010. Vol. 70, № 2.

Hoffman P. T. Why Did Europe Conquer the World? Princeton: Princeton University Press, 2015.

Hong S., Candelone J. P., Patterson C. C. History of Ancient Copper Smelting Pollution during Roman and Medieval Times Recorded in Greenland Ice // Science. 1996. Vol. 272, № 5259. P. 246–249.

Iannacone L. R. Why Strict Churches Are Strong // American Journal of Sociology. 1994. Vol. 99, № 5. P. 1180–1211.

Jedwab R., Johnson N. D., Koyama M. The economic impact of the Black Death // Journal of Economic Literature. 2022. Vol. 60, № 1. P. 132–178.

Jones C. I. Was an industrial revolution inevitable? Economic growth over the very long run // The BE Journal of Macroeconomics. 2001. Vol. 1, № 2.

Keynes J. M. Collected Writings of John Maynard Keynes. Vol. 7: The General Theory of Employment, Interest and Money. London: Macmillan for the Royal Economic Society, 1973.

Keynes J. M. Essays in Biography. London: Mercury Books, 1961.

Koepke N., Baten J. The Biological Standard of Living in Europe during the Last Two Millennia // European Review of Economic History. 2005. Vol. 9, № 1. P. 61–95.

Kremer M. Population Growth and Technological Change: One Million B.C. to 1990 // The Quarterly Journal of Economics. 1993. Vol. 108, iss. 3. P. 681–716.

Lau L. J., Qian Y., Roland G. Reform without Losers: An Interpretation of China’s Dual-Track Approach to Transition // Journal of Political Economy. 2000. Vol. 108, № 1. P. 120–143.

Lee R. D. A Historical Perspective on Economic Aspects of the Population Explosion: The Case of Preindustrial England // Easterlin R. A., ed. Population and Economic Change in Developing Countries. Chicago: University of Chicago Press, 1980. P. 517–566.

Lee R. D. Population Dynamics of Humans and Other Animals // Demography. 1987. Vol. 24, № 4. P. 443–465.

Lee R. D. The Demographic Transition: Three Centuries of Fundamental Change // Journal of Economic Perspectives. 2003. Vol. 17, № 4. P. 167–190.

Lee R. D., Anderson M. Malthus in State Space: Marcoeconomic-Demographic Relations in English History, 1540–1870 // Journal of Population Economics. 2002. Vol. 15, № 2. P. 195–220.

Lipsey R. G., Carlaw K. I., Bekar C. T. Economic Transformations: General Purpose Technologies and Long-Term Economic Growth. New York: Oxford University Press, 2005.

Liu W. G. The Chinese Market Economy, 1000–1500. New York: Suny Press, 2015a.

Liu W. G. The Making of a Fiscal State in Song China, 960–1279 // Economic History Review. 2015b. Vol. 1, № 68. P. 48–78.

Maddison A. The World Economy: Historical Statistics. Paris: OECD Publishing, 2003.

Malthus T. R. Principles of Political Economy: Considered with a View to Their Practical Application. London: William Pickering, 1836.

Martins M. J. F., Puckett T. M., Lockwood R. High Male Sexual Investment as a Driver of Extinction in Fossil Ostracods // Nature. 2018. Vol. 556. P. 366–369.

Mayr E. Change of Genetic Environment and Evolution // Huxley J., Hardy A. C., Ford E. B. Evolution as a Process. London: Allen and Unwin, 1954. P. 157–180.

McCloskey D. N. “You Know, Ernest, The Rich Are Different from You and Me”: A Comment on Clark’s A Farewell to Alms // European Review of Economic History. 2008. Vol. 12, № 2. P. 138–148.

Mokyr J. A Culture of Growth: The Origins of the Modern Economy. Princeton: Princeton University Press, 2016.

Mokyr J. Irish History with the Potato // Irish Economic and Social History. 1981. Vol. 8, № 1. P. 8–29.

Mokyr J. The Past and the Future of Innovation: Some Lessons from Economic History // Explorations in Economic History. 2018. Vol. 69. P. 13–26.

Morris I. The Measure of Civilization: How Social Development Decides the Fate of Nations. Princeton: Princeton University Press, 2013.

Moser P. Patent laws and innovation: evidence from economic history // National Bureau of Economic Research. 2012–12–21. URL: nber.org/papers/w18631.

Neumeyer M. More People Doing Better: Disaggregating Energy Capture as a Way Out of the Malthusian Trap. Working Paper, 2018.

North D., Thomas R. The Rise of the Western World. A New Economic History. Cambridge University Press, 1973.

Persson K. G. Pre-Industrial Economic Growth. Oxford: Basil Blackwell, 1988.

Pullen J. M. Keynes’s Criticisms of Malthus, and “Malthus’s Reply”: The Concept of Effective Supply // History of Economics Review. 2001. Vol. 34, № 1. P. 168–181.

Qian S., Wu L. Who Defended Monetary Stability in a Specie Regime? Evidence from the Chinese History // Frontiers of Economics in China. 2018. Vol. 13, № 3. P. 397–435.

Ravenstein E. G. The Laws of Migration // Journal of the Statistical Society of London. 1885. P. 167–235.

Restuccia D., Yang D. T., Zhu X. Agriculture and Aggregate Productivity: A Quantitative Cross-Country Analysis // Journal of Monetary Economics. 2008. Vol. 55, № 2. P. 234–250.

Romer P. M. Endogenous Technological Change // The Journal of Political Economy. 1990. Vol. 98, № 5. P. S71–S102.

Simons D. J., Chabris C. F. Gorillas in Our Midst: Sustained Inattentional Blindness for Dynamic Events // Perception. 1999. Vol. 28, № 9. P. 1059–1074.

Solow R. M. A Contribution to the Theory of Economic Growth // The Quarterly Journal of Economics. 1956. Vol. 70, № 1. P. 65–94.

Solow R. M., Samuelson P. A. Balanced Growth under Constant Returns to Scale // Econometrica. 1953. P. 412–424.

Stanley S. M. A Theory of Evolution above the Species Level // Proceedings of the National Academy of Sciences. 1975а. Vol. 72. P. 646–650.

Stanley S. M. Clades versus Clones in Evolution: Why We Have Sex // Science. 1975b. Vol. 190. P. 382–383.

Stark R. The Rise of Christianity: A Sociologist Reconsiders History. Princeton: Princeton University Press, 1996.

Steckel R. H., Prince J. M. Tallest in the World: Native Americans of the Great Plains in the Nineteenth Century // American Economic Review. 2001. Vol. 91, № 1. P. 287–294.

Strulik H., Weisdorf J. Population, Food, and Knowledge: A Simple Unified Growth Theory // Journal of Economic Growth. 2008. Vol. 13, № 3. P. 195–216.

Tang S. On Social Evolution: Phenomenon and Paradigm. New York: Routledge, 2020.

Tang S. Toward Generalized Evolutionism: Beyond “Generalized Darwinism” and Its Critics // Journal of Economic Issues. 2017. Vol. 51, № 3. P. 588–612.

Taylor M. S., Brander J. A. The Simple Economics of Easter Island: A Ricardo-Malthus Model of Renewable Resource Use // The American Economic Review. 1998. Vol. 88, № 1. P. 119–138.

Temin P. The Roman Market Economy. Princeton: Princeton University Press, 2013.

Tertilt M. Polygyny, Fertility, and Savings // Journal of Political Economy. 2005. Vol. 113, № 6. P. 1341–1371.

Thaler R. Misbehaving: The Making of Behavioral Economics. New York: W. W. Norton & Company, 2015.

Ueda M., Takeuchi N., Kaneko K. Stronger Selection Can Slow Down Evolution Driven by Recombination on a Smooth

Van Zanden J. L. The Long Road to the Industrial Revolution: The European Economy in a Global Perspective, 1000–1800. Leiden: Brill, 2009.

Voigtlaender N., Voth H. J. The Three Horsemen of Riches: Plague, War, and Urbanization in Early Modern Europe // The Review of Economic Studies. 2013. Vol. 80, № 2. P. 774–811.

Vollrath D. The Agricultural Basis of Comparative Development // Journal of Economic Growth. 2011. Vol. 16, № 4. P. 343–370.

Ward-Perkins B. The Fall of Rome: and the End of Civilization. New York: Oxford University Press, 2005.

Weisdorf J. L. Malthus Revisited: Fertility Decision Making Based on Quasi-Linear Preferences // Economics Letters. 2008. Vol. 99, № 1. P. 127–130.

Благодарности

Хотя я в силу разных обстоятельств покинул академическое сообщество, оно по-прежнему меня манит. Мне нужно поблагодарить очень многих людей в Институте экономики и менеджмента Университета Цинхуа, на факультете экономики Университета Беркли и в Институте экономики Пекинского университета, где я впервые поработал преподавателем.

Спасибо моим учителям Цянь Инъи и Бай Чунъэню за то, что они порекомендовали мне учиться на ведущем экономическом факультете в Беркли, а также за обучение, просвещение и предупреждения о том, чтобы я не свернул с научного пути на некоторых ключевых его этапах. Если у меня и есть какие-то профессиональные кумиры, то это мои наставники — учителя Цянь и Бай. Я восхищаюсь тем, как они, не зная усталости, стремятся к истине, их чувством долга и тем, как они год за годом поставляют обществу людей государственного ума.

Я благодарен Джорджу Акерлофу и Джерарду Роланду за их искренние пожелания. Когда я падал духом, именно их поддержка помогала мне двигаться дальше. Когда я сдавал устный экзамен на докторскую степень, ранним утром Роланд жестко (как и положено суровому учителю) раскритиковал мою исследовательскую программу. Но в полдень, прослушав мой устный ответ, Акерлоф похвалил мою теорию и назвал ее «необычайно хорошей». А услышав мое признание в том, как Роланд во мне разочаровался, позвонил тому специально, чтобы сказать, что исследование было выдающимся, и поручил внимательное руководство надо мной. Впоследствии Акерлоф переехал в Вашингтон, где работала его супруга Джанет Йеллен, но как-то раз вернулся в Беркли на Рождество. Когда он узнал, что мне предстоит поиск работы по окончании учебы, он пригласил меня в гости, чтобы порепетировать собеседование. Когда я открыл дверь, все трое были там: Акерлоф, его жена (тогдашний председатель Федеральной резервной системы) и их сын Роберт (тоже отличный экономист). И они устроили мне пробное собеседование. У меня получилось не очень хорошо, Акерлоф позвал меня на следующий день, и они втроем снова проверили меня. И так три вечера подряд, каждый раз по часу. После защиты докторской я впал в уныние, потому что один из профессоров заявил: «Вам никогда не стать преподавателем», и через несколько дней получил письмо от Роланда, где он заявлял, что моя диссертация была одной из лучших, которые он прочитал за десять с лишним лет. Когда у меня не получалось построить алгебраическую модель технологической конкуренции, я трижды докладывал Роланду об этом и трижды получал ответ: «Пробуй еще раз». Стиснув зубы, я все-таки добился успеха. Сам став учителем, в общении с учениками я брал пример с Акерлофа и Роланда. Я поставил себе цель любить их так же, как эти двое любили меня.

На экономическом факультете Беркли моими наставниками были Брэдфорд Делонг, Рональд Ли и Марта Олни, которые также помогали мне прокладывать путь в науке. Когда я искал работу, Барри Эйхенгрин и Пранаб Бардхан изо всех сил старались мне помочь. Товарищество в академических кругах часто распространяется за пределы одного учреждения, на все вузы, связанные общей идеей. В своих исследованиях и поиске работы я также обращался к Джоэлу Мокиру, Тайлеру Коуэну, Брайану Райту, Грегори Кларку, Питеру Линдту, Уорди Гейлу, Хуан Югуану, Лай Цзяньчэну, Вэнь И, Гун Цишэну, Ван Хуну и другим профессорам, которые дарили мне поддержку и бескорыстную помощь. Джоэл Мокир — настоящий корифей и гигант в сфере истории экономики. Еще до того, как моя диссертация была опубликована, он включил ее в список обязательной к прочтению литературы по курсу истории экономики для выпускников Северо-Западного университета в США, вдохнув в нее жизнь. Когда я ушел из Пекинского университета, чтобы быть с семьей, профессора Брайан Райт и Тейлор Коуэн, хоть меня не знали, в качестве читателей предложили мне должность преподавателя в престижной школе в знак признательности за мою диссертацию. Но в то время я был полон решимости покинуть научные круги и подвел их, не оправдав ожиданий. Соавторы одной из моих статей по этой теме, Дэвид Левин, Николас Пападжордж и Рохан Дутта, повлияли на меня своим серьезным настроем, широким кругозором и выдающейся проницательностью. Хотя наша совместная работа везде встречала препоны, оглядываясь назад, я понимаю, что в этом нет ничего удивительного. Именно из-за многочисленных поражений я стал свидетелем того, как укреплялся их настрой на победу. Особенно гигант современной теории игр Дэвид Левин, привычка которого никогда не сдаваться позволила мне увидеть другую сторону его блестящих достижений. Уверенность в себе и упорство определяют успех человека больше, чем ум и изобретательность, правда?

Я благодарен однокурсникам-китайцам, которых встретил в Беркли: Цзэн Ли, Ван Гэвэй, Тань Цунъянь, Цюй Хаонань, Лу Фанвэнь, Сун Чанчэн, Ли Цзянь, Шэн Люган, Чжао Хунъянь, Хуан Син, Се Луньюй, Цзинь Е, Чжэн Хуэй, Ван Синь, Се Ян, Сунь Чжэнь, Чжи Хуаюн, Шуй Си, Ли Вэйцзя, Се Цун, Ван Цзыцянь, У Юйфэй, Чжа Даньянь, Дай Тяньцзяо, У Юнь, Сунь Чан, Гао Лили… Многих из них я завалил ранними версиями своей теории. Благодаря им, стоит мне вспомнить об учебе в Беркли, как сердце наполняется теплом. Сун Чанчэн и Се Ян были моими старшими сокурсниками в Университете Цинхуа и Беркли. Они очень помогали мне при поиске работы. Я также благодарен моим коллегам-ученым: Чэнь Шо, Ли Наню, Хао Юю и Си Тяньяну. Каждый раз, когда я возвращался в Шанхай навестить родителей, я ходил к Чэнь Шо (из Фуданьского университета) и Ли Наню (в то время из Шанхайского университета экономики и финансов), чтобы сделать академический доклад, и получал удовольствие, словно давал сольный концерт. Хао Юй и Си Тяньян были моими коллегами, собеседниками и лучшими друзьями, когда я работал в Пекинском университете. У нас были общие интересы и простор для бесконечных шуток.

Я благодарю преподавателя Сунь Цисян, выдающегося руководителя и бывшего декана Института экономики Пекинского университета. Команда по подбору кадров, которую она возглавляла, выбрала меня и предоставила мне возможность преподавать в Пекинском университете, что позволило мне осуществить мою мечту: собрать ведущие таланты со всего мира и преподавать у них. Коллеги по Институту экономики Е Цзинъи, Ду Лицюнь, Ху Тао, Пин Синьцяо, Чжоу Цзяньбо, Чжао Сяоцзюнь, Чэнь Чжиу, Дун Чжиюн, Чан Ин,

Я также хочу поблагодарить нескольких людей, которые стали для меня важным источником вдохновения. Знаменитая книга профессора Кларка «Прощай, нищета!» привела меня к изучению мальтузианской экономики. Оценка Гуань Ханьхуэем ВВП Китая на протяжении веков указала мне путь к обнаружению лазеек в мальтузианской экономике. Книга Ричарда Докинза «Эгоистичный ген», популярная во всем мире не одно десятилетие, изменила мое мировоззрение и глубоко повлияла на мои исследования. Я согласен с Рональдом Коузом в том, что этот научно-популярный труд по биологии — лучшая книга по экономике. Лю Цысинь показал нам, что экономисты могут спасти Землю с помощью теории игр, и я в это верю. Грубо говоря, Ло Цзи, главный герой «Задачи трех тел», по складу ума должен быть экономистом, работать в моей альма-матер, на факультете экономики и менеджмента Университета Цинхуа, а не социологии. Моя книга на самом деле тайно связана с «Задачей трех тел». Я также взял слова Лю в качестве эпиграфа.

Первый вариант этой книги был прочитан, отредактирован и проверен многими учителями и друзьями. Искреннее спасибо этим людям: Ван Мэн, Фань Вэйвэнь, Хэ Цзюньи, Се Ян, Лян Цзе, Чжай Жунчжо, Ван Хун, Шань Синьнин, Го Янь, Люй Хаотянь, Лай Цзяньчэн, Тан Шипин, Фан Шаовэй, Чэнь И, Ван Цзыцянь, Дай Тяньцзяо, Сунь Е, Ю Уюэ, Пэн Кайсян, Тан Чжэньян, Ван Баолянь, У Мохань, Фэй Фань, Чжан Синьюань, Хао Юй, Сюй Юаньи, Цзинь Е, Сунь Чан, Чжу Юэ, Шэн Хао, Гао Лин, Гао Лили, Сюй Ецзя, Чэнь Сян, Тань Цунъянь, Чжо Цзыхань, Чэнь Цинь, Дай Цзинь, Чжа Даньянь, Ван Инань, Се Хаоцзюнь, Сунь Вэй, У Цзэнань, Сун Чанчэн, Си Тяньян, Хун Даоюань, Ван Е, Чжу Мэнлу. Их предложения помогли мне увидеть недостатки исследования с точки зрения стороннего наблюдателя, что сильно повлияло на рукопись. За полгода количество удаленных слов вдвое превысило первоначальную длину рукописи. Но было и много предложений, которые я после тщательного рассмотрения не принял. Если в этой книге есть ошибки или противоречия, не вините этих людей.

Этой книгой я хочу утешить моего отца У Жэньи и мать Чжу Баомэй. За шестнадцать лет, прошедших с момента знакомства с экономикой, я учился, жил и работал вдали от родного края, и если сложить все время, что я провел с родителями, получится всего около двух лет. Их страдания в разлуке со мной — самая высокая цена за мой карьерный рост. Я с самого начала твердо решил, что первое издание этой книги будет на китайском языке, чтобы в первую очередь поделиться своими открытиями с ними. Однако, когда я дошел лишь до половины, мой отец скончался, не успев прочитать ни слова, и я буду сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Я также благодарю Чжан Ваня и Цинь Жуйхуа, супружескую пару из моего родного города Пудун. Господин Чжан — высокоидейный образованный бизнесмен, который придерживается строгих принципов и обладает широчайшими познаниями. Он не только мой благотворитель, но и друг, и учитель. В течение четырех лет, пока я учился в бакалавриате, он каждый месяц присылал мне деньги на проживание. На обратном пути в общежитие, забрав деньги из почтового отделения кампуса Чжаолань Университета Цинхуа, я тратил часть на подержанные книги. За несколько лет книжные полки, шкафы и антресоли в общежитии были заполнены, а те издания, что никуда не влезли, я запихивал под кровать, в итоге спал на сотнях томов. Моя книга не была бы написана бы без этого «матраса».

Публикация книги во многом состоялась благодаря помощи и поддержке учителя Тан Шипина, а также содействию господина Цзян Юнцзюня. Редакция CITIC уважает мою свободу слова и предоставляла полное сопровождение моему труду. Об их усилиях мало кому известно, но достижения очевидны всем. Здесь я хочу выразить им свою благодарность: Хун Юнган, Цзян Юнцзюнь, Шао Юэ, Ван Цзялянь, Юй Фэнгэ, Сяо Нань, Чжан Синьхуа, Чжан Инцзе.

Сейчас я живу с женой, ее родителями и нашим сыном и хочу поблагодарить их за поддержку в написании этой книги. Моя жена Чжу Мэнлу не только уделала меня интеллектуально, но и подарила мне много счастья и радости. Встреча с ней, когда я был аспирантом, была такой же удачей, как и вызов Мальтусу. Если нужно найти хоть какую-то корреляцию между этими счастливыми событиями, чтобы их сочетание не звучало так возмутительно: когда она спросила меня, какую тему я изучаю, я сказал, что обнаружил, как был неправ Мальтус, и хочу найти новое объяснение мальтузианской ловушки. Мой увлеченный вид искателя истины среди «научно-фантастического» звездного моря должен был прибавить мне очков в ее глазах. Переосмысление мальтузианской ловушки — самое романтичное событие за те тридцать с лишним лет, что я живу.

Эту романтичную книгу я посвящаю своей жене.

МИФ Бизнес

Все книги по бизнесу и маркетингу: mif.to/business

mif.to/marketing

Узнавай первым о новых книгах, скидках и подарках из нашей рассылки mif.to/b-letter

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группыСветлана Мотылькова

Ответственный редакторКсения Борисова

Литературный редакторОльга Свитова

Арт-директорАнтон Героев

КорректорыДарья Журавлева, Лилия Семухина

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2026

Примечания

1

Издана на русском языке: Кларк Г. Прощай, нищета! Краткая экономическая история мира. М.: Издательство Института Гайдара, 2013.

2

Все иллюстрации в этой книге приведены с одобрения автора или правообладателя.

3

Джаред Даймонд, автор книги «Ружья, микробы и сталь», в 1987 г. опубликовал в журнале Discover интересную статью, в заголовке которой сельское хозяйство было названо главной ошибкой в истории человечества. Археологи обнаружили, что с точки зрения благосостояния на душу населения уровень жизни сельскохозяйственных обществ, вероятно, уступал уровню жизни во времена охоты и собирательства. Историк Юваль Харари придерживается той же точки зрения в «Краткой истории человечества».

4

Две аксиомы: 1) еда необходима для выживания человека, 2) вожделение между полами неизбежно. В «Опыте закона о народонаселении» строчка «программы» «богатые рожают» относится к «превентивному контролю», а «бедные умирают» — к позитивному контролю.

5

Другие замечания в основном касаются конкретных моментов. Это осуждение геометрической и арифметической прогрессий как слишком грубого аргумента; «моральных ограничений» (бедные меньше рожают) как нереалистичных; сомнение в оценке потенциальных темпов роста населения; рассуждение о том, что важнее: «богатые рожают» или «бедные умирают» [Faccarello et al., 2020]. Однако большинство критиков по-прежнему принимают основной аргумент Мальтуса — объяснение ловушки долгосрочной бедности. Например, в книге «Четверть человечества: миф Мальтуса и реальность Китая (1700–2000)» Ли Чжунцина и профессора Ван Фэна, известных представителей калифорнийской школы экономической истории, Мальтуса критиковали за ошибочное мнение о том, что в динамике численности населения Китая доминируют реалистичные ограничения (положительный контроль, который здесь называется «бедные умирают») и отсутствует превентивный механизм («богатые рожают»). Ли и Ван отметили, что в Древнем Китае были распространены и механизмы превентивного контроля, и развенчали мальтузианскую теорию как миф. Однако критика касалась только недостаточной эрудированности Мальтуса в случае с Китаем и не поколебала его объяснение мальтузианской ловушки. Работы Ли и Вана не вышли за рамки мальтузианской теории.

6

Исследования Рональда Ли в этой области: Lee (1980, 1987), Lee, Anderson (2002). Для изучения уязвимости мальтузианского механизма можно обратиться к резюме Аллена и Кэмпбелла [Allen, 2008; Campbell, 2010].

7

На своей странице Кларк честно перечисляет 79 рецензий на книгу «Прощай, нищета!». Среди их авторов значились такие известные деятели, как Роберт Аллен, Тайлер Коуэн, Сэмюэл Фриз, Фрэнсис Фукуяма, Дейдра Макклоски, Кеннет Померанц, Жан-Лоран Розенталь, Роберт Солоу, Ян Лёйтен ван Занден, Ханс-Йоахим Вот, Эдвард Энтони Ригли и др. Благодаря этим рецензиям мы можем получить представление о понимании и отношении к мальтузианской теории в ядре современных академических кругов.

8

Макклоски пишет о том, что Кларк — способный ученый, и дает много доказательств, с которыми согласны другие ученые. Очень важно отличать хорошие аргументы от плохих, чтобы никто не подумал, что первые могут подкрепить вторые. Многое в его книге хорошо… Историки экономики сходятся во мнении, что с эпохи пещерных людей до XVII и XVIII вв. Британия, как и весь мир, застряла в мальтузианской логике: без инновационной деятельности рост населения всегда приводит к снижению рациона, а жизнь людей трудна и коротка. Выход из мальтузианской ловушки стал самым значительным событием в мировой истории, а масштабы изменений огромны. Но когда население существенно выросло, богатство на душу в самых богатых современных экономиках уже в 10–20 раз превысило показатели 1800 г.

9

В главе 1 будет объяснена мальтузианская модель и сделаны соответствующие выводы.

10

Издана на русском языке: Хокинг С. Краткая история времени. М.: АСТ, 2017.Прим. ред.

11

При описании мальтузианской модели немногие используют термин «рацион на душу населения», большинство — «доход на душу населения». Конечно, правильнее использовать «рацион», но в мальтузианских условиях большинство исследований не включают никакие другие продукты, кроме продовольственных, поэтому данные понятия стали полностью тождественны. Чтобы избежать путаницы, я использую термин «доход на душу населения».

12

В индустриальную эпоху этот закон уже не работает. Напротив, уровень рождаемости в богатых обществах ниже, чем в более бедных. В главе 10 будет обсуждаться характеристика этой возможности в рамках мальтузианской модели.

13

Рост численности населения приведет к увеличению совокупного общественного дохода. Это верно как в краткосрочной перспективе, так и в долгосрочной. Но когда рост общего дохода станет меньше, чем численности населения, доход на душу будет снижаться по мере увеличения популяции. В древнем обществе земля играла более важную роль в производстве по сравнению с современным. В силу ограниченности земельных ресурсов росту совокупного общественного дохода трудно поспевать за ростом населения, поэтому гипотеза о том, что подушевой доход снижается с увеличением его численности, в основном верна. В современном обществе значение земли снизилось, а капитала — возросло. Накопление капитала как стоимости рабочей силы может поспевать за увеличением прироста населения, поэтому даже без учета технологических изменений рост популяции может не сопровождаться сокращением доходов. Если дополнительно учитывать преимущества расширения рынка и ускоренного технологического прогресса, вызванного ростом населения, доход, напротив, подскочит.

14

О трудностях см. вступительный раздел Lee, Anderson (2002) и Nicolini (2007).

15

Скорость восстановления настолько низка в первую очередь потому, что эффект «богатые рожают, бедные умирают», оцененный на основе данных, слишком слаб. Если бы ученые могли проконтролировать естественный эксперимент, в котором экзогенные факторы приводят к внезапному сокращению населения, они бы обошли оценку этого эффекта и напрямую наблюдали скорость восстановления населения. Такое прямое наблюдение может сильно отличаться от результатов, полученных с помощью описанных в литературе эффектов. Поэтому любители истории, размышляя о скорости восстановления численности населения, могут лишь с вниманием отнестись к результатам, описанным в такой литературе.

16

Например, Кьярини (2010) обнаружил противоположный результат: в итальянской выборке с 1320 по 1870 г. эффект «бедные умирают» был очевиден, а вот «богатые рожают» превратился в «богатые рожают меньше»: рост доходов привел к снижению прироста населения. Возник обратный мальтузианский эффект. Кьярини объясняет эту аномалию моделью компромисса между качеством и количеством детей. Это ограниченное применение теории полезных продуктов. Фактически теория может полностью учесть эту аномалию применительно к другим потребительским продуктам. Однако Фернихоу (2012) не увидел этой аномалии в данных по Северной Италии с 1650 по 1881 г. Результаты оказались аналогичными британским за тот же период. Эффект «богатые рожают» был очевиден, но слаб; эффект «бедные умирают» неочевиден, а «период полураспада» мальтузианского эффекта оценивается в 112 лет. Итальянский пример также подтверждает, что оценки мальтузианского эффекта нестабильны.

17

Чем раньше общество становится аграрным, тем дольше оно остается таковым к 1500 г. и тем выше

18

Этот вывод изменился в их более поздних исследованиях.

19

Как и в случае с большинством вопросов экономической истории, экономическое сравнение династий Сун и Мин еще не было утверждено. В этой книге принято, что доход на душу населения при Сун был выше, чем при Мин, промышленность и торговля составляли более высокую долю экономики, а уровень научно-технического развития при Сун был выше. Но сам я вовсе не считаю, что общий объем экономики и стоимость промышленных и торговых продуктов династии Сун должны превышать аналогичные показатели династии Мин (она имела большую территорию и большее население), а также что абсолютный уровень науки и техники Сун (что сельскохозяйственные, что промышленные технологии) непременно был выше, чем при Мин. «Фанаты Сун» и «фанаты Мин» меряются друг с другом общим объемом экономики и технологическим уровнем. Я не занимаю никакой позиции по данным вопросам, да и к этой книге они отношения не имеют. Но я возражаю против смешения понятий: некоторые «фанаты Мин (Сун)» в качестве аргументов используют преимущества науки и техники и общий экономический объем при династии, намереваясь доказать, что доход на душу населения тоже был выше. Это очевидная подмена понятий. Профессор Ли Бочжун, всемирно известный гуру экономической истории, в свое время опубликовал статью под названием «Отбор лучшего, коллекция избранного и сельскохозяйственная революция в Цзяннани при династии Сун — обзор традиционных методов исследования экономической истории», где указывал на ошибку исследователей экономической истории династии Сун, которые делали искусственную выборку и завышали сунскую урожайность на один му. Описание Сун также можно заподозрить в «отборе лучшего» или «коллекции избранного». К счастью, сравнение Сун и Мин здесь стало источником вдохновения для аргументов, а не их основой. Если однажды сравнение будет пересмотрено, то примеры в этой книге, конечно, придется переписать, но теория сохранится. Однако выводы профессора Ли Бочжуна оказались под угрозой искажения. В своей статье профессор использовал более низкие сунские показатели урожайности, чтобы отрицать сельскохозяйственную революцию этого периода (что разумно), а также отрицал возможность торговой и экономической революций (уже притянуто за уши). Читатели в дальнейшем ссылались на эту статью, отрицая возможность более высокого дохода на душу населения при Сун, что в корне неверно. Профессор Ли Бочжун считает, что, поскольку сунская экономика была аграрной, на другие секторы должна приходиться небольшая доля, а торговая и экономическая революции должны следовать за аграрной. Это предположение, видимо, находится в плену мальтузианской теории.

20

Функцией становится уже не человеческая полезность, а вклад продукции в темпы роста населения. Вклад одного продукта в замену другого с чередой замен делается менее эффективным, и для поддержания темпов роста населения практичнее будет «всего понемногу». Это отражается на форме линии баланса, которая представляет собой кривую, слегка выпуклую к левому нижнему краю.

21

См. раздел приложения «Геометрические доказательства теоремы структуры производства и теоремы бесплатности полезных продуктов».

22

Есть минимум три причины, почему рынок больше влияет на промышленность, чем на сельское хозяйство: во-первых, промышленность сильнее зависит от разделения труда вне семьи, наблюдается больший спрос на рынке труда; во-вторых, цепочка длиннее, требует большего количества базовых изделий, поэтому выше спрос на рынке сбыта; в-третьих, в древних обществах, где не были развиты транспортные технологии, пригодность продукта для перевозки на большие расстояния зависела от стоимости единицы веса/объема. Плотность стоимости промышленной продукции сильно варьируется, и многие товары подходят для дальних перевозок, а плотность стоимости сельскохозяйственной продукции низкая, она часто не подходит для торговли на больших расстояниях.

23

Критикуя Кларка (2008a), Фукуяма (2008) писал: «Среднее значение, упомянутое Кларком, отличается от названного большинством экономистов. Оно относится не к среднему доходу на душу населения, а к подушевому доходу людей с низкими заработками. Конечно, в большинстве аграрных обществ эта группа составляет 80–90% от общей численности населения. Типичный европеец в 1800 г. был беднее, чем его предки в 1300 г., и жил не лучше, чем бедняки эпохи палеолита. Это отражает неравномерное распределение доходов в большинстве аграрных обществ. Но если судить по таким цивилизационным достижениям, как пирамиды и Версальский дворец, доход на душу населения по-прежнему растет».

24

Для удобства анализа предположим, что эта последовательность «сохраняет порядок»: она не будет меняться при изменении точки потребления.

25

В более ранней версии моей статьи полезные товары назывались предметами роскоши, но «роскошь» в повседневной речи имеет гораздо более узкое значение, чем «полезные товары». Во избежание путаницы в этой книге используется термин «полезные товары».

26

Работы изданы на русском языке: Маркс К., Энгельс Ф. Cочинения. Т. 1–39. М.: Издательство политической литературы, 1955–1974.

27

См., например: Маркс К. Капитал. М.: АСТ, 2022.

28

По сравнению с ярким и легким «Опытом закона о народонаселении» «Принципы политической экономии» кажутся тяжеловесными, их основная цель малопонятна, а влияние гораздо меньше, чем у первой работы. В истории мысли величайшим наследием «Принципов политической экономии» стало обсуждение понятия «излишка». Кейнс признавался, что его вдохновила эта книга, и даже писал: «Если бы экономика XIX в. могла вырасти из костяка Мальтуса, а не Рикардо, каким мудрым и богатым был бы мир сегодня» [Keynes, 1961, p. 123]. Если судить по этому вкладу, Мальтус не случайно предложил теорию народонаселения. Он действительно обладал особым чутьем к «большим проблемам» в экономике. Однако Делонг [De Long, 2010], изучив рассуждения Мальтуса об «излишке», полагает, что «излишек», упомянутый Мальтусом и изучаемый Кейнсом, — совершенно разные понятия. Ему не хватает точного определения и последовательного анализа. Кейнс, высоко оценив Мальтуса, также отметил, что его анализ был «бесполезным», «расплывчатым» и «поверхностным» [Pullen, 2001; Keynes, 1973, р. 32].

29

См. обсуждение контрфактуального мышления в конце этой книги.

30

В модели, указанной в приложении, используется функция полезности Кобба — ДугласаU(x, y) =x1–βyβ, гдеxиyпредставляют потребление продуктов для выживания и полезных продуктов соответственно; β — индекс потребления полезных продуктовy. В курсах микроэкономики для среднего уровня делается классический вывод: после максимизации бюджетного ограничения по функции полезности Кобба — Дугласа

31

Струлик и Вайсдорф [Strulik, Weisdorf, 2008] подняли вопросы, которые очень похожи на загадку сбалансированного роста, но их объяснение было неверным. Подробности см. в конце «Инструкции для других независимых первооткрывателей».

32

Например, Рестучча, Ян и Чжу [Restuccia et al., 2008], Фойгтлендер и Вот [Voigtländer, Voth, 2013], Ян и Чжу [Yang, Zhu, 2013] построили «двухсекторную мальтузианскую модель». Они разделили экономику на сектора, один из которых при производстве больше полагается на землю (сельское хозяйство), а второй — меньше (промышленность), считая, что влияние эластичности спроса на доход первого продукта ниже, но разницы в предельном коэффициенте эффективности между этими секторами нет. Такое разделение не привело бы к выводам по модели, которые изложены в данной книге, и особенно к выявлению загадки сбалансированного роста, поэтому они не бросили вызов мальтусовскому объяснению мальтузианской ловушки.

33

Сад Роскошных зрелищ — сад главного героя Цзя Баоюя из романа «Сон в красном тереме».Прим. пер.

34

Гора из классического романа «Речные заводи», пристанище разбойников, исключительно мужского коллектива.Прим. пер.

35

«Третий шимпанзе» относится к положению человека на эволюционном древе.

36

Хотя я и независимый первооткрыватель, идею первым придумал не я. Позже я обнаружил, что Джанни де Фрайя, профессор экономики Ноттингемского университета, выдвинул аналогичную точку зрения в статье, опубликованной в 2009 г. Он объяснял происхождение полезности сигнальным механизмом полового отбора. Статья называется The Origin of Utility: Sexual Selection and Conspicuous Consumption. Единственное, на что можно посетовать, — это на то, что он не упомянул механизм Фишера, преувеличив роль сигнального механизма.

37

Проверка объясняющей способности покупательной способности продуктов животноводства для реальной заработной платы — это тест на плацебо (плацебо-тест).

38

Улучшение питания — важная форма развития сектора полезных продуктов. Ранее мы говорили о мощном стимуле, который сухолюбивые культуры Нового Света (картофель, батат и кукуруза) оказали на рост населения Старого Света. Как ячмень и овес, они высококалорийны, но не слишком вкусны. И поскольку чай, кофе и сахар производились и в Америке, в связи с открытием Нового Света, на столах Старого произошла еще и «вкусная революция». Историки экономики Ханс-Йоахим Вот и Джонатан Херш подсчитали, что введение этих трех товарных культур к концу XVIII в. увеличило подушевое благосостояние британцев на 16–20%. Полезные продукты могут улучшить благосостояние на душу населения, но продукты для выживания этого сделать не могут. Ключ мы можем увидеть из сравнения чая, кофе и сахара с картофелем, бататом и кукурузой [Hersh, Voth, 2010].

39

Хотя государственная чеканка и была пассивной, в обращении находились монеты незаконной чеканки и предыдущей династии. Почему правительство пассивно чеканило монеты? Это пояснено в статье, написанной мной в соавторстве с Цянь Шэном [Qian, Wu, 2018].

40

Данные Мэддисона были обновлены и уточнены. В более новой версии сравнение между Древним Римом, династиями Сун и Мин дает различные результаты. Данные Мэддисона, приведенные в этой книге, взяты из его работы 2003 г., а не из последней опубликованной.

41

«Ши цзи», «Исторические записки» — классический труд историка Сыма Цяня.

42

«Ханьшу», «История династии Хань» — одна из официальных династийных историй.

43

Стремительный прогресс военных технологий не означает, что инновации в области невоенных полезных продуктов будут такими же быстрыми. Стремительный прогресс в компьютерной технике не значит, что таким же быстрым окажется прогресс в автомобилестроении. Военным технологиям помогает масштабная экономика — даже если в древнем обществе еще не сформировались крупные рынки, военные нужды могут достигать эффекта масштаба. Стремительное развитие военной техники показывает, что для прогресса древнего общества в технологии производства и особенно в качестве полезных продуктов не существует непреодолимого порога.

44

365 м2.Прим. ред.

45

3–3,65 м2.Прим. ред.

46

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 2. 2-е изд. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955.

47

Правда, римские «краны» нельзя было перекрыть. И в бесплатный общественный водопровод, и в частный бассейн вода текла непрерывно независимо от того, пользовались ею или нет, поэтому реальное эффективное потребление воды на душу населения римлянами может быть эквивалентно сегодняшним пекинцам.

48

Мэн Юаньлао (1103–1147) — литератор времен династии Северная Сун.

49

Эвфемизм для увеселительных заведений в соответствующих кварталах.

50

Высшая ученая степень в системе государственных экзаменов кэцзюй, также ее обладатель.

51

Ань Лушань (703–757) — китайский военачальник согдийского происхождения, который в 755 г. возглавил масштабное восстание для свержения династии Тан и захватил столицу империи, Чанъань. Оно, по некоторым оценкам, унесло жизни 36 млн жителей Китая, или 1/6 часть населения земного шара (на момент событий).

52

Чжэньгуань — девиз правления второго императора династии Тан Ли Шиминя, взошедшего на престол в 627 г.

53

У Цзэтянь — китайская императрица, царствовавшая в 665–705 гг.

54

Кайюань — девиз правления танского императора Ли Лунцзи (Сюань-цзуна) в 713–741 гг. Всего Сюань-цзун царствовал 44 года, в 712–756 гг. Его правление считается кульминацией «золотого века» в китайской истории.

55

Ли Гэфэй (1045–1105) — придворный чиновник и литератор периода Северная Сун.

56

Пять династий и десять царств (907–960) — эпоха политических переворотов в Китае, начавшаяся со свержения династии Тан и закончившаяся установлением Сун. За это время на севере страны быстро сменились пять династий, а на юге — двенадцать независимых царств.

57

Ежегодный академический семинар для недавних выпускников-докторантов по экономической истории системы Калифорнийского университета. Домашней площадкой конференции 2012 г. стал университет в Дейвисе.

58

Когда все независимые переменные увеличиваются или уменьшаются в один и тот же момент, зависимые переменные также

59

Важное понятие в теории игр. Названо в честь Джона Нэша, доказавшего его существование при определенных условиях. В рамках игры, если все участники выбрали свою стратегию и, учитывая стратегии других, никто не может получить более высокую отдачу, изменив подход, можно говорить о равновесии Нэша. Равновесие Нэша — своего рода предсказание исследователями исхода игры. Оно отражает важную особенность: участники будут учитывать стратегии других людей и делать оптимальный выбор, основываясь на своих ожиданиях от поведения других. В игре может быть несколько равновесий Нэша. Тогда ученым иногда приходится следовать принципам, отличным от равновесия Нэша, чтобы отсеивать более точные предсказания. В теории игр этот процесс называется уточнением. Приспособленность в теории этнического конкурентного отбора можно рассматривать как уточнение, имеющее реалистичную основу.

60

Струлик и Вайсдорф (2008) предложили свое объяснение. Я расскажу о нем и имеющихся там ошибках в эпилоге.

61

Точнее, естественный прирост населения ниже, чем чистый. Если дополнительно предполагается баланс населения, то это эквивалентно состоянию «уровень смертности выше, чем уровень рождаемости» в состоянии равновесия.

62

Это далеко не всё. Существуют равновесия социальных условностей, которые требуют следовать определенным стратегиям. Окончательное равновесие может состоять в том, что определенная часть людей следует стратегии А, а другая — стратегии Б. Но когда мы поговорим об этническом конкурентном отборе, вы обнаружите, что он не влияет на участие общества в конкуренции с общей стратегической комбинацией.

63

В биологии и демографии этот вид миграции, который способствует замене генов, называют source-sink migration (букв. «миграция от источника к воронке»). На эту тему написано много книг, но никто еще не указал на связь между этой моделью и склонностью общества к полезным продуктам (порождающей противоречие между группой и индивидом). Биологи называют область воронки «экологической ловушкой» и в узком смысле описывают ее причину как когнитивную западню, которая обманом заставляет организмы мигрировать в низкокачественные места обитания: они обманываются определенными внешними признаками и ошибочно полагают, что жизнь в области воронки лучше [Battin, 2004; Weldon, Haddad, 2005; Donovan, Thompson, 2001]. Согласно этому узкому определению, экологические ловушки рассматриваются только как результат быстрого изменения окружающей среды. Когнитивная возникает, когда окружающая среда меняется слишком быстро и эволюция пока не может угнаться за этими переменами. Очевидно, что научные труды по этой теме находились в моей «слепой зоне» перед поездкой в леса Мьюра. Мышление исследователей по-прежнему зациклено на понятии «приспособленность», которое игнорирует противоречие между групповой и индивидуальной приспособленностью, — настолько, что полезные продукты сводят к ошибкам и задержкам в генетической эволюции.

64

Шан Ян (390–338 до н. э.) — государственный деятель, основоположник легизма. Провел масштабные реформы, одна из которых — земельная, предусматривавшая введение неограниченной частной собственности на землю и разрешавшая свободную продажу и куплю земли.

65

Если нужно выразить это в математической формуле, то для любой страныiможно использовать переменную, характеризующую ее «склонность к полезным продуктам». Переменные будут меняться со временем, и это можно записать как dsi=gdt+ σdzi, гдеg— общий трендовый темп роста различных стран;zi— член броуновского движения, Var(σdzi) = σ2dt. Эта конфигурация используется в приложении «Модель технологической конкуренции в двух городах»), где мы получили сбалансированное аналитическое решение для ситуации в двух регионах.

66

Именно поэтому эмпирически оцененный мальтузианский эффект экономик, которые кажутся полностью соответствующими характеристикам мальтузианской ловушки, очень слаб.

67

Издана на русском языке: Докинз Р. Эгоистичный ген. М.: Corpus, 2022.

68

Надежность экспериментальных выводов до сих пор вызывает споры среди психологов [Resnick, 2018].

69

Отказ от «ханьских шелковых и парчовых тканей и продуктов питания» также помогал сэкономить иностранную валюту для приобретения стратегических материалов, которые были важнее для выживания.

70

Оригинальный текст взят из второй главы десятого раздела первого тома, русский перевод выполнен В. Н. Неведомским и опубликован в 1883–1886 гг. Однако Гиббон сразу отметил, что потребление предметов роскоши также обеспечивает доход ремесленникам и художникам. Если они потребляют отечественные товары, это может быть выгодно. Если импортируют из-за рубежа, это вызывает беспокойство.

71

Тит Лукреций Кар. О природе вещей. Книга пятая. Перевод И. Рачинского.Прим. пер.

72

Адам Смит, «Богатство народов», книга 4, глава 1: «Нецелесообразно участвовать в дорогостоящих или затяжных иностранных войнах за счет экспорта местных продуктов. Слишком дорого отправлять большое количество местных продуктов за границу для закупки армейских пайков и довольствия… В странах, где недостаточно развиты торговля и производство… монархи стремятся к накоплению сокровищ как к единственному средству предотвращения неожиданных событий». Однако цель Смита в том, чтобы разъяснить, что деньги и драгоценности — условно оптимальный выбор для обеспечения боеготовности. Когда обрабатывающая промышленность достаточно развита, промышленные товары с высокой добавленной стоимостью можно чаще и качественнее обменивать на ресурсы, а стране больше не нужно запасать деньги для войны.

73

Улин-ван (325–300 до н. э.) — правитель царства Чжао времен китайского периода Чжаньго (403–256 до н. э.). Его реформа состояла в том, чтобы перенять одежды северных варваров, научить стрельбе и верховой езде.

74

У Ци (ок. 440–381 до н. э.) — полководец и политический деятель, автор трактата «У-цзы».

75

Ли Куй (455–395 до н. э) — философ-законник и государственный деятель царства Вэй.

76

Перевод Л. С. Переломова.

77

Деньги, которые сжигают во время похоронного ритуала.

78

Существует много религий, которые поощряют монашество у мужчин, и мало тех, которые поощряют монашество женщин. Вероятно, это также связано с этническим конкурентным отбором. Обладая способностью к зачатию и кормлению грудью, женщины играют гораздо более важную роль в росте населения. Религия, которая побуждает женщин становиться монахинями, слишком угрожает росту населения этнической группы. Если дополнительные преимущества передачи, которые принесут несколько лишних монахинь, не смогут преодолеть ее негативное влияние на воспроизводство, эта религия вымрет.

79

80

Исключения, безусловно, существуют. История также полна «обратных» завоеваний: группы с высокими технологиями захватывали земли низкотехнологичных, а затем распространяли свои технологии и проникали в культуру. Среди таких примеров — распространение земледельческой цивилизации в эпоху неолита, расселение ханьцев в Южном Китае, эллинизация, инициированная Александром, экспансия во времена Римской республики и современная европейская колонизация других стран. Просто глядя на прогресс и отсталость технологий, нам трудно определить, каких прецедентов было больше: отсталые побеждали продвинутых или наоборот.

81

Развитие человеческой цивилизации, конечно, не просто четыре вершины. Но мы наблюдаем лишь их, потому что, во-первых, грубая статистика позволяет выделить только наиболее важные случаи; во-вторых, подлинная историческая картина скрыта. Внимание, которое уделялось древним китайским династиям, во многом было обусловлено возрождением страны. Если бы Китай оставался бедным и слабым, династии Хань, Тан, Сун, Юань, Мин и Цин, вероятно, рассматривали бы как разные названия одной системы, причем не только иностранцы, но и сами китайцы. Тогда Рим восхваляли бы как единичный пример, а я сегодня не мог бы использовать династию Сун для иллюстрации упущенных возможностей человеческой цивилизации. Я подозреваю, что на Ближнем Востоке, в Индии и Африке возникало множество высокоразвитых промышленных и торговых цивилизаций, сходных с Древним Римом и сунским Китаем, их достижения намного превосходили микенские и даже были сравнимы с Римом и династией Сун; просто из-за отсталости этих регионов в наши дни им не уделяется достаточного внимания, а порой факты искусственно искажаются. Я не утверждаю, что, как только дети и внуки разбогатеют, их предки тоже начнут процветать. История — это поиск истины в фактах. Бедность и богатство древних не должны иметь отношения к современным людям. Но понимание и представление об истории зависят от современности. Вполне возможно, что индустриальные и коммерческие цивилизации, хоть и редкие, существовали в пространстве, процветали во многих регионах и не были уникальным для Европы и Восточной Азии. Полвека спустя, если историю Ближнего Востока, Южной Азии и Африки удастся реконструировать, экономисты и историки, вероятно, обнаружат, что их интерпретация промышленной революции должна охватывать все доиндустриальные периоды, чего не могут сделать нынешние популярные теории, но что согласуется с теорией, изложенной в книге.

82

Под смитианским понимается рост, вызванный циркуляцией факторов торговли и производства. Экономический рост по Смиту — это, по сути, рост торговых сетей. Разве они не считаются самыми гибкими, устойчивыми и динамичными в современной экономике? Как в рамках древней истории они стали ахиллесовой пятой развитой цивилизации? Этот вопрос важен для понимания сизифовой ловушки, но его нельзя объяснить механизмом этнического отбора, и этот вопрос также важен для будущего человеческой цивилизации.

83

Если в мире наметится ориентация на продукты для выживания, показатели благосостояния на душу населения должны снижаться, но для дефицита полезных продуктов существует естественный предел — ноль. Поэтому в моделировании я предположил, что, когда полезные продукты приблизятся к нулю, темпы роста их технологии подскочат. Баланс между этой силой и конкурентным отбором приведет к долгосрочной стагнации благосостояния на душу населения. Этот механизм отскока похож на метафору с пьяницей, возвращающимся домой, которую использовал Гулд, объясняя биологическую сложность: с одной стороны — стена (нижний предел), а другая пуста (ложность возрастает). Даже если эволюция не имеет естественной тенденции ни в сложном, ни в простом направлении, из-за «стены» мы все равно будем наблюдать феномен возрастающей сложности.

84

Кривая3, в которой не разрешается «прищипывание», кажется, имеет слабую тенденцию роста, но это иллюзия. Когда «прищипывание» запрещено, благосостояние на душу населения во всем мире в итоге будет колебаться вокруг более высокого равновесного уровня, чем кривая4, которая ее допускает, но начальное значение благосостояния на душу в моделируемом мире устанавливается в соответствии с долгосрочным стабильным уровнем из кривой4, поэтому кривая3должна сначала подняться до стабильного уровня, а затем колебаться вокруг равновесного. После стабилизации тенденции роста не будет. Подсказки также можно увидеть на рисунке.

85

См. приложение, раздел «Модель технологической конкуренции в двух городах».

86

Эта алгебраическая модель отличается от той, что используется при моделировании. Для удобства она предполагает мгновенный характер миграции; следовательно, она представляет собой также параметр реакции темпов роста населения на количество продуктов для выживания на душу (проблема перенаселения немедленно решается за счет миграции). В моей модели проводится различие между этими параметрами. В данном случае мы просто используем алгебраическую модель для интуитивной диагностики результатов аналоговой.

87

Эти два предположения могут не соответствовать действительности. Если связь между переменными не линейна, форма этой кривой может немного отличаться. Более того, если технологический разрыв между двумя регионами слишком велик, обмен может оказаться изолированным. Политолог Роберт Аксельрод опубликовал очень интересную статью в Journal of Conflict Resolution в 1997 г. Он предположил, что чем больше культурный разрыв между различными регионами, тем медленнее культурное обучение и подражание. В этом случае человеческое общество будет фрагментировано на культурные секторы. Мы можем заимствовать этот вывод.

88

В современной цивилизации, похоже, развилась «антимальтузианская культура», при которой в богатых обществах меньше детей. Отрицает ли это этнический отбор? Нет. Люди долго жили в бедности, поэтому накопили много генов и культурных особенностей, которые выгодны в условиях нищеты. При внезапном изобилии они перестают действовать. Демон-повелитель Шестого Неба (говорят, так себя называл великий стратег и талантливый своеволец Ода Нобунага), таившийся в сердцах и не устраненный природой, просыпается — и поведение человека, скорее всего, будет противоречить его или коллективным репродуктивным интересам. В народе такое поведение называется «с жиру бесится» (оно включает как жутко злые, так и удивительно добрые дела). Поведение богатых труднее предсказать исходя из «человеческой природы» и «инстинктов». Но репродуктивная культура в итоге адаптируется к среде с высокими доходами. Человечество может разработать религиозные, юридические и технологические методы, чтобы восстановить мальтузианский механизм на этапе высоких доходов. Расовый состав и основные институциональные формы будущего мира будут во многом зависеть от того, какая страна и какая система сможет наиболее эффективно воссоздать мальтузианский

89

Относится к энтузиастам, которые одержимы определенными самопровозглашенными достижениями, но не имеют соответствующего образования.Прим. ред.

90

Книга Ричарда Талера «“Неправильное” поведение» (2015) описывает путаницу и неприятие, возникшие на раннем этапе развития поведенческой экономики. Сейчас можно сказать, что тогда в экономическом сообществе упрямство достигло смехотворного уровня. Главный источник одержимости — неверная методология Поппера и Фридмана. К сожалению, хотя сегодня мы приняли поведенческую экономику, мы не устранили влияние неправильной методологии. Будущие поколения высмеивают и не учитывают все эти теории, а их дети смеются над ними самими.

91

Фан Шаовэй (2018) делит экономические теории на три типа: эталонные, объяснительные и политические. Цель первых, таких как теорема Коуза и теория эндогенного роста, не в том, чтобы объяснить или предсказать конкретную реальность. Их невозможно даже проверить на устойчивость (когда предположения близки к реальности, изучить отклонения), поэтому к гипотезам не нужно предъявлять требования по устойчивости. И как только эталонная теория расширяется и приобретает объяснительный и политический смысл либо становится объяснительной и политической, возникает требование надежности: нечувствительные гипотезы всё еще могут быть отделены от реальности, но чувствительные должны быть истинными. Фридман был неправ, поскольку он вел речь только о том, что ограничивалось объяснительными и политическими теориями. «Оговорка об исключении» эталонных теорий не применяется к ним. Эталонные теории подобны художественным романам. Мы можем оценить, красиво ли написан текст, гладка ли логика, возникают ли чувства, просветляет ли он людей (тавтологическая логика имеет свою ценность), но не будем называть его ложью. А если автор выдает роман за историю (эталонная теория становится объяснительной и политической), возникает фальсифицируемость и мы должны проверить, сказана ли в романе истина или ложь.

92

Относится к людям, которые ленивы и мало работают.Прим. ред.

93

15 ноября 2022 г. население Земли превысило 8 млрд человек.Прим. ред. оригинального издания.

94

Модель, опубликованная Робертом Солоу в 1956 г., стала эталонной для теории экономического роста.

95

В выборку Кремера также вошли острова Тасмания и Флиндерс, меньше Австралии и с более низкой плотностью населения. Но эту регрессию с выборкой всего из пяти позиций подозревают в искусственном отборе образцов. Например, остров Пасхи площадью более 160 км2 составляет менее 1/8 острова Флиндерс, и численность его населения на пике достигала 10 тыс. человек (хотя и не в 1500 г.), а плотность была во много раз выше, чем в Европе и Африке. Но острова Пасхи в выборке нет. Помимо механизма эндогенного роста, существуют и другие, которые также способны вызывать положительную корреляцию между размером территории и плотностью населения. Данные подозревают в фильтрации, в выборке всего пять позиций. Хотя эта регрессия и заманчива, ее нельзя считать достаточным доказательством теории эндогенного роста.

96

В модели Джонса также задана системная переменная, которая определяет, какая доля жителей будет участвовать в научно-исследовательской работе для ускорения технологического прогресса. Джонс использует ее, чтобы объяснить, «почему Британия вступила в индустриальную эпоху раньше, чем более населенные Китай и Индия».

97

Идея использованияrиKдля представления двух стратегий репродуктивной эволюции исходит из логистического уравнения, знакомого энтузиастам математического моделирования: dN/dt=rN(1 —N/K), гдеN— количество организмов (например, рыб в пруду);r— максимальная скорость роста (представляющая репродуктивную способность);K— несущая способность окружающей среды (способность ее использовать).

98

Основываясь на этой модели, Галор писал монографии и обзорные статьи, например [Galor, 2011].

99

Решение вопроса о том, будет ли направленная миграция увеличиваться или уменьшаться, требует эмпирических данных. Здесь мы говорим о теоретических эффектах, которые может принести расширение объема торговли, если другие условия останутся прежними.

100

Возвышение Запада также отчасти имеет вышеперечисленные характеристики, что неудивительно. Как показывает модель этнического конкурентного отбора, распространение технологий, культуры и институтов предвзято. Теоретическая проблема, которую мы хотим решить, такова: какой механизм изменил эту предвзятость, сделав распространение западной цивилизации в итоге и бедой, и благом в соотношении 3:7? Четыре механизма, о которых я здесь рассказал, оказались эффективными.

101

В случае с древними обществами нам необходимо различать общее преимущество и преимущество на душу населения, долгосрочное и краткосрочное, относительное и абсолютное.

102

Больше информации по теме можно найти в работе Фукуямы «Истоки политического порядка: от дочеловеческой эры до Французской революции» (2011), глава 16. Приведу выдержку: «Относительно высокий статус женщин в Западной Европе также стал неожиданным результатом стремления церкви преследовать свои интересы. Если вдова снова выходит замуж внутри семейной группы, она возвращает свое имущество племени. Церковь делает все возможное, чтобы такого не произошло, поэтому женщина должна сама владеть собственностью. Женщины имеют право распоряжаться ею, что приносит большую пользу церкви. Бездетные вдовы и старые девы стали основными жертвователями. Право женщины на личную собственность разрушает принцип единоличного наследования, став погребальным звоном для патриархального клана».

103

О стратегиях межрелигиозной и межцерковной конкуренции подробнее рассказано в книге Лай Цзяньчэна и Су Пэнъюаня «Церковная экономика: конкурентные стратегии в истории религии».

104

В книге профессора истории Цинь Хуэя «Десять суждений о традициях» есть замечательная дискуссия на эту тему.

105

Судя по историческим данным, неавторитарные режимы «смягчают налоговое бремя» не больше, чем авторитарные, а ослабление авторитаризма даже бывает средством повышения налогов.

106

Также стоит спросить: если мальтузианская ловушка вызвана тем, что правители больших и малых государств неизменно впадают в «пагубную самонадеянность» и искусственно душат «курицу стихийного порядка», несущую золотые яйца, не становится ли это также результатом системной эволюции? Разве это не будет системным выбором, достойным благоговения и уважения?

107

Издана на русском языке: Робинсон Д., Аджемоглу Д. А. Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты. М.: АСТ, 2015. Инклюзивную систему авторы определяют как экономику свободного рынка, открытую для политического участия и доступа к рынку.

108

Цитата из главы 75 «Сна в красном тереме» (Цао Сюэцинь): «Мы все из одной семьи, но, будто куры, что глядят

109

В итоге замена национального состава в принимающем регионе зависит от того, насколько быстро коренные народы освоят технологии. Если те сложны, замещение будет длиться долго и степень окажется глубокой; если коренные жители освоят технологию быстро, уровень замены будет мал. В процессе европейской колонизации Восточной Азии расовая замена почти не происходила, поскольку Китай, Япония, Южная Корея и Вьетнам уже имели давние исторические и культурные традиции и после небольшого шока смогли переварить доминирующие западные технологии, культуры и системы. А вот распространение земледельцев в районы охоты и собирательства в эпоху неолита и колонизация Американского континента европейцами включали крупномасштабную замену. Этот вопрос был рассмотрен в дипломной работе моего студента Шэн Хао.

110

При определенных условиях модели будет наблюдаться небольшая миграция из технологически отсталых в развитые районы, подобно компенсирующим потокам в океанских течениях.

111

Напомним определение µ: после окончания каждой фазы скачкообразных изменений для участия в конкурентном отборе случайным образом выбираются области µ×Nи допускается повторное извлечение (N— общее количество областей).

112

30% — очень низкий порог, и интенсивность конкуренции в реальном мире, скорее всего, превысит этот уровень.

113

Даже до перехода роль конкуренции не была абсолютной. Часто они выступали вместе. Конкуренция иногда способствовала расширению зон роста, но основной тенденцией того времени по-прежнему было подавление.

114

Аналогичный процесс, судя по всему, уже происходил в Китае в периоды Чуньцю и Чжаньго, и движущей силой, похоже, была военная революция, которой содействовал технологический прогресс. Как и в Европе Нового времени, она способствовала аннексии государств, развитию управления, централизации и бюрократизации, но в периоды Чуньцю и Чжаньго выделялся циньский милитаризм, который делал упор на сельское хозяйство и подавлял торговлю. Почему в Новое время Европа пошла по другому пути? Сколько здесь случайных факторов (ведь и в Новое время возникали милитаристские державы)? Возможно ли, что Европа новой эпохи закончится как периоды Чюньцю и Чжаньго? Могли ли они положить начало промышленной революции? Это очень интересный вопрос, и, исходя из ответа, мы сможем лучше понять промышленную революцию.

115

Этот фактор можно легко внедрить в модели системной конкуренции и получить ожидаемые результаты.

116

Эпистаз, или «эктопическое доминирование», — тип взаимодействия генов, при котором один маскирует или изменяет действие другого.

117

В данном случае аллели — гены, которые контролируют один и тот же признак и продуцируют разные формы.

118

Гунь — мифологический персонаж, отец Великого Юя, основателя династии Ся.

119

Армия ранней династии Мин насчитывала 2,76 млн солдат. Если учесть членов их небольших семей, членов клана в их родном городе и военнослужащих запаса, то число семей военнослужащих достигает 2,19 млн — 20% от общего числа учтенных домохозяйств. Однако на содержание этой огромной армии правительство ранней династии Мин тратило очень мало [Liu, 2015b].

120

В экономике, где централизованное и нецентрализованное управление осуществляются параллельно, даже если государственные предприятия не участвуют в рыночных сделках, правительство может использовать сигналы рыночных цен для организации производства, поставок, вознаграждений и санкций в отношении госпредприятий и даже предоставлять их руководителям определенные права на свободную деятельность, расчеты в рамках государственной экономики по рыночным ценам. Как только рынок исчезнет, правительству останется рассчитывать только на себя. Согласно анализу Хайека [Hayek, 1945], даже в самой благонамеренной и рациональной форме плановая экономика сталкивается с непреодолимыми проблемами: количество и размеры необходимой ей информации намного превышают таковые в рыночной экономике (не говоря о сокрытии и искажении при передаче). Это вне контроля ограниченных возможностей обработки информации лиц, принимающих решения. Преимущество рыночной экономики — в ее способности использовать рассредоточенную информацию. Каждый участник принимает решения: пока он владеет небольшим объемом разрозненной информации и передает несколько фрагментов наиболее важной вышестоящим и нижестоящим игрокам, он может обеспечить четкую работу рынка.

121

Вэй и со — пункты расположения районных (5600 человек) и местных (1120 человек) военных гарнизонов при династии Мин.

122

Система региональных губернаторов.

123

Хотя у династии Юань были военные хозяйства и ремесленники, в целом ее торговая экономика была очень свободной и активной.

124

Инфляционные налоги также имеют кривую Лаффера. После того как инфляция достигает определенного уровня, люди больше не торгуют фиатными валютами и взимать инфляционные налоги становится невозможно.

125

1 цзинь = 0,5 кг.

126

Идея прерывистого равновесия восходит как минимум к работе французского биолога Феликса Бернара (1895). До появления теории аллопатрического видообразования Майра подобные идеи были сформулированы Сьюэллом Райтом (1889–1988) в теории динамического равновесия и Джорджем Симпсоном (1902–1984) в теории квантовой эволюции. Современная биологическая литература назвала эту идею теорией прерывистого равновесия.

127

Дарвин заметил феномен разломов окаменелостей, но подозревал, что это было лишь результатом неполной коллекции ископаемых, поэтому придерживался принципа постепенной эволюции. Выбор Дарвина серьезно повлиял на будущие поколения, заставив палеонтологов тщетно искать окаменелости «промежуточных видов». Фактически, как указал Хаксли Дарвину, теория естественного отбора не опирается на филетический градуализм [Gould, Eldredge, 1977].

128

Чтобы исключить географические особенности любой области, конкурентная модель предусматривает, что границы шахматной доски соединены сверху и снизу, слева и справа; у каждого региона четыре соседа. Если изменить предположение так, чтобы у регионов на четырех сторонах доски было только по трое соседей, а у регионов по четырем углам — только по двое, и соответственно уменьшить шансы на участие в конкуренции, искра будет ожидаемо появляться из углов.

129

Применение идей биологической эволюции в социальных науках имеет долгую историю. Отличный обзор дают статьи и монографии профессора Тан Шипина из Фуданьского университета [Tang, 2017; 2020].

130

У Даймонда (2010) есть очень захватывающая дискуссия на эту тему.

131

Указывает момент, когда доля площади роста падает до 25% после первого прохождения порога в 50%.

132

Мы начинаем моделирование с интенсивностью

133

Во время визита президента США Обамы в Польшу в 2011 г. премьер-министр Польши Туск подарил ему предыдущую игру, «Ведьмак 2».

134

Система майората — ограничение права наследования земли. Согласно ей, владелец не мог свободно распоряжаться землей. После его смерти она должна быть передана правомочным наследникам. Если у него их не было, землю передавали другим наследникам семьи. Эта система предотвращала потерю земель из-за личного расточительства. В Средние века, когда вовсю действовал «закон джунглей», это способствовало выживанию и воспроизводству семьи, но отрицательно сказывалось на производительности всего общества.

135

В главах 3 и 4 третьего тома «Богатства народов» есть замечательное рассуждение о том, как возникли свободные города и сломали застой в сельской местности за счет процветания промышленности и торговли.

136

Терминусом называется планета в цикле Айзека Азимова «Основание», на которой герой, Гэри Селдон, собирался пережидать сокращение периода междуцарствия после предстоящего распада Галактической империи.

137

Мой график исследования таков: в весеннем семестре 2008 г., на первом занятии по экономической истории первого курса аспирантуры, в список обязательной литературы нам включили книгу «Прощай, нищета!». По прочтении я начал размышлять о мальтузианской теории. В мае того же года, за три дня до крайнего срока сдачи курсовой, я решил сменить тему и писать о двухсекторной модели, а на следующий день составил модель демографической воронки. В 2009 г. я осознал биологическую основу этих секторов и загадку сбалансированного роста и безуспешно пробовал объяснить последнюю. На основе этого исследования в 2010 г. я защитил докторскую диссертацию. В 2011 г. я понял, что сбалансированный рост может объяснить этнический отбор. В 2012 г. я завершил работу над математической, компьютерной моделью и докторской диссертацией, а также построил модель системной конкуренции.

138

Ван Занден [Van Zanden, 2009] сделал хороший обзор факторов, вызывающих озабоченность у современных ученых.

139

Что касается роста по Смиту, то экономисты обычно определяют его в терминах рыночных связей, разделения труда и процветания. Мокир [Mokyr, 2016] называет это «игрой против людей», что отличается от концепции Шумпетера «игры против природы». Таким образом, смитианский рост также можно понимать как «рост, которому не хватает технологического прогресса». Это не строгое определение, но оно поможет понять данную концепцию. Конечно, этот ярлык несправедлив по отношению к Смиту, но его рассуждения о рыночных связях так глубоко укоренились, что люди поверили, будто он игнорировал итерацию технологии. Модель Солоу не учитывает фрагментацию и интеграцию рынка и, конечно, не оставляет места для смитианского роста (который можно лишь с натяжкой определить как рост технических мультипликаторов). Как только в модель роста будет интегрирован рынок, можно выделить смитианский и шумпетерианский рост. Однако, пусть даже модель роста проводит различие между ними, если она не может смоделировать эффект конкурентного отбора, она не отразит кризис, вызванный богатством при недостатке силы.

140

Модель Чарльза Джонса, обсуждаемая в книге, построена на противоположном Мальтусу предположении о том, что «уровень рождаемости снижается по мере увеличения дохода на душу населения», и изучает демографический переход современного общества.

141

То есть различие между управлением в стиле Гуня и в стиле Юя ближе к сути проблемы, чем принуждение и капитал, и более универсально, чем европейский опыт.

142

Источник: Hoffman P. Wie Europa die Welt eroberte. Theiss, Konrad, 2017.

143

Профессор Хоффман считает, что война между земледельцами и кочевниками ограничила распространение пороховой технологии, поскольку изначально ее недостаточно для преимущества в борьбе с кочевниками.

144

Хуанлао, учение Хуан[-ди] и Лао[-цзы] — направление китайской мысли. Адепты рассматривали «Дао дэ цзин» как руководство по восстановлению совершенного правления Хуан-ди.

145

Теория этой книги и игра действительно имеют кое-что общее. Для всех программ я написал версию в Matlab и в инструментах имитационного моделирования. Также на основе своей книги я создал «геймифицированные» сюжеты и взгляды на мир в Excel и Matlab — вроде семи царств-гегемонов в период Чжаньго или междоусобицы периода Троецарствия и т. д., — которые включил в свою повседневную жизнь. Занимаясь фитнесом, читая и выполняя домашние обязанности, я постепенно приблизился к цели объединения мира и возрождения династии Хань. Разработчикам необходимо добиться реалистичной конкуренции между странами в играх серии «Цивилизация» при минимизации произвола (в Civilization и Europa Universalis слишком много следов искусственных настроек, и это ложка дегтя в хорошей задумке). Стоящие перед ними проблемы аналогичны упомянутому в предисловии «Богу»: всем им необходимо найти математические законы, лежащие в основе истории, и добиться «возникновения порядка», который преодолеет уровни в системе. Если они найдут правильный закон, игровая система сама внесет изменения. Исходя из моего опыта в размышлении, моделировании, программировании и геймдизайне, думаю, комбинация механизма полезного продукта, дарвиновского механизма (этнический отбор) и механизма Лю Цысиня (системный отбор), речь о которых шла в этой книге, скорее всего приведет к эндогенной сложности игр.

146

Замечательно то, что другой ученый, независимо открывший теорию эволюции, Альфред Рассел Уоллес (1823–1913), также сказал, что мальтузианская теория народонаселения вдохновила его на создание теории эволюции.

147

Персонаж романа из цикла «Задача трех тел», один из первооткрывателей «закона темного леса», пустился в рискованную авантюру с трисолярианцами, создал угрозу «темного леса» и задержал вторжение на Землю.

148

Персонаж цикла «Основание», который значительно развил психоисторию и создал базу для перезапуска цивилизации.

149

Цитата из «Дао дэ цзин».

150

Герой романа «Задача трех тел», чрезвычайно рациональный макиавеллист.

151

Так пренебрежительно говорят о традиционной китайской культуре и разложившемся обществе.

152

Чэн Синь — героиня романа «Задача трех тел», обычный добросердечный человек. Занимая ключевую должность, своим решением подвергла всю цивилизацию опасности.

153

Чжан Бэйхай — персонаж романа «Задача трех тел», мыслитель с твердыми убеждениями и удивительными методами. Даже будучи старомодным по сравнению со всей эпохой, все равно следует истине, которую осознал в глубине

154

Старые эмпирические исследования товаров Гиффена ограничивались проверкой того, является ли продукт товаром Гиффена, а сами они рассматривались только как явление. В случае двухсекторного множественного равновесия товары Гиффена редко используются в качестве предпосылки, что приводит к другим далеко идущим социальным последствиям.

155

Изменения формы границы производственных возможностей проявляются в движении самой кривойр(k), а изменения размеров границы производственных возможностей проявляются в движении экономики по кривойр(k).

156

В статье, которую я написал в соавторстве с тремя исследователями, было найдено общее решение ослабления этого предположения [Dutta et al., 2018].

157

ν— дисперсия выборки,

158

В вопросе о том, «сколько ангелов умещается на кончике иглы», эмпирическая проверка не сложнее, чем некоторые научные предположения (которые в любом случае невозможно проверить на данном этапе), но ответ на такие вопросы — что-то в духе «давайте жить дружно». Неплохо иметь возможность стоять рядом с тремя ангелами или тремя их стаями. Это в любом случае антинаучно.