Звездочка

Глава 1

Звездочка

«Вот, Я расплавил тебя, но не как серебро; испытал тебя в горниле страдания» (Ис. 48:10).

С глухим чавканьем отдавались по размякшей от луж улице шаги. Закутанная в старый платок, из-под которого выбились темные с проседью пряди волос, и темно-серое пальто, изрядно потрепанное и уже слишком холодное для ноября, торопливо двигалась по деревенским ухабам невысокая женщина возраста чуть больше сорока. Лицо ее выражало задумчивость и обеспокоенность; темные брови иногда удивленно поднимались и вздрагивали, будто она мысленно с кем-то говорила. Место между бровей пронизывала глубокая морщинка — след постоянных раздумий. Она направлялась в поселок к своей сестре и уже прошла половину пути за полчаса; оставалось еще столько же. Дорога дальняя, но добираться на транспорте она даже и не помышляла. В доме не хватало денег на хлеб, так что роскошествовать на автобусе не приходилось. Холодный осенний ветер дул прямо в лицо и замедлял движения. А нужно было спешить, торопиться. Дома ждали двое детей: старшая дочь восемнадцати лет осталась с шестилетним сыном. Она посмотрит за ним и по хозяйству все сделает, только дома совсем нечего есть, и нужно достать где-то денег, чтобы что-то купить. Вот уже целую неделю они с дочерью сидели, буквально говоря, на одной воде и корке хлеба. Скромные запасы, приготовленные на зиму, банки с консервированными овощами, грибами, уже, не дождавшись декабря, были использованы в пищу. Для маленького Андрюши Ольга занимала денег и покупала фрукты. Ему же одному доставалось молоко от козы, которая от плохого питания и холода давала в день не больше половины литра. Козу Мусю и так уже все в семье Смирновых называли главной кормилицей; осталась она одна и маленькая козочка, которая отличалась задорным нравом и была подругой по играм Андрюше. С ней он проводил почти весь день: играли и забавлялись, как два козленка.

Ольга Александровна работала библиотекарем в сельской школе. Как это часто бывает в сельских школах, из-за недостатка квалифицированных специалистов один и тот же учитель вел несколько самых разных предметов. Цепляясь за любую возможность еще подзаработать, Ольга Александровна попросила у директора часы для преподавания русского языка и литературы. По этой специальности у нее было второе неоконченное высшее образование. На фоне остальных деревенских учителей, да и вообще на фоне остальных жителей этой деревушки, она выделялась прежде всего чистой русской речью без диалектизмов и хорошим воспитанием. Хотя, впрочем, здесь это смотрелось скорее дико. Ранее, когда Ольга еще была маленькой девочкой, эта деревня входила в состав небольшого городка. Позже два больших завода были разорены, хозяйство находилось в упадке, людям зарплаты не выплачивались месяцами, жить стало невозможно. Многие уезжали в другие крупные города и, как правило, оставались там, ведь там была возможность работать и развиваться. В связи с такой ситуацией городок стал поселком, а несколько районов частного сектора были расформированы в деревни. Но это случилось уже позже, гораздо позже; к тому времени у Ольги уже выросла дочь. А сейчас она шла и вспоминала свое детство. Отец работал в местной поликлинике главным врачом, пользовался большим уважением. Мать работала там же медсестрой. Жили они не богато, но в достатке. Все у них всегда было: и мир, и любовь, и гармония. Ольга была самой младшей после сестры Ирины и брата Володи. Она часто вспоминала те счастливые дни, когда была ребенком и не знала никаких забот и проблем, не знала слова «лишения», не знала понятий «зависти» и «ненависти родных». Это было невозможно. Как же все так резко изменилось? Как порой судьба, будто избалованный ребенок, обращается с нами как со своими игрушками: сегодня ты на верхней полке, а завтра тебя бросят в коробку к старым вещам, засунут под кровать или, чего доброго, на чердак, где нет света и только одна пыль вокруг! Ольга ускорила шаг, сердце забилось чаще от этих воспоминаний, а пасмурное осеннее небо, висевшее над ней, и этот ветер, эта тишина вокруг, скользкие ухабы… всё только еще больше заставляло чувствовать себя марионеткой в руках глобального.

«За что же я провинилась? – возникали в голове у нее мысли. – За что же мне эти испытания? За какие грехи мне эти страдания и моим детям?!» – словно с силой уже кричала она про себя… И тут же рассеивался этот возглас отчаяния: «Прости… Прости, Господи. На всё Твоя воля». И шла дальше. Вдали же виднелись двухэтажки – единственные в этом поселке, стоявшие на окраине. Там же рядом стоял дом Ирины. Большой такой, красивый… Ольга невольно вновь погрузилась в воспоминания.

Ездили они часто с Ириной на велосипеде. В холодные осенние дни та всегда теплее укутывала ее, Ольгу, и катала на раме. Володя, брат, подбрасывал ее маленькую на своих юношеских руках, а она всегда звонко смеялась и просила еще… Вечера… Ужинали всегда вместе, всей семьей. После того как вся скотина была накормлена, закрыта на ночь, мама доставала из печи что-нибудь вкусненькое, и вместе все принимались трапезничать. Да, «трапезничать». Ольга улыбнулась, вспомнив это. Они все так и взяли в привычку говорить это уже устаревшее слово, которое как-то теплее звучало, нежели «есть», «ужинать»… Нет – «трапезничать». Да… Именно так. Часто читали стихи, обсуждали какую-то книгу, ее главных героев. В основном всё это была классическая литература. В доме часто раздавались мамины песни; она пела русские романсы, а за ней все на слух запоминали их наизусть. Дел было много – таких дел, типичных деревенских забот, – и все же уделялось время для искусства и, конечно, для Бога. Во всяком случае, старались. Читали Библию: каждый про себя. Никто не заставлял, просто каждый считал, что это нужно. По воскресеньям Смирновы ходили в церковь. Просыпая утром, шли тогда в обед, и отец очень раздражался, если кто-то ленился и вяло собирался. «Как бы то на базар за глупостями поехать, так – сразу. А для Бога-то и времени нет и желания?» – так, хмуря брови, говорил он. И вроде только скажет это и не заставляет, а наперекор пойти сам не решаешься. И шли. По выходным отец проводил занятия среди детей по немецкому языку. Знал он его так, как будто это родной его был. В плену у немцев был во время войны, да и потом еще долго жил там. Вражеская страна, а влюбился в нее. Да. Но только свои поля да луга любил больше этих немецких улочек, мощеных, чистеньких… Мама тоже войну прошла. Молоденькой ее на фронт забрали – не было еще и двадцати. Вернулась, вышла замуж, и сил хватило работать, дом в чистоте и порядке держать, да еще и детей растить. Хорошо как всё было.

А потом? А потом выросла маленькая Оля и столкнулась лицом к лицу с плохим настроением госпожи Жизни. История ее любви совсем была не похожа на сказку со счастливым концом. Долгое время она, будучи в возрасте семнадцати лет, встречалась с молодым человеком по имени Александр; они учились в одной школе, он был старше ее на год. Как это часто бывает у молодежи, пустяк они оборачивают в трагедию, и между этой парой произошла размолвка. Тогда, в конце весны, Ольга была на втором курсе в университете, а Александр в это время закончил колледж и уехал поступать в Москву. Тогда за ней стал ухаживать Олег, скромный, обычный парень из деревенской семьи. Он долгое время был в нее влюблен, и Ольга всегда относилась к нему с теплотой, но это была дружеская теплота и только. Проходили месяцы. Она не общалась с Александром. До нее доходили скупые вести, что у него всё хорошо: учится, встречается с какой-то девушкой там… Олег сделал Ольге предложение осенью, в ноябре. Она согласилась. Была ли любовь? Не было. Было ли это своего рода выражением обиды, может быть, мести Александру? Она не знала этого. Помнила только, как безуспешно пыталась сдержать слезы, представляя Александра с другой. Помнила, как решила расстаться с прошлым: резко, спонтанно. Как, придумав целый список отрицательных качеств для Александра, старалась очернить его образ в своей голове, а рядом был Олег: добрый, нежный, такой хороший, слишком хороший, но все же чужой.

Александр приехал на зимние каникулы из Москвы и решил объясниться с Ольгой. Это был самый волшебный и в то же время самый грустный вечер в ее жизни. Она слушала, как Александр просит всё вернуть, забыть их глупую ссору, что он любит ее и им нужно… пожениться. Ольга в ответ только показала кольцо на пальце правой руки. Шутница-жизнь, иногда ты так заигрываешься, что уже никому не смешно. Александр спустя какое-то время женился на другой девушке. Так и разошлись судьбы двух влюбленных. С тех пор они только изредка виделись на улице и, здороваясь, обменивались тихими теплыми взглядами. Это бывает редко, но в их случае действительно была взаимная настоящая любовь, хотя бы потому, что эту любовь они пронесли через всю свою жизнь, имея собственные семьи.

Ольгу Олег любил безумно. К нему же Ольга испытывала скорее чувство привязанности, можно сказать, материнской теплоты, благодарность в ответ на его преданность и глубокие чувства. Он был молчалив, недальновиден, можно сказать, до нельзя ординарен. Но он был добр: добр с ней, с детьми. И Ольга ценила эту доброту и его глубокие чувства к ней. Ценила его стремление обеспечить свою семью всем необходимым. Но, будучи человеком слабым по натуре, он легко пристрастился к спиртному после череды неудач на работе, чем обеспечил своей жене достаточно переживаний и потрясений. Сколько раз, как она помнила, она тащила его, пьяного, под руку из какой-нибудь подворотни, как залечивала побои на его лице и теле. Так случалось постоянно с некоторых пор, когда он впадал в запой. Потом она в сотый раз слушала пустые обещания измениться и прощала.

Между тем, перенесемся на семнадцать лет вперед. Вот тогда для семьи Смирновых действительно настала черная полоса. Тогда скончался Олег Петрович, муж Ольги. Их дочь была уже взрослой девушкой, а маленькому Андрею было не более четырех месяцев. Это действительно была трагедия. Утром, по дороге на работу, он переходил железную дорогу и попал под поезд. Для Ольги это было ужаснейшим потрясением, но для нее оставалось непонятным чувство, которое она ощутила после похорон; за это чувство она осуждала и ругала себя в душе… это было чувство свободы. Такое, будто она наконец-то скинула с себя какие-то тяжелые цепи и вздохнула. В материальном плане, конечно, оказалось тяжело. Родня со стороны мужа – это была одна дряхленькая старушка-мать, которая сама нуждалась в опеке и внимании. За ней ухаживала семья ее сестры, у которой она жила. Хорошо, рядом с Ольгой был ее отец. Он помогал растить Андрюшу, но, к сожалению, он не смог оставаться дальше около своей дочери. Расшатанное здоровье, нервы, тоска по умершей жене – всё это сыграло свою роль для шестидесятисемилетнего ветерана Великой Отечественной, заботливого отца, любящего мужа и просто хорошего человека. Валерий Владимирович тяжело заболел. Ольга разрывалась между больным отцом и маленьким полуторагодовалым сыном. Хорошо помогала Лена. Но и у нее это был последний год в школе, одиннадцатый класс, выпускной. Пришлось продать корову, чтобы собрать Лену в дорогу (она поступила в город на заочное отделение факультета иностранных языков). Помощи ждать было не от кого. Родственники сами жаловались на свои горести (хотя им-то было гораздо легче). Ирина затаила неприязнь к своей сестре и обиду на отца, так как тот завещал семейный дом не ей, удачно вышедшей замуж за преуспевающего человека и живущей в достатке, а Ольге, которая одна должна была растить двоих детей. Володя, брат, жил за границей, ему было не до бед родных. Пару раз Ольга ему писала, и он присылал ей по двести рублей – они очень спасали ее семью. Сейчас Ольга уже и так перезанимала у всех знакомых, которые ей никогда не отказывали (а родные отказывали). И делать было нечего, на сердце тяжело, но она направлялась к дому своей сестры. Может быть, та одолжит ей сколько-нибудь.

На кухне шумела печка, обложенная кафелем голландка с газовым отоплением. Приглушенно визжал чайник, начинавший закипать. В комнате трещал приемник. Кухонный стол был накрыт газетой поверх клеенчатой скатерти; на нем в живописном беспорядке лежали учебники, канцелярские принадлежности и большой немецко-русский словарь. За столом, укутавшись в теплый плед, сидела Лена и сосредоточенным видом переводила текст. На коленях ее лежала черная кошка и мурлыкала свою песенку. Задумавшись, как перевести очередное предложение, Лена одной рукой перебирала шерстку своей питомице, а другой подчеркивала карандашом особенно сложные конструкции.

– Я готов! – внезапно раздался за ее спиной звонкий детский голос.

Лена нехотя оторвалась от книги и, повернувшись вполоборота, внимательно осмотрела стоявшего на пороге Андрюшу.

– Свитер одел? – спросила она, нахмурившись.

Мальчик утвердительно покачал головой.

– А что шнурки развязаны?

Андрей посмотрел вниз, как бы удивившись, как это с ним произошла такая оплошность, и, немедленно сев на порог, пыхтя и кряхтя, завязал шнурки.

– А говоришь готов, – с укором сказала Лена, слегка поджав губы.

– Ну теперь-то готов! Пойду я, а то уже жарко. Я запарился тут в куртке да в шапке… – зардевшись румянцем на пухлых щечках, мальчик решительно направился к выходу.

– Стой, – предупредительным тоном остановила его сестра. – Подойди сюда.

Андрюша подошел. Нетерпение и спешка сквозили в каждом его движении и взгляде.

– Готов, говоришь? – переспросила Лена. Андрюша нахмурился. Лена поправила ему шапку, перевязала шарф так, чтобы не дуло в шею. Застегивая последнюю пуговицу на куртке, она легонько похлопала его по животу и сказала:

– Вот, теперь готов.

Улыбка тронула маленькие детские губки, и от нее появились чудные ямочки на щеках. Мальчишка вихрем понесся на улицу. Лена только успела крикнуть ему вдогонку:

– Через полчаса обедать, так что недолго будь!

Всё. Унеслось молниеносное чадо. Затопали детские сапожки по деревянным половицам и, остановившись где-то на крыльце, Андрей громко огласил своим призывом весь двор:

– Звездочка! Звездочка! Звездочка! – звал он.

Та, которую он звал, не заставила себя долго ждать: тут же из-за сарая послышался ответный отклик, и во двор вприпрыжку и бочком, бочком выскочила молоденькая черная козочка с белым пятнышком на лбу, словно в виде звездочки. Андрюша обрадовался, увидев ее, и весело сбежал с крыльца. Торопливо высовывая руку из кармана, он протягивал Звездочке лист подмороженной капусты. Маленький козленок внимательно обнюхал угощение и, будучи не избалован в еде, стал, хрустя, откусывать кусок за куском. Далее начинались игры. Андрюша бегал, прятался от Звездочки, а та бегала по двору и в растерянности блеяла, звала его. Это его очень забавляло; тогда он не сдерживался и прыскал со смеху. Заслышав странный шум где-то за яблоней, Звездочка в недоумении останавливалась и вглядывалась, кто же это мог быть. Тогда Андрей резко выскакивал с возгласом: «Уу!» – и Звездочка шарахалась в сторону. Но любопытство было сильнее, и маленькая козочка, отбежав пару метров, вновь останавливалась и смотрела.

– Звездочка! Звездочка! Это же я! – выкрикивал Андрюша и заливался серебристым смехом. Звездочка узнавала его и, озорная, подпрыгивая боком, подбегала к нему.

– Ну же, иди сюда! – говорил он, не переставая смеяться. Протягивал руку и шел навстречу, тогда неугомонная озорница отскакивала в сторону, да так высоко, будто ее копытца были пружинами. Теперь за ней надо было побегать. И Андрюша, хохоча и хлопая в ладоши, пытался поймать свою маленькую подружку. Взрослая коза Муся вообще равнодушно наблюдала за этой беготней, жуя в сторонке сено. Может быть, она вспоминала себя в детстве? Ведь и она когда-то была задорным козленком, и что и говорить – уже этим летом на нее нападало озорство, и она принималась подскакивать на бегу, только не так высоко, как Звездочка.

Андрюша и Звездочка вихрем проносились по саду, когда Лена, зябко кутаясь в плед, смотрела на них в окно. Она постучала по стеклу, жестом подзывая Андрюшу. Мальчик, раскрасневшийся от бега, подбежал к окну.

– Домой заходи, – услышал он приглушенный за стеклом голос сестры.

– Да ну-у-у… – разочарованно протянул он. – Лен, еще чуть-чуть разреши.

Лена отрицательно покачала головой.

– Не капризничай. Пойдем, полчаса уже прошло. Тебе нужно покушать и садиться за занятия.

Девушка задернула занавеску, и Андрею пришлось покориться. Насупившись, медленно пошел он к входу в дом. Звездочка уже куда-то убежала, и мальчик, расстроившись, даже не замечал ее отсутствия. Драгоценные минуты веселья должны были смениться унылыми занятиями. Уже подходили к концу осенние каникулы, и скоро нужно было идти в школу. Занятиям он посвящал час в день. Обычно это было заучивание стихов для памяти, как говорила мама, и решение задач по математике. Почти все каникулы Андрюша проболел, и поэтому ему разрешалось гулять сейчас не больше получаса. Здоровье у него было слабенькое; в классе он был самым маленьким по возрасту, по росту, но самым умным. В школу он пошел подготовленным, и Ольга Александровна решила, что если он уже готов к школе, то не нужно его дома передерживать.

Мальчика отвлек от раздумий странный шум: это Звездочка забежала в дом и хозяйничала на террасе. С грохотом и шумом она прыгала с лавки на стол, со стола на пол и обратно.

– Звездочка! – только и воскликнул Андрюша.

На шум раскрылась дверь, и вышла Лена.

– Что здесь такое творится?

– Ой, не ругайся на нее! – воскликнул Андрюша, но Лена даже и не думала ругаться.

– Звездочка! – с укором воскликнула она, на что козочка ответила ответным блеянием и, соскочив со стола, подошла к Лене, заглядывая ей в лицо и утыкаясь мордочкой в складки одежды.

– Есть просит, – усмехнулась Лена. – Как ребенок, – проговорила она и начала почесывать Звездочке между рожками – маленькими, только недавно проросшими, сантиметра в три. От такой ласки козочка примлела; уткнувшись мордочкой и прикрыв глаза, она и правда напоминала милого ребенка.

– Лена, а пусти ее домой, как в прошлый раз, а? – внезапно воскликнул Андрей. – Ну что? На немножко, а? Я с ней немножко поиграю, а потом, обещаю, выучу все два стиха – Пушкина и Чучева.

– Тютчева, Андрюш, – поправила его Лена.

– Ну, Тютчева! – махнул рукой Андрюша. – Ну давай? – глаза малыша так и загорелись. Лена с улыбкой перевела взгляд на козочку, всё еще прижимавшуюся к ней, и сказала:

– Так и быть. Но… ты мне обещаешь съесть тарелку каши без капризулей.

Все трое вошли в дом. Кошка Мышка, прозванная так за свой серый цвет шерсти, в этот момент тщательно себя вылизывала, изящно вытянув вперед заднюю ножку. При виде шумной компании, ввалившейся через порог, среди которой была коза… Мышка оторопела и так и замерла, высунув розовый язычок.

– Ну ты чего, кулёма! – засмеялась на нее Лена и тихонько шлепнула пальцем по язычку.

Кошка пришла в себя и, бросив свое недавно столь увлекательное занятие, спрыгнула на пол с целью обнюхать нежданную гостью. Звездочка тем временем, прохаживаясь по кухне, заглядывала то туда, то сюда и всё никак не могла утолить своего любопытства. Заметив вблизи от себя несколько возмущенную кошку, Звездочка не стала обращать на нее внимание и полезла под стол. Один только хвостик ее торчал оттуда. Мышка запрыгнула на стул и принялась тихонько трогать лапкой Звездочкин хвостик. Козочка, смешно пятясь задом, вылезла из-под стола и приблизила мордочку к кошке, очевидно надеясь на ее расположение и приветствие. Вместо ожидаемого Мышка несколько раз шлепнула Звездочку по носу. Обиженно заблеяв, Звездочка рванулась в сторону, стала просить защиты у Лены.

– Маленькая, не обращай на эту вредину внимания, – ласково гладя ее, говорила Лена. – Ой, мы же забыли ее покормить, Андрюш. Вот она чего под стол лазила: достань оттуда в чашке морковка осталась. И сам уже давай принимайся за обед.

– Тоже морковку? – засмеялся Андрей.

– Озорник! Каша на столе стынет, – ответила Лена.

Звездочку угостили хилыми остатками от моркови, но она всё равно была очень довольна. Андрей сел за стол.

– Что? Опять овсянка? – брезгливо поморщился он.

– А обещал не капризничать… – напомнила ему Лена.

– Угу, – согласился мальчик и снова тихо прибавил: – И без молока…

– Молоко ты сегодня утром выпил стакан, а больше Муська не дала. Вечера жди. И вообще в Англии все так завтракают без молока и не жалуются.

Мальчик молча проглотил ложку с кашей. Лена прекрасно понимала, что и они-то не в Англии, а в России. И понимала, как сильно это однообразие надоело мальчику. Но дома действительно выбирать было не из чего. Ольге Александровне опять задерживали зарплату, а аванс, который выдали, был уже успешно потрачен. Да и как можно растянуть эти гроши, если в семье трое людей? Вот уже на этой неделе, будто на Страстной, Лена и Ольга Александровна искренне радовались, если можно было наскрести на буханку хлеба и что его кусок можно было съесть с луком или намазать вареньем. Андрюше старалась мама занять денег у соседей так, чтобы ребенок не чувствовал этих лишений. С удовольствием уплетал он какой-нибудь апельсин или бутерброд с колбасой, не думая, через какие унижения дались маме деньги на эти «деликатесы». Лену она не пускала работать. С того момента как та поступила на заочную форму обучения бесплатно, Ольга Александровна день и ночь благодарила Бога за это и твердила Лене, чтобы теперь та хорошо училась, потому что нужно строить свое будущее. Один раз всё-таки Лена устраивалась на работу в хлебный ларек, но у Андрюши было очень слабое здоровье, и он постоянно заболевал. За ним нужен был постоянный догляд и присмотр, да и еще ларек потом перевезли на другой конец деревни, и Ольга Александровна, очень всё время оберегающая свою дочь, настояла на ее увольнении. И всё твердила, что Лене нужно учиться, не пускала ее работать. Да, вообще работу было тяжело найти. Не только здесь, в деревне, в поселке… В самом городе только и был один маслосырзавод. И люди шли работать если не туда, то, собственно, и некуда. В торговле, других сферах – там уже все были устроены и передавали свои места (насиженные), хочется сказать, из поколения в поколение. Остальным жителям приходилось нелегко. Так все живут в провинции. Сильные выкручиваются, как могут, кружатся, вертятся как белки в колесе, рано стареют от постоянных забот и работы; слабые – спиваются. Для молодого поколения в провинции жизнь вообще гибель. Перспектив никаких нет, развлечений никаких нет, расти просто некуда. Некоторые, те, что не стараются себя чем-то увлечь, занять, покорно умственно деградирующие и надеющиеся на легкие деньги, вступают в заколдованный круг однообразности: либо они пьют беспробудно, дебоширят, и в этом всё развлечение, либо вступают в преступные группировки. Другая категория молодых людей день и ночь наравне с родителями стараются попросту выжить. Параллельно думая об учебе, они еще умудряются работать и работать… Только как бы они ни трудились, много им всё равно не заплатят. Собственно, здесь и не скажешь ничего нового. Часто твердят про город, что город – источник зла и распущенности, а вот, видите ли, деревни, села… Всё-то там прекрасно: начнут описывать леса, поля. И всё так радужно, легко. Эх… да никто и не отрицает красоты природы провинции, воздуха свежего и будто пронизывающего тебя насквозь; неба огромного, бескрайнего, неба, которое ты видишь каждый день, которое не скрыто от тебя небоскребами; чистого неба, синего такого… не замаранного темной ядовитой дымкой; неба, не гнетущего, как в городе, но осветляющего все твои думы и мысли, как бы тяжело тебе ни было. Да, вот только среди всех этих природных благ той же нитью проходит та же запутанная и сложная штука – жизнь. И под этим небом отнюдь не рай простер свои просторы, и людям живется там не сладко.

К счастью, Смирновы были все же не одиноки. Людей хороших всегда больше, чем кажется, но люди-светочи всегда есть. И это радует. Так уж случилось, что они оказались рассеянными среди плевел одинокими колосьями пшеницы.

С некоторыми из них Смирновы были знакомы. И были среди них люди несравненно талантливые и одаренные. Иконописец Алексей был известен по всей округе. Он разрисовывал стены близлежащих церквей и создавал удивительные иконы. Всегда строгий, но вместе с тем добрый и открытый. Знакомство Смирновых с этим человеком началось с одного замечательного момента. Это было после службы; Ольга Александровна и Лена стояли за воротами храма и разговаривали с соседкой тетей Варварой. Алексий в это время реставрировал наружную стену храма. К нему подбежал Андрюша и, долго не решаясь заговорить, стоял за его спиной. Алексий обернулся, а Андрюша потупил глаза и хотел уже уйти, но, поймав на своем лице скупую и в то же время лучистую улыбку Алексия, мальчик осмелел.

– Хорошо Вы как рисуете! Я вот тоже очень люблю рисовать. Научиться бы мне, как Вы.

– Желание свое не рассеешь; будешь трудиться, стараться – и еще лучше выйдет. Если есть к тому склонность, то только упорством и разовьешь. У Бога проси – и всё дано будет, – ответил Алексий и тут же спросил: – Как зовут?

– Андрей, – поспешно ответил мальчик, и тут же посыпались вопросы: – Как же это? Всё-всё? Что же я вот просил, когда мама заболела, чтоб выздоровела поскорее, а она всё болела и болела. А я же просил поскорее.

– Да и что же ты усомнился в Боге-то, раз не «поскорее»?

– Нет. Я верил… Что, может, у Бога дела были?

– Это ты молодец, что не усомнился. А тут, видишь, мама твоя выздоровела ведь всё равно? Ну вот видишь… А уж что не поскорей – так на то была Божья воля, чтобы веру вашу проверить. Испытания нам Бог преподносит. А что, если просить, так просить тоже не просто. Просить надо горячо, искренне; молитва твоя жаркая должна быть и непрестанная. Вот читал ты Евангелие?

Андрюша потупил глаза.

– Да, я пытался… не понимаю ничего. Мама мне рассказывает оттуда…

– Это хорошо, что ты сам пытался. Так слушай же: как-то друг пришел к своему другу и вот просит соли. А уж тот спит, поздно. Не открывает. А тот вот стучится, вот тарабанит… Что толку? – Алексий развел руками. – Всё равно не уснуть! И так и сяк пытайся, а тот всё стучит: «Открой, открой!» Что ж, приказал тот человек своим слугам: «Дайте, говорит, ему уже чего он там просит. Спать не даст никому. Сил нет никаких, терпеть!» В этой притче первый друг – это Господь наш, а второй – просящий его. Видишь: показано, как просить надо, чтобы было ясно, что ты это действительно всем сердцем желаешь. Будешь просить и просить у Бога, а у Него дел много – не доходит твоя молитва, так ты горячо проси, непрестанно. Тогда, как в этой притче, Бог может сказать: «Когда же уже он замолчит? Дайте уже, чего он там просит, а то не угомонится!»

Андрей засмеялся, хлопнул в ладоши – так понравилось ему, как рассказывал Алексий евангельскую притчу: просто, весело, понятно. Немногим позже подошли Лена с мамой.

– Здравствуйте, Алексей. Андрюша, мы тебя потеряли. Ты чего человека отвлекаешь? Пойдем домой уже. Вы уж, простите, – говорила Ольга Александровна, вопросительно глядя на обоих. От нее не укрылось, что между Алексеем и Андреем был какой-то интересный разговор: монах с теплотой смотрел на ребенка, а с лица Андрюши так и не сходили задорный румянец и улыбка.

– Да что Вы. Андрей и не отвлекал меня. Мы хорошо говорили. Я Вам икону хочу подарить, – сказал он вдруг. – Вы постоите пару минут? Я принесу. Она у меня здесь… по лестнице подняться только.

Ольга Александровна немного растерялась, но тут же восторженно воскликнула:

– Нам? Икону? Да, конечно. Мы подождем. Ой, какое Вам спасибо огромное.

Алексий молча оставил их, поспешно удаляясь в сторону невысокого деревянного домика, стоявшего неподалеку от храма во дворе.

Смирновы повесили изображение Божьей Матери на стене в комнате. Это была большая, искусно расписанная икона; она пахла ладаном, деревом и масляными красками. После этого эпизода Андрюша стал посещать воскресную школу у Алексея. Вместе с классом они вели множество духовных бесед, и под конец занятий только глазки Андрея всё еще также без устали, зорко внимали Алексею. Монах как-то особенно сразу полюбил мальчика. И Андрюша проникся к нему сыновней теплотой и нежностью. Часто он возвращался с занятий с книгами, подаренными его учителем. В основном это были описания жития святых, адаптированные для детского чтения. Их дружба длилась только пару лет. По своим каким-то причинам Алексий вдруг уехал, и больше его никто не видел здесь. На вопросы мальчика за несколько дней до отъезда, почему он уезжает, Алексий скупо отвечал:

– У всякого у нас свой путь. И каждому человеку открывается как-то вдруг и карта дороги, по которой ему надо идти, и внутренний зов, которому надо следовать.

Так оно и случилось, что иконописец Алексей отправился в странствие. Куда конкретно – когда вернется – этого никто не знал, он и никому не говорил.

Григорий Илясов – преподаватель в художественной школе. У него училась Лена пять лет, закончив школу с «красной корочкой», как говорится. К нему потом пойдет учиться Андрей, когда ему исполнится десять. Лену Григорий Николаевич научил плести из ивовых веток, и она помнит, как интересно было ей заниматься под его веселые шутки этой тяжелой работой, от которой болят и чешутся потом руки. Но это было куда занимательнее, чем унылое плетение из бисера и вязание в других классах. Так казалось Лене. Ей нравилась не скучная, кропотливая работа, а именно широкий размах, в котором разом можно выразить весь свой порыв. У Григория Николаевича ей нравилось и рисовать тоже. Привлекало, как он легко и уверенно накладывал мазки на холст или, также уверенно, может даже немного резко, писал акварелью. Такое отношение к искусству – легкое, но вместе с тем глубокое – вступало в контраст с осторожностью и даже раздражающе-чрезмерным старанием других преподавателей и значительно выигрывало в глазах Лены. Григорий Николаевич для Лены был любимым преподавателем. Но у нее было недостаточно таланта и прилежания, чтобы связать свою жизнь с живописью. Это понимал и он, и сама Лена. И все же она любила иногда навещать его в этой школе. Они беседовали об искусстве, о школе, о новых порядках в ней, об учениках – обо всем. Лена приходила к нему с коробочкой сладкой пастилы (помня, как он любил ее к чаю), а потом уходила с какой-нибудь вырезанной им самим или каким-то учеником ложкой или сплетенной корзиной.

Учительница музыки Светлана Андреевна Корягина была давней подругой Ольги. Бог наградил ее талантом музыки; она прекрасно пела и играла на пианино, но не дал ей детей, поэтому она любила нянчиться с ребятами-двойняшками своей сестры Алены – Пашей и Олей. Алена всегда любила погулять, поразвлечься – ветер всю жизнь в голове. Время шло, влюбилась она в одного и уехала с ним. В письмах всё писала, плакала, но вот уж шесть лет ее и не видали. Вот как бывает. Дети остались со Светланой, и она их растила и обожала как своих собственных. Она и ее муж, сами имея скромный заработок, помогали Ольге Александровне чем могли. Лично Андрюше доставались вещи Паши, из которых он уже вырастал. Между собой мальчики особо не дружили: Андрей был открытым, веселым, общительным; Паша же был хмурым и замкнутым. Когда к Смирновым приходили Корягины в гости, ребята тяготились друг другом и старались не общаться. Сами Смирновы никому визитов не делали. Гордость не позволяла приходить с пустыми руками, а на подарки и гостинцы, как правило, средств не было. Но, тем не менее, беднота существования, нищета убранства, пустой стол с какой-нибудь картошкой и компотом не смущали нежданных гостей. Теплая атмосфера дома и искренность хозяев, наверное, заменяли всё это.

У Ольги Александровны было много знакомых. Некоторые наблюдали со стороны ее существование с любопытством зрителя, смотрящего кино: а чем же закончится? Выкрутится, выживет ли? Эта позиция была удобна и для родственников Смирновых, как ни странно. Бывает, видимо, в жизни и такое: в трудную минуту родные отворачиваются, чужие поддерживают. И многим людям Ольга Александровна благодарна за эту поддержку. За те многие годы, когда, как из болотистой трясины, из нищеты, было сложно выбраться, руку помощи подавали разные люди. Ира – продавщица круп на рынке, мать одного из учеников Ольги Александровны, которого та поддерживала в учебе. Потом настала очередь Иры. Она помогала в процессе обучения своего сына и после его выпуска, когда он уже устроился в жизни. У нее Ольга Александровна затаривалась мешками муки и крупами. Вадим Александрович – печник. Он спас Смирновых в холодное время года, когда развалилась их уже старая, прохудившаяся голландка и женщина с двумя детьми просто замерзали зимой. Андрюше тогда было три года. Вадим Александрович всё заменил, починил и ничего не взял, ни копейки. Они редко встречались на улице, и каждый раз он отмахивался на благодарность Ольги Александровны, строго запрещая ей говорить об уплате за его услугу. Старички Ефим Палыч и Варвара Петровна приходились соседями Смирновым. Эти люди всегда помогали им в трудную минуту. Если бы их не было, как часто говорила Ольга Александровна, еще неясно было бы, как бы выжили она с детьми.

Годами Ольга Александровна не имела возможности возвратить многочисленные долги абсолютно разным людям. Как часто было стыдно идти им с Леной по улице и здороваться, встречаться глазами с теми, которые им так помогли, но которым они еще не отплатили. Пройдет долгих семь лет, прежде чем в их жизни коснется луч света. Тогда опять помогут добрые люди, но уже в последний раз: дальше они уже сами. Лена уедет работать переводчиком в столицу, утром подрабатывая уборщицей в этом же офисе. В материальном плане им станет чуточку легче; они смогут отдать громадные долги, некоторые из которых они могли попросту забыть, и люди им их простили. Они продадут дом и уедут жить далеко-далеко от своей тихой, но голодной деревни. У них всё наладится. Всё будет хорошо. Но до этого еще нужно многое вынести. А пока…

Лена смотрела, как Андрей через силу заканчивает с кашей.

– Сегодня мама что-нибудь принесет вкусненькое, – подбодрила она его.

– Ээх, вот бы печенье! – не удержался, сразу воскликнул Андрей.

– Может, и печенье, – сказала Лена. – Ну да, нет, печенье – это баловство; это мама, как зарплату получит, купит тебе. А так… не знаю…

– Чего? – вопрошающе он посмотрел на сестру.

Лена не стала отвечать, пожала плечами. Она и правда не знала, какую сумму маме может дать ее сестра и что она купит на эти деньги.

– Эх, хочется… – не угомонялся Андрюша, мечтательно улыбаясь. – Знаешь, хочется… покушать… так, чтобы наесться. Чего-нибудь горяченького…

Лена улыбнулась.

– Ну, так вот ты кашу ел горячую.

Андрюша поморщился и махнул рукой:

– Это каша… Ну ее уже! А вот хочется… Помнишь, вы с мамой такие вкусные пельмешки готовили? Я еще пуговиц прятал в одну пельмешку, а кто найдет – тот желание загадывает… Вот почаще бы так!

– Ишь ты! – засмеялась Лена. – Пельмени ему захотелось! Да, почаще!

У Андрюши метнулся озорной огонек в глазах; он смущенно хмыкнул, и ямочки на щечках еще сильнее обозначились. В это время Звездочка уверенно нападала на Мышку.

– Ага, Мышка, довредничалась! – воскликнула Лена, и ребята принялись с возгласами, улыбками наблюдать за тем, как Звездочка старалась забодать маленькими рожками до предела возмущенную Мышку.

Ольга Александровна уже подходила к воротам высокого кирпичного дома. Она несколько раз позвонила в звонок и ждала, пока откроют дверь. В это время в доме быстро дернулась занавеска, и послышались шаги. Через щель Ольга заметила, как кто-то в фиолетовом спускался с крыльца. Тут же отворилась калитка, и Ольге Александровне открыла черноволосая девушка с нахмуренными бровями и не очень приветливым выражением лица. Это была дочь Ирины – Алла. Она была старше Лены на несколько лет. Почти одновременно они поздоровались друг с другом, и Алла, уже слегка улыбаясь, чтобы казаться любезной, пригласила Ольгу Александровну за собой в дом. Женщина поднялась по крыльцу. Сразу, на входе, она ощутила запах комфорта и уюта с примешанным ароматом благосостояния. Ольга Александровна успела разуться и поставить свои промокшие и потертые сапоги рядом со всей обувью – качественной, начищенной до блеска, как из-за двери вышла Ирина ее встречать.

– А-а! – воскликнула она, жмурясь и приторно улыбаясь. – Привет, привет. Кто это пришел! Как неожиданно!

Ирина была на полголовы ниже Ольги, двигалась медленно, можно сказать, неповоротливо. Две сестры протянули друг к другу руки и обнялись: Ольга – крепко и непринужденно, Ирина – слегка и сдержанно. Когда они прошли на кухню, Ольга заметила, как Алла поспешно убирала в холодильник колбасу, рыбу. Ирина, улыбаясь, пригласила Ольгу к столу, на котором стояли заварник и тарелка с галетным печеньем.

– Ой, мы тут обедали. Я такую кашу вкусную сварила – гречневую с томатным соусом. Будешь?

– Нет, спасибо, – улыбнулась Ольга, но отчего-то чувствуя, как холодок пробежал по коже.

– Тогда, может быть, чаю? Алла, поставь чай кипятить.

Женщины стали говорить обо всем и ни о чем. Разговор двух сестер был более похож на беседу малознакомых людей, которые обмениваются приветливыми улыбками, а сами погружены в свои собственные мысли. Ольга объяснила свою нелегкую ситуацию и сказала, что ей нужно одолжить немного денег. При этом она напомнила, что еще, да, не отдала деньги за тот раз, когда Ирина одолжила ей сто рублей. Но она сможет отдать, как только будет возможность. Ирина нетерпеливо выслушала ее и стала говорить:

– Ой, да, Оль, и не говори, – вздыхала и закатывала глаза Ирина. – Жизнь сейчас очень тяжелая. Вот у меня сейчас тоже совсем нет денег. Откуда? Я вот сейчас, это какой-то кошмар, по больницам постоянно хожу. У меня же инвалидность, ты знаешь. Вот стояли в тот раз в очереди с Аллочкой часа три за пенсией. Это с моими-то больными ногами! Ну получила я эти деньги… И что ж ты думаешь: всё спустили. Всё на ремонт, до копейки. Ты бы видела, что здесь было! А сейчас хоть дом на дом стал похож, и не стыдно.

– Да, что ты, Ирин, – улыбнулась Ольга. – У тебя всегда дома так комфортно, так уютно. Я и не припомню, чтоб было что-то не так… Вот у меня… Уже несколько лет нет возможности обои новые поклеить, что ж там до ремонта…

– Нет, нет, – немного раздраженно перебила ее Ирина. – Тут всё в жирных пятнах было, тут края обтрепались. Сейчас вот, конечно, другое дело. Видишь, мы здесь такими поклеили, а здесь – вот так, – говорила Ирина, и лицо ее лучилось, когда она указывала рукой на изменения в своем жилище.

Чай Алла уже разливала.

– Ты с сахаром будешь или с вареньем? – спросила Ирина, хотя прекрасно знала вкус сестры. Не дожидаясь ответа, она продолжила сокрушенно:

– У нас только Петр с сахаром пьет. Мне вот нельзя, без сахара пью, Алла не любит… Да и дорого это…

Ольга с трудом выдохнула и сделала глоток чая без ничего. Она почувствовала, как словно комок в горле застрял.

– Ирина, ты ж прости, отдам тебе сто рублей твои, когда…

– Да не переживай, – перебила ее Ирина с такой улыбкой, что, наверное, в этот момент ощущала себя сестрой милосердия. – Отдашь, как только сможешь.

– Спасибо, – усмехнулась Ольга.

– Так, а что у тебя-то творится, что на работе? Я всё никак не спрошу…

– Да как, – начала Ольга. – Зарплату всё никак за сентябрь не выдадут. Дали вот две недели назад 200 рублей, бросили как собакам… Женщины, что у нас работают, у них хоть мужья получают хорошо, а я одна на себе тащу…

Ирина недовольно нахмурила брови и даже немного отвернулась. Она любила жаловаться на свои проблемы, придумывала, находила их, если их не было, и не терпела слушать других.

– Так, а кто же тебе мешает быть не одной? – спросила она вдруг.

Ольга недоуменно посмотрела на нее.

– Тебе ли не знать, почему я так живу? – спросила она.

– Да ну а что? Вышла бы замуж за кого – и поддержка материальная, мужчина в доме – не так тяжело. А то что ты выбираешь там чего-то… Женщина терпеть должна. Вон… Оглянись вокруг, что? Это у меня Петя еще положительный, и то у него бывает… А других? И похуже есть мужья, и лупят, и ничего – живут.

– Так мне какое дело до всех? – сурово спросила Ольга. – Я по своим правилам живу. И жить хочу по совести.

– Ой, ну вот и сиди со своей совестью! Совесть-то что? На хлеб ее будешь мазать? – воскликнула Ирина.

– Не могу я ни с кем… не представляю даже. Как умер мой, Царствие ему Небесное, – Ольга перекрестилась. – Я и думать не могу о таком. И как ты представляешь себе? Вот за мной Степка, Олега друг, ходит уж какой год. И человек он хороший, порядочный, деловой. Да, а что мне с того? Я живу сейчас – я свободна, понимаешь? Жить с постылым, с нелюбимым – муки одни. Есть женщины – у них всё «стерпится – слюбится», у меня вот не стерпелось. И я не хочу сейчас про Олега ничего дурного сказать, упаси Бог. Но не любила я его. Семнадцать лет полюбить старалась, искренне старалась. Эх! Сядешь вот так подумаешь, а сердцу больнее только от того, что вот он – добрый, добрый, а не любишь! И у меня дочь взрослая; как ей комфортно что ли будет жить, когда чужой мужчина будет в доме? Да и я так не могу: из расчета, что, вот, мол, потому что одна. К человеку это несправедливо будет, нечестно. Нельзя так. Дешево это как-то. И дети как будут к новому отцу привыкать? Лена уже взрослая… Андрюша не младенец. Нам с детьми тяжело в материальном плане, зато дома гармония и благодать, на душе спокойно. Дети должны расти в здоровой обстановке.

– Ну, Оля, – поджав губы, сказала Ирина. – В материальном плане-то, говоришь, вам трудно, а Лену свою в университет учиться устроила.

Теперь Ольга ясно заметила неприязнь Ирины.

– Так что же, – удивленно вскинув брови, спросила Ольга. – Лена на заочном учится. На дорогу, да, нужно денег… и там ведь несколько дней остановится…

– А поступала как? – перебила ее Ирина и хитро улыбнулась.

Ольга недоуменно посмотрела на нее.

– Как поступала? Училась, день и ночь училась. Приехала экзамены сдавать – и поступила.

Ирина передернула плечами; она будто бы не верила Ольге, твердо была уверена, что поступление Лены не обошлось без каких-то ей неизвестных сбережений и связей. Ее-то дочь Аллу еле устроили в техникум на специальность, которая ей была неинтересна. Хотя, впрочем, Алла относилась к числу тех людей, которым заведомо ничего не интересно. Большие амбиции, пустые души – про таких можно сказать.

Сколько ни виделись Ольга и Ирина, в их разговорах всплывали одни и те же темы. Постоянно. Так это было странно, когда две сестры должны поддерживать друг друга, вдруг становятся чужими. Правильно ли это? Конечно, нет. И почему так происходит – неизвестно. Первые штрихи этих разногласий Ольга помнила еще из молодости. С того периода, когда обе они повзрослели. Ольга была красивее Ирины: стройнее, ярче. Она припоминала один очень странный эпизод: они собирались тогда на танцы (как говорили раньше, а не на дискотеку). Ольга попросила одеть одно из платьев Ирины, которых у той было более чем достаточно. Это было красивое коричневое платье с кружевными рукавами. Ирина была маленькая, полненькая, и это платье сидело на ней нелепо, поэтому она никогда и не носила его. Когда же одела его Ольга, Ирина разом пасмурнела. Платье облегало высокую, стройную фигуру Ольги, подчеркнув белую лебединую шею и будто с шелковым отливом темно-русые волосы. В этот момент, когда девушки стояли около зеркала, зашел Петр – жених Ирины; он увидел Ольгу и промолвил только: «Красивое платье», а приобняв Ирину, сказал, что они с ребятами ждут их на улице. Как только дверь захлопнулась, Ирина стала психовать и говорить, что она передумала куда-либо идти. Ольга поняла, в чем дело, и сняла платье, сказав, что оно ей немного жмет и она оденет что-то другое. Ирина схватила платье и, разрывая его хрупкую ткань, начала плакать и злиться на Ольгу.

Ольга Александровна шла обратно той же дорогой, через те же ухабы и грязь, только хорошо, ветер в этот раз не дул в лицо – он дул в спину и так, словно подгонял ее. В ее голове не было никаких конкретных раздумий; это было состояние подавленности, раздавленности… Одна мысль так и плясала в мозгу – как накормить своих детей. Она же подходила к деревне. Вот ее дом. Оставалось метров сто… ноги ее просто уже не держали. Темные с проседью волосы выбились из-под платка и развевались по ветру; зеленые глаза словно стали еще светлее, будто их изумрудный оттенок вымыли слезы. Резкая морщинка между бровями придавала лицу этой женщины постоянно вопросительно-строгое выражение. Но двигалась она всегда прямо, не сутулясь. И никто не видел ее слез, кроме ее собственной дочери.

По дороге ей встретилась Аниськина Верка. Маленькая коренастая мордовка с хитрыми, бегающими глазками на полном лице. У нее было две коровы и самые вкусные сливки. Утром, вечером она работала; ей помогали двое сыновей, муж работал на заводе. Вечерами или когда решала передохнуть, она сидела с бабами на лавке и сплетничала. Ольга Александровна, погруженная в свои заботы и мысли, проходила мимо нее и двух еще баб, имевших на своих лицах любопытно-тупое выражение, особенное для некоторой группы людей невежественных и интересующихся только как поспать, пожрать, содрать много денег. Никаких других интересов нет, и присутствие у кого-то внимания к наукам, нравственности, культуре просто вызывало у них смех.

– ОльКА! – услышала Ольга Александровна, как окликнула ее Верка с этим ее «Оль-Ка!», где «ка» с ударением на последнем слоге произносилось особенно растянуто. – Ты чаво это идешь, как курица сляпая: не здороваешься, – грызя семечки, спросила Верка, при этом смачно выплюнув кожуру.

– Здравствуйте. Да, вот, задумалась… не вижу, – вежливо улыбнувшись, промолвила Ольга Александровна и побрела дальше.

Бабы заерзали: было скучно, хотелось пообсуждать кого-то, и вот, скажем, нашли дичь. Верка поднялась с лавки, опять окликнув «Олька!», и, раскачиваясь из стороны в сторону, сделала два шага навстречу к Ольге Александровне.

– Эх, чаво я тебе сказать хотела. А вот, Олька, слушай… Сколько не пройду мимо твоего дома, всё думаю: вот учительница ты… такая прям интилягентная вся… а наличники у твоего дома не покрашены. Ты покрась наличники-то… а то срамно. Идешь, а окна как дырки… И кто? И учительница тама живет…

Бабы переглянулись и с жадностью, хитро сверкая глазами, казалось, еще быстрее защелкали семечками и стали слушать. Что, собственно, побудило Верку выступить с такой речью, оно и не ясно. Ольга Александровна, как это ни странно, эту категорию людей очень раздражала своей любезностью и нежеланием вступать в какие-либо сплетни.

Ольга Александровна опешила. И, стояв до того вполоборота, теперь повернулась всем корпусом и, немного расширив глаза, спросила:

– Так и что, что я учительница, а наличники у меня не покрашены? Будет возможность – так и покрашу, а что такое?

– Так… ты покрась, а то как это учительница же… стыдно.

– Ну так я спрашиваю: и что с того, что я учительница? Я не пью, не ворую, честно работаю. Что мне стыдиться?

– А вона идешь, как дырки… – не унималась Верка.

– Да так и что? Тебе какая разница? – заливаясь румянцем, воскликнула Ольга Александровна. – Тебе-то что? Что же, по-твоему, учительницы миллионы зарабатывают? Покрашу, когда посчитаю нужным. А ты не лезь.

Ольга Александровна развернулась было, а Верка снова:

– Да, ты не кипятись, Оль-кА! Чаво злишься?.. А сколько получаешь-то?

– Так, а что я тебе на этот вопрос должна ответить?

Верка заморгала глазами.

– А да чаво бы не ответить, Олька. Чаво скрываешь-то? – переглянувшись с бабами, она подмигнула и сказала, улыбаясь: – Авось, оно и правда миллионы ворочаешь, поэтому не говоришь.

Бабы захихикали, и Верка, скалясь, смотрела на Ольгу Александровну.

– Я в твои дела не лезу, так и ты в мои не лезь, – спокойно, но громко сказала Ольга Александровна. – И от того, что у меня не покрашено, я тебе отвечать не обязана. Ты мне не поп, а я не на исповеди.

– Да, Олька, да что ты злишься, – растягивая слова, говорила будто снисходительно Верка, продолжая скалиться.

Ольга Александровна метнула на нее взгляд зеленых глаз, и черточка между бровями только еще больше обозначилась:

– Для кого-то я Олька, а для кого и Ольга Александровна; а вот ты как была Веркой, так Веркой и останешься!

Оставляя за спиной уже другие замечания, Ольга Александровна пошла к дому. За всей этой сценой наблюдал сухой старичок; он поблизости жил со своей женой, Ефим Палыч звали его, или просто дед Ефим. Детей они с женой всех выпустили – как птички из гнезда выпорхнули, оставив стариков. Иногда навещали их, да деньгами помогали. Ефим Палыч старичок был хороший, но иногда находило на него, и шел он пытать выпить у кого-то. Жена его, зная его слабость, денег ему не давала, но никогда не ругала. Только пожурит немного или расстроится и не разговаривает; тогда Ефим Палыч ходит вокруг да около, стыдно ему, а ничего поделать с собой не может. Вместе они с двадцати лет, как два голубя, друг в друге души не чают. Скучно когда особенно было Ефиму Палычу, он часто приходил к Ольге Александровне и сидел подолгу у них дома, а старушка его Варвара Петровна – очень набожная – всегда то его забирала и угощала детей чем-нибудь вкусненьким. Она, да еще пара людей, были единственные, у кого Ольга Александровна просила взаймы и которые никогда ей не отказывали. В этот раз она и так уже много им задолжала; это ее и побудило пойти повторно к сестре, после чего она твердо решила ей всё отдать и больше никогда не обращаться за помощью.

– Эх, кулема, – он всегда так ее называл и обращался как с дочерью родной. – Да ты не обращай на них внимания, – поймав за рукав ее, сказал старичок. – Они дуры, чаво ты…

Ольга Александровна в ответ сжала его руку и, силясь улыбнуться, отвернулась и пошла прочь. Ефим Палыч понял ее молчание; достаточно было посмотреть в эти зеленые глаза с навернувшимися слезами.

– Э-э-э… кулема! – покачал головой Ефим Палыч и, проводив ее взглядом до калитки, продолжил свой путь. Проходя мимо баб, он трясущейся рукой грозил им:

– Эх, бестолковки! Дуры вы этакие! Оле чаво тут наговорили? Лезете в чужие души ухватами своими мерзкими и ковыряетесь! Дурки! И не стыдно? Баба эта – с вами не сравнить! Как львица львяток своих растит; растерзать бы ей вас, гиен хохочущих, да мараться-то неохота! Ээх!

– Ты иди, дед, – хохоча, отвечали бабы. – Иди да не больно-то выступай! Потом будешь ходить просить водки – мы тебе не дадим. И тетке Варваре про тебя расскажем, пусть запрет тебя на сто замков.

– Бестолковки! – махнув рукой, промолвил дед и побрел дальше, всё еще продолжая себе под нос что-то говорить.

Время-то было уже обеденное. Ольга Александровна вернулась домой. Андрей кинулся к ней, потом по привычке смотреть, что в сумке.

– Андрюш, ничего не принесла, – устало и виновато проговорила Ольга Александровна.

– Ничего, – тихо пролепетал Андрей и, потупив глаза, уселся к матери на колени.

Ольга с Леной обменялись улыбками, словно подбадривая друг друга.

– Чего делал-то сегодня?

– Читал, стихи учил…

– Выучил?

– Выучил. Еще, – уже более оживленно начал мальчик, – еще со Звездочкой играл. Мы с Леной ее в дом пускали на чуть-чуть. Как они с Мышкой играли!..

И тут мальчик взахлеб принялся рассказывать все приключения Звездочки. Ольга Александровна с нежностью смотрела на него; иногда она отвлекалась и не слушала его, думая всё о своем, не переставая перебирать его льняные волосики.

Андрюша потом побежал в комнату играть. Решил порисовать. У него была пачка цветных карандашей, которые ему подарила мамина знакомая. Он долго думал, что нарисовать, и нарисовал Звездочку, потом Муську, потом их вместе, потом Звездочку на крыше дома и якобы она бьет копытцем, и оттуда, как в сказке, камешки цветные. Он слышал, как скрепит карандаш по поверхности бумаги, и приглушенный мамин и Ленин разговор. Потом мама куда-то собралась и ушла.

– Куда мама ушла? – спросил Андрюша, не отрываясь от своего занятия.

Лена не ответила; тогда он, думая, что она не слышит его, подошел к ней на кухню. Лена смотрела в окно. Он окликнул ее, и она, отрешенно смотря перед собой, поглядела на Андрюшу.

– Где мама?

– Сейчас придет. Пошла Муське сена еще дать.

– Мы сегодня пойдем гулять?

Лена, задумавшись, смотрела словно сквозь него. Встрепенувшись, она ответила:

– А, да… вечерком.

Андрюша вернулся в комнату, читал сказки Андерсена. Мама вернулась. Они с Леной опять о чем-то говорили, а потом мама вновь, затворяя за собой дверь, сказала: «Не выходите сейчас». Андрюша, погруженный в чтение, только как фон воспринимал их разговор с Леной, но эти слова прозвучали как-то особенно… И мальчику, читавшему в этот момент сказки, они даже показались таинственными. Дверь закрылась, а он подбежал к Лене:

– Почему мама сказала не выходить?

Андрюша повторил свой вопрос. Лена внимательно на него поглядела. А потом, делаясь вновь уверенной, резко ответила ему:

– Сказала и сказала. Захотелось так сказать.

Андрей вроде удовлетворился таким ответом. Но сердечко его было неспокойно. Впрочем, это ощущение улетучилось буквально через минуту, как это бывает у детей.

Андрюша прилег спать. Когда проснулся, в доме приятно пахло чем-то съестным. Протерев глаза, он направился на кухню. Было холодно после сна. На улице уже стемнело. Сейчас рано ложились сумерки – близилась зима. Завернутый в одеяло, с всклокоченными и вспотевшими волосиками, Андрюша появился на пороге. Мама и Лена сидели за столом и возились с тестом.

– Проснулся? – улыбнулась ему мама. Ее лицо поражало своей измученностью, усталостью. Казалось, она не спала несколько суток подряд: была бледна, глаза смотрели вяло, сонно, болезненно.

– Что это вы делаете? – спросил Андрюша.

–Пельмени лепим.

Мальчик издал возглас восторга: мяса он не ел целый месяц.

– Ой, я тоже хочу. Мама, а печеньки ты не купила?

– Нет, солнце, на печеньки денег у меня не было.

Ольга Александровна встала из-за стола. Лена обратила на нее вопросительный взгляд.

– Я пойду козу подою. Поздно уже, – ответила Ольга.

Лена отряхнула руки от муки и сказала:

– Нет, сиди. Я сама схожу, ты и так сегодня набегалась.

Ольга Александровна отрицательно покачала головой.

– На воздух всё равно хочется. Пойду.

Лена взглядом проводила ее до дверей. Закрылась дверь.

– Мама такая грустная, – проговорил задумчиво Андрей.

– Да, – согласилась Лена и закусила губу. – Послушай меня, Андрюш, нужно кое-что тебе сказать. Ты уже взрослый мальчик, разумный, ты должен понять…

Андрюша выбежал в сени. На столе стояло парное молоко, накрытое полотенцем, но мама до сих пор не заходила в дом. В углу около раскрытой двери на террасу лежала в тазу черная шкурка. У Андрюши мгновенно свело скулы и запрыгали губы; он, зажмурившись, отвернулся. Сбоку от себя, в глубине террасы, он увидел маму, сидящую в старом кресле. Подперев рукой голову, она словно подпирала весь груз дум и забот, и смотрела на Андрюшу. Встретившись глазами с Андрюшей, тельце которого вздрагивало от сдерживаемых рыданий, она с мукой отвернулась, закрыв голову руками, издала глубокий вздох. Маленькие ножки затопали по половицам, и Ольга Александровна ощутила крепкое объятие детских рук и жаркое прикосновение мокрой щечки.

– Мама, мамочка, – плакал он. – Не расстраивайся. Я всё понимаю.

Лена, наблюдая за ними из-за двери, позвала в дом под предлогом того, что нечего сидеть в холоде.

В этот вечер, как только уснул маленький Андрюша, постоянно вздрагивая во сне, женщина с резкой морщинкой меж бровей и обеспокоенным взглядом зеленых глаз, положив голову на колени своей дочери, держала ее за руку, а та нежно гладила свою маму по голове, перебирая седые пряди волос. Маленький мальчик, вздрагивающий во сне, проснется утром и уже всё забудет, если только иногда будет с грустью вспоминать о своей милой Звездочке. Он любил эту резвую, озорную козочку, такую смышленую и напоминающую повадками скорее какого-то доброго щенка, чем козочку. Но дети, как правило, всё очень близко воспринимают к сердцу и всё-таки очень быстро забывают. Бог наградил их этим даром, чтобы меньше страдали его ангелы. И этот мальчик забудет. А эта женщина, на долю которой свалилось столько испытаний, никогда не забудет всего этого.

С надеждой на лучшее она перебирала все возможные варианты, чтобы этого не случилось. Но деньги, взятые в долг у разных людей, были потрачены. А на столе , кроме как хлеба и каши, уже давно ничего не было.

Ольга сама с детства очень любила животных, и сейчас хотела оставить Звездочку, чтобы она выросла и так же, как и ее мама, могла давать молоко. Тем более и к ней относились ни как к скотине, а как к члену семьи, равно как и к Мышке, и к Муське. Но занимать по третьему кругу у знакомых было просто уже немыслимо, тогда она направилась пригласить мужика, чтобы тот пришел зарезать Звездочку. Здесь, в округе, принято, если не деньгами, то водкой платить за такие услуги; Ольга Александровна решила попробовать уговорить подождать. Найдя деревенских мужиков, сидевших во дворе соседа Степана, – справляли рождения у внука, – Ольга поняла, что ее попытки тщетны. И правда, мужики, смеясь и скалясь, требовали поставить им бутылку за это дело. Но Ольга знала, что в таком состоянии даже и не стоит их просить это делать. Она шла обратно. Позади весело горланили песни; вечер был теплый и мягкий. Только в душе этой женщины гремела мрачная туча. Как поутру, погрязая в ухабах, шла она тогда по ровной тропе и спотыкалась от усталости.

Как послушно побежала молоденькая козочка за своей всегда ласковой и нежной хозяйкой, заглядывая ей в лицо и задорно подскакивая на своих ножках-пружинках, ожидая новых игр, забав… как это всегда было. Как теперь забыть, то, как, уводя ее за сарай, Ольга прятала за спиной топор… и эти глаза, вмиг осознавшие, что происходит, но не понимающие: «Почему?..», «За что?..»

Легко ли было ей это совершить? Ей, с детства растущей в семье, лишенной обычной деревенской дикости и грубости, в семье, где всегда любили животных, где среди книг, картинных репродукций раздавались голос отца, цитирующего стихи, и мамин, поющий песни?

Но, чтобы накормить своих детей, пришлось закупорить глубоко-глубоко свою женскую слабость, это хрупкое «не могу», и пойти на жестокость. Жестокость, движимую необходимостью. Как хочется порой накрыться унынием и раствориться в страданиях, но нужно быть сильной.

Одни скажут: жизнь играет с нами как с игрушками; другие – Бог посылает нам испытания. И то и другое, наверное, неразрывно связано друг с другом. Люди, как колосья в поле: налетит ураган – одни подогнутся и сломаются, другие выстоят натиску бури и будут расти дальше, пока в один прекрасный день не встанет солнце из-за тучи и не позолотит лучами уже созревшую пшеницу.