Жизнь в подарок

Глава 1

В самом центре столярной мастерской, которая являлась совмещенной с кабинетом труда комнаткой, стояла новая, только что изготовленная деревянная вешалка для верхней одежды. Высокая, покрытая свежим лаком, на широких ногах, с большим количеством крючков на разных высотах. Все, как заказывала директор школы. Она же эту работу и принимала.

- Золотые руки у тебя, Василий Кузьмич! Ладная какая вещица получилась! – Анна Петровна, уже несколько десятилетий возглавлявшая Почепскую среднюю сельскую школу, была явно довольна изделием – и всю жизнь так было, сколько ты тут уже ребятишкам труд преподаешь?.. дай бог тебе здоровья!

Василий Кузьмич, мужчина лет шестидесяти пяти, высокий, с полностью покрытой пусть и седыми, но густыми волосами, головой, статный, но с потухшими глазами, полными какого-то внутреннего спокойствия, или умиротворения, которое происходит не от большого счастья, но от усталости и смирения, стоял перед директором и явно волновался, желая о чем-то поговорить. Тогда ему казалось, что во время войны, в которой ему довелось в полной мере поучаствовать, не всегда было так страшно.

- Аннушка, я вот что хотел… - начал он разговор, запинаясь – отпусти ты меня, июнь же, каникулы… уволиться я хочу.

В залитой солнцем, немного пыльной комнате, повисла густая тишина.

- Кузьмич, да как же.. а труд?.. ребятишки…

Доводы Анны Петровны были Василию Кузьмичу известны, понятны, и не слишком приятны. Он точно знал, что свою работу он любит, и точно так же его любят ученики, много чему от него научившиеся. Школа, пусть и сельская, была большая, девять месяцев в году шумная, и на хорошем счету у областной администрации, а руки у самого Василия Кузьмича были и правда золотыми – столяром он был, что называется, от бога.

Но усталость, временами накатывавшая апатия, грусть – все это давало о себе знать, выражаясь во все большем желании остаться дома, гулять и жить в спокойствии. На пользу делу такое пойти не могло.

По окончании сложного для обеих сторон разговора, Василий Кузьмич, которого всё село чаще называло просто по отчеству, с легкой грустью закрыл свой кабинет на ключ, отполированный его же руками в тех местах, где прикладывалась сила при повороте в замке, сдал его завучу, повесив на крючок, торчавший из большой картонки у стены, и вышел с территории школы, оставив за плечами почти двадцать лет жизни. Грусть была по этим годам, но в отношении своего будущего он скорее чувствовал радость, ожидая более размеренного течения времени.

Лето, полностью захватившее село, кричало в окрестностях домов голосами детей, освобожденных от школы на долги месяцы, пылило по центральной дороге стадом коров, шедших на обеденную дойку на свою ферму, шумело тракторами в полях, сеявших каждый своё, шелестело листьями в кронах деревьев у дома Кузьмича, куда он и зашел, вернувшись из школы.

Дом, по сельским меркам большой, хороший, был ухожен, вошедшему сразу было понятно, что хозяин в этом доме есть, а вот хозяйки… ее здесь не было уже давно – жену свою Кузьмич похоронил лет десять назад, проклятая болезнь оказалась сильнее и любви, и таблеток, и врачей, и даже заговоров местной знахарки бабы Дуни, к которой все село, да и соседние, водили мужиков от запоев шептать. Из запоев кое-кто выходил, а вот супруга… однако, это уже отболело, и страшная, жгучая, непереносимая боль, пришедшая в день смерти любимой, давно сменилась непроходящий печалью, сожалением, вечной грустью и постоянными разговорами с Сашей, как он ее называл с первого дня знакомства. Любовь же не прошла – она осталась в фото, которые висели на стенах и стояли на столе, делая каждую трапезу одинокого мужчины совместной, теплой, почти как в те времена, когда на месте фотографии, выцветшей и немного свернувшейся по краям, сидела сама Саша, до очень взрослых лет молодая, с веселыми глазами и тихим, очень женственным голосом.

Следующее утро, солнечное и раннее, застало Кузьмича в рейсовом автобусе – он собрался посетить районный центр, зайти на рынок, посмотреть и приобрести кое-что для своей новой, спокойной, тихой, пусть и одинокой жизни – обновить коллекцию рубанков, лезвий к ним, прочей мелочи, купить пару электроприборов – утюг сгорел уже давно, и по заключению самого Кузьмича – в этот раз уже безвозвратно.

Рынок был бойким, многоголосым, толкающимся и торгующимся до последнего слова и капли пота. Время в таких делах летит незаметно, и Иван Кузьмич, уже после обеда, выходил с территории пустеющих торговых рядов, довольный своими покупками. У самого выхода, прямо в воротах, стоял парень, совсем молодой, не сказать маленький, лет десяти, и всем и каждому предлагал что-то, что находилось в объемной, особенно в сравнении с самим парнем, коробке, стоявшей перед ним, на земле. Заинтересованный, Кузьмич подошел поближе.

- Что там у тебя, малец?

- Дяденька, купите щеночка, хоть за копеечку заберите, мать сказала утопит, если не продам… - подвывая, ответил продавец, и только сейчас Кузьмич заметил, что глаза у парнишки влажные, очевидно, от неудачной торговли и волнения за судьбу подопечного.

Из коробки, снизу вверх, на Кузьмича смотрел несуразный, странно сформированный щенок, патлатый, с ушами, нависавшими над глазами и почти полностью закрывавшими их, с не по возрасту длинными лапами, но небольшим телом, с шерстью как минимум трех видов окраса, местами сменявшейся проплешинами. Сидел он на задних лапах смирно, но активно водил носом, пытаясь унюхать все, что только могло ему попасться в воздухе.

Кузьмич наклонился и взял щенка на руки. Тот прильнул к его груди, снова начал втягивать запахи черным носом, хвост же метался из стороны в сторону, почти со свистом рассекая пространство. При ближайшем рассмотрении было заметно, что глаза у собаки закрыты какой-то поволокой, плотной, мутной, молочного цвета, явно выдававшей слепоту животного. Однако, активности щенка это никак не мешало – как только Кузьмич убрал руки от глаз слепыша, тот вцепился в его указательный палец, но не с целью укусить, а, скорее, дать понять, что он не выпустит этот палец из пасти уже никогда, как и не отпустит от себя этого человека, чем-то запавшего ему в его маленькую, молодую собачью душу.

- Сколько, ты, говоришь, хочешь за этого красавца?

- Да хоть за рубль, убьет же его …

Кузьмич порылся в карманах и достал купюру, намного превосходившую номиналом указанную парнишкой цену.

- Дядька, это много – замялся продавец.

- Ты думаешь я собаку у тебя покупаю? Нет, малец, я у тебя друга лучшего покупаю…много это за такое, как думаешь?

Парень замялся, уставившись на Кузьмича еще мокрыми глазами, явно не понимая, что происходит, и не шутка ли это.

- Ну, вот и ладно, значит, договорились – Василий Кузьмич решил не длить разговор, смысл которого продавцу за малостью лет был непонятен.

Весь путь домой новый питомец Кузьмича просидел у того под рубашкой, вертясь по сторонам, как будто он мог что-то там разглядеть, жадно нюхая все вокруг, и пытаясь при каждой возможности снова ухватить маленькой пастью палец своего теперь уже полноправного хозяина, как будто гарантируя себе то, что его не выбросят снова на улицу. Такая жадность жизни и активность тронула Кузьмича, возможно, глубже, чем он сам мог от себя ожидать.

За следующие несколько дней у пса появилось большое количество обновок – во-первых, в доме, возле кровати самого Кузьмича, красовалось новое спальное место, исполненное из дерева, явно на вырост, укомплектованное мягким матрацем из свежего сена и куска ткани. Рядом с крыльцом стояла абсолютно новая, свежевыкрашенная будка, внутри которой лежал такой же матрац, предлагая щенку выбор места ночлега. Но самое главное, у него появилось имя – даже не кличка, а именно имя, ведь Кузьмич, понимая, что теперь пес – самое родное ему существо, стал называть его Родей. За несколько дней Родя понял, что это – обращение к нему, и начал на него отзываться.

Узнав о таком событии, как появление у Кузьмича питомца, все село потянулось посмотреть на животное. Все реагировали сдержанно, спокойно, чаще весело, но гроза всех сплетен районного масштаба Глашка, тетка лет сорока, но выглядевшая заметно старше своих лет, полного и точного имени которой не знал даже почтальон, который выдавал ей пенсию заслуженной доярки по выслуге лет, не удержалась, и высказалась:

- Экоего ты себе кабыздоха притащил, Кузьмич! Страшный, нескладный, даже цвета не пойми какого, еще и слеп!

- Так ты, Глаша, не в зеркало смотри, а на пёсика… - Кузьмич не дал в обиду щенка.

Глаша, вспыхнув, как факел, забубнила какие-то проклятья и выскочила из дома.

Ближайшие недели, полные для Роди сытной пищи и прогулок на свежем воздухе, явно пошли ему на пользу – шерсть стала ровной, начала переливаться на солнце и обрела единый, темно-стальной цвет. Тело также догнало в своем размере лапы и морду, и щенок оказался красивым, статным, озорным и веселым псом. Единственное, что немного мешало – это слепота, которая не давала покоя хозяину.

Намаявшись самолечением по рецептам старых книг и заговоров бабы Дуни, ранним октябрьским утром Кузьмич явился на прием к своему старому другу, ветеринару, который жил и работал в том самом районном центре, на рынке которого Родя и обрел своего нынешнего хозяина.

Пожилой врач долго смотрел пациента, который, надо заметить, был настроен весьма осторожно, в силу того, что по врачам ходить не привык, и вынес вердикт – слепота временная, приобретенная, от сильного голода в раннем детстве, и может быть побеждена уколами, таблетками и мазями, которые были сразу приобретены Кузьмичем, а также добрым словом, лаской и хорошим содержанием собаки, что уже было в наличии.

За этой поездкой в город последовали недели терапии, распорядок которой Кузьмич соблюдал неукоснительно и строго – все только так, как предписал врач. Укол, таблетка, мазь дважды в день, прогулки, а также еда, которой Родя, по своей привычке из голодного и холодного детства, радовался каждый раз, как будто это был последний прием пищи.

Такое отношение к лечению, ласка и забота со стороны хозяина, да и участие самого Роди во всем, что с ним делали заботливые руки Кузьмича, полностью, как-то без оглядки доверявшего старику, дали свои плоды – по первому снегу, белому и пушистому, каким бывает снег только вдали от городов, бегал красивый, взрослый, полностью развитый пёс, с прозрачными, ясными, умными и очень красивыми голубыми глазами. Внешний вид собаки настолько сильно изменился в лучшую сторону, что соседи по селу стали в шутку подозревать Кузьмича в том, что он в тайне от всех сменил питомца. Однако, добрый нрав и дружелюбие щенка, уже превращавшегося во взрослую собаку, импонировало всем жителям села Почеп, и долгие прогулки, которыми стала знаменита пара Кузьмича и Роди, всегда привлекали внимание и нежность очевидцев. Важно заметить, что даже Глашка, весьма грубо отозвавшаяся о Роде при знакомстве с ним, теперь тоже демонстрировала скорее благосклонность, пусть и сдержанную, нежели отвращение. С Кузьмичем же, после его шутки в ее адрес, отношения были по-прежнему сложные.

С течением времени выяснился и талант собаки, который сразу же после своего открытия прогремел на весь район.

Ближайшей весной, как только хозяева начали выгонять своих коров на выпас в поля, произошла большая неприятность – та самая Глаша, вечером, при разборе коров по домам, не досчиталась молодой телки, родившейся зимой. Хозяйка бегала по округе и причитала, что беднягу сожрали волки в лесу, что было весьма вероятным исходом. Гулявшие в это время мимо Кузьмич и Родя оказались вовлечены в скандал. Родя, всем своим видом выражая заинтересованность, осторожно подошел к Глаше, и вдумчиво понюхал веревку, которую хозяйка, приготовившись вести домой свою молодую подопечную, держала в руке. Отойдя на пару шагов от скопления людей, Родя поводил носом, после чего неторопливо затрусил куда-то в сторону пролеска, мимо которого гоняли сегодня коров на поля. Заметивший это Кузьмич последовал за ним. Поплутав по оврагу и пару раз смачно провалившись по уши в гнилую после зимы воду, Родя с радостью для себя обнаружил застрявшую по шею в такой же воде и глиняной топи телку, весьма озадаченную, тихо мычавшую, полностью обессиленную.

Радости Глаши, да и всех участников стихийного собора, не было предела. Родю, не смотря на страшную вонь и грязь, комьями свисавшую с его совсем еще недавно чистой шерсти, каждый пытался погладить и приласкать. Глаша даже чмокнула его в нос, громко назначив его спасителем любимой живности. Сам Родя благодарность жителей Почепа принимал радостно, активно, поскуливая от удовольствия и огромного внимания. Кузьмичу пришлось взять того за ошейник, чтобы увести домой.

Очевидно, пёс, проведя ранние месяцы в условиях слепоты, сильно развил прочие навыки – обоняние и слух. С приходом же зрения в худшую сторону уровень его навыков ни по одному параметру не изменился. Таким образом, собака приобрела даже для своего мира очень сильные, выдающиеся способности.

Глаша с того дня отношение своё к собаке и к Кузьмичу полностью изменила, и стала следить за тем, чтобы у обоих на столе не переводилось свежее молоко и сметана, которую она сама делала в нехитром приспособлении – сепараторе, ревущем при работе, как ракетный двигатель.

Слава же о том, что Родя может найти все, что угодно и кого угодно в любой точке района, полетела по всем соседним селам. Подвиги четырехлапым следопытом совершались еженедельно, за что односельчане и жители окрестных поселений умели быть благодарны – жил Родя и до этого вполне неплохо, а теперь вообще не знал отказа в ласке, игрушках, часто самодельных, пище и запрещенных сладостях, которые, по общему мнению ветеринаров, собакам вредны. Все это неслось в дом Кузьмича почти круглосуточно.

Такими же темпами фигура Роди обрастала народным фольклором. Иногда доходило до откровенных мифов, свидетельствовавших о том, что он помог насмерть пьяному пастуху сельского стада, уснувшему прямо на коне, добраться до дома, ведя лошадь под уздцы, держа уздечку в пасти. Кузьмич к таким басням относился с юмором, при том, что в факт доведения лошади Родей до дома он охотно верил, а вот в то, что пьяный пастух мог удержаться в седле на протяжении нескольких километров – с трудом.

Однако, многие подвиги шерстяного Геракла были подтверждены фактически. Как-то зимой он и правда не дал двум ханурикам, жителям Почепа, замерзнуть насмерть в снегу, заставив лаем и легкими покусываниями пьяную парочку дойти до своих домов поздним вечером из соседней деревни. Опасность заснуть в снегу и действительно умереть была вполне реальной, не говоря уже о случайной встрече с волками. Старики рассказывали, что и такие случаи бывали, и с весьма неблагоприятным исходом для людей.

На следующий год Родя, гуляя в ближайшем лесу, облаял незадачливого медведя, который, возможно, шел за грибниками, чем, по их же заверениям, так же их спас. За это перед дверью в дом Кузьмича, раз в пару осенних недель, образовывался средних размеров мешок с белыми грибами.

В таком ключе шли годы, дарившие Роде всеобщую любовь и тотальную в селе безопасность, ибо никто, никогда, ни в каком состоянии даже самого страшного опьянения, не позволил бы себе обидеть красивого, известного каждому жителю нескольких деревень, пса.

Кузьмич же видел в собаке самую близкую душу, общаясь с ним и словом, и взглядом, которые Родя понимал совершенно одинаково, а иногда и по вздоху или позе определял, в каком расположении духа находится хозяин. Вместе грустили, вместе коротали зимние вечера, такие долгие и скучные на селе, ввиду отсутствия обычной, летней активности, вместе ходили в лес, когда просто на прогулку, а когда и за ягодами, вместе отмечали праздники, вместе ругались с телевизором, когда в новостях говорили что-то, что не нравилось обоим. Так, легко и очень тепло, прошли одиннадцать лет. Родя, поседев мордой и животом, стал спокойнее, уже не бегал вокруг Кузьмича на прогулках, а степенно ходил чуть сзади, иногда отставая, давая себе передышку.

Кузьмич же, находясь уже на грани своего восьмидесятилетия, в стати почти не изменился, жил в радость себе и своему любимцу. В Почепе шутили, что эта парочка старость покусала, и теперь та их боится.

Любимый маршрут прогулки Кузьмича и Роди пролегал по берегу реки Тишинки, которая огибала Почеп с южной стороны, унося свои воды дальше, в сторону большого озера. Зимой ребятишки катались по глади речки на санках и коньках, а летом купались, рыбачили, загорали.

Нынешняя весна выдалась ранней и теплой. Кузьмич, проходя с Родей мимо речки, с тревогой смотрел, как стайка молодых парней лепила близко к центру русла реки последнего в этом году снеговика – хотели запустить его в плавание при вскрытии льда.

Василий решил прогнать их после того, как они зайдут в магазин, возле которого уже собрались односельчане для обычного обсуждения новостей, слухов, принятия каких-либо решений – магазин служил центром Почепского делового мира.

Проделав половину пути от реки до здания магазина, Кузьмич заметил, что Родя, замерев на секунду с поднятыми ушами, рванул в сторону речки так, как не бегал в юности. Почуяв неладное, и сам хозяин побежал за ним.

Через несколько сот метров, когда собака уже вовсю мчалась по льду реки, Кузьмич увидел, что в самом центре, где недавно стоял снеговик, чернела полынья, из которой ребята старались достать своего провалившегося под лед товарища. Его голова и руки в черной шубке или куртке – теперь было и не понять – еще пару раз показались над водой, а потом пропали совсем. Ребята закричали – их охватила паника.

В эту минуту Родя, громко залаяв, со всего маха прыгнул в ледяную, еще зимнюю воду, исчезнув на несколько секунд. По прошествии этого времени, над водой показались плечи парнишки, затем его спина – собака снизу толкала его к краю полыньи, где его могли достать люди.

Кузьмич, поняв, что дело может кончится трагедией, добегая последние метры, громко закричал и замахал руками – обернувшись, он увидел, что односельчане, стоявшие у магазина, заметили его поведение, и, понимая, что этому точно есть причина, всем составом мчались к месту происшествия.

Упав на живот и буквально проскользив последние метры, Кузьмич ухватил тельце парня в воде.

- Тащите за ноги! – только успел крикнуть он парализованным от страха детям, и почувствовал, как они пытаются его ухватить, но он сам, да и ребенок в воде, одетый по-зимнему – были ношей явно не по их силам.

Родя появлялся из воды только для того, чтобы вдохнуть немного воздуха, после чего сразу нырял обратно, толкая ребенка наверх.

Через несколько секунд подоспели взрослые, ухватили Кузьмича, мокрого по пояс, оттащили от края, вытащили и ребенка, который сразу начал громко кашлять и отплевываться, что свидетельствовало о том, что он отделался только испугом, а после, также вместе, достали из полыньи и Родю, отчаянно пытавшегося выбраться самостоятельно, плавая по кругу и цепляясь за кромку льда лапами.

Пес был истощен, от мокрой шерсти шел пар, он тяжело дышал. Сил стоять у него не было, он сразу лег на лед.

Кузьмич, подняв сброшенный перед прыжком в воду зимний бушлат, завернул Родю в него, и так быстро, как только мог, пошел в сторону своего дома.

Как только за ним закрылась дверь, дым из трубы его печки повалил с утроенной силой.

В тот день все село было занято обсуждением случившегося, спасением ребенка, в основном сводившимся к протопке бани и порке, а вот Кузьмича никто беспокоить не решился – сам он из дома больше не выходил.

На следующее утро самый любопытный житель Почепа – Глаша – под предлогом запроса о здоровье соседа – постучала в дверь Василия. Открыл ей сам Кузьмич, тепло одетый, в шарфе, рукой пригласил внутрь.

Глаша зашла, закрутилась по большой комнате, начала рассказывать, как отец парня, который провалился под лед, топил баню, парил сына, который, правда, все равно сильно простудился, и как он благодарен Кузьмичу и Роде.

В этот момент из спальни Кузьмича раздался хриплый, громкий, с подвыванием, кашель глубоко больного старика.

Глаша озадаченно посмотрела на стоявшего у печки, с чайником в руке, Кузьмича. Тот, выдержав небольшую паузу, дал необходимые пояснения:

- Родя заболел. Вот, лечу…

Через пару часов после того, как Глаша покинула дом Василия, все село знало, что собака болеет. К вечеру того же дня к дому Кузьмича выстроилась очередь. Почепчане несли все, что только могло помочь псу, и то, что было как минимум спорно в своем назначении – мёд, чаи, настои, горячий бульон, теплые одеяла и мази, сборы трав и пледы. Кузьмич принимал все с благодарностью, не отказывал, Родя радостно облизывал руки всех, кто хотел погладить знаменитую собаку. В таком режиме прошло два дня.

В очередное утро, по обычной уже своей привычке, заходя к Кузьмичу, Глаша открыла дверь в дом сама, не дождавшись ответа после дежурного стука. В центре комнаты, в круге утреннего, весеннего солнца, стоял Василий, постаревший лет на десять. Глаза впали в орбиты, седые волосы были растрепаны, тело казалось иссохшимся и чрезвычайно худым, лицо покрывали глубокие морщины. В руках он держал Родю, завернутого в одеяло. Лапы пса безвольно висели в воздухе. Хозяин смотрел на собаку, не моргая.

Глаша всплеснула руками, сев там, где стояла на тот момент – повезло, что там оказался стул.

- Кузьмич, это что же.. – начала она причитать, как обычно это делают бабы на сельских похоронах, взахлеб, со слезами – не спасли что-ли…. Не вЫходили… Мы же его всем селом…. Родненький…а хороший какой был…ласковый….Ты ж ему жизнь подарил! – вдруг выкрикнула она.

Василий, в этот момент выйдя из оцепенения, посмотрел на нее непрозрачными глазами, как будто обдумывая ее слова.

- Не поняла ты, Глаша, ничего… это не я ему ее подарил…а он – мне.

Заливаясь слезами, Глаша выскочила на улицу, и побежала по тропинке от дома, запахиваясь в платок и куртку на ходу.

Через час у дома Кузьмича стояло все село. За забором было видно, как сам Василий, будто робот, строгает что-то из дерева – движения были выверенные, точные, резкие.

Беспокоить его словом никто не хотел.

Закончив со своим делом, Кузьмич, при всех, похоронил Родю напротив своего дома, перед пролеском, отделявшим край села от заливных лугов.

Над бугром из свежей земли он установил импровизированный деревянный памятник, который, собственно, и мастерил. Конструкция полностью повторяла профиль Роди, и была щедро покрыта темным лаком, от чего закатное солнце играло в отверстиях на месте глаз пса.

Мужики стояли без шапок.

К Василию подошел отец парнишки, которого спас Родя.

- Кузьмич… я … до гроба….тебе и Роде….

Взрослый мужчина плакал, открыто, не стесняясь, искренне, навзрыд. Так, как плачут от боли, которая происходит от бессилия и сожаления о безвозвратной потере.

Кузьмич положил ему руку на плечо. Слов не было и у него.

Перекрестившись на памятник, Василий окинул всех односельчан взглядом, кивнул, как будто в благодарность, и скрылся в доме.

Долгое время люди молчали. Такого единения, стремления проститься с важным членом их общества, народ не помнил со времен, когда хоронили героев далекой войны.

Однако, почти все отметили перемены в образе Василия Кузьмича, что вызывало сильное беспокойство односельчан. На небольшом совете, который состоялся тут же, приняли решение приглядывать за ним хотя бы какое-то время – очевидно, старик очень сильно переживал. Первое дежурство, по основанию близости отношений, сложившихся между ними в последние месяцы, возложили на Глашу.

БОльшую часть ночи она провела у печи – решила, что самая действенная помощь одинокому мужчине в такой ситуации – это обильная и разнообразная пища. К утру на столе, в чугунках, с почерневшими от многолетней копоти бочками, стояли борщ, жаркое из картошки и мяса, каша и топленое молоко.

Утром, упаковав всю снедь в большую сумку на колесиках, с которой она обычно ездила в город за покупками, она подошла к крыльцу дома Кузьмича. Постучала, из вежливости, но ответа опять не получила. Нехорошее предчувствие быстро заполнило грудь женщины. Распахнув дверь резким движением, она шагнула в комнату.

Там, в углу, у окна, на стуле собственного изготовления, рядом с домашней лежанкой Роди, сидел Кузьмич. Левая рука лежала на коленях, правая же была опущена к матрацу собаки, как будто ожидая возможности погладить любимого питомца. Уже давно не моргающие глаза смотрели вдаль, за деревянный образ Роди, на те заливные луга, где вчера садилось солнце, даря глазам Роди яркий солнечный свет.

Там Василий ясно видел себя, гуляющего по пояс в сочной, зеленой, летней траве. Рядом с ним, не пытаясь оторвать взгляда от самого дорого человека во всем ее мире, шла Саша. А между ними, периодически выпрыгивая из травы, бежал молодой, красивый, ясноглазый Родя, то и дело пытаясь ухватить хозяина за его натруженный палец.