Жилистая

Глава 1

В девяностые много пили. Время было такое. А с другой стороны, а когда не пили-то? Говорят, что времена не выбирают. Но, если бы вам дали выбрать, вы бы, например, выбрали другую эпоху?

Козьма Прутков не говорил фразу «В России есть две беды — дураки и дороги». Приписывают Задорнову, но на самом деле — кто знает, как оно было на самом деле?

В России 90-х была самая главная беда. И было все просто: если родители пьют, дети выживают как могут.

Нас воспитывала улица. Мы играли в «Мортал Комбат» на старых стройках. Антураж был соответствующий — пыль, грязь, кашляющие бомжи, везде торчит арматура, а мы подражаем Лю Кану и Скорпиону. Мальчик из второго подъезда упал бедром на торчащий прут, кровища хлестала не хуже чем при «фаталити», а он боялся идти домой, потому что мама отругает за порванные джинсы.

Мы жевали гудрон и били крапиву палкой. Мы звонили в милицию и через платок или фольгу сообщали о заложенной бомбе. Если умирал тамагочи, мы впадали в депрессию и отказывались идти в школу. Мы боялись заходить домой попить, потому что обратно могли не выпустить. И все знали, что если мама выходит на балкон третий раз за час и орет «Ваааааааааааадик, иди домой!» — лучше не идти, потому что будет колесование, четвертование, утопление, а затем семейное аутодафе. Как мы, черт возьми, вообще выжили?

Время было… тяжелое. Мать Светы Лосевой мыла полы в поликлинике. Зарплату постоянно задерживали, а потом и вовсе заменили талонами на гречку. Сначала она устроилась на овощебазу перебирать овощи, но пришлось уйти, когда директор устроил туда своего племянника — розовощекого детину с пальцами-сардельками и расходящимися на пузе пуговицами. Потом женщина пыталась торговать видеокассетами на рынке — тоже работа на «дядю», но куда деваться. Торговля шла довольно бойко, но как-то раз неслабо наехали одинцовские — требовали «за крышу», а когда ничего не получили, опрокинули прилавок и потоптались на разбитом пластике. Конечно, хозяин вычел сумму ущерба из зарплаты Светиной мамы — проще говоря, не выплатил ничего.

Потом она работала сортировщицей на разных складах, приходила домой и падала от усталости прямо в прихожей. А потом внутри у нее как будто что-то сломалось. И она начала «фестивалить» — не каждый день, но, если уж начинала, то на неделю, а то и на две.

В такие дни Света становилась главным человеком в доме. В свои четырнадцать она умела все: поставить градусник младшему брату Пашке, сдать бутылки в приемный пункт, отмыть школьный туалет после того, как там кому-то поплохело, и при этом выучить параграф по биологии. На ней, худенькой, с остренькими ключицами и вечным «петухом», выбивавшимся из хвоста, форма болталась мешком, потому что юбку брали на вырост, а жакет — с чужого плеча, из комиссионки. Но глаза… Глаза у нее были красивые — большие, серые, глубокие, как грозовое небо на картинах английских романтиков. И совершенно недетский взгляд маленького человека, который в этой жизни видел уже столько, сколько удается испытать не каждому взрослому.

Мальчишки в классе, конечно, замечали ее, но дальше взглядов дело не шло: вроде и симпатичная, но что с ней делать? Она не хихикала на переменах, не угощала жвачками, не хвасталась новенькими джинсами, не обсуждала, кто с кем «ходит», не сплетничала об учителях и учениках. Даже на дискотеки не ходила.

Немодная. Чужая. Странная.

Подруг близких у нее не было. Была соседка по парте, Ирка, «привет-привет», «пока-пока», «дай списать». Чаще всего давала. А после уроков она срывалась с места и почти первой бежала в раздевалку. Мальчишки в средней школе уже начинали курить за помойкой на заднем дворе школы или шли на спортивную площадку вместе с девчонками, где рассаживались на трубах, турниках, кто-то просто на траве. Но она туда никогда не ходила. Да ее и не приглашали.

Она сидела на последней парте и всегда что-то строчила в тетрадке. Учителя умилялись: усидчивая, внимательная ученица, не круглая отличница, в основном четверки, но и не троечница, и за поведение «хорошо». На переменках не бегает, всегда собранная, серьезная, спокойная. Да, не самая благополучная семья, мать-алкоголичка. Непонятно, на что они живут. А, кто-то говорил, девочка вроде бы подрабатывает где-то… Неужели этого хватает? Ну, главное, что с успеваемостью все хорошо. Хорошая девочка.

А Света выписывала в столбик цифры. Ручка скользила по бумаге, выводя, сколько сдала бутылок, сколько нужно заплатить за свет и газ, сколько осталось до получки матери, если та не пропьет. И не забывала вполуха слушать учителя, конечно же.

Коля Ветров посматривал на нее с первой парты. Как же она неудобно сидит… Очень неудобно это было делать — приходилось улучать момент, когда учитель отвлечется и быстро, словно невзначай, бросать взгляд из-за плеча, якобы что-то шепчешь другу Сашке, который сидел сразу же за ним. Семья Коли считалась «благополучной»: папа — инженер, мама — экономист, квартира на Ленинском проспекте, «иномарка», дача в Подмосковье, куда Колю увозили на все лето. Как с успеваемостью? Да отлично все было: учился он на твердые четверки (родители и не требовали пятерок, в школу не вызывают, с фингалами не приходит — уже хорошо), носил дорогие свитера из шерсти и пахло от него всегда чем-то дорогим — то шоколадом, то кожей нового портфеля.

Он влюбился в Свету в четвертом классе. Урок только что закончился, она поставила портфель на парту, и складывала в него учебники. Один из учеников, пробегая по проходу, случайно задел рукой ее портфель, он с грохотом упал на пол и оттуда вывалились… стеклянные банки. Банки были аккуратно запакованы в газеты и переязаны бечевкой. Одна из банок разбилась. Он уставился на эти банки и несколько раз моргнул, не понимая, что только что увидел. Света покраснела, быстро собрала банки и осколки в портфель и убежала. А он тогда подумал, что эта девочка какая-то странная, но интересная.

В советской школе, если тебе нравится девочка, максимальная степень выражения чувств — это дернуть за косички, толкнуть в спину, задрать юбку, треснуть учебником по голове. И вовсе не из-за агрессии, а потому что иначе пока не умеешь. Потому что нужно как-то привлечь внимание, а способ неважен. Потому что девочки, даже пятиклассницы — это уже маленькие женщины, а мальчишки… Мальчишки. В их задорных ягодицах еще играет детство, им внутренний ребенок пока не хочет взрослеть, будучи полностью солидарен с ребенком внешним, их чувства и эмоции вполне просты и понятны. Но у некоторых внутри уже что-то просыпалось, что-то, чему они не могли дать названия в силу непонимания, что с ними происходит. И это что-то было, хоть и непонятным, но приятным и немного странным. Именно это непонятное и заставляло некоторых рыцарей уже тогда носить за своими дамами портфели, угощать сладостями, приглашать на прогулки, помогать с уроками, если это требовалось. Но большинство все-таки шло по первому пути.

Коля же ничего такого не делал. Он просто смотрел. Анализировал. Делал выводы. Так прошло несколько лет. Потом он как-то узнал от мальчишек, что Света сдает стеклотару, что мать у нее пьет, а брат болеет астмой. Отца у них нет. Непонятно, то ли он был, но что-то случилось, то ли никогда не было. И маленькая хрупкая девчонка — сама себе и мама, и папа. Еще и учиться успевает. И Коля решил, что ему нужна именно такая.

А что, симпатичная. Трудолюбивая. Не боится трудностей. Будет благодарной. Она не бросит, не предаст, не уйдет к другому. Будет довольствоваться малым. Ее не нужно ни у кого отбивать, не нужно ничего доказывать, не нужно завоевывать. Она привязана к дому, как дерево к земле. А он хотел, чтобы это дерево росло в его дворе.

Он начал издалека. Записки? Ношение портфеля? Пффф, банальность.

Шоколад в магазинах, конечно же, был. И не сказать, чтобы стоил так уж дорого. Вот только семья, в которой маленькая девочка пыталась вытащить невменяемую маму и больного брата, едва ли могла себе это позволить. Гречка, самые простые овощи — картофель, лук, помидоры, огурцы, магазинные сосиски (тогда еще вкусные, со вкусом мяса, а не глутамата натрия!), иногда, может быть, пару раз в месяц — курица, также пару раз в месяц — котлеты из непонятного магазинного фарша, при жарке не разваливаются, и ладно; каши, в том числе молочные, супы, кисломолочка — нехитрый рацион среднестатистического советского гражданина. И ничего, росли вполне крепкими. Тогда не приходилось выбирать в магазине между сотнями сортов сыра, потому что их было максимум два. И этот выбор без выбора существенно облегчал жизнь.

Школа у них была старенькая. Стабильно раз в год с родителей собирали деньги на ремонт, но найти его следы было довольно сложно. Да, иногда на фасаде появлялись следы шпатлевки и краски, маскируя какую-нибудь старую трещину, или трудовик все-таки заменял покосившуюся входную дверь, дышавшую на ладан с момента постройки школы. Но на этом все. В классах стояли парты с тяжелыми откидывающимися крышками, так что, когда встаешь, крышка «вставала» вместе с тобой, а внутри была маленькая полочка для учебников и канцелярских принадлежностей. Ходили слухи, что со временем эти парты заменят на новые, современные, удобные, но слухи пока так и оставались слухами.

Коля подкладывал Свете в парту шоколадку «Парус» — самую вкусную из тех, что тогда продавались, с орехами и изюмом. На обертке был изображен испанский галеон, стремительно уходящий в открытое море. Он представлял, что они стоят на его борту, и он уносит их в какую-то новую, счастливую жизнь, тогда еще далекую, но такую прекрасную — Будущее, где Света стоит с ним рядом, доверчиво прижимаясь к груди, а он обнимает ее за худенькое плечико, и сердце стучит так сильно, так сильно… Дальше пока не придумывалось, но и того, что грезилось, было достаточно.

Она находила «подарки». Оглядывалась в надежде увидеть, что кто-то себя выдаст. На лице в этот момент расплывалась улыбка — тихая, скромная. Никто, конечно же, не признавался. Коля молчал, боясь насмешек. Потом все-таки начал подкарауливать ее после уроков, пока никто не видит, и носить ее портфель — она отказывалась, но он настаивал. Один раз даже купил ей булочку с повидлом в столовой. Света взяла, разломила пополам и половину отдала Пашке, который ждал ее на крыльце — тот прибежал, задыхаясь, чтобы сообщить, что мама сходила за получкой и уже успела «нарядиться». Пашка ел свою порцию маленькими кусочками, не торопясь, боясь задохнуться. Коля стоял рядом и чувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Ему хотелось, чтобы она съела всю булочку сама.

Ей всегда было некогда. После уроков она бежала в приемник стеклотары. Там тетя Наташа, немолодая, с короткой стрижкой и мозолистыми руками, принимала пустые бутылки: лимонадные, пивные, водочные. Винная 0,7 стоила 17 копеек, молочная «поллитра» — 15, молочная литровая — 20, банка из-под сметаны — 10 копеек. Выгоднее всего было сдавать трехлитровые банки из-под соков — томатного, березового, яблочного, виноградного. Такая стоила аж 40 копеек. Но найти такую банку было практически нереально — любая хозяйка готова была за нее убить, потому что консервация — всему голова.

Кожа на пальцах сморщивалась от долгого мытья стекла, и запах моющего средства намертво въедался в кожу, но она привыкла. Потом бежала на почту, помогала сортировать письма за полставки. Нина Петровна, старший оператор и одновременно соседка по дому, отодвигала стул около дальнего стола, ставила на него деревянный лоток с конвертами. И начиналась медитация: промокнуть палец в губке — намазать марку — приклеить — разгладить — положить в лоток, промокнуть — намазать — приклеить — разгладить — в лоток, промокнуть…

Как ни странно, это успокаивало. Руки Светы двигались на автомате, а сама она уносилась своими мыслями далеко-далеко. Она представляла, что мама не пьет, а наоборот, красивая, в голубом платье с поясом и модных белых босоножках, с локонами и розовой помадой, работает в каком-нибудь солидном магазине, в универмаге, например. Света так отчаянно этого желала, что практически наяву представляла, как мама наклоняется к серьезному солидному мужчине в элегантном костюме и с вопросительной полуулыбкой показывает ему перчатки: «нравится?». Или нет, даже еще лучше. Они с Пашкой сидят за столом, утро воскресенья, и никуда не нужно идти. Мама ставит на стол блюдо с горячими блинчиками, от которых поднимается густой жар, и вазочку с вареньем, и они набрасываются на блинчики, как будто никогда их не ели… А правда, когда они ели блинчики в последний раз?

Когда конверты заканчивались, Света хватала портфель и возвращалась в школу, мыть полы. Директор, Мария Ивановна, разрешила ей убирать после уроков второй этаж за небольшую плату. Говорить об этом, конечно же, никому не разрешалось. В эту тайну была посвящена только техничка, пожилая баба Аня, которая только качала головой, глядя, как красная от натуги Света упрямо таскает по этажу полное ведро. Света мыла полы, когда все уже расходились, даже вторая смена, и в коридоре пахло хлоркой и безысходностью.

Коля однажды остался специально. Смотрел, как она возит тряпкой по старому, видавшему виды облезлому полу, как выжимает швабру, как поправляет волосы, упавшие на глаза. Один раз она села передохнуть, когда, видимо, заныла поясница. Она села на подоконник, закрыла глаза, расслабила плечи, откинулась к стене. Она его не видела. А он уже тогда все решил.

Как-то после уроков мальчишки собрались на спортивной площадке. Он рассказал идею своим друзьям. Никто не должен с ней разговаривать, никто не должен с ней сидеть, никто не должен помогать. А сам он останется в стороне, как будто не при делах.

— А зачем это? — спросил друг Леха.

— Она гордая, — ответил Коля. — Ей полезно.

Леха пожал плечами, другие кивнули. Им было все равно. Света для них была чужой, из другого мира. А Колька был готов пожертвовать зарубежными вкладышами, яркими комиксами, которые отец доставал у фарцовщиков, прикольными ароматными жвачками.

Бойкот начался в понедельник.

Сначала Света не поняла. Она подошла к своей парте, а соседка Ирка переставила ее вещи на другой ряд. Света спросила: «Ты чего?», а Ирка вздернула нос и отвернулась. На перемене девочки играли в «резиночку», а когда Света приблизилась, вдруг замолчали и разошлись. Мальчишки толкали ее плечом, будто она была мебелью. Один из них скривился и как будто выплюнул: «От тебя воняет тряпкой». Кто-то загоготал. Кто-то сбросил на пол ее тетради. Света молча собрала.

Коля сидел на своем месте и смотрел в учебник. Он делал вид, будто повторяет урок и ничего не слышит. Он ждал. Она должна была сама прийти к нему — к единственному, кто не отвернулся.

Она не ломалась. Первый день она делала вид, что ничего не происходит. Второй — тоже. На третий день она пришла в школу с синяком под глазом — дома мать в пьяной драке задела ее локтем. Никто не спросил, что случилось. Никто не подошел. Света сидела на последнем ряду, сжав губы, и смотрела в окно.

После уроков, когда все ушли, она стояла в коридоре, прислонившись к подоконнику. Коля подошел к ней.

— Света, — сказал он тихо. — Я не знаю, почему они так. Ты не обращай на них внимание, они дураки. Ты не одна.

Она повернулась. Глаза у нее были сухие, только губы дрожали.

— Зачем им это? — спросила она.

Коля пожал плечами.

— Они злые, — сказал Коля. — А я тебя никогда не брошу.

Она задержала на нем взгляд. Посмотрела в глаза чуть дольше, чем было нужно, а потом кивнула. И в этом кивке было столько доверия, что Коле на миг стало очень стыдно.

Он начал провожать ее после школы. Теперь это было по-взрослому, теперь это «считалось». Помогал ей с бутылками, нес тяжелые сумки. Она сначала отказывалась, но он сказал: «Брось, мне нетрудно». И его помощь действительно была кстати — иногда вечером, если Колю забирали на машине родители, и он не мог помочь ей с бутылками, ее руки тряслись от напряжения, когда она выжимала тряпку. Локоть простреливало болью, а пальцы дрожали.

Он даже сходил с ней несколько раз на почту, помог разобрать корреспонденцию. Нина Петровна посмотрела на Колю и сказала: «Какой у тебя жених хороший». Света тогда залилась густым румянцем, а Коля подумал, что так правильно и все идет по плану.

Однажды он предложил ей сходить в выходной в кино, а она сказала, что будет занята. Он отвернулся в сторону, а Света, немного помолчав, сказала:

— Не обижайся. Там стоянка у гаражей. По выходным я мою там машины.

Он не поверил:

— Ты? Машины?

— А что такого? Ведро, тряпка, шампунь. Мужчины иногда дают немного денег.

Она не сказала, что иногда приходилось мыть по три-четыре машины в день, что руки краснели и трескались от химии, а ведро с водой весило столько, что она еле дотаскивала его до очередного «Жигуля». Однажды какой-то дядька в кожанке сказал: «Да ты, девка, жилистая, как канат». И дал целых пять рублей. Света тогда купила Пашке лекарство от кашля и целую курицу, еще и отложить удалось.

Коля предложил ей однажды:

— Давай я буду давать тебе деньги. Просто так. Чтобы ты не мыла эти машины. У меня есть карманные. Родители дают. Немножко, но все равно.

Света покачала головой:

— Не надо. Я сама.

Она не умела брать просто так. Только зарабатывать.

Через месяц Света уже не представляла жизни без Коли. Он был ее опорой, ее воздухом. Он такой замечательный! Как она этого раньше не замечала? С ним даже молчать было комфортно. Она даже стала улыбаться — редко, но Коля ловил эти улыбки и прятал их в себе, как фотографии. Он целовал ее в щеку на прощание. Она не возражала.

Однажды она сказала ему: «Коля, если бы не ты, я бы, наверное, сошла с ума». А он ответил: «Я всегда буду с тобой». И в этот момент он почти поверил в это сам.

Это случилось в раздевалке после физкультуры. Света зашла за забытой сменкой и услышала голоса. Леха говорил:

— Колян, ты гений. Она теперь к тебе липнет, как банный лист. А мы тут козлов изображаем. Ну, когда уже хватит?

Коля ответил спокойно, как учитель:

— Еще немного. Пусть привыкнет. Потом скажем, что вы одумались.

— А ты? — спросил кто-то третий.

— А я буду героем. — Коля засмеялся. — Она же меня любит. Куда денется.

Вешалки, на которых, как гроздья, висели портфели, форма, верхняя одежда, надежно укрывали Свету от мальчиков. Она стояла за дверью. Заплакать? Вбежать с кулаками? Она постояла минуту, посмотрела в пол. На старом деревянном паркете, грязном и обшарпанном, облупилась краска, а одна паркетина была практически расколота огромной уродливой трещиной. Свете показалось, что у нее внутри тоже трещина. Может быть, даже больше этой.

Она тихо вышла. Дошла до туалета, закрылась в кабинке и села корточки. Она смотрела на свои дрожащие пальцы, кожа на которых потрескалась и частично облезала, и думала: «Как же так? За что?». Коленки дрожали. Внутри горла рос ком. Она попыталась сглотнуть его, но ком никуда не делся.

Мир раскололся. Она вспомнила все: булочку, портфель, его слова «я тебя никогда не брошу». Вспомнила, как он помогал ей нести эти треклятые бутылки, однажды даже уронил сетку, и бутылка раскололась. Он полез убирать осколки и поранил палец. Света побледнела от вида крови, но потом взяла себя в руки. Они спешно возвратились домой, нашли аптечку и замотали злополучный палец бинтом. Она тогда сказала: «все, хватит, нам еще заражения не хватало». Вспомнила, как он смотрел на нее, когда она мыла полы. Ей тогда показалось — с любовью. А на самом деле — как зоолог, который наблюдает за подопытной мышью.

Она не пошла на следующий урок. Сказала учительнице, что плохо себя чувствует, и ушла домой. По дороге зашла в приемник стеклотары — бутылки ждали. Их никто не отменит.

На следующий день Света пришла в школу. Ирка по-прежнему отодвигалась, мальчишки не замечали. Но Света вела себя так, будто ничего не произошло. Она села за свою парту, достала учебник, на перемене подошла к Коле.

Он обрадовался. Думал — сейчас начнет жаловаться, и он сможет ее утешить. Но Света сказала:

— Коля, спасибо тебе. За все. Но давай перестанем. У меня брат болеет, мать пьет. Мне не до любви, ни до чего.

Она говорила тихо, спокойно, как будто читала список продуктов.

— Я не понимаю, — сказал Коля. — Ты же… мы же…

— Ничего не было, — сказала Света. — Забудь.

Она повернулась и пошла к выходу. Коля схватил ее за руку. Она вырвала руку, не оборачиваясь. Он постоял, посмотрел ей вслед. Ладно, наверное, что-то случилось дома. Может, неприятности. Перебесится.

А вечером она помыла полы, потом заскочила на почту. Сил на то, чтобы пойти искать бутылки, уже не оставалось. Она пересчитала деньги и выдохнула — можно позволить себе небольшую передышку. Дома Пашка спал с температурой, мать валялась на диване в обнимку с бутылкой. Света приготовила ужин, дала брату лекарство, укрыла мать пледом, постаралась повернуть ее на бок, насколько хватило силенок. Потом выключила свет и села на кухне дописывать сочинение по литературе. Тема была: «Что такое настоящая дружба?». Она написала: «Настоящая дружба — это когда человек не предает. Даже если ему это выгодно». Дописала и пошла спать.

Коля лежал в своей чистой постели, пахнущей кондиционером, и не мог заснуть. Он не верил, что она его оттолкнула. Может, как-то узнала? Да не, бред какой-то. Мальчишки бы точно не проболтались. Поворочался и решил, что все-таки поговорит с ней.

Но как-то не получилось. Едва дождавшись звонка, Света пулей вылетела из кабинета.

А через неделю все как-то само собой сошло на нет. Ирка начала здороваться. Мальчишки перестали толкаться. Коля сидел на первой парте и постоянно оборачивался на Свету. Она по-прежнему писала что-то в тетрадке, не поднимая глаз. Он хотел подойти, сказать, что виноват, что все было не так, но Света не смотрела на него и убегала из класса, едва учитель отпускал их.

Однажды он остался после уроков — специально, чтобы застать ее, когда она будет мыть полы. Он долго стоял в дверях, смотрел, как она возит шваброй. Она знала, что он здесь, но не оборачивалась.

Наконец Коля сказал:

— Света, давай поговорим.

— Говори, — ответила она, не прекращая мыть.

— Я хотел извиниться.

— За что?

— За то… что так вышло.

Она остановилась, выпрямилась, повернулась к ним. В руках у нее была мокрая тряпка, вода капала на пол. Глаза у нее были спокойные, усталые, совсем не детские.

— Это же ты придумал бойкот, — это прозвучало не вопросом, а утверждением.

Коля опустил голову.

— Да.

— И друзей подговорил.

— Да.

— А сам пришел меня спасать. Как герой.

— Света, я…

— Зачем? — перебила она. — Зачем ты это сделал? У нас же был шанс.

— Какой шанс?

— Обычный. Подружиться. По-настоящему. Без этого всего. Ты мог просто подойти. Сказать: «Привет, давай помогу». И я бы, наверное, разрешила. Я бы даже обрадовалась. Я же видела, что ты смотришь на меня. Я же догадалась потом, что шоколадки были от тебя. Спасибо. Но не надо было. Я думала… — она запнулась. — Я думала, я тебе нравлюсь. Что тебе правда интересно. А оказалось, тебе интересно было поиграть.

Света говорила спокойно и размеренно, и тряпка елозила по полу в такт ее словам.

— Я не играл, — тихо сказал Коля. — Я правда… ты мне нравишься.

— Тогда зачем?

Он молчал.

— Чтобы я к тебе пришла? — продолжала Света. — Чтобы я подумала, что ты один меня понимаешь? Чтобы я поверила, что ты — мое спасение?

Коля поднял глаза. В них стояли слезы.

— Я дурак, — сказал он. — Я не подумал…

— Не подумал, — повторила она. — А я поверила. Я, дура, поверила, что тебе и правда не все равно. А ты меня ломал. Чтобы потом собрать. По кусочкам. Как…

Она хотела сказать «как бутылку», но осеклась. В тот момент ничего не лезло в голову, кроме этой дурацкой аналогии.

— Ты не имел права, — сказала она тихо. — Ты не знаешь, как я живу. Ты не знаешь, что значит мыть полы, когда руки трескаются, а потом идти сдавать бутылки, а потом сортировать письма, когда у тебя уже в глазах двоится от этих марок, а потом еще и учить уроки. И все это с одним желанием — лечь и не вставать. Но ты встаешь, потому что у тебя брат. Потому что мать, какая есть. Потому что если ты не встанешь, то все рухнет.

Она замолчала, перевела дыхание.

— А ты пришел и решил устроить театр. «Я — герой, она — бедная, пусть полюбит». А мне не до театра, прости. Мне работать надо.

Коля стоял, не в силах вымолвить ни слова. Слова били наотмашь, как пощечины.

— Прости, — наконец выдавил он.

— За что простить? — Света посмотрела на него. — За то, что ты испортил то, что могло быть хорошим? У нас могла быть дружба. Настоящая. Без этих игр. Но ты решил по-другому. Ты решил, что меня надо завоевать. А меня не надо завоевывать. Меня надо просто не предавать. Но ты не умеешь. Ты не знаешь, что это такое.

Она отвернулась, взяла швабру.

— Коль, иди. Мне еще много мыть.

Он постоял еще минуту. Потом развернулся и медленно пошел к выходу. У двери остановился.

— Света, а если я… если я исправлюсь?

— Ты не сможешь, — сказала она, не оборачиваясь. — Для тебя это просто слова. Может, когда-то и сможешь. Но не сейчас.

Он еще постоял немного, как будто что-то хотел сказать, но так и не решился.

Света дождалась, пока шаги стихнут. Вылила грязную воду в унитаз, прополоскала тряпку и поставила швабру в угол. Потом достала из кармана конфету «Маска» — ту, что он подложил в парту две недели назад. Она уже успела засахариться.

Света развернула, положила в рот и пошла домой.

Конфета была сладкая. И очень горькая.

Пашка почти перестал кашлять по ночам — удалось купить хороший ингалятор. Да и воздух весной становился теплее. Мать начала пить реже — сказывались визиты Нины Петровны, которая приходила два раза в неделю, как по часам и начинала учить женщину «уму-разуму», как она это называла: выливала водку в раковину, загоняла ее под душ, отпаивала минералкой, вела долгие беседы. И тогда мама иногда готовила — щи, картошку с мясом, даже варенье. Иногда сидела рядом со Светой, когда та делала уроки, и даже порывалась погладить дочь по голове. Но потом, словно устыдившись, опускала руку и выходила из комнаты.

А Света училась, работала, держалась. Маршрут был неизменным: школа — приемный пункт — почта. На уроках она сидела с прямой спиной и вела учет в неизменной тетрадке. Коля бросал на нее взгляды побитой собаки, но она не поднимала глаз. Он пробовал заговорить, но она вежливо, холодно отвечала и отворачивалась. Она не злилась, просто не хотелось тратить время на того, кто однажды решил сделать из нее игрушку.

В мае Света сдала экзамены. Почти все — на пятерки. Мария Ивановна похвалила ее и сказала, что, судя по всему, будет медаль. Света кивнула, поблагодарила и пошла мыть полы.

Она шла домой, в одной руке несла пакет с продуктами, а в другой — портфель с учебниками и учетной тетрадкой. Сегодня тетрадка пополнилась новой записью «Получено за сдачу стеклотары: 2 рубля 20 копеек. Истрачено: хлеб — 35 копеек, молоко — 40 копеек, 1 бутылка „Нарзана“ маме — 25 копеек, полкило картошки — 15 копеек, яйца — 95 копеек. Остаток: 10 копеек».

Она писала аккуратно, ровным почерком. В этой тетрадке не было места для обид, только для цифр.

Иногда, засыпая, она вспоминала его лицо, его руки, которые помогали нести бутылки. И боль в груди была такой же тяжелой, как ведро с водой. Но она заставляла себя засыпать. Потому что завтра надо было вставать. Покупать ингалятор Пашке, следить, чтобы мать снова не слетела с катушек. Мыть полы, сдавать бутылки и сортировать письма.

Она выдержит. Она же жилистая.