Жестокость слова

Глава 1. Рука помощи

«Из всех видов жестокости я считаю самым ненавистным тот, который надевает на себя маску милосердия»

Чарльз Фокс

Наверное, в ней из необычного было только имя. Евфимия. Или просто — Фима. «Благоречивая». Она не знала, чем руководствовалась ее мать, когда вписывала это в свидетельство о рождении, но и расспрашивать ее Евфимия не пыталась. За все свои сорок два года она уяснила — мама слишком оторвана от реального мира, чтобы быть «как все». Подобное часто происходит с религиозными людьми. Слишком религиозными.

Но зато Евфимия, отданная в раннем детстве на воспитание бабушке, росла как самый приземленный и простой человек. Может, даже правильно было бы назвать ее серой мышью (а так она себя в мыслях и называла, без злого умысла), поскольку ни талантами, ни какими-либо выразительными качествами она не обладала. Даже интересы, и те почти не просвечивались в повседневной рутине. Детство, лишенное роскоши, но не простых малолетних забав и друзей. Школа с калейдоскопом самых разных оценок по всем предметам. Университет, еще университет, стажировки… И вот, теперь работа.

Евфимия всегда приходила на работу раньше положенного.

Не потому, что боялась опоздать. Просто ей нравились те двадцать минут, когда кабинет принадлежал только ей: без телефонных звонков за стенкой, чужих голосов и необходимости постоянно следить за временем. Это золотой час, когда можно спокойно снять пальто, выпить чай или кофе, привести все в порядок и настроиться на предстоящий день.

Ее кабинет располагался на втором этаже старого трехэтажного здания, в котором когда-то находилась городская библиотека. От прежних времен здесь остались широкие подоконники, высокие потолки и деревянные двери с тяжелыми латунными ручками. Зимой здесь всегда царила прохлада, так что в массивном шкафу у нее была припрятана пара шерстяных пледов, но зато летом даже в самый сильный зной сохранялась приятная свежесть.

Помещение Евфимия снимала уже шестой год и за это время успела обжить его настолько, что иногда чувствовала себя здесь уютнее, чем в собственной квартире. У окна стояло ее рабочее место: небольшой письменный стол, компьютер, настольная лампа с теплым светом и стакан с ручками и карандашами. Вдоль противоположной стены тянулся книжный шкаф. Нижние полки занимали профессиональные издания по психологии от общей до клинической, а также по психиатрии; там же располагались справочники и папки с документами. Верхние полки занимала поучительная в своей глубине художественная литература, несколько сувениров от клиентов и старые семейные фотографии. На одной из них Евфимия стояла рядом с бывшими однокурсниками, улыбаясь так широко, что глаза превратились в узкие щелочки. По правде сказать, она и не помнила, что заставило ее в тот момент так улыбаться.

Основное пространство кабинета занимали два кресла, поставленные друг напротив друга под небольшим углом. Между ними находился круглый журнальный столик, на котором всегда стояли графин с водой, два стакана и коробка бумажных салфеток. Кресла Евфимия выбирала долго. Ей хотелось, чтобы они выглядели одинаково удобными, хотя собственное она предпочитала чуть более жестким. Клиентам же полагалось сидеть на мягком, не отвлекаясь на то, что спина во время их беседы могла бы затечь, или неудобный подлокотник врезаться в бок и оставлять синяки на руках. Ведь физический комфорт человека, который пришел получить психологическую помощь, не менее важен, чем сам процесс оказания этой помощи.

Впрочем, все равно угодить всем своим клиентам у нее не вышло. Однажды выяснилось, что не все разделяют ее представления о комфорте. Пожилой мужчина, пришедший обсудить отношения с сыном, почти всю первую встречу просидел на самом краешке кресла, а на второй сеанс попросил обычный деревянный стул. Евфимия принесла его из соседнего кабинета и с тех пор держала возле книжного шкафа.

Это дало новое, до удивления простое понимание: если позволить человеку самому выбрать, где и как сидеть, то ему станет проще рассказывать о самом сокровенном.

Сняв пальто, Евфимия повесила его в шкаф и подошла к окну. За стеклом моросил холодный, как миллиарды острых снежинок, ноябрьский дождь. Напротив, возле продуктового магазина, дворник сгребал мокрую листву в большую кучу. Она ненадолго приоткрыла форточку, впуская в комнату прохладный воздух. Потом протерла журнальный столик, поправила подушки, заменила почти пустую коробку салфеток и проверила графин. Воды оставалось меньше половины, поэтому пришлось сходить к кулеру в коридоре.

Вернувшись, она поставила графин на место и огляделась.

Кажется, все готово для первого приема.

На стене напротив кресел висели часы. Евфимия нарочно выбрала модель с бесшумным механизмом: ей не нравилось, когда тиканье отвлекало от разговора. И все же часы были необходимы. Некоторые умели за пятьдесят минут рассказать историю всей своей жизни, другим требовалось полчаса, чтобы решиться произнести что-то по-настоящему важное.

Евфимия не торопила ни тех ни других. Во всяком случае, старалась.

Сверившись с часами, она села за стол и открыла ежедневник. Оставалось еще несколько минут.

На сегодня было назначено пять встреч. Первым должен был прийти Андрей Константинович — мужчина тридцати шести лет, руководитель небольшого отдела в строительной компании. После него ожидалась Галина Петровна, затем — новая клиентка, с которой только предстояло познакомиться, и волонтер из местного приюта для животных, который переживает, что любит собак больше, чем собственных детей.

Обычный рабочий день.

Евфимия улыбнулась и сделала маленький глоток чая. Ей нравилась ее работа. Иногда она думала, что должна была прийти к ней гораздо раньше.

В юности Евфимия вообще не представляла, кем хочет стать. Училась хорошо, но без особенного блеска, не увлекалась ничем настолько сильно, чтобы посвятить этому всю жизнь. Когда пришло время выбирать профессию, остановилась на экономике — мама и бабушка одобрили, знакомые сказали, что специальность надежная, да и сама она ничего против не имела.

Потом были университет, диплом, работа в бухгалтерском отделе небольшой фирмы, другая работа, третья. Ее карьера складывалась вполне благополучно. Евфимия не стремилась к руководящим должностям, зато отличалась аккуратностью и исполнительностью. Она редко ошибалась в документах, никогда не опаздывала со сроками и умела ладить даже с самыми раздражительными коллегами.

Правда, сама работа не приносила особенного удовольствия. Цифры оставались цифрами. Если все было сделано правильно, никто этого не замечал. Если допускалась ошибка, замечали немедленно.

Гораздо интереснее Евфимии было разговаривать с людьми. В обеденный перерыв к ее столу нередко подсаживались коллеги. Одна жаловалась на мужа, другая переживала из-за поступления сына, третья собиралась увольняться, но боялась перемен. Евфимия слушала их. Иногда задавала вопросы, иногда сочувственно кивала. Советов давать не любила: ей всегда казалось, что постороннему человеку трудно разобраться в чужой жизни настолько хорошо, чтобы решать за другого. Но зато она умела замечать мелочи. Однажды коллега по имени Ольга целую неделю рассказывала, как ее раздражает новая начальница. Евфимия долго слушала про придирки к документам и нереалистичным срокам по горе рабочих задач, а потом спросила:

— А тебе вообще нравится эта работа?

Ольга удивилась.

— При чем здесь это?

— Ну, ты столько говоришь о начальнице. А про саму работу не говоришь почти ничего.

Ольга тогда отмахнулась. Но спустя несколько дней вернулась к разговору и призналась, что действительно давно хотела сменить сферу деятельности. Просто удобнее было считать причиной своего недовольства начальницу.

Евфимия почти забыла об этом случае, пока несколько месяцев спустя Ольга не принесла ей коробку конфет. Она уволилась, устроилась в другую компанию и, судя по всему, стала гораздо счастливее.

— Ты мне тогда очень правильный вопрос задала, — объяснила она. — Я потом все думала над ним. Представляешь, сколько лет мне понадобилось, чтобы понять такую простую вещь?

Евфимия смутилась. Она ведь ничего особенного не сделала. Даже совета не дала, только задала вопрос. Но слова Ольги почему-то запомнились надолго.

Вскоре Евфимия начала читать книги по психологии. Сначала популярные, затем более серьезные. Пыталась разобраться, почему люди повторяют одни и те же ошибки, как формируются их привычки малые и гораздо более масштабные (практически привычки жить так, как они живут), что заставляет человека оставаться в отношениях, которые делают его несчастным, и многое, многое другое.

Постепенно интерес перерос в увлечение, а увлечение породило довольно смелую для нее мысль. Ей было уже за тридцать, когда она решила получить второе образование. Родственники удивлялись. Коллеги шутили, что у нее слишком много свободного времени. Кто-то даже спросил, не собирается ли она теперь лечить знакомых по фотографии. Евфимия тогда смеялась вместе со всеми. Но заявление на поступление все-таки подала.

Следующие несколько лет оказались непростыми. Днем она работала, по вечерам училась, выходные проводила за учебниками. Потом шла целая череда практических занятий, первые консультации под наблюдением более опытных специалистов, дополнительное обучение, профессиональные разборы сложных случаев, семинары, сборы, и так до бесконечности…

Евфимия быстро обнаружила, что психология совсем не похожа на то, что она представляла себе по книгам. Люди редко приходили с ясным вопросом и редко уходили с готовым ответом. Иногда человек говорил, что хочет развестись, а через десять минут признавался, что боится одиночества. Иногда жаловался на конфликты с родителями, хотя на самом деле испытывал чувство вины за самостоятельные решения в жизни. А порой клиент проводил целую встречу в молчании, пытаясь подобрать слова для чувства, которому прежде даже не давал названия или вовсе в себе не замечал.

Евфимию это не разочаровало. Напротив! Ей нравилось постепенно разбираться в чужой истории. Выслушивать разные, порой противоречащие друг другу подробности, возвращаться к тому, что казалось незначительным, находить связи между событиями. Особенно ценными были моменты, когда клиент вдруг замолкал посреди фразы, задумывался и говорил: «Подождите... Я никогда об этом не думал». Тогда Евфимия чувствовала, что они движутся вперед.

Впрочем, преподаватели часто напоминали ей: задача психолога не в том, чтобы продемонстрировать собственную проницательность.

— Не нужно стремиться понять человека быстрее, чем он сам, — говорил один из ее наставников. — Вы ведь не соревнуетесь с ним. И не разгадываете загадку.

Евфимия запомнила эти слова. Старалась следовать им. И все же иногда ей было трудно удержаться от вопроса, ответ на который она, как ей казалось, уже знала.

Со временем она научилась проявлять терпение. По крайней мере, ей так казалось.

Собственную практику Евфимия открывала с большим волнением. Первые месяцы клиентов почти не было. Она боялась, что никто так и не доверится ей, что она не сумеет помочь людям, что зря потратила столько сил и денег на новое образование, и вообще лучше бы она продолжала работать с цифрами и выслушивать жалобы коллег...

Но люди стали приходить. Постепенно, не толпами, но все чаще и больше. А потом начали рекомендовать ее услуги знакомым. Они ценили, что с ней легко разговаривать, что она не осуждает и внимательно слушает. Некоторые особенно отмечали ее спокойствие: Евфимия никогда не повышала голос, не делала поспешных выводов и не пыталась заполнить возникающую паузу.

Она и сама считала умение молчать одним из важнейших профессиональных навыков. Хотя это давалось ей не так легко, как казалось окружающим. Иногда, слушая человека, она вдруг понимала, что тот упускает нечто очевидное. Ей хотелось прервать его, объяснить, обратить внимание на противоречие. Но Евфимия напоминала себе, что ее задача — помочь человеку разобраться самостоятельно.

Поэтому она ждала. Переспрашивала. Предлагала посмотреть на ситуацию с другой стороны. И порой испытывала совершенно искреннюю радость, когда человек наконец приходил к выводу, который ей самой показался очевидным еще в начале встречи.

Это было приятно. Евфимия любила такие моменты.

Пожалуй, ради них она и работала.

В дверь осторожно постучали. Евфимия взглянула на часы: без двух минут девять. Пунктуальность Андрея Константиновича оставалась неизменной.

— Входите!

На пороге появился мужчина в темно-синем пальто. Он держал в одной руке сложенный зонт, в другой — своего верного спутника, рабочий телефон.

— Доброе утро, Евфимия Сергеевна.

— Доброе утро, Андрей. Проходите, присаживайтесь.

Он снял пальто, неловко пристроил зонт возле двери и, прежде чем сесть, еще раз взглянул на телефон.

— Можете ответить, если что-то срочное, — предложила Евфимия.

— Да нет, ерунда. — Он отключил звук.

Евфимия заметила, что мужчина выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, на подбородке проступила щетина. На предыдущей встрече он рассказывал о проблемах на работе и постоянных просьбах родственников. Судя по всему, за прошедшую неделю ситуация не улучшилась.

Она подождала, пока Андрей устроится поудобнее, села напротив и спросила:

— С чего вам хотелось бы сегодня начать?

Он вздохнул.

— Я опять не смог отказать брату.

— Расскажите, что произошло.

— Да все как обычно. Позвонил вчера вечером, попросил денег. У него какие-то проблемы с машиной. Я сказал, что сам сейчас не в лучшем положении, но он начал объяснять, что ему срочно нужно. Ну и...

Андрей развел руками.

— Дал, в общем.

— И как вы к этому относитесь?

— Да как... Злюсь, конечно.

— На брата?

— На себя.

Евфимия кивнула так, словно это был правильный вариант ответа.

— Почему?

— Потому что я тряпка, — он произнес это с такой злостью, словно хотел, чтобы она немедленно согласилась.

Евфимия не согласилась.

— Что вы вкладываете в это слово?

Андрей нахмурился.

— Ну... Не могу отстоять свое мнение. Все на мне ездят. Вечно соглашаюсь дать в долг, который мне никто, конечно же, не вернет, даже когда не хочу этого делать.

— А что, по-вашему, произошло бы, если бы вы отказали?

— Брат обиделся бы.

— И?

— Что «и»?

— Что произошло бы потом?

Андрей открыл рот, но ничего не сказал. Некоторое время он смотрел на свои руки.

— Не знаю, — наконец признался он. — Наверное, перестал бы со мной разговаривать.

— Такое уже случалось?

— Да нет. То есть ругались мы, конечно, но...

Он задумался. Евфимия спокойно ждала. Андрей потеребил ремешок часов.

— Знаете, странно, — произнес он наконец. — Я ведь даже не уверен, что он действительно обиделся бы.

— Почему же вы решили, что это обязательно произойдет?

— Наверное, потому что...

Он замолчал. Евфимия чуть подалась вперед. Ей показалось, что сейчас Андрей вспомнит что-то важное. Возможно, разговор с родителями. Или давнюю ссору, после которой начал бояться чужого недовольства. Она уже приготовилась задать следующий вопрос, но вовремя остановила себя. Пусть подумает. Не стоит торопиться. Еще немного, и он сам, сам скажет что-нибудь, за что она сможет зацепиться. Захватит, как ниточку, потянув за которую, она распутает в нем тяготящий его клубок. Еще немного. Еще чуть-чуть стоит подождать, и…

За окном зашумел проезжавший автомобиль. Где-то в коридоре хлопнула дверь, послышались приглушенные голоса. А Андрей все молчал и молчал. Евфимия крепко сцепила пальцы в замок, уговаривая себя не открывать рот, как тут он медленно поднял голову.

— Наверное, мне кажется, будто если я не буду всем помогать, меня никто не станет любить.

Он произнес это тихо, почти удивленно, и посмотрел на Евфимию. Он… он словно ожидал, что она сейчас объяснит, насколько глупы эти мысли. Смотрел на нее почти с надеждой в грустных-грустных и непомерно уставших глазах. Уставших от того, что никому он не нужен без своих денег и безрассудного дурацкого «альтруизма».

Но она лишь спросила:

— Давно у вас это чувство?

— Да это… Кажется, всю жизнь, — Андрей опустил глаза.

Евфимия позволила наступившей тишине продлиться еще немного. Потом еще немного и еще… У них оставалось тридцать минут. Времени вполне достаточно. Она немного поправила лежавший на коленях блокнот и приготовилась слушать дальше. И в эту минуту Евфимия была совершенно уверена, что занимается именно тем, для чего рождена.

— Знаете, — продолжил он наконец, вызывая искру ликования в груди Евфимии, — я ведь даже с родителями никогда не спорил. Мать всегда говорила, что я у нее единственная радость. Что, кроме меня, ей надеяться не на кого.

— А ваш брат?

— Ну а что этот брат-то? — горькая усмешка исказила его лицо. — С него какой спрос? Он у нас всегда был непутевый. А я же старший, вся надежда на меня, и все шишки мне. Если брат что натворит, то ругали почему-то меня, даже когда мы оба под стол пешком ходили. Мол, почему не уследил? Почему не остановил? Ты же старший, должен соображать…

Евфимия кивнула. Такие семейные установки, как правило, прочно укореняются в умах большинства людей. И она прекрасно знала, какой эффект могут оказать на будущее человека.

— Получается, вы с детства привыкли отвечать не только за себя, но и за других?

— Получается, так.

— А что случалось, если вы не справлялись?

Андрей нахмурился и призадумался.

— Мать расстраивалась. Говорила, что я ее подвел. Иногда могла весь вечер со мной не разговаривать.

— И что вы тогда чувствовали?

— Да я не помню уже. Маленький был.

Евфимия не стала настаивать. Она заметила, как мужчина вновь потянулся к ремешку часов — за последние десять минут он сделал это уже несколько раз.

— Хорошо. Давайте попробуем немного иначе. Представьте, что ваш брат снова звонит и просит денег. Вы отказываете. Он обижается и перестает с вами разговаривать. Что тогда?

— Ну... Мне будет неприятно.

— Конечно.

— Наверное, начну переживать. Позвоню ему сам, попробую как-то… объяснить, что ли.

— А если он не захочет слушать?

— Не знаю. Буду извиняться, наверное.

— За что?

Андрей открыл рот и тут же закрыл. Вновь нахмурился, но уже немного иначе. Хорошо…

— Вот ведь... И правда. За что?

Евфимия улыбнулась. Ей нравились такие моменты, когда один ее простой вопрос позволял человеку увидеть привычную ситуацию совершенно иначе.

— Вы имеете право распоряжаться собственными деньгами, Андрей. Как и ваш брат имеет право расстроиться из-за отказа. Но его чувства не обязательно означают, что вы поступили неправильно.

— Да-а, да. Логично. Умом-то я это понимаю.

— А чувства пока не успевают за разумом?

Он рассмеялся.

— Вот именно. Лучше и не скажешь.

Оставшуюся часть встречи они говорили о том, как Андрей мог бы научиться отказывать, не испытывая необходимости немедленно оправдываться. Евфимия предложила ему понаблюдать, в каких обстоятельствах он соглашается против своей воли, а потом рассказать об этом на следующей встрече.

Под конец Андрей неожиданно сказал:

— Вы знаете, я ведь сначала думал, что вся эта психология — ерунда.

— Вот как?

— Ну да. Сидишь, рассказываешь какой-то незнакомой бабе… простите, женщине о своих проблемах. Она слушает. И все. За что деньги-то платить?

Евфимия почти засмеялась.

— А теперь?

— Теперь не знаю, как без вас раньше обходился.

Он поднялся и протянул ей руку.

— Спасибо вам. Правда. Я после наших разговоров иногда всю неделю думаю всякое, копаюсь в мозгах и памяти... Необычный опыт.

Евфимия пожала его ладонь.

— Это вы сами проделываете большую работу, Андрей. Я только помогаю вам взглянуть на некоторые вещи иначе.

— Все равно. Спасибо.

Когда дверь закрылась, Евфимия вернулась к столу и сделала несколько записей.

До следующей встречи оставалось пятнадцать минут.

Глава 2. Ниточка

Галина Петровна на пороге кабинета тоже появилась вовремя. На ней было длинное коричневое пальто и вязаный берет, из-под которого выбивались седые пряди. Войдя, женщина первым делом принялась извиняться за мокрый зонт.

— Да что ж за погода такая! Вроде ноябрь, а все льет и льет. Я вам тут сейчас весь пол испачкаю.

— Ничего страшного. Оставьте его у двери.

— Я могу газетку подстелить, там у метро раздают...

— Не нужно, Галина Петровна. Проходите.

Женщина все-таки тщательно вытерла подошвы о коврик и только после этого прошла к креслу. Евфимия уже привыкла к обстоятельности этой пятидесяти восьмилетней женщины.

Галина Петровна два года назад похоронила единственного сына. С тех пор ее жизнь словно остановилась. Она перестала встречаться с подругами, выходить из дома и проводила большую часть времени за просмотром старых фотографий. К Евфимии ее направил участковый терапевт, обеспокоенная постоянными жалобами на бессонницу и головные боли. Поначалу работа продвигалась трудно. Галина Петровна говорила исключительно о сыне. Рассказывала, каким он был чудным, абсолютно «уникальным» ребенком, как хорошо учился в школе, какую музыку любил, какие пироги предпочитал по воскресным дням. Иногда так увлекалась, что повторяла одну и ту же любимую историю сразу на нескольких встречах.

Евфимия ее не перебивала. Она понимала, что людям необходимо пространство, где можно вспоминать умершего, не опасаясь своим горем и плачем наскучить окружающим. И вот, шло время, пролетали встречи, и постепенно в разговорах начали появляться другие темы. Соседка, с которой Галина Петровна когда-то дружила, как-то вновь появилась в ее жизни, и вот они уже вместе пили чай в кафе у дома и ходили друг к другу в гости. Заброшенная дача, на которой Галина Петровна внезапно решила обновить дорожки. Старые книги, которые она собиралась перечитать, действительно начинали перечитываться.

Но вот чего Евфимия не ожидала, так это то, что случилось аккурат на прошлой встрече: Галина Петровна впервые заговорила о будущем. Кузина из соседнего города, давно приглашавшая ее в гости, уже почти получила ее согласие на грядущий Новый Год. И Галина Петровна действительно чувствовала, что хотела бы поехать, предвкушая праздничное застолье в кругу пусть и не самой близкой ей, но все-таки семьи.

И сейчас, когда женщина сняла пальто и уселась в кресло, Евфимия с удовольствием заметила, что выглядит та заметно бодрее обычного.

— Ну что, Галина Петровна, как ваша неделя?

— Ой, Евфимия Сергеевна, вы не представляете! Я ведь все-таки съездила к Нинке на дачу! Помните соседку мою?

— Конечно.

— Так вот, она меня чуть ли не силком вытащила. Говорит, мол, хватит дома сидеть, приезжай, хоть в баньку сходим, пироги вместе поедим. И клюковку домашнюю выпьем! А я все откладывала, откладывала... Ну и решилась!

Она улыбнулась, поправляя берет, который так и не сняла.

— И знаете, как хорошо посидели! Вспоминали молодость, фотографии смотрели. Она мне даже платье свое старое показала, в котором на выпускной ходила. Представляете, сохранила до сих пор!

Евфимия сдавленно улыбнулась в ответ. Что-то внутри нее ворочалось. Неудовлетворенное, странное, почти незнакомое.

— Похоже, вы хорошо провели время.

— Очень! Мы еще в театр сходили. Я в театре лет двадцать не была, если не больше. Он такой там, самодельный почти, ма-аленький, детишки с «Тремя поросятами» выступали. Но все же театр!

А потом Галина Петровна замолчала. Прошла минута, две…

— А потом случилась одна глупость.

Евфимия немного оживилась.

— Какая?

— Совсем глупая глупость. Даже не знаю, стоит ли рассказывать.

— Стоит. Если хотите, конечно.

Женщина принялась разглаживать юбку на коленях.

— После спектакля такое настроение было, знаете, хорошее, легкое. И Нинка начала рассказывать, как они с мужем однажды на курорте заблудились. И так смешно рассказывала, гримасничала, голоса изображала чужие, как они с «аборигенами» там общались... Я хохотала до слез. Честное слово, как девчонка, даже прослезилась.

Она улыбнулась, будто часть воспоминаний о том волшебном вечере пробудила в ней ту же веселость, но улыбка с ее испещренного морщинами не по возрасту лица быстро исчезла.

— И что потом?

— А потом вдруг вспомнила про Алешку.

Евфимия чуть наклонила голову. Вот. Вот оно. То, ради чего они здесь.

— И что вы почувствовали?

— Глупо. И как-то даже стыдно стало.

— Стыдно за то, что вы посмеялись?

Галина Петровна неуютно поерзала в кресле, но утопляющая мягкость не позволила ей из него выбраться.

— Да. Ведь он умер, а я так громко хохочу.

— Вы считаете, что больше не имеете права радоваться?

— Нет, я понимаю, что это глупости. Нинка мне тоже так сказала. Говорит, Алешка сам бы обрадовался, что я из дома выбралась. Он ведь у меня веселый был. Шутить любил.

Галина Петровна замолчала, поглаживая подлокотник узловатыми пальцами.

— Все равно это странно. Я чувствую, будто предала его.

Евфимия тихо вздохнула и отложила блокнот. Она все равно запомнит каждое слово, записать сможет и позже.

— А как вы думаете, ему бы хотелось, чтобы вы всю оставшуюся жизнь провели в одиночестве?

Галина Петровна встрепенулась, ее глаза округлились, а тонкие рисованные брови изобразили галочку.

— Да господь с вами! Конечно нет. Он всегда переживал, что я никуда не хожу.

— Тогда, возможно, нет ничего страшного в том, что вы позволили себе маленькую радость?

Женщина помялась, помолчала еще немного и все-таки неуверенно кивнула.

— Наверное, вы правы, — и только после признания облегченно вздохнула и потянулась за стаканом воды.

Евфимия могла бы остановиться на этом. Та сама пришла к вполне разумному выводу. Признала свое право на жизнь с вытекающими радостями и даже вспомнила, что покойный сын поддержал бы ее. Вот только… Внутри все еще не было «сытно» от разговора. Точнее, как психологу, ей показалось, что вопрос остался раскрытым не до конца.

Галина Петровна слишком быстро согласилась. Слишком легко приняла утешение. За чувством стыда скрывалось что-то еще. А значит, следовало копнуть в этом направлении, даже если Галина Петровна пока сама не понимает, что именно это ей и нужно.

Евфимия немного помолчала, глядя на то, как клиентка допивает воду.

— Скажите, а что именно вас испугало в тот момент?

Галина Петровна удивленно посмотрела на нее.

— В тот момент? — она переспрашивала, словно давала себе шанс еще ненадолго, хотя бы на секундочку, избежать этого разговора.

Но нет, нет, Евфимия ей этого не позволит.

— Да. Когда вы веселились.

— Ну... Как раз то, что я веселюсь, наверное, и испугало?

Вот она, ниточка. Осталось только потянуть…

— Но ведь вы понимаете, что смех не означает забвения?

— Понимаю, — слово далось Галине Петровне трудно, встряло посреди горла, словно комок шерсти с ее берета.

— И все же вы испытываете вину, несмотря на понимание.

— Ну да.

— Как вам кажется, почему?

Казалось, Галина Петровна утопла в кресле еще сильнее. Как оно затягивало ее в себя, так и пучина мыслей внутри черепной коробки затягивало само сознание женщины. В какой-то момент ее блеклые глаза показались Евфимии почти стеклянными, потерянными. Евфимия затаилась, как хищница, готовясь поймать первую озвученную мысль клиентки после затянувшегося молчания.

— Не знаю, Евфимия Сергеевна. Может, потому что я мать? Какая же мать будет веселиться, когда сын там… в земле… лежит?

В точку! Евфимия подалась ближе чуть резче, чем планировала, но тут же загладила это спокойным, мягким как само кресло голосом:

— Но вы ведь не обязаны страдать каждую минуту.

— Конечно, — вновь неуверенное согласие.

— А если представить, что это чувство связано не только с вашей утратой?

Галина Петровна недоуменно нахмурилась.

— Это что? А… А с чем еще-то?

Евфимия задумчиво провела пальцем по краю блокнота. Ей вспомнилось, что на одной из первых встреч она рассказывала, как сильно тревожилась за сына при его жизни. Алешка часто менял работу, несколько раз попадал в неприятные ситуации, занимал деньги, проигрывал их, а иногда неделями где-то пропадал и не отвечал на звонки. Галина Петровна, как образцовая мать, все переживала, пыталась помогать, искала способы решить все его проблемы до единой. А когда сына не стало… Не стало и его проблем в ее жизни.

— Помните, вы рассказывали, как много беспокоились об Алеше?

— Конечно. Он у меня беспокойный был, энергичный такой. Как и все веселые мальчики, — при светлых воспоминаниях о сыне голос Галины Петровны и сам словно светлел.

— И как Вам приходилось постоянно помогать ему, решать его проблемы?

— Не постоянно, — возразила та, но впрочем вновь смягчилась. — Но бывало, да.

— И вы от этого уставали?

— Да кто ж не устает? — Галина Петровна пожала плечами. — Но он ведь мой сын. Такова материнская доля.

— А может быть такое, что после его смерти вам, возможно, стало немного… спокойнее?

И тут Галина Петровна застыла. Выпрямила спину, но не стала выше на сидении ни на сантиметр. Вытянула шею, как если бы могла захлебнуться в водоеме собственной слезливой памяти.

— В каком смысле? — дрогнувшим голосом уточнила она.

В яблочко. Евфимия чувствовала, как уголок ее рта норовит дернуться вверх, но остановила себя от лишних эмоций. Сейчас они не важны. Важна лишь Галина Петровна.

— Я имею в виду, что иногда вместе с потерей близкого человека уходят и тревоги, связанные с ним.

— Нет, — быстро резанула Галина Петровна и повернулась в кресле немного боком, словно закрываясь. — Нет, что вы. Я бы все отдала, только бы он вернулся. Никакие проблемы и тревоги не имеют значения. Он же мой сын!

— Разумеется, — согласилась Евфимия, немного медля. — Но одно чувство не исключает другого.

— Но я не чувствовала никакого облегчения!

Евфимия заметила, что женщина крепче сжала ручку сумочки, стоявшей на ее коленях, словно собиралась встать и уйти. Нет… Нет-нет-нет, этого допустить нельзя. Эта бедная истерзанная жестокой судьбой женщина пока не готова к правде о самой себе, но отпускать ее вот так будет ошибкой.

Стоило сменить тему. Возможно, вернуться к воспоминаниям о поездке и обсудить планы на следующую неделю, как подсказывал ей здравый разум и профессиональный опыт. Но только… Они ведь подошли к важному противоречию. Слишком важному, чтобы так просто отступить от него.

— Конечно, Галина Петровна, я не утверждаю, что вы испытывали облегчение. Просто предлагаю рассмотреть такую возможность.

— Но зачем? — Вопрос прозвучал неожиданно резко.

Евфимия на мгновение даже сама растерялась.

— Чтобы… лучше понять ваши переживания.

— Я ведь сказала, что не чувствовала ничего такого.

— Да, и я вас услышала.

— Ничего вы не услышали! Я этого не говорила, я ничего такого не…

— Галина Петровна, это просто вопрос. Он не может заставить вас чувствовать себя иначе или быть другим человеком.

— Тогда почему вы спрашиваете такое? Зачем предлагать «рассмотреть» эту… это…

Евфимия сдержанно улыбнулась.

— Иногда нам бывает трудно признать определенные чувства, но это не значит, что их в нас нет.

Галина Петровна шумно выдохнула. Дернула плечом, сглотнула и в конце концов опустила глаза. Некоторое время она молчала, со скрипом в дыхании перемалывая в голове что-то. Сравнивая. Спрашивая себя: «А что, если?..»

И потом выскулила тихое:

— То есть вы думаете, что я… в какой-то степени рада, что мой Алешка умер?

За окном так кинематографично ударил гром, раскатывая за собой слова женщины по комнате, что мурашки заползли по спине. А может, громыхнуло в голове у самой Евфимии? Кто знает. Важно было вовсе не это.

— Я думаю, что человеческие переживания очень сложны. И они не всегда укладываются в привычные представления о том, что правильно, а что нет.

— Господи...

Галина Петровна прикрыла рот ладонью. Потрясенная, вздрагивающая… Не верящая в то, что с ней происходит.

— Какая же я тогда мать?

Евфимия втянула воздух, наполняя грудь, в которой барабанило сердце.

— Галина Петровна, мы ведь с вами пока ничего...

— Но вы же не просто так спросили, правда?

Евфимия хотела возразить, однако замешкалась.

— Я лишь предлагаю вам внимательнее прислушаться к собственным чувствам, — наконец сказала она.

Галина Петровна кивнула. Она сжалась в кресле пуще прежнего и смотрела на свои руки еще очень долго. Словно… Словно собственными руками что-то сломала в себе, своей жизни и жизне-смерти Алешки.

Больше о поездке к соседке она не вспоминала. Оставшуюся часть встречи Евфимия старалась успокоить ее, объясняя, что противоречивые чувства естественны и не делают человека плохим. Как и несколько раз возвращалась к мысли, что любовь к сыну никак не измеряется количеством пролитых слез.

Галина Петровна соглашалась. И согласие ей давалось все проще и проще, потому что с каждой минутой она начинала выглядеть все более подавленной... Обессиленной, не способной защитить себя от собственных чувств.

Когда сеанс завершился, она долго мялась в дверном проеме: застегивала пальто, никак не могла попасть пуговицей в петлю и наконец попросила помочь ей. Руки плохо слушались, как и… Казалось, голова. Евфимия застегнула верхнюю пуговицу, помогла поправить берет на макушке.

— Не переживайте так, — мягко сказала она. — Мы обязательно во всем разберемся.

Галина Петровна попыталась улыбнуться. Вышло весьма скверно, но Евфимия знала, что они на правильном пути.

— Спасибо. До свидания.

Когда дверь закрылась, Евфимия несколько секунд стояла, глядя в дверь. Разговор получился тяжелым и оставил не менее тяжелый осадок. Возможно, она выбрала не самый удачный момент для обсуждения столь болезненной темы. Можно было бы задать вопрос осторожнее. Или вообще не поднимать эту тему сегодня. Ведь Галина Петровна впервые рассказала о приятном событии, зашла в кабинет радостной, а ушла донельзя расстроенной.

Впрочем, разве не случалось прежде, что клиентам становилось хуже после особенно важных открытий? Разве можно было ожидать, что человек, всю жизнь прятавшийся от собственных чувств, встретит правду о себе с улыбкой?

Нет. Галина Петровна просто столкнулась с тем, к чему пока не была готова.

А значит, им предстояло еще много работы.

В конце концов, не всякий болезненный разговор причиняет вред. Для настоящих перемен необходима боль, пусть даже самая невыносимая на первый взгляд.

***

К вечеру Евфимия почувствовала приятную усталость. Последний клиент ушел без десяти шесть. Она закрыла дверь, собрала стаканы и отнесла их к небольшой раковине в подсобном помещении. Пока текла вода, в голове невольно всплывали обрывки сегодняшних разговоров.

У всех были разные проблемы, разные характеры, разные представления о счастье. И все же за день ей удалось помочь каждому лучше понять себя. Хотя бы совсем на чуть-чуть, но и Москва не сразу строилась. Евфимия выключила воду, поставила посуду сушиться и вернулась в кабинет. Там она сделала несколько заключительных записей в блокнот, убрала его в ящик стола и начала собираться домой.

Уже будучи в дверях, она почувствовала вибрацию в кармане брюк. Звонил рабочий телефон. Евфимия с сомнением посмотрела на экран. Номер не из книжки контактов, значит, это какой-то новый потенциальный клиент (конечно, если не какой-нибудь спам). Вздохнула, внутренне понимая, что ждет, пока абонент сам перестанет упорствовать: все-таки рабочий день давно закончился, да и упрямо звонить будет… Только тот, кто действительно в отчаянии.

Звонок прервался. И только было Евфимия расслабилась, как телефон тут же завибрировал вновь. Теперь все сомнения рассеялись.

— Слушаю вас, — бодро ответила она.

На другом конце линии раздался женский голос:

— Здравствуйте. Простите, если поздно. Мне дали ваш номер. Сказали, что вы можете помочь.

По дрожащим ноткам Евфимия поняла, что не ошиблась.

— Расскажите, пожалуйста, с каким вопросом вы решили обратиться?

— Я... — Женщина запнулась. — Я даже не знаю, как это объяснить.

Евфимия прошла вглубь кабинета и оперлась о край письменного стола.

— Ничего страшного, можете не торопиться.

Тишина повисла в трубке. Потом прошелестел тихий вздох.

— У меня муж после аварии болеет. Уже… Уже давно. Я ухаживаю за ним. Все вроде нормально, но в последнее время я...

Голос оборвался. Евфимия терпеливо и не без интереса ждала.

— Мне кажется, я стала очень плохим человеком, — наконец произнесла та.

— Почему вы так думаете?

— Потому что иногда я его ненавижу, — Женщина всхлипнула. — А он ведь ни в чем не виноват.

Евфимия выпрямилась.

— Как я могу к вам обращаться?

— Дарья.

— Дарья, я думаю, нам стоит обсудить это при личной встрече. Если вы не возражаете, я посмотрю, когда у меня есть свободное время.

— Да. Конечно. Спасибо.

Евфимия открыла расписание и тут же нашла окно в четверг. Дарья согласилась сразу на предложенное время и поблагодарила еще несколько раз, словно уже было, за что. И перед тем как закончить разговор, Дарья вдруг спросила:

— Скажите, а если человек иногда думает об ужасных вещах, это ведь не значит, что он на самом деле?..

Евфимия мягко улыбнулась.

— Наши мысли не всегда отражают наши намерения, Дарья. Иногда они просто говорят о том, что мы переживаем сильное напряжение. На встрече мы сможем разобраться в этом подробнее.

На том конце облегченно выдохнули.

— Спасибо. Вы не представляете, как мне нужно было это услышать.

Они попрощались, и Евфимия внесла новую встречу в расписание.