Зайчик: Изгой

Глава 1. Зайчик, кушать принеси!

Антон не выносил резких звуков — особенно звонка будильника. Каждое утро он вырывал его из сна так же резко и неожиданно, как стоматолог - молочный зуб, выросший не туда, куда надо.

Но такие пробуждения остались в прошлом.

Они уже неделю жили в этом доме, а Антон почти каждое утро возвращался мыслями к тому дню — к вечеру, когда всё изменилось. Мама стояла на кухне, готовила ужин. Оля в гостиной играла с куклами, весело мыча себе под нос детскую песенку. А он сидел за столом в своей комнате, сосредоточенно выводя линии для рисунка, выполняя задание на следующее занятие в художественной школе. Родители отдали его туда ещё во втором классе, и с тех пор рисование стало частью его страстью.

В тот вечер отец вернулся с работы раньше обычного — запыхавшийся, мрачный. Единственное, что он сказал: — Срочно собирайте вещи. Мы уезжаем.

Антон плохо помнил сам момент сборов — лишь глаза сестры, испуганные, растерянные, не понимающие, почему всё это происходит. Почему они покидают просторную и уютную квартиру, в которой прожили всего полгода? Да и сам он тогда мало что осознавал, однако внутренний голос подсказывал: медлить и задавать вопросы нельзя — нужно спешить.

Они ехали весь вечер и всю ночь. Большую часть пути родители ссорились прямо в машине — голоса срывались, слова тонули в шуме дороги. Оля прижималась к Антону, а он обнимал её, гладил по волосам, стараясь успокоить. В голове вертелась лишь одна мысль: «Папа, пожалуйста… только не отпусти случайно руль».

Здесь, на краю холодной и мрачной тайги, всё было иначе. Антон проснулся не от звона, а от тишины. От той, в которой слышно, как дом скрипит, как за окном шуршит снег. Вокруг было серо — не ночь, не утро, а та промежуточная мгла, когда время ещё не решило, в какую сторону идти.

Мама и сестра уже были на кухне — их выдавал глухой стук посуды, Олино хихиканье и запах вчерашнего чая, разогретого на плите во второй раз.

Лежа в кровати и глядя в потолок, Антон вспомнил: сегодня — школа. Новая школа. Новый класс. Новые люди, которые обязательно найдут, за что к нему прицепиться.

Старую школу он не любил. Но там хотя бы всё было понятно. Он знал, кто издевается, кто делает вид, что его не замечает, а кто иногда даёт списать. Здесь не было никого. Только лес за окном, чужой посёлок и дом, который дышал вместе с его жителями.

— Антон! — крикнула мама с кухни. — Вставай уже, опоздаешь!

Антон протёр глаза, пытаясь отогнать сонливость и сел в своей постели. Комната была маленькая: кровать, стол, шкаф в углу, один стул. На окне — толстый слой инея. Узоры были такими густыми, что мир за стеклом казался нарисованным. Он подошёл к окну, протянул руку и провёл пальцем по стеклу, стирая изморозь.

Там было белое поле и линия леса. Деревья стояли неподвижно, как люди, которые притворяются статуями. Антону вдруг показалось, что вдоль поля мелькнуло что‑то чёрное, вытянутое. Как-будто прошмыгнул дикий зверь.

Он моргнул, но там ничего не оказалось.

«Накрутишь себя, а потом будешь сидеть на уроке, как придурок, и думать о кустах и тенях, что в них скрываются.»

— Анто-он! — Мамин голос стал более нетерпеливым

- Тоша, ты там, где? Я сейчас съем всё варенье сама – вторила ей Оля с набитым ртом

Антон стал поспешно одеваться. Белая рубашка с чуть помятым воротником., школьные брюки, жилетка. Очки нашлись под подушкой: он всегда снимал их на ночь и прятал, будто без них его никто не узнает. Зеркало на старом громоздком шкафу показало знакомое лицо. «Доброе утро, Антон. Начинается новый день», — тихо подумал он

Антон вышел к лестнице. Доски под ногами были холодными даже сквозь носки. В прихожей слева висели куртки — мамина и его пуховик. Папиного пальто, тяжёлого и пахнущего бензином, рядом не было. Уже уехал… С момента их переезда он устроился на деревообрабатывающее предприятие, недалеко от посёлка. Уезжает рано, возвращается поздно.

Вдруг вспомнилось, как мама подарила отцу его пальто — он носил его почти каждый день, когда наступала зима. Подарок на его тридцать пятый день рождения. Антон горько усмехнулся. Несмотря на тяжёлый период, переживаемый родителями, он всё равно считал их идеальной парой.

На кухне было теплее. Оля сидела за столом, завернувшись в милый халатик с динозаврами, и старательно размазывала варенье по хлебу так, будто закрашивает одну из своих расскрасок. На тарелке Антона остывала яичница-глазунья, прожжённая до корки по краям.

— Наконец‑то, — сказала мама, не отвлекаясь от раковины с посудой. — Ешь. Сегодня не в городе, сам понимаешь. Тут если опоздаешь — всю жизнь поминать будут.

— Да они и так будут, — невнятно пробормотал Антон, садясь напротив Оли.

— Что? — переспросила мама.

— Ничего, мам... Папа уже уехал на работу?

— Ага… — бросила она равнодушно.

После переезда она избегала разговоров о нём — лишних слов, лишних взглядов. Будто они не муж и жена, а так…малознакомые соседи по коммуналке.

Антон откусил кусок хлеба — во рту тот сразу превратился в сухую пыль. Пить хотелось, но чай оказался тошнотворно сладким: Оля снова оказала медвежью услугу, щедро насыпав в его кружку три ложки сахара. Ругаться на сестру Антон не стал. Эта мелочь, по сравнению со всем остальным его мало сейчас волновала.

— Мам, — сказал он после нескольких попыток проглотить яичницу. — А если… если я им не понравлюсь?

— Ты что, маленький что ли?

Понравишься, не понравишься — учиться всё равно надо. Там дети такие же, как везде. Не выдумывай.

— Тоша, как ты можешь им не понравиться? Ты же хороший! — хихикнула Оля, рисуя пальцем рожицу на замёрзшем стекле.

Антон улыбнулся сестрёнке. Всего пара фраз — а в них столько тепла и любви. Некоторым стоило бы взять с неё пример. Он глянул на маму, на её лице мелькнула тёплая, живая улыбка, которую он так любил раньше. Будто на секунду надломилась холодная глыба льда.

— Верно Оля… Главное...Просто будь собой.

Она вздохнула и вытерла руки о полотенце, маска Снежной королевы вновь поглотила её лицо.

— Здесь будет по‑другому. Помнишь я тебе говорила, что тут класс поменьше, учительница хорошая, Лилия Павловна, я с ней говорила, когда ходила отдавать документы в школу. У неё дочка – староста твоего класса. Девочка вроде толковая, всё держит в порядке. Она поможет. Не забивай себе голову глупостями и не накручивай себя лишний раз.

«Староста, — подумал Антон. — Ещё один человек, которому я должен понравиться.»

Он доел, что смог, надел куртку и шапку, поправил очки. Оля проводила его до двери, а когда мама отвернулась, показала руками «кроличьи уши», дёрнув ими.

— Не дай им откусить тебе уши, — шепнула она и расплылась в улыбке.

— Аррр...Я злой и страшный, серый волк! — Антон изобразил дикого волка, ласково потрепал сестрёнку по голове и вышел на крыльцо.

На улице было холодно и по‑деревенски тихо. Воздух был по-настоящему морозный и пах дымом от печей.

Путь до посёлка пролегал по узкой просёлочной дороге, окружённой тёмным зимним лесом. Ветер дул в лицо Антона, оставляя на нём ледяные пощёчины, а снег всё скрипел под ногами. Дорогу изрядно замело за ночь, и каждый шаг давался с трудом.

Он шагал, огибая глубокие сугробы, и каждый раз, когда тропа поворачивала, ему казалось, что лес смыкается плотнее. Иногда, погружённый в мысли, он сбивался с пути, подходил слишком близко к кромке. Ветви, цепляясь за куртку, будто тянули его в чащу. Их скрип под порывами ветра звучал как зловещий, древний стон от которого становилось не по себе. Тогда Антон быстро возвращался на середину тропы, чувствуя, как холод просачивается под одежду.

На снегу мелькнули следы — волчьи или, может, лисьи. Сердце сжалось. Антон ускорил шаг.

В какой-то момент донёсся далёкий стук — то ли дятел долбит по стволу, то ли кто-то в посёлке рубит дрова с утра пораньше. Несмотря на морозную тишину, этот звук вдруг внушил странное, хрупкое чувство надежды.

«Вот и мост через речку. Я почти добрался», — подбадривал себя парень, не сбавляя шага. Скоро должна была показаться школа.

Школьный двор постепенно оживал. То тут, то там мимо Антона пробегали дети из младших классов, с огромными рюкзаками на спинах. Антон уже был здесь пару дней назад, точнее он проходил мимо, когда гулял с сестрой и мамой. Остановившись у крыльца, он глубоко вздохнул и потянул ручку двери на себя.

Внутри школы стоял душный, спёртый воздух. В раздевалке пахло мокрыми куртками и прелыми носками. Шапки, варежки, шарфы — всё висело и валялось на вешалках и скамейках, будто здесь случилось небольшое наводнение из одежды.

Антон снял куртку и повесил её на свободный крючок. Выходя в коридор, он крепко сжимал свой портфель — как щит.

«Нужно проверить расписание занятий»

Недалеко висела большая доска с таблицами и объявлениями. Имя классной руководительницы он уже знал — оставалось найти кабинет. Он подошёл проверить — вдруг чудо и класс исчез?

К сожалению, всё было на своём месте.

6 «В», кабинет 204. Классный руководитель — Савина Лилия Павловна.

Антон уже собрался идти искать свой класс, но взгляд зацепился за нечто рядом.

С расписанием, чуть ниже, в стороне, висел другой лист — гораздо меньший, будто его постарались спрятать от глаз. Бумага была помята по краям. Углы держались на жёлтых полосках скотча, один уже отклеился и беспомощно подрагивал на сквозняке.

Сверху — большими буквами, чуть размазанными от влаги:

«ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЁНОК»

Распечатка была чёрно-белой. На белом фоне стояла девочка в строгой школьной форме белая блузка, жилетка с аккуратным бантом. В одной руке она держала скрипку, в другой — смычок, будто собиралась играть прямо на фото. Длинные прямые волосы, чёлка набок, тонкое лицо с чёткими чертами — она выглядела так, словно сошла с обложки свежего выпуска журнала «Модница».

В её взгляде чувствовалось что-то тёплое — внимательное.

«МОРОЗОВА ПОЛИНА, ученица 6 «В» класса…»

Антон замер. «Она же моя одноклассница…»

Внизу — телефоны, дата пропажи, краткое описание. Но его глаза застыли на имени и фотографии.

Полина…

— Её волки утащили, я тебе говорю, — донёсся шёпоток сбоку.

Двое мальчишек из младших классов тоже остановились у листовки. Один из них слегка картавил

— Вов, да какие волки?! — фыркнул второй. — Просто в город уехала. Мне мама так сказала.

— Ага… как же, — протянул Вова с сарказмом. — А то, что её около леса в последний раз видели? И пустой футляр от скрипки нашли. Мне кажется её убил маньяк.

— Тсс! Не болтайте ерунды! — одёрнула их проходившая мимо уборщица, сжимая в руках ведро и швабру.

Антон почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

«Ну и местечко…»

Он отвёл взгляд от плаката. Смотреть в эти глаза было всё равно что стоять у распахнутой двери в темноту.

Звонок резанул по ушам. Толпа сплошной волной хлынула вверх по лестнице. И Антон вместе с ними.

Кабинет 204 нашёлся не сразу. Коридор как - будто тянулся бесконечно — одинаковые двери, бело-зелёные стены, местами облупившиеся до серой штукатурки. Всё здесь выглядело так, будто прошлое и настоящее слились в одно унылое «никогда».

Несколько раз Антон уже поднимал глаза, чтобы спросить дорогу, — но каждый раз дети и учителя проносились мимо него, как тени.

Наконец, нужная табличка нашлась. Дверь в кабинет 204 была приоткрыта. Из класса доносился приглушённый, гул голосов, там текла своя жизнь.

Антон остановился. Сердце колотилось так сильно, что казалось вот-вот вырвется из груди, убежит прочь и оставит его одного у порога.

«Зайдёшь, представишься, сядешь. Всё. Миллионы людей так делают каждый год».

Он глубоко вдохнул — и толкнул дверь.

Класс был почти заполнен — несколько парт в задних рядах ещё пустовали. Но как только Антон переступил порог, все взгляды тут же повернулись к нему. Десятки глаз. Кто-то — с любопытством, кто-то — с полным безразличием, а кто-то — с едва сдерживаемой ухмылкой.

Антон почувствовал, как в животе что‑то сжалось.

— Эй, — сказала девочка, стоявшая у парты в среднем ряду,

— Заблудился зайчик?

По классу прошёлся противный смешок. Антон посмотрел в её сторону.

Высокая для шестиклассницы, с длинной светло-русой косой, аккуратно переброшенной через плечо. На груди — значок старосты. Школьная форма, идеально выглаженная, без единой складки, застёгнутая на все пуговицы. Коса — на которой не найти хотя бы одного выбившегося волоска.

Но главное — глаза. Ярко-зелёные, с хитрым, лисьим прищуром. В них не было наивной, детской шаловливости — только холодное, оценивающее внимание, будто она уже решила, насколько он будет полезен или будет только мешать.

— А-а-а, точно! Ты, должно быть, Антоша Петров? — протянула она, потирая ладони с ехидным удовольствием.

— Д-да…

Единственное, что удалось сказать Антону. Не так он представлял себе первое знакомство со старостой.

— Ну проходи-проходи… Не стой в дверях, как бедный родственник на похоронах.

Она махнула рукой назад, будто разрешила ему войти на свою территорию, но в самый дальний угол.

И тут же, как по взмаху волшебной палочки, перед ним расступились ученики — свободный путь к партам возник сам собой.

— Я Катя. Катя Смирнова. Староста класса. И, раз уж ты новенький, поясню: наша классная — Лилия Павловна. А я её дочка. Ты понимаешь, что это значит?

Она наклонила голову, улыбнулась уголками губ, но глаза остались ледяными.

— Я здесь главная. Да-да-да. Без каких-либо «но».

Антон кивнул. Спорить со старостой, да ещё и с порога, явно не входило в его планы.

Пока Антон пробирался между парт, класс жужжал, как улей: — Новенький… — Смотри, у него белые волосы… — Ну сейчас Ромка ему задаст...

Он успел уловить несколько лиц.

В левом ряду, у самой стены, развалился на двух стульях, как на троне, рыжий парень с прыщавым лицом. Перед ним на парте лежала раскрытая, мятая тетрадь, в которую он что-то лениво тыкал ручкой.

Рядом, на соседнем ряду, мальчишка с острыми скулами и скучающим взглядом, как -будто всё происходящее давным-давно перестало его удивлять. Его сосед — парень нерусской внешности: выбритые виски, густая чёлка, озорной взгляд.

Все трое недобро посматривали на Антона.

«Явно те самые хулиганы», — машинально отметил мозг, подсовывая воспоминания о родительских разговорах: «Там в классе хулиганы есть, знакомая с работы говорила».

Когда Антон проходил мимо рыжего, тот незаметно вытянул ногу. Антон споткнулся, упал прямо в проходе между партами, и весь класс взорвался смехом. Он вскочил, чувствуя, как в животе всё сжалось, а щеки запылали от стыда и обиды. Он стоял, сжав кулаки, пытаясь сохранить достоинство, но внутри всё дрожало — от гнева и страха, от унижения и того, что весь класс смеётся над ним. Он чувствовал себя маленьким и беспомощным, как будто вернулся в тот самый момент, когда его первый раз обозвали «очкастым» и никто не встал на его защиту. В глазах защипало, но он сдержал слёзы, решив, что не даст этим ребятам ещё больше повода насмехаться.

Он не видел Катю, так как стоял к ней спиной, но точно был уверен, что она смотрит и ехидно улыбается.

Рыжий хулиган, ухмыляясь, произнёс:

— Аккуратнее надо быть, четырёхглазый, смотри под ноги. Ещё ушибёшься, а потом маме жаловаться побежишь.

Парень рядом — с выбритыми висками и густой чёлкой — громко и противно засмеялся, переглянувшись с рыжим. В его смехе не было веселья — только злобная насмешка. А отсутствие двух передних зубов делало его ухмылку по-зверски уродливой.

А тот, что сидел рядом, в потрёпанном костюме «Адидас», провёл большим пальцем по горлу, ясно показывая: «Конец тебе, новенький»

— Сёмыч, ну ты выдал! Красава, на! — прошипел сквозь смех беззубый.

Ну хотя бы теперь Антон знал, как зовут этого прыщавого и жирного урода, которого стоит обходить стороной на переменах. «Семён», кто бы сомневался.

Семён самодовольно хмыкнул — явно считал, что утвердил своё место в пищевой цепочке.

Антон, поспешил ретироваться и плюхнулся на первое попавшееся, свободное место.

Через пару минут в класс вошла женщина, в строгом костюме, с аккуратной стрижкой, в очках. Лицо — спокойное, почти без мимики, но глаза быстрые, цепкие — такие у людей, которые видят всё и всех.

— Встали, — раздался её голос и в классе мгновенно воцарилась тишина.

Дети поднялся почти синхронно. Антон, всё ещё переваривающий инцидент, немного запоздал.

— Доброе утро, шестой «В», — сказала женщина. — Садитесь.

— Здравствуйте, Лилия Павловна, — хором ответил класс, все также синхронно сели на свои места.

«А вот и мама старосты», — подумал Антон, глядя, как Катя, не отводя взгляда от учительницы, садится на своё место. У них, с Лилией Павловной, лица чем‑то похожи — тот же изгиб бровей, та же жесткая линия губ, если приглядеться.

— У нас сегодня пополнение, — сказала Лилия Павловна, перелистывая журнал. — Петров Антон… Где он?

Антон снова поднялся.

— Здесь.

— Подойди к доске, Петров.

Он подошёл. Каждый шаг отзываться гулом в груди. Сердце словно билось не внутри, а где-то под полом, в холодном бетоне.

— Итак, — продолжила Лилия Павловна. — Расскажи о себе. Откуда к нам приехал, чем увлекаешься. Только не надо сочинять про «спорт» и «чтение», как все.

Антон сжал пальцы. В горле пересохло.

— Из города...

Название решил не озвучивать, всё равно им знать не обязательно.

— Увлекаюсь… Рисую иногда. И… всё.

Парень в спортивном костюме резко поднял глаза и громко сказал на весь класс:

— А я вот тоже люблю рисовать, Антон. Только в основном фонари. Фонари под глазами.

После этих слов он демонстративно стукнул кулаком по своей ладони. В классе кто‑то нервно хихикнул, другие — просто отвели взгляд.

— Пятифанов! Ещё одно слово и я нарисую двойку в журнале, а потом вызову твоего отца в школу.

Строгий голос Лилии Павловны прокатился по классу волной, мгновенно пресекая все смешки и шёпот.

- Я достаточно ясно выразилась?

Она слегка опустила очки и посмотрела прямо на Рому.

Тот скрестил руки на груди, отвёл взгляд и, понизив голос почти до шёпота, буркнул:

— Да, Лилия Павловна.

Антон мгновенно всё понял: с этой учительницей лучше не спорить. Она не просто знает, как с ними обращаться — она умеет заставить замолчать даже того, кто только что готов был лезть на рога.

— Так. Значит, тихий и скромный, — с лёгкой иронией отметила Лилия Павловна, что-то черканула в своём журнале, а затем обратилась к Кате.

- Итак, Катерина, куда посадим Петрова?

На мгновение Антону показалось, что он не в классе, а в зале суда. Лилия Павловна — суровый судья. Катя — единственная присяжная, чьё мнение решает всё.

Катя чуть наклонила голову, оглядывая класс как хозяйка, расставляющая мебель.

— Можно… — она задумалась. — в левый ряд к стене. На Камчатку.

— Хорошо, — кивнула Лилия Павловна. — Пока посидишь сзади, привыкнешь к классу и обстановке.

Он пересел. Катя проводила его взглядом - таким же оценивающим, но не враждебным. Скорее, как смотрят на новую вещь: полезна ли, сломается ли, стоит ли держать под рукой?

Первые полчаса Антон почти ничего не воспринимал. Не потому, что материал был сложным — по русскому языку повторяли те же правила, что он уже знал. Просто мысли то и дело ускользали: то к лицу девочки на фотографии с плаката, то к зелёным и притягательным глазам старосты.

— Петров, — вдруг сказала Лилия Павловна. — Какое это будет наклонение?

Антон вздрогнул. Он даже не успел понять, о чём речь и какое предложение она диктовала.

— Простите, Лилия Павловна, я немного отвлёкся. Повторите, пожалуйста предложение.

Антон начал лихорадочно листать учебник, пытаясь найти строчку, которой, не расслысшал.

— Повелительное. Говори: «повелительное».

Шепнул Семён, не оборачиваясь

— Повелительное…

Машинально повторил Антон.

В классе что-то шевельнулось, несколько человек переглянулись. Лилия Павловна прищурилась.

— Петров. Если не знаешь — лучше честно сказать, что не знаешь, чем повторять подсказки. Тем более неверные. Семён, к тебе это тоже относится.

Семён тихо усмехнулся и прошептал Антону.

— Тупица ты Антон…

Голос Лилии Павловны стал холоднее

— На уроке работаем своей головой, а не чужой. Ещё раз повторится — обоим замечание в дневник.

Затем она обратилась к Кате. - Катя, поможешь Антону разобраться в теме, после уроков.

— Но, Лилия Павловна, у меня же…

Лилия Павловна резко оборвала Катю:

— Катерина, ты меня слышала — сделаешь, как велю. Ты — староста, а значит, отвечаешь не только за порядок, но и за то, чтобы каждый ученик понял материал. Или мне искать другого на твою роль?

Катя сжала губы, цокнула, закатила глаза, но больше возражать не стала. Она кивнула и записала что-то в своём дневнике.

Антон почувствовал, как в классе повисло тяжёлое молчание. «Отлично… Теперь я обязан ей не только за то, что живу, но и за то, что дышу».

После второго урока был звонок на длинную перемену. Класс взорвался движением: стулья заскрипели, тетради полетели в сумки, кто-то рванул к двери первым, будто за ней долгожданная свобода.

— Эй, новенький, — донёсся голос над ухом.

Антон поднял голову. Перед ним стоял Рома — угрюмый, с ледяным взглядом, будто уже прикидывал, где оставить синяк. Рядом стоял его беззубый друг, руки в карманах. А впереди, облокотившись локтем о спинку стула и повернувшись к Антону, сидел Семён — с жадным блеском в глазах, ожидая интересное представление.

— Да? — осторожно спросил Антон. — Пизда. Чё, Лилию Павловну уже бесишь?

Рома наехал на Антона так неожиданно, что тот и опомниться не успел.

— Первый день — и уже «простите, повторите»? — передразнил он, коверкая слова и изображая жалобный и писклявый голос.

Затем он упёрся ладонями в парту и наклонился так близко, что Антон почувствовал запах пережёванной жвачки на его дыхании.

— Ты чё, ёпт, особенный?

— Я… я не хочу проблем. Просто хочу учиться…

Выдавил Антон, стараясь произнести слова так, чтобы голос не дрожал.

Все трое хулиганов рассмеялись, будто бы услышали самую глупую вещь на свете.

— Нууу… с Лилией Павловной ты уже обучение провалил, на!

Рома подхватил мысль Бяши.

— Верно говоришь, Бяша. Значит, теперь за твоё обучение берёмся мы. И поверь: если провалишь наше задание, обычной двойкой в дневнике не отделаешься. Будет больно. Очень больно.

Он медленно сжал кулак — противно хрустнув суставами, а после обратился к своим друзьям: — Ну так… какое дадим ему задание, пацаны? Повисло короткое молчание. Вдруг лицо Семёна, всё покрытое мерзкими прыщами, озарила жадная ухмылка.

— Я придумал! Сейчас же большая перемена, так? Пускай сгоняет в столовку и купит нам троим что-нибудь похавать.

Рома довольно ухмыльнулся.

— Неплохая идея. Я как раз забыл позавтракать дома. Что думаешь, Бяшка? Не откажешься от бесплатного перекуса?

Бяшка быстро закивал.

— Ага-ага… Мне тоже нравится эта идея, Ромыч. Хочу булку с кефиром. Гы-гы…

Семён, не отставал от них. — А я бы щас съел два пирожка с капустой.

Рома демонстративно хлопнул в ладоши, театрально, как – бы подводя итог.

— Отлично! Рад, что мы все так дружно пришли к соглашению. Правда Тошик?

Антон замялся. Сердце заколотилось, в ушах зашумело, будто в голове поднялся ветер. Мама всегда давала деньги на завтрак, но как обычно, там было только на одного.

— У меня не хватит… — тихо сказал он. — Мама дала только на себя…

Парни переглянулись. Улыбка сползла с лица Ромы, как маска, ставшая вдруг слишком тесной. На её месте осталось холодное, неподвижное спокойствие и взгляд хищника, решившего, что добыча слишком долго тянет с бегством.

— Тошик… Мне глубоко похуй, что у тебя такая жестокая и чёрствая мать, которая даже не даёт денег, чтобы ты смог угостить одноклассников. Видимо, ей плевать, как её Антошка покажет себя в первый день, и какая судьба его ждёт, если он откажет нам, в нашей просьбе. А сейчас…зайчик, живо встал и пошуршал в столовку, пока я тебя не отделал так, что лучшие хирурги мира не соберут!

Антон стиснул зубы. Он многое переносил: в прошлой школе его запирали в туалете, толкали в лужи, щипали и дёргали за уши. Он молчал. Считал до десяти. Уходил в себя. Но оскорбления в адрес его мамы… Это было впервые. Сердце будто проткнули раскалёнными иглами. Такое, он не мог и не хотел пропускать мимо ушей.

«Не прощу…»

Ладонь Антона сама собой сжалась в кулак, а дальше всё будто заволоклось туманом — словно мимолётные кадры фильмоскопа.

Он успел уловить краем глаза Катю - она замерла, раскрыв рот от изумления. Потом — грохот: стулья опрокинулись, парты сдвинулись в стороны — Рома Пятифанов отлетел назад, сбитый ударом в щёку.

«Это правда я? Я его ударил?»

Перед глазами мелькнули лица Бяши и Семёна — перекошенные от ярости. А следом последовал короткий, очень болезненный удар в живот. Воздух вырвался из лёгких, и вместе с ним улетучился весь страх.

— Я вам… покажу… зайчика,

Антон хрипел, сгибаясь об боли.

А потом, из самой глубины груди, вырвалось: — МУДАКИ!

Этот крик прокатился по классу, ударил в стены, отскочил эхом в коридор. Школа впервые за много лет услышала настоящий рёв. Да что там школа…Вся округа. Не писк испуганного шестиклассника. А голос зверя, что долго дремал в клетке и наконец вырвался на миг.

Глава 2. Искажённые воспоминания.

— Антоша, раскрути так сильно, как только можешь! Чего ты как сонная муха?! Не волнуйся, я держусь крепко!

Оля сидела на карусели, что есть силы вцепившись руками в поручни.

— Уверена, что не струсишь?

Антон, по-доброму подначивая сестрёнку и поглядывая на неё сквозь очки.

- Уверена! У меня самый сильный весибу…ветибуклярный…этот…как его там? Ну, в общем, эта штука в мозгу, которая отвечает за укачивание!

— Ты про вестибулярный аппарат?

Его всегда смешило, когда Оля, услышав сложное слово, пыталась его повторить, но у неё не получалось, и она просто додумывала окончание сама.

- Да, именно он! Крути Антоша, я обязательно тебя выиграю в этот раз!

Антон медленно начал раскручивать карусель. Та неохотно, с ультразвуковым скрипом, поддалась.

— Ну держись, гражданка Оля Терешкова, вам предстоит финальное испытание в нашей специально разработанной «центрифуге». Её спроектировали специально под тебя, я уверен, что ты не продержишься и двадцати секунд!

Антон сильно толкнул карусель, та сделала оборот, следующий толчок был ещё сильнее, потом ещё и ещё… и ещё!

— Ну как, держишься?

Антон, пытался сделать вид, что он даже не прилагает усилий, хотя сам изрядно вспотел и устал.

Оля не отвечала. Она всё так же сидела, вцепившись в поручни, но теперь наклонила голову вниз и, кажется, закрыла глаза. Ха. Умная девочка — бережёт дыхание и силы.

Антон держал темп. Карусель крутилась уже достаточно быстро. Он подумал о том, что нет смысла ускоряться — всё-таки Оля шестилетняя девочка, а не закалённый космонавт, способный выдержать нечеловеческие нагрузки. Да и сам он почти выбился из сил.

Начало лета, жара стояла такая, что от земли поднимались воспарения, чуть искажавшие видимое пространство.

Сделав последний оборот, Антон перестал крутить, дав инерции закончить дело самостоятельно. Карусель издала протяжный, лязгающий звук, чем-то напоминающий пароходный гудок, сделала ещё несколько оборотов и остановилась.

Оля побледнела и не двигалась, продолжая сидеть в той же позе.

— Оля? Ты в порядке? Я не сильно тебя закружил?

Антон залез на карусель и присел напротив сестры, коснувшись её плеча.

Сестра издала протяжный, страдальческий стон.

— Ооох… Тоша, что-то мне плоховато…всё кружится. Голова болит.

Она демонстративно упала головой на плечо брата.

«Блин! Ещё не хватало, чтобы Оля упала в обморок. Тогда мама точно никогда больше не отпустит меня с гулять с сестрой.»

Антон, мысленно дал себе подзатыльник.

Он поднял Олю, помогая той добраться в тень, на лавочку, стоявшую напротив детской площадки, на которой они обычно играли. Оля выглядела неважно.

— Оль, прости. Я, наверное, перестарался…

Он положил её на свежевыкрашенные, несколько дней назад, доски и сам сел рядом. Её голову он осторожно опустил себе на колени.

Прохладный ветерок, будто почувствовал усталость обоих и приятно обдувал их лица, гуляя среди листвы раскинувшегося дерева, под которым они сидели.

— Всё хорошо, братик. Мне уже лучше… немного отдохну и ещё хочу погулять.

Оля, мирно улыбаясь, прикрыв глаза. Постепенно её личико приобретало привычный цвет кожи.

Антон выдохнул.

- Испытуемая, не покидайте нас, ваши физические показатели и результаты теста превосходны!

Он решил снова продолжить игру, видя, как неутомимая Оля приходит в себя.

— И поэтому… Вот тебе незамедлительная, моральная и физическая компенсация от руководства!

Он пошарил в своём рюкзаке, который стоял на краю лавочки и торжественно протянул Оле баночку газировки «Кока-Кола». Однажды папа привёз целую коробку этого напитка — сказал, что на работе выдали как маленькую премию к зарплате.

Оле и Антону он пришёлся по вкусу.

— Ух ты, Тоша! Папа же запретил нам брать её без спроса, говорил, что если много её пить, то будет болеть живот…

Несмотря на укоризненные речи, глаза сестры сияли.

— Оль, ну, мы ведь ничего не скажем родителям, правда?

Не раздумывая, Оля вскочила, приняв вертикальное положение, схватила ещё прохладную газировку, звонко пшикнула кольцом банки и выпила залпом примерно половину. Остальное протянула брату.

— Конечно, не скажем, Тоша! Я ведь не хочу опять три дня сидеть без мультиков…

Тишина, в которой они отдыхали, была разной для каждого. Но для Антона этот майский день стал днём освобождения. Последний урок остался позади. Впереди маячило лето, а значит, мир на какое-то время становился безопасным: уходили в прошлое издёвки, злые тычки, болезненные оплеухи. Город в этот день был похож на живой, дышащий организм. Москва кипела и бурлила: она шелестела листвой в парках, смеялась звонким детским смехом, доносящимся из дворов, и вибрировала шумом вокзалов, откуда с поездов сходили туристы, опьянённые зноем и предчувствием удачного отпуска.

А может, дело не в самом дне, а в том, с кем его проводишь? У Антона не было друзей, с которыми он мог вот так легко и просто общаться, играть, как с Олей. Они практически никогда не ссорились. Оля не дразнила его за толстые линзы очков, а он, в свою очередь, никогда не гнал её из своей комнаты — даже когда она мешала делать уроки, болтая без умолку о всякой ерунде.

Он сделал глоток газировки и отдал банку обратно сестре. Напиток шипел и приятно холодил горло, оставляя сладкое послевкусие.

Оля прервала тишину.

— Тоша, а как думаешь, сколько ты сможешь продержаться? — задумчиво спросила она, не отрывая взгляда от карусели.

— Хммм… думаю, сейчас минут пять точно смогу, — Антон мысленно прикинул, что Оля не сможет раскрутить его так же быстро, как он её.

Сестра медленно повернула голову. Её взгляд был серьёзным, даже чересчур. Это были вовсе не её глаза, а чьи-то чужие, каких он раньше не видел. Что-то в них изменилось — исчезли привычные искорки, появилась пугающая пустота.

— Я не про карусель, Антон.

Она не отрывала от него взгляда. Черты её лица как будто менялись, становились чужими, а из её интонации пропали задорные, детские нотки. Голос стал ровным, почти механическим.

— А про что?

Антон насторожился. Такое резкое изменение в поведении сестры было как минимум необычно для неё. Сердце начало биться чаще, но он пытался убедить себя, что это просто усталость.

Подул холодный ветер. От него уже не было той приятной прохлады и успокоения. Холод коснулся кожи, забрался под рёбра. Антон поёжился, но не от холода — от липкого, нарастающего страха.

Он снова глянул на сестру.

Её жуткий взгляд всё так же был прикован к нему. Немигающий. Пустой.

— Сколько… сколько… сколько…

Оля повторяла шёпотом это слово, как сломанная пластинка, постепенно сжимая банку колы в руке. Металл заскрипел, затем раздался хруст. Напиток прорвался сквозь образовавшиеся трещины, брызнул на её пальцы. Острые края врезались в кожу, кровь сочилась по ладони, смешиваясь с газировкой, превращаясь в липкую розовую массу. Но Оля не обращала на это никакого внимания. Её лицо оставалось неподвижным, только губы шевелились.

Антону стало жутко до тошноты. Он попытался забрать смятую банку у сестры.

— Оля, да о чём ты?! Осторожно, ты же режешь себя!

Вдруг лицо сестры исказила уродливая гримаса, лишь отдалённо напоминающая улыбку. Уголки рта дёрнулись вверх, но глаза остались мёртвыми, пустыми. Это было больше похоже на звериный оскал — нечеловеческий, хищный.

Она схватила Антона за рукав рубашки. Её пальцы были холодными, как лёд, и сильными, неестественно сильными. Она буквально прорычала утробным, не своим голосом, от которого у Антона по спине побежали мурашки:

— СКОЛЬКО ТЫ ЕЩЁ ПРОТЯНЕШЬ В ЭТОЙ ШКОЛЕ, АНТОН?! НАЙДИ НАС, ЗАЙЧИК! НАЙДИ, ЛИБО МЫ ПРИДЁМ К ТЕБЕ САМИ!!!

Мир вокруг рухнул. Лицо Оли, лавочка, карусель — всё закружилось и завертелось, превращаясь в однородную, тошнотворную массу. Стойкий запах мха, плесени и гниющего мяса ударил в нос, такой сильный, что Антона затошнило. Вонь была не из этого мира — она принадлежала чему-то древнему, мёртвому, чему-то, что не должно было существовать.

Этот кошмарный запах заставил Антона очнуться.

«Как же всё болит…»

Антон открыл глаза, но не сразу понял, где находится. Потолок над головой был чужим — слишком низким, с желтоватыми разводами от старых протечек. Голова гудела, словно внутри неё кто-то включил трансформаторную будку. Малейшее движение — пальцем, ногой, даже просто попытка вдохнуть глубже — отзывалось тупой, ноющей болью в мышцах и костях. Пережитая взбучка ощущалась так, как если бы его разобрали на части, а потом собрали обратно, но криво.

Он собрался с силами и приподнялся, опираясь на локоть. Старые петли кровати противно заскрипели под ним.

Была ночь. Тусклая полоска света от уличного фонаря пробивалась сквозь зашторенное окно, рисуя на полу кривую, дрожащую линию. За стеной, тикали часы — мерно, неотвратимо, отсчитывали минуты, чью-то короткую жизнь.

«Пить хочется…»

Слегка попривыкнув к боли, он поднялся с кровати и включил настольную лампу. Щёлкнул выключатель, и свет залил комнату — бледный и болезненный, напоминающий свет больничной палаты. На пол упал лоскут бинта с бурым пятном посередине.

Он подошёл к зеркалу.

«Ужас. Всё-таки это произошло… Набор ран и синяков получен даже раньше, чем я думал — в первый же день»

В отражении на него смотрел побитый парень. Рассечение в районе брови, разбитая губа, фингал под глазом — всё это казалось каким-то ненастоящим, его никогда так не избивали. С горькой иронией он отметил, что наблюдает себя в кривом зеркале — как в тех комнатах смеха из парков аттракционов, куда папа так и не смог их отвезти. Где твоё лицо приобретает уродливые бугры, скосы, где ты всё ещё ты, но уже не тот, что раньше. Только вот… обычно кривые зеркала вызывают смех, визг и радость. А здесь — слёзы и запах железа в носу. Диснейленд, обещанный и не состоявшийся, теперь казался Антону не потерянной мечтой, а зловещей насмешкой судьбы: он и так жил в комнате кривых зеркал.

Он осторожно коснулся синяка на щеке.

«Ай!»

Смотреть на избитую и униженную версию себя было неприятно — как смотреть на чужого, незнакомого человека, который почему-то носит твоё лицо. Он сделал шаг назад и отвернулся от зеркала. В горле совсем было сухо, словно он наглотался пыли. Антон вышел из комнаты.

Не спеша, спускаясь по лестнице, он опирался рукой о перила. Те еле слышно поскрипывали и хрустели под его пальцами — старый звук старины, знакомый до тошноты. На середине лестницы он услышал голоса из кухни. Это были мама с папой.

Голоса были тихими, но в этой тишине они казались оглушительно громкими.

— И что, мы так это всё и оставим, Борь? — мамин голос дрогнул, но не от слёз — от злости, копившейся месяцами. — Нашего сына избили какие-то уроды из этой чёртовой школы. Предлагаешь просто взять и притвориться, будто ничего не было?!

Она замолчала, но было понятно, что это не конец. Это была только пауза перед бурей.

— Карина, ну опять ты накручиваешь себя, — папин голос был усталым, каким-то ватным, каждое слово давалось ему через силу. — Я не предлагаю всё так оставлять, просто… нельзя вот так действовать необдуманно. Когда Антон придёт в себя, мы обязательно поедем в отделение, я поговорю с этим… как его… Тихоновым.

Папа сделал небольшую паузу.

— Он поможет разобраться… по закону.

Последнее словосочетание папа произнёс с какой-то виноватой интонацией, наверняка не верил в то, что говорит.

— Ишь ты, про закон сразу вспомнил! — мамин голос стал резким. — Ты вообще в курсе, что это твоя вина? Если бы не твоя слабохарактерность и твои дружки-темщики, мы бы сейчас не прозябали на краю мира, в этой… халупе. Борь, когда это всё кончится? Я так устала! Я хочу нормальной жизни, нормальных будней, совместных прогулок по выходным, поездок в отпуск на море. Ты вообще помнишь, что ты обещал детям Диснейленд?

Маму уж было не остановить. Антон слышал, как она ходит по кухне — быстрые, нервные шаги, как загнанный зверь в клетке.

Он сделал ещё один шаг, но предательская юла, которую Оля постоянно оставляла на лестнице, оказалась прямо под ногой. Она с грохотом покатилась вниз и ударилась о стену. Раздался сухой и полый звук, который эхом разнёсся по первому этажу.

«Ой», — подумал Антон, но было уже поздно.

Родители моментально замолчали. Тишина стала плотной, вязкой.

— Оля, это ты? Почему не спишь? — мама торопливо вышла из кухни. Свет, исходящий от тусклой лампочки в коридоре, падал на её лицо. Антону оно показалось уставшим и обречённым, лишённым надежды. Казалось, что она вовсе не рада видеть сына и вновь хочет упрятать его в комнату: делать уроки, спать, рисовать. Да что угодно, лишь бы не выходил наружу и не мешал.

— Господи… Антон, ты зачем встал? Тебе нельзя сейчас ходить, скорее возвращайся в комнату и ложись!

Она взяла его под руку и мягко потянула назад. Её пальцы были холодными, грубыми, но не от промерзающей избы с кое-как восстановленным отоплением, а от того внутреннего озноба, который не проходит неделями.

Антон не сдвинулся с места.

— Мам, всё в порядке. Я чувствую себя… нормально. Мне просто захотелось воды.

Он сказал это ровным голосом, без намёка на обиду. Но внутри что-то сжалось в маленький, болезненный узелок, который он научился игнорировать.

Антон не хотел больше лежать, а тем более спать: по ощущениям, он проспал тысячу лет так и не отдохнув. После переезда всё казалось одним сплошным кошмаром, в котором уже непонятно — спишь ты или бодрствуешь, а может, давно умер и теперь наблюдаешь за собой со стороны, пленником замкнутой петли, что с каждым днём затягивалась вокруг шеи всё туже и туже.

Тут вмешался папа.

— Антон у нас крепкий парень, его не напугаешь парочкой царапин и синяков. Правда?

Он налил воды, поставил стакан на столешницу и усадил Антона.

— Сынок, расскажи, кто тебя так… Обещаю, эти хулиганы получат по заслугам. Они из твоего класса? Сколько их было?

В голосе отца звенела твёрдость, и от этого становилось только тяжелее.

Антон залпом осушил стакан. Вода здесь была совсем другой — чистой, без едкого привкуса хлорки и соли, будто сама земля отдавала её мягче, чем в городе.

— Пап, я… я не хочу вас втягивать в это. Обычные школьные хулиганы. Как везде.

Он опёрся головой на тыльную сторону руки и приложил холодный стакан к синяку на щеке. Стекло холодило кожу, и эта резкая прохлада на миг заглушала тупую боль.

— Можно ещё воды?

Мама не выдержала:

— Нет, хватит! Я имею в виду…Антон, ты обязан всё рассказать: имена, лица, сколько их было. Они же тебя избили… чуть не убили! А ты их защищаешь? Таких надо остановить, пока они ещё кому‑нибудь жизнь не сломали. Если надо, мы с отцом будем тебя в школу провожать. Каждый день. Слышишь?

Перед глазами Антона тут же встали те минуты: Рома с Бяшей, нависшие сверху, тяжёлое и коварное молчание класса, Семён напротив — с этой своей кривой, будто выточенной из льда улыбкой из гнилых зубов.

Антон вздохнул. Спорить не хотелось. Сил не осталось совсем.

— Хорошо…

И он начал рассказывать. Про то, как шёл в школу, как плутал по коридорам в поисках кабинета, как впервые увидел старосту Катю — и как всё покатилось под откос с самого первого знакомства с классом.

Пока он покорно шевелил губами его не отпускали мысли о той животной ярости и о сне. Что за монстр прятался под невинной внешностью сестры? Какие ещё воспоминания он исказит, чтобы поиздеваться над ним?

Кем он станет, если не будет противостоять этому — таким же зверем? Или, наоборот, это шанс всё изменить… Но какой ценой?