Записки школяра

Оболтусы

Ночь была муторной, жаркой, словно пропитанная потом подушка.

Ночь прерывалась приступами дурноты и головной боли.

Подушка душила.

Ночи предшествовали пьяный загул и дискотека, какие-то стрёмные девки.

Андрей попытался собрать ночь воедино, но это удалось ему не сразу... Была, точно была, маленькая и тёмная дрянная забегаловка, потому были обломы с незапомнившимися оцепенелыми барышнями... Потом вроде какие-то подруги повелись, и был медленный похабный танец с рукоблудием и поцелуями взасос...

На миг всплывало красное лицо Игоря, говорящего: - Ты чё, кабан?

Прыгающие бело-зелёные огни, и кто-то, летящий в угол... Мелькание тёмных силуэтов... Подъезд: синие стены, батареи... Чересчур яркая лампа, зацепившаяся за глаз. На стене висели почтовые ящики, и они в эти ящики помочились - тогда им это показалось чрезвычайно остроумным. Потом открывающаяся дверь, и - здрасьте! - чудовищных размеров дог, метнувшийся к ним через лестничную площадку. Стремительное бегство, налёт на беспризорный мотоцикл, совместное с мотоциклом падение, ругань, пинание мотоцикла, снова псина, чёрный двор - кривой забор, блуждание среди чего-то...

Андрей медленно, очень медленно сел. Поплохело. Он кулем завалился на диван.

Начал завирать: - Господи, больше никогда такого не сделаю! Ой! О-ооой! Ой, плохо! - поймал свой взгляд в трюмо. - Нет, чем-то я всё-таки похож на Бутусова... Бутусс - бусс - автобуссс...

В голове лопались тягучие пузыри - бусс, бусс, бутуссс... Это крупные.

А вот помельче - бук, бык, бок-бок-бок...

Осторожными старческими шагами - шарк-шарк - в ванную. Там, в тазу с ледяной водой стоял пакет томатного сока, купленный для вот такого случая. Пакет показался неожиданно тяжёлым и скользким...

Сок густой массой хлынул в стакан.

Соли мало, гады! Соли им жалко, гадам! Ну где она, гады? Вот... Так... Так... Ох! Боже мой, как классно! - он перевёл дыхание и налил ещё - буль-буль-буль!

Чуть повеселевшим взглядом - зырк в окно. В окне - здорово! - весна, свет, в кажой луже по солнцу! Малой с собакой! На термометре - около трёх градусов! Холодно? Свежо! Душ, душ, облегчение - мы живы! Только вот какая-то послеоперационная слабость. Ничего, бывает и хуже.

Есть не можется, не можно, даже думать невозможно! К чёрту, к чёрту!

На лестнице - качка, лёгкая такая бортовая качка, а лифт не работает. Ступени, ступени, перила, мусоропровод, номера этажей, надпись "КИНО" - чёрная, угольная, во всю стену, и надписи поскромнее: "Рейв - гавно", "Panks not dead", "Люська - проститутка" и т.д.

Улица, свет, воздух. Воздух свеж, воздух чист, в синем небе трубочист! Дышится хорошо-у, но всё же вперёд, вперёд - вот она, пивная. Еще закрыта, но у дверей - уже! - толпень страждущих. Нервные разговоры:

- Сколько там?

- Дык пора уже, ё!

- Э, подруга, открывай давай!

- Бах, ба-бах! Трах!

Из-за двери: - Похулиганьте ещё - милицию вызову!

- Бабка, отворяй! Народ ждёт!

Тяжко-тяжко! И вид у многих, действительно, просто жалкий! Заморыши! Но когда - клац-клац- ыы-у! - двери открываются, все кидаются на штурм с завидной энергией.

Синюшная неопределенных лет особа хватается за кружку, как за спасательный круг. Её руки трясутся, голова тоже, она втягивает в себя пиво то ли со всхлипом, то ли с присвистом - вдохновенно и неистово, словно противоядие.

Очередь, и Андрей с ней, делают качок вперед. Продавцы вертятся как заведенные. Люди изнемогают от вожделения. Рвётся из крана спасительная пенная жидкость.

Дед на спичечных ногах - у него светлые детские глаза - приступает к процессу лечения не совсем правильно: подавившись, он начинает натужно кашлять, открывать рот и высовывать язык. Явно хочет блевануть.

- Так, а ну марш отсюда! - пронзительной хрипотцой старая продавщица обрушивается на несчастного. - Вали на улицу! Будет еще рыгать тут!

Дед смотрит на нее незамутненными добрыми глазами и вдруг - блямс! - с размаху грохается на грязный пол. Это производит некоторое волнение, но на помощь никто не кидается. Зато престарелая продавщица тут же показывает себя на редкость сердобольной дамой. Она отставляет свои кружки и начинает голосить: - Ой, люди добры-е! Ой, человеку плоха-а! Ой, чего ж это деется? Да помогите ж хоть кто-нибудь - человек помираи-ит!

- Такие не помирают. - с недоброй ухмылкой говорит сосед Андрея по очереди. Говорит, впрочем, тихо - чтобы не услышала продавщица.

Постепенно всё нормализуется - деда приподымают, стучат ему по спине - живой! Очередь облегченно вздыхает - движение возобновляется. Андрей протягивает продавщице пакет из-под сока - захватил его с собой, чтобы не обсасывать магазинные видавшие виды стаканы. Очень надо! - пить из кружки после какой-нибудь облезлой вонючей сволочи. Ух!..

Да-а! Дообеденное, неразбавленное еще пиво вернуло Андрею ощущение радости бытия. В конце концов, была весна, солнце слепило глаза, заполняло день тысячелико - блики сверкали на рельсах, на стеклах машин и трамваев, отражались в лужах, витринах и в очках очкариков. Было светло, грязно и весело. Из дворов рывками набегало какое-то задорное зловоние. Оно мешалось с запахом обновления, чего-то нового и интересного. Удушливые ночные впечатления таяли в холодном, светлом воздухе. Андрей шел по городу и улыбался: дню, свету и встречным лицам. Хотелось петь.

...Подходя к институту, Андрей увидел Толю Пересмешника - тот стоял перед стеклянной дверью и вертел тыквой в ожидании халявы - явно хотел стрельнуть у кого-нибудь сигарету. Толян стоял один, и Андрей обрадовался этому. Пересмешник был едва ли не единственным человеком в институте, с кем Андрей мог нормально общаться. Правда, это было возможно лишь когда он появлялся, как сейчас - один, без дегенератов-приятелей.

Поднимаясь по ступенькам, Андрей в который раз удивился странному свойству Толиной фигуры - огромный и черноголовый, с явной мужицкой щетиной, Пересмешник всё же казался инфантильным и хрупким; казалось, мало-мальски сильный ветер без труда подрубит его ноги и шваркнет об асфальт.

- Привет, чертяка! - Андрей стянул с руки кожаную перчатку. - Давай лапу!

- А на! - Пересмешник с готовностью выбросил из кармана холодную руку. Весь его вид, казалось, говорил: - Чего там, подержись за хорошего человека...

В этом коротком возгласе было столько выразительности и совершенно весеннего распиздяйства, что Андрей улыбнулся во весь рот и спросил: - Чего ты здесь торчишь?

- Торчу! И мерзну! И скучаю! Товарищ, предложи мне чаю!

- Попрошайка!

- Пошел к черту!

К чёрту, к чёрту, к чёрту, к чёрту! - внизу проскакал утренний нахальный воробей. Остановился, клюнул валяющийся окурок, прикольнулся с двух стоящих на ступеньках огромных жлобов и - к чёрту, к чёрту, к чёртукчёрту! - протренькал себе мимо.

- Ладно, пойдем, выпьем чего-нибудь горяченького!

- У меня денег нет.

- Найдем.

В кафе Андрей заказал две порции "Капучино" и бутерброд для себя. Похмелье практически прошло, и ему захотелось есть. Они сели за столик у окна - на него падал косой треугольник света. Вообще же в кафе было темно. Грудастая девица в обтягивающей кофточке подала им бутерброд и две микроскопические чашки с кофе. Кофе, впрочем, был отменный - с ароматной пенкой и шоколадной крошкой.

Вернувшись за стойку, девица включила радио, а Андрей скуксился.

- Тучи, кучи, мусора ку-учи. - начал подпевать чёрной колонке Толя.

- Дубинушки-интернейшнл. - пробурчал Андрей.

- А вы можете что-нибудь другое включить? - очень громко спросил Пересмешник. - А то мой друг такую музыку не любит!

- А какую музыку любит ваш друг? - таким же дурашливым тоном отозвалась девица.

- Пенкина любит! И Борю Моисеева! - отозвался чистым голосом Пересмешник. В противоположном углу кафе кто-то шевельнулся.

- Ну ты гад! - тихо сказал Андрей.

- Что вам включить? - попыталась развить тему барменша, упирая на слово "что".

- Ничего. Это была шутка! - Толян беззвучно прыснул. - У вас сигаретки не найдется?

- Жирно будет!

- А вы нам - одну на двоих! У нас всё общее!

- Ребят, а может вам правда Пенкина поставить?

- Еще один такой фокус, и я тебе голову отвинчу. - пресёк очередную Толину шутку Андрей.

Барменша выключила радио и вставила кассету.

Динамик вздрогнул и заголосил о пьяных звёздах и сказочной тайге.

- Это вас устроит?

- Впа-алне!

- Шило на мыло. - Андрей впился в бутерброд.

...Они сидели, пили кофе и ждали. Пересмешник ждал, когда Андрей начнет разговор, спросит: - "Что нового?", но подлец Андрей хранил упорное молчание...

Первым сломался Толя.

- Я тут на днях в Питер ездил. - небрежно уронил он.

Чертовски ему хочется поделиться. Андрей приложился к чашке.

- По делам? - спросил он буднично, как и положено спрашивать о делах - будничных, обыденных и неинтересных.

- Да нет, с подругой одной за компанию...

С подругой, так, так...

- С Наташкой, что ли? - кажется, так звали его подругу.

- С Маринкой.

- С Маринокй... Мне казалось: ты говорил - её Натальей зовут...

- Эта не та! С Наташкой я разошелся.

- А-а... А это что за кукла?

И началось...

Давно кончилось кофе, совершенно закончился бутерброд, выключилась кассета, и заиграло радио, а Андрей всё слушал о Толином приключении. Нужды в наводящих вопросах больше не было - Пересмешник шпарил как по писанному:

- Я говорю: вот если бы тут остановилась Шерон Стоун и пригласила меня в свой "Роллс-ройс", я, может, не отказался бы. А Маринка и говорит: - "Я, конечно, не Шерон Стоун, и у меня "девятка", а не "Роллс-ройс", но если хочешь - поехали". - Толян увлеченно создавал "вчерашний день" про одинокого менестреля-пешехода и принцессу в "девятке", а Андрей подумал, что кажется понял, почему Пересмешник идет с ним на откровенность. Просто в его обычном окружении, где в большой моде ядовитые глупые шутки, и где друг на друга за глаза выливают целые потоки помоев, никакая форма откровенности вообще невозможна.

Придя к такому выводу, Андрей тут же сделал и еще один: - А ведь мы с ним похожи...

Это польстило и испугало...

...Уходить не хотелось. Толя достал свою универсальную тетрадку: в ней, среди фрагментов лекций, содержались по-настоящему интересные вещи - в частности, история их курса, написанная в стихах. В этом произведении было уже более 200 четверостиший, и оно продолжало расти. Это была форменная "Одиссея", написанная в основном самим Пересмешником, с нечастыми вкраплениями других авторов, среди которых был и Андрей. Это был эпос - штука похабная и грандиозная.

- Есть что-нибудь новенькое? - Андрей открыл измусоленную взлохмаченную тетрадь.

- Феликс пару мыслишек вписал. - сказал Толя и впился в Андрея испытующим взглядом.

Прочитав, Андрей фыркнул.

- Феликс в своем репертуаре. Пожалеть его что ли? - Андрей бросил тетрадь на стол.

- Понравилось?

- Сверхчеловек домашнего разлива! Ницшеанец хренов! А ну дай ручку - я ему сейчас отвечу!

Два злых и хлёстких четверостишья быстро легли на истертую бумагу.

- Вот!

- Угу.

Пересмешник прочитал и пометил "для Феликса". В это время дверь открылась и в кафе вошел Вова Жаров. Он был в расстегнутой вальяжной куртке, вальяжном зеленом пиджаке и при галстуке. Был подтянут и деловит. На пальце блестела золотая "печатка".

- Здорово, орлы! - он протянул холеную руку - сверкнули золотым блеском часы. Вова небрежно бросил на спинку стула куртку и шарф, поставил рядом свой "атташе-кейс" с цифровым звонком.

Тебе заказать что-нибудь? - спросил он у Толи.

- Сигаретой лучше угости.

- А тебе?

- Нет.

Андрей закрыл тетрадь...

...Вова все же сделал заказ на троих: всем кофе, а себе взял еще "Мартини".

- Ох! - он сел за столик, провел рукой по аккуратному пробору. - Замотался совсем! С самого утра...

- Сигарету! - напомнил Толя.

- Ага, держи. С самого утра в делах, с ног сбился - в суде дело, а тут еще одного фраера надо отловить - штуку, гад, заныкал и не отдает. - он щелкнул зажигалкой.

- Багсов? - уточнил Андрей.

- А то чего? - поразился его тупости Вова. - Не рублей же!

После этого Вова полностью взял разговор в свои руки. Он говорил о серьезных вещах - о тяжбах и валютных курсах и еще о чем-то, чего Андрей уже не слушал.

Толя спрятался за завесой сигаретного дыма - он был недосягаем; Андрей не прятался, но беседу не поддерживал - Жаров говорил в пустоту. Он был неуместен в мире, который существовал здесь до него, но не желал этого замечать или не мог заметить. Напор коммерсанта поломал этот мир и сделал неуместным все, что с ним было связано. От поломанного мира он оставил только голое кафе. И в нем он был хозяин.

- А что это князь Андрей кофе не пьет?

- Спасибо, не хочу.

- Это почему?

- Похмелье.

- А чашки пустые чьи стоят?

- Толя пил.

- Из двух чашек?

- Из двух чашек.

Ага. Неприятная ситуация, не так ли? Одариваешь их, гадов - а они к тебе жопой. Ничего, "орёл", привыкнешь. Андрей встал.

- Ладно, первую пару просидели. Я пошел в бассейн.

Он вышел на улицу, сощурился - солнце брызнуло в глаза, повисло на ресницах горячими каплями. Впритирку, выкатив тощую грудь и явно задираясь, продефилировал давешний воробей. В луже отразился кто-то знакомый и расплескался, испугавшись грязного ботинка...

По дороге в бассейн его нагнал Феликс.

- Здорово!

- Здорово, коли не шутишь.

- Много народу было на первой паре?

- Не знаю.

- Не знаешь - понятно! Водка - женщины! Хы-хы! Пересмешника не видел?

- Нет.

- Блин, вот урод! Должен мне двадцать штук и нигде его не найдешь!

- Зачем давал?

- Да он разнылся: я с подругой должен встретиться, по первому требованию, мол, верну! Ушлёпок еврейский!

- И что за машка?

- Чёрт ее знает! Он ее в "Аллигаторе" снял. Или, скорее, она его! Хы-хы! Толя, наверное, уже всем вокруг растрепал, как она шарила в его ширинке! Забавное выражение - "шарить в ширинке", а?

- Забавное.

- Ну! Это он так и сказал "Пошарила в ширинке", а я ему: - "Ну и нашла, что искала"? Он тебе об этом еще не говорил?

- Нет.

- Ска-ажет.

Все-таки я ошибся. Кое в чем Толя своим дружкам исповедуется. - Андрей раздавил комок чёрного снега - хлюп! - Эдакая подвально-дворовая исповедь. На черта ему это надо?..

Он посмотрел на Феликса - вострые глазки-гвоздики, безгубая фирменная улыбка. Саркастичен и доволен своей осведомленностью. Что ты можешь знать? Что тебе могли доверить?

Ну разве мог знать товарищ Феликс, как выглядит эта неизвестная им обоим Марина, когда она утром подходит к окну, когда она потягивается и встает на цыпочки, и почти сливается белым упругим телом с белым же светом и почти растворяется в нем и нет на ней ни одной тени...

Товарищ Феликс не мог этого знать. Применительно к любви Феликс использовал только конкретные термины: минет, эрекция, оргазм. Как и к жизни: экзамен, сессия, отлично; аспирантура, звание, карьера; евреи, Ницше, физкультура.

...Андрей торпедой врубился в голубую хлорированную воду - электрическим разрядом обожгло бока. Уфф!

Он зарядил длинную дистанцию брассом - отличный стиль, чтобы прочистить лёгкие. Рёбра врастопырку, дышится глубоко, мускулы приятно утомляются. Пловцов н сильно много, дорожку ни с кем не надо делить - редкая удача.

- Мне везет в мелочах. - подумал он и улыбнулся в воду.

Плыть брассом было скучно, но он чётко отработал всю дистанцию. Поплескался, отдохнул, решил пройтись кроллем. Андрей не любил этот стиль, и, как всегда перед неприятным и тяжелым упражнением, почувствовал, как мышцы становятся вялыми, словно теряя силу от испуга. Но он привычно преодолел эту свою слабость и кинулся вперед.

Вперед! Вперед! Вперед... Вперед?

Все же пьяная ночь еще сидела в нем - он почувствовал, что выдыхается. Дыхание, держать дыхание! Не надо суетиться и размахивать клешнями, спокойнее! Споко... Бульк! Брл!..

Что-то дёрнуло его за ногу, кромка воды ударила в нос и выше - в глаза, скрыла край бассейна и тумбу с красной цифрой. Он захлебнулся, бешено рванул ногу и вылетел из воды. Пружинно развернувшись, увидел перед собой незнакомую румяную личность.

- Ты что, оххл, падлюка? - Андрей размахнулся и сильно ударил незнакомца в грудь.

- Ошибся, извини! Ошибся!

- Катись отсюда, баррран!

Откашливаясь и задыхаясь, Андрей медленно подплыл к тумбе. К тумбе номер два. На ней сидела Тая - девчонка из параллельной группы, знойная и томная красавица с раскосыми тёмными глазами. Она только что вошла и теперь одевала шапочку. У нее была гусиная кожа - она мёрзла в бассейне после горячей душевой.

- Ну ты просто свирепое чудовище! - прокомментировала она увиденное.

- Да?

- Это просто ужас!

- Как тебе не страшно сидеть рядом?

- А что ты сделаешь?

- Разорву тебя на кусочки!

Он резко подтянулся и вцепился зубами в загорелую лодыжку. Тайка взвизгнула и уронила в воду ласту.

- Псих ненормальный!

- Я свирепое чудовище, моя сладкая!

Андрей вылез из бассейна и направился в душевую.

- А кто ласту мне достанет?

- Конь в пальто!

Он принял душ, оделся и спустился вниз, в небольшой буфет, куда часто заходил, и где часто тусовались бездельники и бездельницы с его курса. Его однокурсница Тамарка, к примеру, бывала там настолько часто, что даже подменяла порой буфетчицу - развеселую компанейскую толстуху Наташу. Так было и сегодня. Кроме Тамары, в буфете была еще целая стайка девиц из их группы. Они уединились своим "девишником" и явно были недовольны вторжением. Тома даже встала в позу и повела себя словно заправская торговка. Когда он заказал чай, она спросила: - Что, и всё?

- Да.

- И больше ничего заказывать не будете?

- Пока нет.

- Хм!

"Хм" было исполнено безупречно и означало примерно следующее: - "Ходит тут всякая рвань".

Он согрелся чаем и достал блокнот. Перед глазами появилось круглое Тайкино лицо. Сама собой возникла середина стиха.

Твоих волос горячая смола… - написал он и задумался. Что можно было написать о ней: теплой, как спелой виноград , и холодной, словно Полярная звезда? - твоих волос горячая смола, и свежесть губ, и глаз прохладных мгла... М-мм... но ты всегда там далека... тебя скрывают облака. Чёрт, фигня какая!

- Вам еще что-то нужно? – дое.алась до пустой кружки Тамарка. За ее тоном стоял фронт поддержки, молчаливый фронт всех остальных девочек-припевочек.

- Нет.

- В буфете надо что-нибудь заказывать! - продолжала напирать на него Тамарка.

- Еще чаю! - отрезал он...

- Забирайте!

Он швырнул на прилавок мелочь и, уже выходя, бросил: - Оставь сдачу!

- Забирай свой чай! - заголосила она ему вслед.

...В коридоре института Андрей снова встретил Толяна. Он клеился к пухленькой первокурснице. Как и всегда, Пересмешник кривлялся и превращал ухаживание в ярмарочный фарс. Сейчас он разыгрывал интеллектуала - серьезного начитанного мальчика.

- Вот вы, наверное, обращали внимание на этот мост в парке - гнутый такой?

- Конечно.

- А почему он гнутый, знаете?

- Не-ет.

- Ну-у, стыдно не знать таких вещей. Его построили в 1815-м году французы. Такая своеобразная контрибуция, понимаете? Ага, прекрасно. Делали его в Париже по проекту Теофиля Готье, а когда привезли к нам, выяснилось, что произошла ошибка - сделали длиннее, чем надо. Вот тогда его и согнули.

- Как интересно! А я и не знала...

- Ну как же! Это очень известный исторический казус. А когда мост согнули, то сначала установили дугой вниз, но там всегда скапливались лужи и его пришлось переворачивать...

...Не надоело тебе фигней страдать? - спросил Андрей, когда прозвенел звонок, и первокурсница убежала на лекции.

- Это мой крест.

- Совершенно понятно. Феликса не видел?

- А что?

- Искал тебя.

- Пошел он!

Толя достал сигарету. Ты на эту пару пойдешь? - спросил он.

- А что, есть предложения?

- Пошли в город.

- Фигли там делать?

- А здесь фигли делать?

...Было начало второго, когда тяжелая стеклянная дверь института распахнулась и выпустила на весеннюю улицу двух долговязых парней. Они перешли через дорогу и углубились во дворы...

Продолжение следует...

Маленькая трагедия

- Зря мы Томку одну оставили. Надо было хоть валерьянки ей дать. Ты звякни ей, как придешь. - сказал Андрей и скосил глаза в сторону и вниз, на огонёк Шуркиной сигареты, мерцающий в темноте.

- Позвоню, конечно. - устало ответил огонёк.

Огонёк помолчал, померцал и зло добавил: - Нет, ну какие же они подонки!

Андрей пожал плечами, отвернулся к бульвару.

- В конце концов, она сама всё сделала для того, чтобы к ней так относились. - нехотя протянул он.

Шура затянулась в последний раз и бросила окурок на асфальт. Передернула узкими плечами.

-Никогда мне не нравилась эта компания. Теперь хоть у Тамарки глаза откроются. - сказала она.

- Едва ли. - Андрей фыркнул. - Сегодня она еще будет плакать пьяными слезами, а завтра всех простит и сама же начнет им названивать. Вилять хвостиком и лизать руки.

- Андрей! - восклицание было звонким и укоризненным.

- А так и будет. - отозвался он на ее протестующий возглас. Хотя на этот раз собственные слова ему не понравились - хотелось ошибиться.

- Ладно, я пойду, а то поздно уже. - сказал он.

- Дать тебе зонт?

- Ты знаешь, я зонтов не признаю.

- Ну, ладно, пока.

- Тамарке не забудь позвонить.

- Не забуду.

Он быстро шел по бульвару, обгонял доходяг с зонтиками. Вокруг громоздились дома - чёрные великаны с золотыми пуговицами.

Он шел к трамвайной остановке; пошел через дворы - так короче, в темноте споткнулся и полетел ладонями в грязь.

- Да я же пьян, как извозчик. - отметил Андрей про себя. - Алкоголь на меня всегда с опозданием действует.

Он вытер руки о траву, встал и прислушался. Откуда-то доносился смех и бренчание вдрызг расстроенной гитарки...

На остановке было мало людей - значит, недавно прошел трамвай.

Андрей довольно основательно промок, начинал мерзнуть и соображать. Итак, что же произошло?

...Он зашел к Шурке днем. Зашел просто так, посидеть и поболтать, зашел именно к ней, потому что днем заходить было больше не к кому - Игорь был на службе, Сашка - на работе, а визиты к Славке он с некоторых пор прекратил.

Это была пятница, а по пятницам в "Кают-компании" собирались многие из бывших однокурсников. И хотя у него на вечер были другие планы, он все же решил туда сходить. Дело в том, что пока они с Шурой сидели на кухне, трепались и пили вино, в мире происходили следующие события: оказывается, Севка звонил Лехе Красину, тот звонил Тамаре, потом ей же перезвонил сам Толя Пересмешник, и все они вечером решили собраться в "Кают-компании". Ну а потом Тамара позвонила Шуре, Шура сказала Андрею, Исав родил Иакова, словом, одно мелкое обстоятельство цеплялось за другое, и эти мелкие обстоятельства решили всё за него. В назначенное время они вышли из Шуркиного дома, но тут - бац! - в листве страшно зашумело, в небе грохнуло, и началась гроза. По асфальту запрыгали пузыри, пенные ручьи поволокли куда-то всякую мелкую дрянь, а соседний дом пропал за струями низвергающейся с неба воды.

Пришлось возвращаться за зонтом - на этом настояла Шурка, хотя Андрей пытался ее разубедить и доказать, что зонт - это мещанство, а гроза - это очень даже здорово. В качестве доказательства он даже схватил брыкающуюся Шурку и вытащил ее из подъезда на улицу, но она, мещанка несчастная, начала верещать что-то про новый костюм и прическу. Так что пришлось вернуться.

...Подошел трамвай, Андрей запрыгнул в него и сел к окну. Увидел свое отражение - мокрая голова, напряженная и усталая физиономия, взгляд какой-то дикий.

- Не надо было возвращаться. - подумал он...

...В "Кают-компанию" они шли весело: лило, как из ведра, Шурка прям вся испереживалась за свои светлые брюки, и тогда Андрей со смехом закатал ей брюки до колен.

По дороге он дурачился, время от времени отбирал у Шурки зонт, чем вызывал ее развеселый ужас, и рассказывал о своих злоключениях. Шурочка любила, чтобы ее развлекали, молчаливых спутников не выносила, считая их скучными - ей нужен был, как воздух нужен был разговор, пусть даже разговор ни о чем. Поэтому Андрей не молчал, а рассказывал, как лихо он бегает по городу, пытаясь устроиться на работу, как тычет всем в нос свой диплом, и как конфузятся начальные люди, выставляя его за дверь. Неловко им, неудобно, а что поделаешь! - не нужен им такой свежий пряник и все тут! Не н-надо нам этого! Уберите! Уберррите, не надо! Извольте убрррать! Да-с!..

Когда они пришли. За столиком сидели только двое из всей честной компании - Сева и Илья, а остальные еще не подошли. Потом появились еще четверо, и среди них Леха Красин. Все расселись за столом, и к потолку сразу потянулись струйки дыма. Андрей чуть отодвинулся - он не любил сигарет и не любил этого собрания. Когда Андрей шел сюда, он рассчитывал встретить Толю Пересмешника - рифмоплета, остроумца и трепача, но тот так и не появился. А из присутствующих, пожалуй, только Сева вызывал у него симпатию. Сева был рассудительным и серьезным парнем, ходил в костюме и черном плаще, носил черные же очки и чем-то напоминал Андрею Майка Науменко.

"Кают-компания" переживала не лучшие времена: сменились хозяева, поменялась обстановка, и ничего хорошего в этих переменах не было. Неуютно стало.

Парни сидели за столиком, курили, и разговор не клеился. Никто ничего не заказывал, все жались, молчаливо жмотились, и, кажется, сами не понимали толком, зачем собрались.

А за соседним столиком сидели новые хозяева бара, и кроме них в зале никого не было. Хозяева играли в карты, выпивали и галдели. На их фоне пустое сигаретное молчание однокурсников казалось Андрею еще более жалким. Он наклонился к Шурке и спросил: - Может, по пиву?

Он не собирался устраивать дармовое угощение, но сидеть и кукситься из-за каких-то прокисших трех тысяч не хотел.

Пиво он получил не сразу. Барменша сидела за картами вместе с хозяевами и не спешила оторваться от своего занятия. Чего торопиться, сразу же видно, что клиентура несерьезная. Когда она доставала две бутылки "Старожитного", то всем своим видом давала понять, что делает ему величайшее одолжение.

Куды бечь, просто Снежная королева!

- Откройте. - сказал Андрей, когда она выставила бутылки на стойку.

- А может, вы сами себя обслужите? - недобрым голосом осведомилась барменша. Она тоже была здесь новой, звали ее не то Оля, не то Галя, и она была законченной идиоткой.

Потом эта Оля-Галя весь вечер маячила у столика, зачем-то забирала пустые бутылки и стаканы, один раз уволокла стакан недопитый, что-то злобно вякнула, когда ее попросили подать кофе, и прямо затряслась от злобы, когда Илья достал карты.

И всё складывалось ерундово и неуютно, и разговор не клеился - говорили только соседи между собой, и ни черта не заказывали, и новые боссы уже начали насмешливо поглядывать на их столик. А над столиком повисло нездоровое напряжение, и все, в общем-то, ждали Тамарку - болтушку, хохотунью, свою в доску деваху, которая, ко всему прочему, еще и деньги должна была принести. А пока ждали, так и сидели в трауре, и кисло переговаривались, а общей беседы не было - не о чем было говорить, и Сева пил кофе, а Андрей налил пива себе и Шурке.

А потом вдруг дверь распахнулась, и в бар влетела Тамарка, и был на ней желтый в клетку пиджак и короткая черная юбка. На плече у нее висела сумочка, а в руках был пакет, в котором она своим друзьям, своим пацанам притаранила закуску для вечеринки. Вошла она размашистым шагом и еще с порога заорала:

- Мальцы, гляньте. Какие я себе туфли новые купила!

Но мальцы не глянули, за соседним столиком прыснули боссы, от чего мальцы совсем застеснялись и сконфузились.

Да, они ждали Тамарку, они всегда ее ждали и хотели видеть на вечеринках, но при этом постоянно ее стеснялись, и чтобы скрыть это свое трусоватое стеснение, как правило, начинали над ней издеваться.

Поэтому, когда боссы стали лыбиться, парни, вместо того, чтобы посоветовать им смотреть в карты, тоже начали кривить рты, и даже по лицу Андрея поползла гадская улыбка, такая же, как у всех.

Но Тамарка ничего этого не заметила, она размашисто подошла к столику, уперла руки в боки, и, притопнув новой туфелькой, прокричала с энтузиазмом:

- Ну как мне обновочка, идет?

Тогда Сева, глядя в чашку кофе, куда он и до этого глядел не отрываясь, кивнул и сказа этой самой чашке:

- Я потрясен.

Снова фыркнули, прокатился над столиком колобочек смеха.

Но Тома очень обрадовалась, что Сева потрясен, и она кинулась к своим любимым пацанам, к "братве", так сказать, и выставила им закуску, и купила вина и водки.

Однако этот жест любимых пацанов не обрадовал, вели они себя как-то отчужденно, а Леха Красин стал что-то совсем чужим и чуждым. И все сморщились при виде водки и стали недовольно бубнить, что пить не будут. Конечно, пить они все равно стали, но делали это так, словно их заставляли из-под палки. Они были недовольны и внутреннее мобилизованы. Поэтому стоило Томочке что-нибудь сказать (а говорила она не переставая), как морды за столом светлели, и выплывала из дыма хитрая завуалированная шуточка.

Боссы к этому времени бросили карты и переключили все свое внимание на их столик, и подхохатывали, и комментировали Тамаркины фокусы. А Тамарка по-прежнему ничего не замечала и веселилась, подсаживалась к своим, с позволения сказать, друзьзям, а они сразу мрачнели и отдвигались, а потом продолжали острить, пить ее вино и закусывать ею принесенными бутербродами.

И соседний столик с боссами был ну просто благодарной публикой, с интересом наблюдающей за спектаклем, а столик со "своими парнями" был сценой, на которой "свои парни" играли пиесу под названием "К стильным ребятам прицепилась какая-то дура". Играли они плохо, но пиеса все же имела успех, и одобрительные реплик и снисходительных зрителей долетали до актеров.

Андрей сидел молча среди общего, не предвещавшего ничего хорошего, веселья и тянул "ерша" через трубочку. Тогда Шурка подвинулась к нему и шепнула: - Так не пей - запьянеешь.

Андрей прервал свое занятие и взглянул на свою спутницу. Она тоже больше не улыбалась, и глаза ее были настороженными.

- Не нравится мне здесь. - сказал он. - все ведут себя, как ублюдки.

Он оглядел соседей по столику - у всех были неприступно-насмешливые лица. Тамарка что-то тараторила, "свои пацаны" дружно палили в нее из РЭВОЛЬВЭРОВ, переглядывались юмористически. Андрей не понимал своих бывших однокурсников. Пять лет они учились вместе с Томкой, таскались вместе на вечеринки и праздники, а сейчас отрекались от нее самым дрянным образом. Сидели и стреляли в нее из РЭВОЛЬВЭРОВ, потешая новых ублюдочных хозяев "Кают-компании", вместо того, чтобы набить этим хозяевам рыла.

Конечно, их поведение было вполне объяснимо. Оно объяснялось не только их трусостью, но и изначальным отношением к этой хохотунье. Которая видела в них своих друзей, и которую они за глаза называли не иначе как "дурой" или "шлюхой".

Она не была шлюхой, но дурехой действительно была, потому что любила этих слабаков, которые глядели на нее сейчас чужими глазами.

Сам Андрей не любил Тамарку, у него были причины ее не любить, и он никогда не скрывал от нее эту свою нелюбовь. Она не была ангелом, но сейчас ему было ее жаль. Ради этой компании она готова была расшибиться в лепешку, готова была отдать все деньги, притащить еще сотню бутербродов - лишь бы побыть в обстановке душевной близости и теплоты с теми, кого идеализировала, кто Бог весть поему ей нравился.

Но они не узнавали ее - сейчас, во всяком случае. Они были "крутыми", они стреляли и потешались над слабоумным ребенком.

На душе у Андрея скребли кошки. Он не принимал участие в стрельбе, но и пальцем не шевельнул, чтобы она прекратилась. Он не хотел быть ее рыцарем, он тоже ее стеснялся. Поэтому балаган продолжал давиться смехом, и в конце концов Тамарка это почувствовала. Она всё старалась казаться веселой, но эти попытки напоминали судороги, и Андрей заметил, что на ее глазах наворачиваются слёзы...

Часы тикали, тикали, тикали, и кончилось всё совсем паскудно.

Зарядившись Тамаркиной водкой, подкрепившись ее закуской, мальчуганы вышли на улицу - проветриться, и на военном своем совете решили, что пора "королеву бутербродов" кидать, брать мотор, докупать винища (деньги-то есть, вот они, во внутренних карманцах) и ехать в общагу к бабам.

Они не были негодяями, не замышляли убийства, они просто вкусили халявы и теперь держали военный совет. И тут появилась Томочка и застала их врасплох. В руках у них были денюжки, которых еще полчаса назад ну совсем не было, а в воздухе еще не замерли последние похабные словечки, сказанные, между прочим, в ее адрес. Так что ситуация была мерзкая, и с Томой, естественно, сделалась истерика.

Она устремилась в сторону, Андрей почему-то устремился за ней, парни пошли на остановку, а Шура вся вспыхнула и со словами "ну сейчас я выскажу им всё, что о них думаю", бросилась за ними, сверкая глазюками молодогвардейскими.

Андрей молча плелся за Томкой. Она ревела и разговаривала сама с собой. Потом вдруг остановилась, вытащила из пакета НЗ - еще одну бутылку вина, и повернула назад.

- Ты куда? - загораживая ей дорогу, спросил Андрей.

- Они ЭТОГО хотели! Ну пусть подавятся, пусть забирают! - захлебываясь слезами, прорыдала она.

- Прекрати валять дурака, стой, тебе говорю! - он схватил ее за рукав.

- Пусти! - яростно взвизгнула она и побежала к остановке.

- Томка, не ходи! - уже в спину ей крикнул Андрей. - Только хуже сделаешь.

Так оно и вышло. От остановки донесся голос Лехи Красина - полный презрения и досады голос короля, который отмахивается от мухи:

- Да отдайте ей деньги!

Тогда Тамарка разревелась еще пуще, потому что деньги на самом деле были ни при чем, и эти слова раздавили ее окончательно.

...Андрей стоял, глядя под ноги. Краем глаза он видел Тамарку, которую Шура вела под руку, словно слепую. Успокоить ее не было никакой возможности, слезы лились в три ручья, по лицу текла косметика, а идти она просто не могла. Она оттолкнула Шурку, и, привалившись к стене гаража, по ней и сползла на землю. Андрей пребывал в угрюмой растерянности, а Шурочка присела перед Тамаркой и принялась ее утешать. Она брала ее за руки, обнимала и гладила по голове, ворковала что-то ангельским голоском - просто любо-дорого смотреть!

- Может, когда захочет! - вот так посмотришь и не поверишь, что под этой маской может скрываться вздорная и капризная сучка. - подумал Андрей. - Может при случае хлестануть словцом похлеще Лехи Красина.

А Леха Красин выходил в этой истории самым неприглядным персонажем, потому что спал с Томкой, и не просто спал, а еще уверял, что любит, что она необыкновенная, что ему с ней легко и хорошо.

- А ты что, не знал, что ли? - повернула к нему заплаканное лицо Тамарка.

- Нет. - ответил он.

- Все знают. - сказала Томка и снова заплакала и уткнулась Шурке в плечо. Спина ее сотрясалась, и она продолжала бормотать о том, как она ошиблась, думала - он особенный, а он, он... И снова начиналась сырость.

Андрей протянул ей свой платок. Томка вытерла лицо и шумно высморкалась. Сейчас, растрепанная и жалкая, с перекошенной и измазанной личностью, поломанными бровями - она была похожа на грустного клоуна, осмеянного жестоким цирковым сбродом.

- Спасибо, Робин Гуд. - сказала она и шмыгнула носом. - Ну ничего, сами потом начнут подлизываться, только ничего у них не выйдет.

Они встали и пошли неизвестно куда, а Томка все разговаривала с собой, а потом губы ее снова затряслись, и она спросила у Шуры:

- Ну почему так? Я к ним со всей душой, а они туда... пукают!

Она хлопнула чумазыми ресницами и повторила:

- Пукают и какают! Какают и пукают!

И хотя ситуация была ни фига не смешная, Шурка после этих слов закусила губу, чтобы не засмеяться, а Андрей вдруг поперхнулся и закашлялся...

Потом Томка снова ревели и рвала только что проявленные фотографии, на которых красовалась вместе с Лехой и всеми остальными геройчиками. Больше всего досталось Лехе, конечно; она-то думала, что это любофф, а тут, изволите видеть... Короче, утешать ее было утомительным и бестолковым занятием, и когда Андрею и Шуре удалось-таки сплавить ее домой, они оба почувствовали облегчение. Так что последующие слова Андрея о том, что не стоило оставлять Тому одну, были хоть и красивым, но все же кокетством...

На следующий день он зашел к Томке. Увиденное обозлило и разочаровало.

Ни тени вчерашней трагедии в Тамарке не было. Перед ним стояла крикливая компанейская дурочка, которая между прочим сообщила, что звонил Севка и извинялся, ну на него-то она и не сердится, да и на остальных тоже, вот только Леха Красин - подлец, и с ним у нее все кончено. Она даже смеялась, вспоминая о той злосчастной бутылке, с которой она побежала на остановку. А Красинский вопль о деньгах, которым ее убили вчера, сегодня приводил ее в восторг.

- Как он заорал - ловко я его подначила! - воскликнула она, и глаза ее предательски забегали.

Андрей понял, что она очень хочет, чтобы он поверил в ее версию, хотя по всему было видно, что она в нее и сама-то не верит. Внезапно ему стало очень скучно. Эту историю необходимо было выбросить из головы. Поэтому, когда ему повстречалась Маринка и начала захлебываться словами по поводу того, что из всех парней, собравшихся вчерась в "Кают-компании", он один вел себя как человек, Андрей сухо ответил: - Меня в "Кают-компании" вчера не было...

Продолжение следует...

Театр (тёплый ноябрь)

Заканчивалась первая декада ноября. Это означало, что на улице должен был стоять промозглый волчий холод, но его не было.

День был удивительно теплый, сырой и молчаливый, почти мертвый.

Не то, чтобы на улице было меньше прохожих, просто само их присутствие не бросалось в глаза. Даже машины звучали как-то приглушенно, словно старались быть незаметнее. На улицах было тихо, и только в неярком прозрачном небе пронзительно каркали вороны.

Голоса ворон в эти мертвые сырые дни раздавались особенно часто - черный от голых деревьев город словно притягивал их.

Мы с братом шли вниз по улице, шли к трамвайной остановке. Надо было съездить к Шурику за фотоаппаратом. Дело было в том, что я взял два билета в театр и мне хотелось запечатлеть это событие на фотопленку. Давали спектакль "Лев зимой" на Малой сцене. Это была классная постановка, я был уверен, что Лешке понравится.

Он никогда не был в Смоленском театре, поэтому я и взял два билета, как только он приехал.

Нам повезло, трамвая не пришлось ждать, и мы вскочили в задний вагон. Я сразу осмотрел салон - нет ли контролера. Конечно, у меня были с собой талоны, но пробивать их я не собирался - это было бы неспортивно. Поэтому следовало быть начеку, так как контролер мог появиться в любой момент. Он и появился вскорости, но мы успели сбежать от него в первый вагон. Разумеется, что, закончив проверять билеты во втором вагоне, контролер должен был перейти в первый, и мы ждали этого с веселым напряжением. Так оно и получилось, но как только суровая дамочка с удостоверением в руках появилась перед нами, мы снова удрали во второй вагон. Это была забавная беготня, тем более забавная, что мне совсем не жалко было этих несчастных талонов - дело было в принципе. Смешно это, наверно - здоровенный бимбус бегает по трамваю вместо того, чтобы оплатить проезд и ехать, как и положено человеку взрослому и солидному. Лешке такой школьный азарт простителен, а мне ?..

Ведь это просто какой-то инфантильностью попахивает, задержанным развитием. И верно ведь это, но вот загвоздка - ничего я не могу с этим поделать. Не могу я, подобно всяким почтенным мальчикам, гордящимся, что они студенты, войти, чинно шмякнуть компостером и застыть, важно пялясь перед собой. У меня тогда прямо зуд какой-то начинается. Вот я и осматриваюсь все время настороженно, как заяц в лесу - нет ли где волка-контролера. Поэтому и в театр хожу в старом до неприличия свитере и затертых джинсах, а не в костюмчике наглаженном. И я знаю, что Лешка, в общем, такой же, как я, потому-то он и ухмыляется нахально и бестолково, когда смотрит, не мелькнет ли среди пассажиров сигналом тревоги подвижный вязаный берет.

Мы вышли у Медгородка, и здесь тишина мокрого дня немного отступила, потому что у ларьков всегда толчется масса народу, а немых черных деревьев здесь мало. Отсюда мы пошли пешком, благо, что идти-то надо было всего одну остановку. Два долговязых оболдуя перлись по улице, разрезая поток встречных коротышек, и обсуждали творчество Сент-Экзюпери. Между собой мы окрестили его книги "круглыми малайскими мыслями", хотя Сент-Экс был и остается одним из моих любимых писателей, а Толстый (подпольное Лешкино прозвище) на нем вообще помешался.

Если мы с Толстым что-нибудь обсуждаем, то, как правило делаем это очень азартно, размахивая руками и время от времени доводя до сведения друг друга все, что друг о друге думаем. Это, надо признаться, не самые деликатные фразы, да и вообще посторонний человек, послушав наш разговор, пришел бы к выводу, что перед ним просто-напросто два дебила. Происходит это оттого, что мы с Толстым понимаем друг друга с полуслова, и там, где другой сказал бы целое предложение, мы, не стесняясь, ограничиваемся, по меткому выражению Штирлица, "социальными звуками". Этот метод внешне, возможно, похож на приемчики Эллочки Людоедки, но сходство это опять же чисто внешнее, так как наш разговор происходит практически на телепатическом уровне...

Итак, мы спорили. Иногда я прерывал наши препирательства приказами примерно следующего содержания: -Дэбигс (это сленг, в переводе значит - придурок ), а ну быром застегнул куртку .

Был все же ноябрь месяц, а Толстый шел по улице героем - душа нараспашку. По большому счету, мне было наплевать, застегнута его куртка или нет, я, в конце концов, не его врач, но такая, с позволения сказать, забота его бесила, и мне это доставляло удовольствие. Кроме того, такие отступления сбивали оппонента с толка.

У Шурика нас встретили радушно, как у него всегда и встречают гостей. Он был не один, а с Татьяной, и я решил торжественно представить ей своего брата. Но не успел я сказать и двух слов, как Шурик заорал в своей обычной манере: - А я так и догадался сразу, что это твой брат! Похож, похож!..

Я оскорбленно замолчал и вперил в него негодующий взор: - Как ты смел перебить меня, негодяй?

А он уже лыбился ехидно, прятал гадскую улыбку под длинный свой клюв, потому что перебил он меня разумеется нарочно, а вовсе не из простодушия своего притворного. Он часто выкидывал что-нибудь подобное, но никто на этого бардуля не обижался.

Мы беседовали очень мило, обсуждали новости, а потом всякие пустяки, и это было, выражаясь булгаковским языком, "симпатично" и почти непринужденно. Это "почти" некстати влезало в разговор, и этим "почти" были голые Танины ноги. Не то, чтобы ноги у нее были уж ах какие красивые, но в тот день они просто лезли мне в глаза. Вот куда бы я глаза не девал, они постоянно упирались в ее круглые коленки и весь остальной антиквариат.

- Какого черта она напялила такую короткую юбку? - с тоской подумал я, чувствуя, как во мне просыпаются какие-то никчемные, болотно-зеленые мыслишки.

Мне тогда нравилась Шурикова подруга, ну то есть нравилась и была интересна, и я знал, что тоже ей интересен, и мы были добрыми друзьями. И я хотел, чтобы так оно и оставалось, а поднявшаяся со дна зеленая жижа едва не испортила мне настроения.

Постепенно разговор сходил на нет, в нем появились паузы. Дело было еще и в том, что паузы неизбежны в разговоре, когда в компании новичок. Новичком был Лешка, который к тому же был и самым младшим, и, хотя он держался достаточно свободно, все же я чувствовал, что он не в своей тарелке. Пора было прощаться, что я незамедлительно и выполнил. Мы взяли фотоаппарат, раскланялись и скатились вниз по лестнице. Когда мы вышли на улицу, мне показалось, что Лешка вздохнул с облегчением.

- Ну, и как тебе эта парочка? - спросил я. Это был не новый вопрос. Я задавал его и тогда, когда познакомил Толстого со Славкой и Светланой. Они показались ему смешными. Но сейчас он пожал плечами и нейтральным тоном произнес: - Ничего,

- А Шурик? - продолжал допытываться я. - Классный парень, верно?

- Я сделал ему знак глазами - дескать, давай, продолжай, и увидел, что на его лице мелькнуло понимание.

- Да, неплохой. - подхватил он.

- Не очень плохой.

- В том смысле, что есть и хуже.

- Где-то, безусловно, есть.

- Аха-ха! Гы-гы-гы!

- Прикол, ащще!

Что мне нравится в Толстом - это то, что он все быстро схватывает. А еще то, что с ним легко общаться не надо позировать, можно оставаться собой.

Но в эту секунду мне вдруг приспичило и перед ним встать в героическую позу.

- Надо будет у Шурика Таньку отбить.- лихо вякнул я, и тут же понял, что сказал что-то дрянное, пошлое, но главное - пустое.

- Зачем? - удивился Толстый.

- Да вообще-то незачем. - тут же согласился я, досадуя на себя за глупые и дрянные словечки. Тоже, блин, Казанова выискался, похититель невест, черт побери!

- Пойдем быстрее. - сказал я, намереваясь убежать от неприятного осадка, который остался после этих слов.

Мы сели на троллейбус, проехали пару остановок и пошли к костелу - я хотел сфотографироваться на его фоне. Здесь молчаливый день снова приступил к нам, окружил мокрыми колоннами мощных стволов. Тротуары были устланы бурой листвой, осенняя перезревшая грусть капала с ветвей, прогоняя дурные мысли. Громада костела вносила в эту грусть суровую ноту.

Он уносился куда-то вверх, запущенный и величественный, щербатился кирпичными стенами. Кое-где из этих стен торчали голые прутья проросших деревцев. Хотя я всегда был атеистом, причем атеистом воинствующим, мне нравился этот старый католик, и я старался вместить его в кадр в полном объеме. Это была трудная задача, так как никаких других зданий на фотографии я видеть не хотел, и поэтому приходилось щелкать с близкого расстояния. А это значило, что я захвачу в кадр только фундамент. В конце концов я нашел выход, решив выстрелить снизу, уместив таким образом в прицел и Толстого и кирпичный утес. Что получится из этой затеи - я тогда не знал, но как выяснилось позже, получилось неплохо. Толстый стоял в расстегнутой куртке, руки - в карманы, голову - вверх, а позади строго хмурилась готическая арка.

Мы еще долго шлялись по городу, гуляли в парке, где он снял меня на Мосту, на фоне канала с зеркальной черной водой, а я его - рядом с бронзовым Пушкиным. Александр Сергеевич подпирал умную голову тонкими пальцами и задумчиво смотрел на серый мокрый скверик, на окна домов, некоторые из которых уже зажелтели блеклыми холодными огоньками, и на двух балбесов с фотоаппаратом, которые суетились вокруг и мешали ему творить.

- Да подопри ты свою макитру, так же как он. Да не так! Ну какой же ты тупой! - вопил я, стараясь поставить Толстого в нужную позицию. Толстый прыгал вокруг бюста, делая все не так. Наконец, он встал как положено, облокотился на плечо гения и вывел его из поэтического транса. Но Александр Сергеевич не рассердился , а даже усмехнулся снисходительно, и так он и получился на фотографии - грустным, но улыбающимся. А вот Толстый не получился совсем, потому что мал он еще сниматься рядом с великими и не достоин такой чести. И если уж по-хорошему, должен он был уступить это место мне, и уж я бы получился наверняка.

Парк не хотел отпускать нас, мы бродили по дорожкам и не по дорожкам, пинали мокрую табачную листву, лениво спорили о чем-то. К вечеру влажный воздух начал сгущаться и цеплялся белесыми лапками за колючие клубки кустов. Быстро темнело. Но тьма эта вся лежала внизу, у остывающей земли, а небо над нами было по-прежнему светлым, неярким, но светлым. Приближалось время спектакля, и мы направились к театру. Он уже сверкал электрическими огнями, словно большой пароход, приготовившийся к отплытию.

У входа уже собирались люди: кто-то разговаривал (некоторые почему-то делали это чуть громче обычного ), кто-то курил и нервно смотрел на часы, поджидая опаздывающих как всегда подруг.

Мы прошли через темный вестибюль, где на нас со стендов с любопытством глянули "Калигула", "Медведь", "Дядя Ваня", распахнули дверь и оказались в ярко и жарко освещенном храме искусства.

Вот волшебный момент! Входя сюда, я словно садился на машину времени, готовую унести в любую страну и любую эпоху. Да нет, какая к черту машина времени! Нет такой машины, которая позволит тебе самому стать Пугачевым, дон Жуаном, Калигулой, просто дядей Женей, пройти через их сомнения, их переживания, их страсти, "страсти роковыя". Здесь открываются фантастические возможности! Странно только, что понимают это немногие. Не понимают. Иначе как объяснить, что залы полны только на премьерах?

Хотя на Малой сцене зрителей хватает, а потому надо спешить, чтобы занять лучшие места. Вверх по белой лестнице, проходите, пожалуйста, приобретайте программки, спасибо. На программке черно-белый портрет, надпись "Бенефис актера Николая Голованова" - Генриха, короля Британии. Портрет в странной манере - словно свет у актера за спиной. От этого лицо его кажется темным, волосы на лбу и висках тоже темны, а чуть взлохмаченные окружают голову белым нимбом. Ярко выделяются белки глаз. Все это придает лицу актера байронический и мятежный вид. Но аккуратный воротничок и повязанная ленточка смягчают эту мятежность, напоминая, что это не Манфред какой-нибудь, а Артист Николай Голованов.

Зрители рассаживаются по местам, которые идут кругом, как в цирке, сцена - посередине. На ней - грубый дубовый помост, темный от времени - средневековье все-таки, а над ним на цепях - железный круг. Все скупо - ничего лишнего, скупо и сурово. Между зрительскими ярусами свисают темные ковры-полотнища, тоже грубые, с корявой вышивкой гербов. Массивные табуретки. Обстановка, что называется, волнительная. Толстому понравится.

Я потихоньку достаю фотоаппарат, но меня кто-то легонько трогает за плечо: - Молодой человек, здесь фотографировать нельзя.

- Нельзя?

- Ни в коем случае.

- Ясно.

Это Николай Кочеров, актер, который сегодня не занят в спектакле - у него перевязана рука. Перелом, должно быть. Я не удивился такому запрету - за зрительскими спинами торчит телекамера - вспышка от "Кодака" может помешать съемке. Жаль, конечно. Правда, позже выяснилось, что камера здесь ни при чем, а просто с некоторых пор такие фотоснимки стоят денег. Все стали нынче донельзя практичными, даже служители Мельпомены.

Но вот громом небесным падают на зрителей музыка, крики, лязг мечей, и падает на дубовый тесанный помост железное колесо - вздрагивают зрители. Уж больно неожиданно.

Начинается спектакль. И публика исчезает, остаюсь только я - подглядываю из-за занавеси сцены из королевской жизни.

Канун Рождества, замок Шинон, снег на дворе...

В антракте я спросил Толстого - как ему это? То есть не то, чтобы спросил, а просто взглянул вопросительно. И он также молча ответил: – Здорово!

Зрители обгоняли нас, шумно и торопливо устремляясь к буфету. Ну как же можно, граждане, не посетить театрального буфета? Нафига тогда и в театр ходить, если в буфет не завернуть, верно?

Мы с Толстым стояли перед галереей с фотографиями артистов. Вот королева Элинор - Ирина Голованова, вот Ричард Львиное Сердце, вот Джон. А принцессы Элис почему-то нет - непорядок...

Спектакль прошел с успехом, с большим успехом. С большим успехом, чем на премьере. Зрители не переставали аплодировать, делали это дружно, от души, и артисты несколько раз выходили на поклон и обходили сцену. Мне даже показалось, что когда занавес откинулся в последний раз, на лице короля Генриха было недовольство: вот, мол, черти, не дадут домой уйти. Он устало улыбнулся и снова обошел сцену, и его поднятая рука говорила, что это прощальный круг, спасибо вам, конечно, но устал я очень, и, правда, домой пора, в семью и покой, к детям.

Зрители понимали это, разумеется, но все равно не хотели отпускать актеров, и хотя криков "браво" не было - глупо, наверно, вопить "браво" на Малой сцене, но все хлопали стоя, чего от нашей толстокожей публики не больно-то дождешься, и благодарили актеров, и говорили "молодцы, ребята", а они кланялись и улыбались...

Домой мы шли под впечатлением, особенно Толстый. Мы и пошли пешком, чтобы не затереть это впечатление в забитых трамваях. Ей-богу, Леху просто распирало от впечатлений, ну и я был доволен, что посмотрел спектакль во второй раз, потому что с первого раза я в нем и не все понял, а вот сейчас понял все.

Чуть ниже сельхозинститута мы обогнали двух каких-то девиц, но они тут же с глупейшим хихиканьем обошли нас снова и пошли прямо перед нами, вихляя задами. Их поведение напомнило мне Пальму - гулящую дворнягу, которая вела себя примерно так же в период течки. Будь со мной не Леха, а Игорь, мы бы, конечно, закадрили этих подруг - с тем, чтобы поразвлечься с ними, а утром выставить восвояси. Но я шел с Толстым, шел из театра, и две случайные шалавы не могли задержать на себе мое внимание.

Я был очень далеко, я возвращался из крестового похода. И Лехина куртка была по-прежнему расстегнута...

Продолжение следует...

Короткая история

Они сошлись ранней весной, когда студеное голубое небо отражалось в лужах и ручьях.

Они сошлись, словно мартовский кот и мартовская кошка, прямо среди голых прутьев и грязных худосочных сугробов.

Им не было никакой нужды сходиться, но весенний шальной ветроворот закрутил их и столкнул лицом к лицу.

У неё были крашеные светлые волосы, крупные плотоядные губы и беззащитный близорукие глаза.

У него была насмешливая улыбка, а глаза скрывались за стёклами тёмных очков.

У неё было роскошное тело: тугая виноградная грудь, рельефный живот и широкие бёдра.

Он был атлетом – украшением университетского бассейна.

Она одевалась безвкусно, и бесформенная экипировка превращала её в замарашку.

Его наряд тоже не отличался изысканностью: митьковский длинный свитер, старые джинсы и потёртая кожаная куртка.

Они учились на одном факультете.

Они были париями среди однокурсников.

Он был высокомерен; почти не давал себе труда скрывать презрение к остальным студентам. Их кажущаяся убогость злили его, вызывая зависть – в них была жизнерадостность идиотов, а в его голове даже весной плескалась свинцовая тяжесть.

Она была замкнута и откровенно уязвима. Сверстники казались ей очень чужими, но злости не вызывали – ей было легче, чем ему. Хотя она была очень одинока.

Они оба выпадали из студенческого муравейника: у него была вялая аллергия на разговоры, в которых фигурировали тачки и шмотки; она тоже не понимала этого, и, в отличие от однокурсниц, не любила рассматривать каталоги с западными тряпками.

Он зачитывался Олдингтоном и Оруэллом, почти наизусть знал произведения Камю; она предпочитала русскую классику.

Он восхищался картинами Гогена и Гуттузо и крайне пренебрежительно отзывался о работах Вальехо, которые нравились ей.

Она не задумывалась о своей исключительности, а он в свою искренне верил. Вера его держалась на весьма шатких основаниях: он умел бренчать на гитаре и сочинял песни.

Она и сама сочиняла и рисовала понемногу – они были два сапога пара.

Она обратила на него внимание, когда он сидел один-одинешенек и старался поймать на острие карандаша профиль симпатичной высокой блондинки. Вокруг галдели студенты, а он ни на кого не обращал внимания, и казался вдохновенным и несчастным. Она зябко поёжилась и обняла себя за плечи.

Он нагнал её на улице, и они пошли вместе. Он, как водится, предложил ей зайти к нему в гости, и она зашла.

Потом он предложил ей остаться, и она осталась.

Они переспали той же ночью. После этого они стали встречаться регулярно, но отношений не афишировали, и даже не вместе уходили с занятий.

Это была его инициатива. Он нагонял её по дороге, и они ехали к нему.

Ей нравились пустые комнаты его квартиры, где со стен глядели таитянки Гогена, на полу повсюду валялись книги, а по углам стояли гири и штанги.

Она была абсолютно раскована в постели, не устраивала истерик и никогда не дулась.

Она ценила его дарования. Это щекотало его самолюбие.

Он бывал у неё: в комнате, которую она снимала. Дом, в котором она жила, был построен «колодцем» - с двором в центре. Он находился в самом центре, и при этом был как бы спрятан от больших улиц: к нему вела булыжная мостовая.

О любви речи не шло.

Постепенно она начала привыкать к нему.

Постепенно он начал ей тяготиться. Недостатки, незаметные раньше, вдруг стали колоть глаза. Поступки начали раздражать.

Ночи стали похожи одна на другую. Он спровоцировал ссору и не стал «мириться».

Мир не рухнул: высокое холодное небо продолжало заглатывать землю, по бульварам мотались апрельские ветра в расстегнутых польтах.

История закончилась: кот побежал в одну сторону, кошка – в другую.

Никакой морали в этой истории не было.

Продолжение следует...

Всё заканчивается

Вот здесь они гуляли, и у их ног плясала её собачка – маленькая суетливая пуделюха; здесь сидели на скамейке…

А вот и её окна – пожалуйста.

Однажды лето (очень давно!) они – утомлённые друг другом – сидели у этого, распахнутого настежь, окна и слушали, как дождь бьёт по зелёным, блестящим липовым листьям.

Андрею захотелось увидеть её, увидеть такой, какой она была для него – вот она, темноволосая и лёгкая, в светлом осеннем плаще.

Старый калейдоскоп продолжал выдавать разноцветные картинки:

- вот он вернулся после двухмесячного отсутствия, взлетел по лестнице на третий этаж и чуть не вбил в стену кнопку звонка. Она ничего не сказала, она обняла его;

- а раз случился небывалый ливень, запрудило улицы, транспорт не ходил, но он всё-таки добрался до её дома, мокрый, словно из реки. Она засмеялась и, хлопнув в ладоши, шутливо пожурила: - Мальчишка!..

Когда он провожал её, прощание всегда затягивалось, и он приезжал домой поздно.

А потом он испугался. Он испугался, когда она сказала, что любит его и никогда-никогда не хочет с ним разлучаться.

И он начал искать несуществующую причину, чтобы всё испортить.

Тут старый калейдоскоп усмехнулся, показав растрескавшийся чугунный зубец, и услужливо выдал следующий кадр: он стоял, скрестив руки на груди, и что-то лениво и надменно цедил сквозь зубы, а она… ей было больно тогда. Он не считал себя в этом виновным – жизнь есть жизнь – и разве он не говорил ей много раз, что ей стоит быть по этой жизни чуть постервознее. И если она его не послушала, он здесь ни при чем.

Но всё же ей было больно. Ей было больно и позже, когда он просто перестал её замечать; и ещё позже, когда у неё появился новый кавалер, а он бросил ей с небрежной издёвкой: - Хороший пупсик!

Неизвестно, что бы ещё показал старый калейдоскоп, но тут Андрей схватил его и разбил об асфальт.

- Нашёл день для воспоминаний! – сказал он себе со злостью. – На пенсии будешь мемуары писать!

У него оставалось ещё два часа до встречи с Сашкой. Он зашёл в «Мелодию», где некоторое время пялился на кассеты и компакт-диски. Он давно хотел приобрести кинчевскую акустику, но финансовое положение не позволяло. Потом он прошвырнулся по книжным магазинам, с тоской обозрел ценники на художественных альбомах и посмотрел на часы. Часы показывали начало пятого.

- Пойду к Томке. – решил он. – Заберу запись выпускного, чаю попью (если предложит), да и новости не мешает узнать.

У Томки уже сидел Олег Лавров – соискатель, тоже желавший заполучить кассету, на которой был записан выпускной вечер.

- Опередил меня, сукин сын! – удрученно отметил про себя Андрей и с улыбкой протянул Олегу руку.

Чая от Томки он, само собой, так и не дождался, но некоторые новости узнал.

Нет, никто из выпускников пока не устроился, хотя её – Томку, обещают взять в одно очень и очень серьёзное учреждение.

- В цирк, что ли? – попробовал угадать Андрей, когда Томка преподнесла ему это, и впрямь удивительное, известие.

Томка открыла было рот, чтобы ответить, нов этот момент в дверь позвонили.

Томка убежала открывать, в коридоре раздался смех, а потом в комнату вошла ОНА – темноволосая и лёгкая, в легком бежевом костюме.

- Здравствуй, Лена. – сказал он и поднялся с кресла.

- Привет. А ты что здесь делаешь? – она смотрела на него, чуть приподняв насмешливую левую бровь, смотрела по-сегодняшнему, а не как когда-то. Она была прохладной и равнодушной особой, была именно такой, какой он сам советовал ей стать.

- Зашёл вот в гости к Тамаре. Старые недрузья иногда заходят друг к другу в гости. – пожав плечами, объяснил Андрей. – Ты против?

- Нет, отчего же? – ответила далёкая и прохладная. Её бровь выгнулась ещё насмешливее, и она бросила. – Садись уж.

- Да нет, спасибочки! – он осклабился. – Мне пора.

Он вышел в прихожую. Быстро обулся и поднял пакте с картинами. Взялся за ручку двери. И тут какая-то сила развернула его, и он снова вошел в комнату.

Она сидела на диване.

Она посмотрела на него вопросительно.

- Лена, можно тебе сделать подарок? – серьезно спросил он (голос прозвучал хрипло). Сердце бешено стучало.

- Мне подарок? – она растерялась. Она была удивлена. – За что?

- Просто так. – ответил он.

- С каких пор ты стал делать другим подарки. Раньше ты до простых смертных не опускался. – она попробовала уколоть его.

- Я работал над собой. – сказал Андрей и протянул ей папку. – Возьми, может, тебе понравится.

- Что, можно открыть? – нет, она явно была ошарашена.

- Можно. – сказал он.

Она разглядывала цветные листы. «Емелю», «Паганини», «Оболтусов» и всё остальное. Это был не Бог весть какой ценный подарок – всего лишь раскрашенная бумага, но в эту раскрашенную бумагу были вложены его бессонные ночи, его мысли, его душа, наконец. Это было всё, что он мог подарить.

Кажется, она поняла это, потому что, оторвавшись от рисунков, сказала тепло и не «по-сегодняшнему»: - Спасибо, Андрей.

Они какое-то время смотрели друг на друга, так, как будто между ними не было пропасти которую он вырыл собственными руками.

Она сидела на диване, он стоял, прислонившись к косяку. Оба молчали.

Больше всего на свете Андрей хотел сейчас подойти к ней, прикоснуться к её лицу. А это как раз и было невозможно.

- Прощай, Еленка. – сказал он и оттолкнулся от берега. А она осталась.

Закрылась дверь за его спиной. Потом лифт закрыл ещё одни двери, потом Андрей вышел из подъезда и двинулся к троллейбусной остановке. Он твёрдо знал, что видел её в последний раз.

Он доехал до Сашки и сообщил ему: - Ты знаешь, началась осень.

Сашка посмотрел на него, на календарь, который показывал начало августа, почесал длинный птичий нос и сказал: - Надо выпить.

Они сидели в зале, в мягких креслах, между ними на журнальном столике стояла шахматная доска, бутылка домашнего вина и два бокала.

- Так что стряслось-то? – спросил Сашка и поставил ему мат.

- Просто пришла осень. – повторил Андрей и, протянув руку, опрокинул белого короля.

- Да? – Сашка взял гитару и принялся подкручивать колки. – И какая она?

- Она! Она высокая и лёгкая, в светлом плаще и золотых туфельках. У неё длинные волосы и печальные глаза. Когда она идёт по городу, из её рукавов начинают сыпаться листья.

Страница была перевернута, перевернута навсегда – день медленно угасал.

Закончился он тем же, чем и начался – телефонным звонком.

Звонила Томка.

- Знаешь. Кто мне звонил?

- Нет.

- Ленка!

- Да.

- Знаешь, что она у меня спросила?

- Нет.

- Она спросила: «Почему мне? Не Светке, не Тайке а мне!» А почему, а?

- Догадайся. – устало ответил Андрей и повесил трубку.

Он уже засыпал, когда перед ним появилась Она и, кокетливо покачав головой, добавила яда в его чашу со снами.