Запчасти для счастья

Жизнь "после"

Это был обычный осенний день — холодный, ветреный, серый, какой бывает в конце ноября. Нет, всё-таки не совсем обычный. В этот день погиб Егор. Глупо, нелепо. Погиб, потому что любил всё чинить.

В эту злополучную среду Егор ушёл к Петру Лаврову, своему давнему приятелю. Тот собирал старые транзисторы. А на днях пополнил свою коллекцию радиоприёмником 1945 года. Пете захотелось не только поделиться своей радостью, но и настроить новую игрушку. Конечно, несмотря на поздний, ненастный вечер Егор согласился к нему поехать. Ещё бы! Когда дело касалось вещей с душой или с какой-то историей, он не мог устоять.

— Я быстро справлюсь, милая, — уходя, сказал он и поцеловал Дину в макушку.

Шутливо поворчав и стараясь скрыть недовольство, она улыбнулась и попросила не засиживаться. Посмотрев вечерние новости, Дина выключила телевизор и прилегла на диване. Не заметила, как задремала.

Ночную тишину разрезал телефонный звонок. Дина посмотрела на экран. Егор? Нет, не он. На экране высветилось "Лавров".

— Дина?

— Петя, это ты?

Словно не слыша этого вопроса, в трубке абсолютно непонятно что-то говорил Пётр:

— Дина... Я провожал Егора... Он... Светофор... Водитель не остановился...

— Что? Светофор сломался? Егор мог его починить. Он всё умеет чинить... — Дина ничего не смогла разобрать из сказанного Лавровым, хотя уже поняла: что-то плохое случилось.

— Егор погиб. Мне жаль, — почти прошептал Пётр и отключился.

А дальше всё было, как в тумане: опознание, разговоры со следователем, похороны, поминки. Её прощание с Егором... Позже Дина узнала, что пьяный водитель, не среагировав на красный, на всей скорости влетел в людей на пешеходном переходе. Егор, моментально оценив ситуацию, закрыл собой беременную женщину. Её спас, но сам погиб.

Первые три месяца Дина не жила. Нет, она ела, спала, ночью отключалась на несколько часов, односложно отвечала на звонки и соболезнования. Но это была уже не та счастливая жизнь, к которой привыкла.

Она теперь ненавидела счастье. Чужое, ранее не привлекающее внимания (она-то жила своим!), оно сейчас было повсюду: в весёлой музыке, нагло вырывающейся из проезжающих машин, в смехе беспечных пар в городском парке, в суете людей на автобусной остановке, в ванильном запахе свежей выпечки из "Королевского пекаря".

Однажды в квартиру забежал солнечный зайчик. Он, прыгая с места на место, хотел развеселить Дину. Наивный! Игривое настроение наглого гостя настолько вывело из себя, что она в сердцах бросила в него свою любимую чашку. Просто так, чтобы хоть что-то соответствовало её настроению. Не помогло...

Жизнь Дины стала похожа на сломанный механизм: ничего не двигалось, не менялось. Только в мастерской Егора она, перебирая инструменты и вдыхая слабый запах машинного масла и пыли, немного оживала.

Так прошёл ещё один месяц. В квартире было слишком одиноко, слишком тяжело, поэтому Дина большую часть времени проводила в мастерской. Здесь она могла часами сидеть в любимом кресле Егора и рассматривать старые вещи. Они — ржавые, пыльные, никому не нужные — всё ещё ждали своей очереди на новую жизнь. Егор умел с ними обращаться: его руки творили волшебство: каждый механизм, каждый винтик, находя своё место, оживал и возвращался к своим хозяевам.

Дина взяла пустой ящик и стала складывать в него всё, что было разложено на столе. Потом навела порядок на полках. Взгляд наткнулся на небольшую коробку, стоящую на антресолях. Вспомнила: именно на ней Егор когда-то в шутку написал на крышке "Запчасти для счастья".

Дина никогда не заглядывала в неё: её счастье не нуждалось в починке. Всегда считала, что там хранятся всякие винтики, гаечки и прочие нужные для ремонта детали. Как же она удивилась, когда открыла коробку! Там лежали некоторые её шутливые записки для Егора, которые она, уходя на работу, прикрепляла к холодильнику (надо же, а ей всегда казалось, что он, не читая, выбрасывает их); магнитики, которые они привозили из путешествий; старые, ещё студенческие открытки. Её внимание привлёк синий конверт. Открыв его, увидела два билета на Алтай. Неиспользованные — были на дату, которая пришлась на девятый день после гибели Егора — они так и не дождались своей очереди на очередную годовщину их семейного счастья. Сердце заныло. Больно. Опять больно. Дина уже собиралась закрыть шкатулку, когда увидела маленький бронзовый ключик. Рядом с ним — записка: "Для Дины. Если когда-нибудь заглохнет мотор счастья — просто поверни."

Как же это было похоже на Егора! Сжав в кулаке ключик, она впервые за пять месяцев заплакала. Нет, не так как раньше, когда она окаменела от горя — тихо, почти беззвучно, а по-настоящему — сильно, громко, взахлёб, размазывая грязной ладошкой солёные дорожки по щекам. И только когда Дина почувствовала на губах горько-солёный привкус жизни, боль стала понемногу отпускать. Она, всё ещё вздрагивая от пережитого, поняла, что неспроста попался ей этот ключ. Да, он был скорее всего от какого-то старого шкафа или шкатулки, — словом, от тех вещей, которые они вместе покупали на блошином рынке.

Егора нет. Его больше не будет. Она сама должна взять этот ключ и повернуть. Для этого просто нужно выдохнуть, нужно набраться смелости и открыть новую страницу своей жизни.

На следующий день Дина пришла в мастерскую и стала наводить порядок. Нет, она ничего из собранного здесь Егором не выбросила. Она решила дать каждой вещи, даже самой бесполезной, новую жизнь.

Чего здесь только не было! На полках стояла посуда без трещин, совершенно целая, но надоевшая. Под стеной у окна — несколько стульев, которые не чинили. В углу — большой дубовый шкаф — старый, впитавший в себя тайны прошлого века. Рядом с ним совершенно нелепо прислонился выброшенный соседом старый велосипед. Дина подошла к нему, провела рукой по ржавой цепи. В странных звуках постаревшего металла она вдруг услышала голос Егора:

— Смотри, Дина, в каждой, даже мёртвой вещи живёт жизнь — слабая, неприметная, невидимая обычному человеку. Надо только уметь освободить её. Ты сможешь...

Сможет?! Как? Она до сих пор сама не может избавиться от боли, от жалости к себе, от вечного "почему?". В этот момент она и не подозревала, что спасение придёт не от близких людей, а от старого, с согнутым колесом велосипеда. В нём, как и в ней, остановилась жизнь. Но её можно было перезапустить.

Дина посмотрела на ключик, на коробку с запчастями для счастья и принялась за работу. Сначала она открутила педали, затем звонок, затем... Она увлеклась работой, не обращая внимания на испачканные машинным маслом руки, на грязное лицо. Часа через два на полу аккуратными рядами выстроились практически все детали разобранного велосипеда. У двери она положила звонок, а рядом на стене повесила очищенную цепь. Это было как напоминание: всё можно починить. Даже то, что кажется навсегда потерянным.

Странно, но именно сейчас, рассматривая их, Дина впервые за много месяцев, прожитых без Егора, не ощутила привычной пустоты. В мастерской, среди этих необычных вещей, она почувствовала тишину — спокойную, деловую, вескую, — ту, в которой живёт мастер, любящий своё дело.

Через месяц в мастерской Егора Дина открыла небольшой магазин с загадочной вывеской "Запчасти для счастья". Она сама выводила старомодным шрифтом каждую буковку. Посмотрев на написанное, ниже чуть мельче дописала: "Ремонт всего, что греет душу. От кофемолок до обещаний".

На необычную вывеску горожане сразу обратили внимание. Сначала многие заходили из любопытства, потом стали приносить разные вещи: те, от которых устали, которые пахнут горечью и надеждой. И для каждого посетителя Дина находила отдельные запчасти, возвращала многим веру и тепло.

Сегодня с самого утра тихонько зазвенел звонок. На пороге стояла молодая женщина. На красивом лице — потухшие, безжизненные, словно присыпанные пеплом глаза.

— Почините? — устало спросила она, протягивая Дине засохший венок из полевых цветов. — Это венок с моей свадьбы. Он теперь не радует, не напоминает о счастье, а только больно жалит. Может, оттого, что вчера, ровно через пятнадцать лет совместной жизни, мой муж ушёл?

Дина, осторожно взяв венок, пахнущий сухими ромашками и полынью, почувствовала тяжёлый запах боли и слёз. И да, эта женщина была права — он действительно покалывал ладонь.

— Он вернётся к вам, — уверенно сказала Дина, положив венок на рабочий стол.

На второй день женщина забрала свой веночек, в котором вместо колючих стеблей были мягкие шерстяные нити с вплетёнными в них яркими бусинками. В каждой из них было его "прости".

После того, как женщина — счастливая, уверенная в себе, — ушла, Дина устало опустилась на стул. Довольная проделанной работой, она повернулась к фотографии Егора:

— Милый, у меня получилось. Маленькие бусинки-запчасти сработали — вернули счастье.

Компас

Сегодня в лавку зашёл красивый загорелый мужчина. Глубокий пронзительный взгляд серых глаз внимательно осмотрел помещение и задержался на молодой паре, рассматривающей маленькие чашки старинного чайного сервиза.

— Посмотри, милый, здесь на донышке каждой чашки затаилась чья-то чужая судьба, — восторженно глядя на своего спутника, девушка протянула ему одну из чашек.

— Мы берём этот сервиз, — протягивая деньги Дине, сказал молодой человек, видимо, впечатлённый восторгом своей спутницы.

Дина упакована покупку и повернулась к мужчине.

— Я принёс вам свой корабль, — сказал он и положил на стол большую коробку.

Дина внимательно посмотрела на незнакомца. Высокий, стройный. Глубокая складка между бровями ничуть не портила его загорелое, волевое лицо.

— Мы обычно продаём, а не покупаем, — раскрывая коробку, проговорила хозяйка магазина.

— У вас написано: "Запчасти для счастья". Я хочу отдать то, что когда-то было моим счастьем — корабль с алыми парусами. Может, пригодится какой-то девушке, ждущей своего Артура Грея.

— А вашей Ассоль он разве не нужен? — пыталась пошутить Дина.

— А моей Ассоль больше нет, — не обращая внимания на её игривый тон, серьёзно ответил незнакомец. — Вы позволите? — вопросительно посмотрел на Дину и, увидев то ли удивление, то ли согласие в её глазах, сел на старый кожаный диван.

— Простите мою бестактность... я не хотела, — виновато пробормотал Дина и присела рядом.

— Знаете, она всегда ждала меня на берегу, — не глядя на женщину, начал рассказывать незнакомец. — И в этот день тоже. Я уже видел её, — нежную, беззащитную, словно сотканную из тумана. Лана размахивала своей алой косынкой, но сильный ветер так и норовил вырвать её из рук.

Такого шторма давно не было. Небо — тёмное, налитое тяжёлым свинцом, казалось, смешалось в дикой пляске с солёной пеной. Чайки с жалобным криком искали хоть какого-то укрытия... Я.стоял, вцепившись в поручни мостика, и никак не мог причалить к берегу. Вдруг рядом с Ланой я увидел какое-то движение. Это была женщина с ребёнком. В поисках укрытия она металась по пирсу, прижимая к себе малыша. Разбушевавшееся море пугало и в то же мремя тянуло к себе. Женщина, подгоняемая сильными порывами ветра, оказалась у самого края пирса. Ребёнок, укутанный в яркий плед, выскользнул из рук матери и упал в чёрную морскую пучину. Женщина от ужаса застыла. Я увидел, как моя хрупкая, робкая Лана, сложив руки стрелой, как опытный ныряльщик, мгновенно прыгнула в морской ад. Слышите? В ад! А я стоял на капитанском мостике и не мог ей помочь... Что я мог сделать?! Что?! — голос мужчины на несколько минут прервался.

Дина молчала. В этом "что я мог сделать" была и её боль, её вечное страдание от того, что не уберегла Егора. А могла ли? Её раздумья прервал голос капитана.

— Я видел, как вода накрыла обоих — ребёнка и Лану. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мутная волна выбросила на пирс ребёнка — захлёбывающегося, испуганного, но живого. Мать, став на колени, крепко прижала его к себе. А потом я увидел Лану. Равнодушные волны словно играли с её телом и потемневшими от грязной воды длинными волосами. Довольные этой жестокой игрой, откатившись, оставили Лану на камнях.

Лишь когда шторм утих, мы смогли причалить к берегу. Я тут же побежал к Лане. Она не двигалась, не дышала. Опустившись на колени, я гладил её лицо и понимал, что больше никогда не увижу ласковой улыбки моей жены. Я прижал её маленькие ладошки к щеке и почувствовал, как холод и соль моря смешались с моими слезами. Ветер постепенно стихал. Его хищный вой не смог перебить громкие разговоры матросов, крик ребёнка и его матери. Они, как острые осколки битого стекла, вонзались в каждую клеточку моего застывшего сердца, заставляя осознать, что с этой минуты моя жизнь — это вечный шторм.

Дина легонько дотронулась к руке капитана. Она разделяла боль этого уставшего от собственного горя и одиночества человека.

— Я больше не ходил в море. Не смог, — он словно не чувствовал прикосновения Дины. — Знаете, я любил море, но оно забрало у меня всё. Я выжил в сотни штормов, но не смог удержать самое дорогое... Когда я не могу заснуть, иду на пирс и в свете луны вижу Лану, которая, прощаясь, машет мне своей косынкой — как тогда. Но это всего лишь рябь. Моя солёная память каждый раз меня обманывала...

— Я возьму ваш корабль с алыми парусами. Уверена, его кто-то ищет. Но вот что вам сейчас нужно, — с этими словами Дина подошла к одной из полок.

Из тяжелого железного сундука она достала компас — старый, пыльный, с остановившейся стрелкой.

— Его когда-то купил мой муж у одного старика. Тот говорил, что этот компас прожил долгую морскую жизнь, и теперь его уставшая стрелка врёт.

Мужчина взял компас, повертел его в руке. Стрелка лениво задвигалась, указывая на полки с аккуратно расставленными книгами. Повинуясь этой странной игре, капитан взял в руки потрёпанный томик. Это были "Алые паруса" А. Грина. Открыв книгу на первой попавшейся странице, он прочитал:

— ... Есть не меньшие чудеса: улыбка, веселье, прощение, и - вовремя сказанное, нужное слово...

Капитан, держа в одной руке компас, в другой - книгу, вопросительно посмотрел на Дину.

— Да, этот компас не показывает стороны света. Он указывает на то, что вы потеряли. На ваш собственный север. Он помогает находить одно из самых важных направлений — дорогу к счастью.

Мужчина увидел, как стрелка дрогнула и резко повернулась к нему. В этот момент вся его жизнь скупой кинолентой пробежала перед глазами. Впервые за всё время после гибели Ланы он почувствовал, что жив, что опять хочет встречать рассвет на море, вдыхать солёный воздух и провожать уставшее за день солнце.

Тишину лавки нарушил спокойный голос Дины:

— Вы продолжаете жить своим морем и, забыв, что есть берег, уже много лет ходите по кругу. Ваш север там, где живёт вера.

Она, взяв книгу из его рук, прочитала:

— Если человек жаждет чуда — сделай для него это чудо. Новая душа будет у него и новая у тебя.

Мужчина с благодарностью посмотрел на хозяйку удивительной лавки. Заплатив за компас, он вышел на улицу. Теперь стрелка уверенно показывала на восток — туда, где сквозь свинцовые тучи робко пробивались тёплые солнечные лучи. Впервые за долгое время он улыбнулся — легко и открыто. Компас в его сильной руке вёл к долгожданному рассвету.

Писатель

В лавке появлялось всё больше запчастей. На новых полках в жестяных коробках лежали разные пружины, медные колокольчики, мешочки с травами и банки, наполненные волшебством. В одной их них переливалось разноцветные кусочки радуги, в другой весело подмигивали солнечные лучи.

Сегодня утреннюю тишину "Запчастей для счастья" нарушил статный, с едва заметной сединой на висках мужчина.

— Здравствуйте, — поприветствовала раннего посетителя Дина. — Ищете что-то конкретное?

— Запчасть, — с недоверчивой улыбкой сказал он. — Для счастья. Говорят, у вас есть... Хотя мало что тут могут наговорить.

Дина внимательно посмотрела на него.

— Если вы не верите, зачем пришли?

— Я писатель. Может, слышали — Самойлов Юрий Сергеевич? Знаете, у меня уже третий год пылится рукопись последнего романа, — словно не слыша Дину, продолжал незнакомец. — Я даже черновые наброски не могу делать. Мне нужна какая-то запчасть, хоть малюсенькая деталь, способная вернуть талант или хотя бы вдохновение. Она есть у вас?

— Есть, — вполне серьёзно ответила она. — Только счастье нельзя починить одной деталью. Его нужно бережно собрать заново. Впрочем, как и вернуть талант. Так всё-таки, что у вас сломалось?

— Всё. У меня сломалась всё, чем я жил прежде: вдохновение, талант, слава, — он устало провёл ладонью по лицу. — Раньше я не успевал записывать строчки. Просыпаясь ночью от переполнявших меня чувств, идей, образов я хватался за ручку и не успевал записывать слова. А теперь... Ни звука. Ни слова. Талант умер. Я потерял веру не только в слова, но и в то, что они хоть кому-то нужны.

— Я знаю, что вам необходимо, — Дина взяла писателя под руку и подвела к стоящей у окна этажерке.

На ней, как школьные тетради, лежали десятки блокнотов. "Первый поцелуй", "Шум прибоя", "Утренний свет", "Голос матери", "Поздняя любовь", "Запах дождя", — успел прочитать мужчина на некоторых обложках. В его глазах застыл вопрос. Дина тут же его попросила:

— Вспомните самую первую строчку, которую вы написали искренне, по-настоящему. Когда вы почувствовали, что она — важная, что она только ваша.

Он задумался. Сколько всего было написано за это время! Но вот что же было настоящим? Он опять закрыл глаза — и вдруг вполне отчётливо увидел себя мальчишкой, сидящим в своей питерской квартире на широком подоконнике. Он читал тогда только что подаренного мамой "Робинзона Крузо". В окно стучали капли июльского дождя и медленно сползали. Он отвлёкся, глядя на то, как плачет окно. Схватив карандаш, быстро записал: "Грустные капли летнего дождя за окном. Это небо рассказывает мне свои тайны". Именно тогда он понял, что видит мир по-другому. А ещё — что хочет этим делиться.

— Я вспомнил, — не открывая глаз, прошептал он.

— Хорошо. А теперь посмотрите, —Дина держала перед ним шкатулку.

Он открыл её. В ней не было никаких волшебных штучек, которые он надеялся увидеть. В шкатулке лежал его школьный тетрадный лист — пожелтевший, с выгоревшими буквами, но с теми же словами о дожде.

— Откуда? Откуда это у вас? — не скрывал удивления Юрий Сергеевич.

— Я собираю всё забытое, — улыбнулась Дина. — В этих шкатулках — не волшебство. Здесь хранится память или небольшое напоминание. Смотря, что кому нужно.

— Дина, а что нужно мне?

— Вам нужно напоминание: талант не умирает. Но иногда он засыпает под давлением необоснованных ожиданий, глупого тщеславия и собственных страхов. Вот, возьмите, — девушка протянула ему другую шкатулку.

Юрий Сергеевич, сдерживая волнение, открыл её. В ней лежали маленькие прозрачные шарики. Рассматривая их, он почувствовал, как уходит внутренняя пустота и холод. Но остаётся страх.

— Я многое вспомнил. Но всё равно, черт побери, я не знаю, о чём писать! Нет, я не могу продолжать... — с этими словами он, захлопнув крышку, вернул шкатулку Дине.

— Посмотрите, — она обратилась к писателю, не обращая внимания на его слова. — Это то, что вам нужно — "Ненаписанные истории". Что же вы задумались? Выбирайте одну и пишите!

Он, не глядя, взял один шарик. Долго рассматривал его со всех сторон. Хотел уже положить обратно, но вдруг внутри этого небольшого шарика отчётливо увидел Ладожский вокзал и одинокую сгорбленную фигуру старика, которого никто не встретил. Он держал в руке букет завявших полевых цветов и всматривался в лица проходящих мимо людей. Все вокруг спешили, и никто не обращал внимания на одинокого старика с нелепым букетом. Присмотревшись, писатель увидел глаза этого человека, в которых — прожитые годы, потери, боль. Он узнал его!

— Послушайте, это же... мой сосед. Мы иногда встречались, но всегда проходили мимо друг друга. Странно, я даже не знаю его имени.

— Вот видите, рядом с вами живут тысячи историй. Вы просто перестали их замечать, — сказала Дина. — В поисках славы, сиюминутной радости и чего-то грандиозного вы потеряли важное, значимое. Писательское счастье в том и состоит, чтобы увидеть, услышать и записать то, отчего не спится по ночам, что волнует и заставляет не забывать об истинном назначении. И написать... Даже если это будет прочитано лишь одним человеком.

Юрий Сергеевич осторожно положил шарик в шкатулку и повернулся к Дине.

— Сколько я вам должен за свою запчасть для счастья?

— Здесь нет ценников ни на какие запчасти. Каждый платит, как считает нужным, — и указала на старый ящик, на котором Егор когда-то написал "Запчасти для счастья".

Писатель вышел из лавки. Не обращая внимания на моросящий дождь, он сел на мокрую скамейку, достал блокнот и написал: "Шёл дождь — степенно, веско, словно кто-то наверху перечитывал черновик чужой жизни". Обрадовавшись такой простой, живой строчке, которая, как эти дождевые капли, пришла сама, он улыбнулся.

Дина из окна посмотрела ему вслед и положила в сундук тот самый маленький шарик, который только что стал новой историей утратившего веру писателя.

Женщина

Слух о магазине "Запчасти для счастья" быстро разошёлся по городу. Многие, сумевшие отыскать свою маленькую деталь и стать хоть чуточку счастливее, рассказывали о том удивительном состоянии, которое испытывали, переступив порог странной лавки.

Сегодня Дина перебирала старые пластинки. Невольно её рука задержалась на одной из них. Это были музыкальные темы Нино Роты из "Крестного отца". Ей захотелось хотя бы на мгновение вернуться в то время, когда они вместе с Егором слушали Вальс, звуки которого заставляли весь мир вокруг остановиться. Вот и сейчас мелодия струилась так душевно, плавно, затягивая Дину в водоворот невыплаканной нежности. Казалось, эта комната растворилась, уступив место их общему времени, в котором был полумрак гостиной, удобный диван. На мерцающем экране кипели итальянские страсти. Дина почувствовала, как Егор прикоснулся к её плечу, увидела его лёгкую улыбку и любящий взгляд. Это был застывший кадр их прошлой жизни, сотканный из робких, невысказанных слов и забытых обещаний.

Последний аккорд умирал тихо, почти неслышно. Дина открыла глаза — и вернулась в пустую комнату. Без Егора. А в лавке ещё долго витала дивная мелодия, ставшая тайным мостом через время, связывающее их души в бесконечности.

Дверь открылась, и вошла женщина. Красивая, ухоженная, с идеально уложенными волосами. Всё в ней слишком идеально: внешность, одежда, манеры. Всё слишком... Но Дине одного взгляда хватило, чтобы понять: внутри этой женщины — пустота. В ней что-то словно сломалось.

— Вы Дина? — спросила незнакомка. — Мне сказали, что вы умеете чинить разные вещи... И не только...

— Садитесь, — Дина подвинула стул. — Да, я Дина. А вы кто?

— Виктория. Меня зовут Виктория. — Она села и, помолчав несколько секунд, как-то сумбурно добавила, — мне тридцать четыре. Уже четырнадцать лет мы с мужем хотим... Ждём... Врачи не оставили никакой надежды... Я никогда не стану мамой...

Это "никогда не стану мамой", произнесённое почти шёпотом, больно ударило по всем подвескам, книгам, шкатулкам, гаечкам и винтикам уютного магазинчика Дины. Все они отозвались таинственными переливами, тем самым выражая своё понимание. Дина промолчала, не стала сочувственно кивать "я понимаю". Она знала, что такое настоящая потеря, когда любая мечта, умирая внутри тебя, оставляет только воспоминания.

— Вы пришли ко мне со своим диагнозом, — глядя на Викторию, тихо сказала Дина. — Врачи, как я поняла, сделали всё, что могли. Тогда зачем вы здесь?

— Я пришла к вам, чтобы узнать, есть ли запчасти для того, чего у меня никогда не будет. Да, я не могу родить, но никто не отнимал у меня желания стать матерью. Я не знаю... Не понимаю, как починить то, чего нет, что не дано и поэтому не могло сломаться. Скажите, как быть в этом случае?

Дина встала. Прошла в глубину лавки, рассматривая на полках давно забытые вещи: старые замки, стеклянные шарики, детали для часов, разные ключи и винтики. Она, присушиваясь к себе, медленно перебирала их пальцами. Вдруг сердце заплясало в бешеной пляске. Дина остановилась. В глубине верхней полки, под старыми газетами, лежала маленькая шкатулка. Она взяла её и вернулась к Виктории.

— Вот то, что нам нужно, — открывая шкатулку, взволнованно произнесла Дина.

Внутри женщины увидели маленький бронзовый колокольчик без язычка. А ещё там был крошечный шарик.

— Здесь нет никакого волшебства. Есть всего лишь маленький колокольчик без язычка, который должен звенеть. Но у него нет сердца, потому что вы будете им.

Виктория удивлённо посмотрела на хозяйку странного магазинчика:

— Простите, я не понимаю...

Дина не удивилась.

— Видите этот шарик? — она показала на раскрытую шкатулку. — Если вставить его в колокольчик, тот зазвенит.

Дина так и сделала, и в магазине раздался чистый, высокий звук.

— Всё равно, ничего не понимаю, — пожала плечами Виктория.

— Знаете, а ведь шарик можно и не вставлять. Его можно носить отдельно. И каждый раз, когда вы услышите чей-то смех или плач, увидите чьи-то несмелые шаги или робкий взгляд — достаньте этот шарик и вспомните, что вы и есть то сердечко, которое так необходимо в данный момент колокольчику. Материнство — это не только выносить ребёнка под своим сердцем. Это быть тем, кто заставляет биться, звучать другое сердечко.

Виктория недоверчиво посмотрела на Дину, потом перевела взгляд на колокольчик.

— Как-то всё сложно. Аллегорично. Непонятно. Дина, вы предлагаете мне усыновить ребёнка?

— Я предлагаю вам оставить открытой дверь своего дома, — улыбнулась Дина. — И чутко прислушиваться к звукам этого колокольчика.

— Сколько стоит моя запчасть для счастья? — открыв сумочку, спросила Виктория.

— Нисколько. — Дина кивнула головой. — Здесь не всё продаётся. Знаете, эти запчасти для счастья мне подарила жизнь, поэтому я их отдаю всем, кто в них нуждается.

Виктория попрощалась. Казалось, она что-то поняла и, уже выходя, на пороге повернулась:

— Я приду ещё. Обязательно...

Дина осталась одна в пустом магазине. В привычной тишине ей послышался звук колокольчика. Может, он зазвенел где-то совсем рядом, а может, на другом конце города. Кто знает... Только он действительно звучал — чисто, звонко, без фальши — как обещание...

Мальчик с булкой

Напротив магазинчика "Запчасти для счастья" находилась пекарня. Это было одно из любимых мест многих жителей города. Ещё бы! У самого входа в "Королевский пекарь" каждого посетителя окутывала особая, вполне осязаемая атмосфера аромата свежемолотого кофе, затем — сладкой ванили и хрустящей, слегка подгоревшей корочки ржаного хлеба.

Дина тоже любила это место. И не только потому, что там была самая вкусная в городе выпечка, а, скорее всего из-за того, что старый пекарь Савва (только так он просил его называть, минуя отчество и прочие, относящиеся к его почтенному возрасту регалии) по-отечески тепло поддержал Дину после смерти Егора.

Каждое утро, открывая свой магазинчик, она смотрела на противоположную сторону улицы. В любое время года там в большом витражном окне горел тёплый янтарный свет, царил таинственный полумрак, который разбавляли золотистые лучи от ламп над прилавком. Дина заходила в пекарню, обменивалась приветствием с Саввой, который неизменно одобряюще подмигивал ей из-за стойки. Потом он лично приносил ей тёплый круассан, чашечку капучино с восхитительной пенкой, напоминающей облако. Дина, улыбаясь, благодарила и, рассматривая старинные гравюры, ненадолго погружалась в волшебную атмосферу "Королевского пекаря". Потом уходила к себе, открывая очередную страницу нового дня.

С тех пор, как не стало Егора, это ритуал повторялся ежедневно. Но сегодня что-то изменилось. Выходя из пекарни, она увидела мальчика. Почему именно сейчас она обратила на него внимание?

На вид ему было лет семь. Худенький, с взъерошенными русыми волосами, он сидел на лавочке у входа, крепко прижимая к себе бумажный пакет с тёплой булочкой и внимательно смотрел на прохожих. Он не ел. Не плакал. Не просил денег. Не играл в телефоне. Просто смотрел. Казалось, мальчишка замер в ожидании кого-то, кто обещал прийти, но забыл. Или не хотел.

Так продолжалось несколько дней: мальчик выходил из пекарни с тёплой булочкой, садился на лавочку и ждал. Однажды Дина не выдержала и подошла к нему.

— Привет, — садясь рядом с ним, сказала она. — Я Дина. А ты?

Мальчик покосился на неё. Было видно, что он не испугался. Правда, в его глазах появилась какая-то особенная, почти взрослая настороженность. Такая бывает у детей, которых часто оставляют. Или обманывают.

— Алексей, — не по-детски представился он.

— А почему ты, Алексей, не ешь свою булочку? Она такая вкусная, тёпленькая.

— Я держу её для мамы, но она не приходит. Тогда я отношу её бабушке. Мы живём вдвоём.

— Зачем ты каждый день здесь сидишь, когда у тебя есть дом?

— Я жду.

— Кого, Лёша? Кого ты ждёшь?

— Маму, — голос мальчика задрожал, но он не заплакал. — Она говорила, что если сидеть и ждать, то кто-нибудь обязательно придёт. А зачем мне кто-то? Я жду маму. Ведь она придёт?

У Дины сжалось сердце. Осторожно, боясь спугнуть ребёнка, она спросила:

— А где твоя мама?

Мальчик сильнее прижал пакет с булкой.

— Она уехала ещё зимой. Сказала, что вернётся весной. Сейчас уже лето, а её нет. — Словно что-то вспомнив, он добавил. — Да, она ещё говорила, вернётся, если я научусь быть хорошим. Я стараюсь. Я очень стараюсь быть хорошим. Сижу тихо. Берегу для неё булочку. И жду...

Дина по примеру ребёнка тоже прижала свой пакет с выпечкой. И в тот же момент поняла, что сейчас в её руках не тёплая булочка, а тоскливая, разбитая детская жизнь — маленькая, хрупкая, как стеклянный шарик.

Прошёл ещё месяц. Однажды в магазин зашла Виктория — просто так. Вернее, она иногда заходила к Дине, чтобы поговорить о своих страхах, о том, что колокольчик висит у неё на кухне, но она его не трогает, не звонит. Как-то она призналась:

— Знаешь, Дина, я боюсь. А вдруг не справлюсь? Вдруг я не полюблю чужого ребёнка так, как нужно, как он этого ждёт.

Дина, слушая, не давала никаких советов. По своему опыту она знала, что иногда самое важное — не говорить, а уметь выслушать. Или просто быть рядом.

В воскресенье она пригласила Викторию на чашечку кофе в пекарню. Именно в то время, когда Алёша привычно сидел на скамейке. Они, заказав штрудель и эспрессо, удобно устроились за столиком у открытого окна. Что-то наподобие детской песенки раздавалось почти рядом. Виктория увидела мальчика с булочкой, который тихо напевал.

— Кто это? — спросила она у Дины.

— А я тебе разве не рассказывала? Местный мальчик, Алёшка. Его мать год назад уехала, и он каждый день сидит здесь и ждёт её. Савва угощает его булочкой, но мальчишка не ест, бережёт для мамы.

Рядом с женщинами вдруг чуть слышно зазвенел колокольчик. В еле различимых звуках они услышали: "Если встретишь ребёнка, который ждёт — не проходи мимо. Может, он ждёт именно тебя". На глазах Виктории появились слёзы.

— Дина, посмотри, как он держит эту булочку,—прошептала она. — Как будто это единственное тепло, которое у него есть.

Дина, внимательно посмотрев на Викторию, тут же предложила:

— А ты подойди к нему. Просто спроси, какая у него булочка: с маком или с повидлом?

— Я не могу, — побледнев, неуверенно сказала Виктория.

— Попробуй... У тебя ведь есть колокольчик, который ты обязательно услышишь. Помнишь, ты говорила, что хочешь стать матерью. Вика, подойди к нему. Кто знает, может именно ты окажешься той, которая не уходит.

Виктория посидела неподвижно несколько минут, потом встала и вышла из пекарни. Она подошла к скамейке и села рядом с Алёшей.

— Привет, — улыбаясь, чуть дрожащим от волнения голосом, сказала она. — Я Виктория. А чего это ты булочку не ешь?

Алёша ничего не ответил этой странной тёте. Но, посмотрев внимательнее, спросил:

— А ты тоже здесь будешь ждать?

— Нет, милый, — погладив мальчика по непокорным волосам, ласково ответила Вика. — Я не буду ждать. Я уже пришла.

Алёша настороженно посмотрел на неё. Потом в его взгляде появилось неподдельное доверие. Так брошенный щенок смотрит на того, кто не отшвырнул его грязным ботинком, а наклонился и ласково погладил. Он вытащил из пакета остывшую за день булку, разломил её пополам: одну половину протянул Вике, вторую оставил себе. Они сидели рядом и молча ели, как будто так и должно было быть. И было это молчание важнее любых красноречивых слов.

Вечером, закрывая лавку, Дина увидела колокольчик — маленький, бронзовый, тот, что она дала Виктории. Он висел на двери и, качаясь от ветра, звенел высоко, чисто. Дина повернулась к пекарне — скамейка была пуста. Улыбнувшись, она тихо промолвила:

— Ну вот, Егор... все твои запчасти для счастья работают.

Дина

В тот вечер Дина сидела одна, пила ромашковый чай и вспоминала всех тех, кто нашёл в её лавке запчасти для своего счастья. Она прекрасно понимала, что у многих из них, как и у неё после гибели Егора, останутся шрамы, затаится боль, но тем не менее они смогут понять, что жизнь даёт им шанс быть счастливыми. Ведь счастье... Оно — как старый мотор — не может постоянно работать идеально. А когда случаются какие-то перебои, нужно всего лишь заменить одну деталь, может, самую маленькую, незаметную. Или попробовать хотя бы смазать ту, что скрипит. Можно, набравшись смелости, повернуть ту, что уже держишь в руках. Просто, нужно обязательно что-то делать. Как Дина — взяла и повернула оставленный Егором ключик. Так появилась её волшебная лавка, куда люди приносили не только сломанные кофемолки или часы, но и разбитые обещания, засохшие свадебные цветы, компас, который врёт. Принимая их беды и неудачи, Дина для каждого находила то, что помогало снова услышать, как бьётся их сердце.

— А что сделать, чтобы заново завести своё сердце? — думала Дина, в который раз листая фотоальбом, где на каждой фотографии застыло её короткое женское счастье с Егором.

На следующее утро она пришла в магазин раньше обычного. Достав из ящика блокнот, она, улыбаясь новому дню, написала: "Что я обязательно должна сделать:

1. Сегодня. Спеть (громко!) любую песню, даже если не попаду в ноты.

2. Завтра. Просто так позвонить тому, кто давно ждёт моего звонка.

— Пожалуй, пока хватит. Что ж, попробую спеть, — подумала Дина, открывая окно.

И неожиданно для себя она запела — громко, во всё горло. Её голос, иногда срываясь, частенько не попадал в ноты. Она закрыла глаза, чтобы не видеть, как напротив лавки, возле пекарни, собираются слушатели. Её фальшивое, но искреннее пение, видимо, никого не оставило равнодушным. В каждом слове её песни — и боль утраты, и нежность к тому, кого нет рядом, и отчаянная попытка удержать в памяти счастливые моменты. По её щекам мелкими, прозрачными бусинками стекали слёзы, голос дрожал, но она допела свою песню до конца. Ей нужно было выплеснуть пронзительную правду не только о своём горе, но и о любви. Это было её прощание и обещание помнить.

Вечером в лавку зашла жена Саввы, Нина Петровна. Она принесла зеркало, расколотое так, словно молния рассекла серебряную гладь. Старинное, со своей историей, оно было свадебным подарком её сестры. Женщина не хотела с ним расставаться, даже пыталась его самостоятельно склеить. Когда поняла, что ничего не получится, пришла в лавку "Запчасти для счастья".

— Дина, милая, нечаянно уронила, — грустно сказала Нина Петровна, показывая зеркало. — Не могу оставить дома — говорят, дурная примета. А вот в лавке оно может пригодиться. Ты ведь такая мастерица.

— Хорошее зеркало, — Дина провела пальцем по острой трещине. —Я заберу его.

Остаток дня Дина провела за работой. Она знала, что залечит этот серебряный шрам. Дина взяла кисть и по краю трещины искусно нарисовала веточку рябины — так, что её листья и сочные ягоды спрятали раскол.

Утром она повесила зеркало у входа. На его стекле игриво запрыгали первые солнечные лучи. Улыбнувшись своему отражению, Дина зашла в магазин. На столе она увидела вчерашнюю запись. Взяв телефон, набрала номер отца. С ним она не разговаривала более двух лет — с тех пор, как он не одобрил её выбор — Егора — и не приехал на свадьбу. Дина обиделась и прекратила с отцом всякое общение. После второго гудка сняли трубку.

— Пап, это я. — голос её не дрожал. — Я просто хотела сказать, что я люблю тебя. И что у меня всё хорошо.

На том конце молчали, а потом послышался тихий всхлип.

— Дина, доченька. Прости меня...

Они проговорили больше часа. Всё, что накопилось за это время, отпустили, простили и были бесконечно счастливы тем вернувшимся пониманием, которое, оказывается, так важно было для них все эти годы.

Днём опять приходили люди, рассказывали о своих близких, о чувствах, о потерях и приобретениях, о сломанной мечте. Слушая их, Дина поняла одно: когда счастье заедает, его нужно смазать смехом; когда оно спешит, нужно просто сбавить темп тишиной, а если отстаёт — всего лишь необходимо подкрутить пружину терпения. Дина знала, что она, только она — лучший мастер чужой, но, как оказалось, и своей жизни. Ведь счастье — когда ты чинишь не только часы, но и сердца. А она это умела. Голосом, словом, улыбкой Дина дарила людям необходимые запчасти для их счастья.

Иногда, закрывая лавку, она тихонько напевала какую-нибудь песенку, понимая, что фальшивая нота не имеет значения, а счастье не может быть идеальным. Оно может быть разбитым вдребезги и собранными заново. Главное, чтобы внутри его оставался свет.

Дина закрыла дверь и вышла на улицу. Вечерний город шумел. В нём по-прежнему кипела жизнь: где-то смеялись или ссорились, где-то влюблялись или били посуду. Она улыбнулась и пошла домой. А за тёмными окнами её дивного магазина слышалось ровное, уверенное дыхание всех запчастей, собранных для счастья. Оно ведь так необходимо... Да?

Послесловие

Вы скажете:

- Странная книга. Так не бывает.

А я отвечу:

- Бывает! Просто, нужно верить... Как моя героиня. Помните, в "Алых парусах"?

«Я понял одну нехитрую истину. Она в том, чтобы делать так называемые чудеса своими руками. Когда для человека главное — получить дражайший пятак, легко дать этот пятак, но, когда душа таит зерно пламенного растения — чуда, сделай ему это чудо, если ты в состоянии. (А. Грин)

И опять говорю: Бывает...

Ты смотришь на чашку с остывшим чаем, на косой дождь за окном, слышишь смех ребёнка на улице, видишь напротив любимые глаза — и вдруг понимаешь, что это и есть счастье.

Счастье — это молчание вдвоём. Это когда ты помнишь тепло маминых рук, хотя её уже давно нет. Это когда невыносимая боль от потери вдруг становится невесомой, потому что ты разрешаешь ей быть. Это прочитанная книга, к которой вновь хочется вернуться. Это накинутый на твои плечи заботливой рукой тёплый плед. Это свет в окне. Это рассвет, который приходит даже после самой тёмной ночи. Здесь так много "это"...

Да, есть вещи, которые никогда не починить, не изменить: разбитые судьбы, ушедшие люди, потерянные надежды. Но из осколков тепла, из обрывков разговоров, из тихого смеха, из самых важных воспоминаний можно попробовать начать всё сначала. Можно сказать себе:

— Сегодня я счастлива. Потому что дышит тот, кто рядом. Потому что помню тех, кого уже нет. Потому что идёт дождь, но на небе уже появляются солнечные лучи.

И даже если совсем плохо, соберите свою жизнь заново — по винтику, по слову, по взгляду, по дыханию...

О счастье мы всегда лишь вспоминаем.

А счастье всюду. Может быть, оно –

Вот этот сад осенний за сараем

И чистый воздух, льющийся в окно.

В бездонном небе легким белым краем

Встает, сияет облако. Давно

Слежу за ним... Мы мало видим, знаем,

А счастье только знающим дано. (И.Бунин)

Позвольте себе быть счастливыми! Позвольте...

ПС: Сумбурно? Что ж... Счастье — оно ведь непричёсанное, не глянцевое, его нельзя сыграть по нотам.

Как-то не получается у меня говорить о нём по-другому. Это ведь не таблица умножения...