Забытый маг

Глава 1

Запретный лес

Холод разбудил его раньше, чем память.

Он лежал на боку в сыром мху, и что-то твёрдое давило под лопатку. Хвоя набилась в воротник, в рукав, за пазуху. Он полежал ещё немного, слушая, как где-то высоко, в кронах, возится ветер, и попробовал вспомнить, как здесь оказался.

Ничего.

Не было ни дороги, ни дома, ни лица, которое можно было бы назвать. Он знал, что у него есть имя, потому что у всех есть имя, но имя не приходило. Он знал, что где-то жил, но не помнил ни стен, ни двери, ни того, что стояло на столе.

Он сел и осмотрел себя.

Руки старые. Кожа сухая, в мелких трещинах, ногти обломаны и полны земли. На левом предплечье белел шрам длиной в ладонь, старый, аккуратно заживший, будто от ножа, которым резали не торопясь. На правой ладони мозоль у основания пальцев, твёрдая, как рог. Такая натирается не за месяц.

Он был в грубой рубахе, поверх которой висела ещё одна, чужая, шире и грубее, застёгнутая на две костяные пуговицы. Штаны, стоптанные сапоги, у сапога разошлась строчка. Под головой вместо подушки лежала кожаная сумка, тощая и мягкая, как будто её долго носили пустой.

Он вытряхнул из неё хвою. Внутри был огрызок хлеба, сухой настолько, что по краю пошла зеленца, и большой серый камень размером с кулак. Камень был гладкий, тёплый, будто его долго держали в руке. Он повертел его, посмотрел и положил обратно, не понимая, зачем взял.

Дальше в лесу стоял туман. Он висел между стволов ровным слоем, по грудь, и в нём тонули и палые листья, и корни, выползшие из земли. Стволы здесь были такие, что вдвоём не обхватить, кора в наростах и в сырой чёрной зелени. Пахло мокрым деревом, грибами и чем-то сладковатым, тяжёлым, от чего начинало мутить.

Он встал. Колени отозвались болью, но держали.

Слово всплыло само, когда он сделал первый шаг, и было оно не именем и не названием места. Лилия. Он остановился и повторил про себя: лилия. Слово было ровное и пустое, как монета без чекана, но за него цеплялось всё, что у него осталось. Он не знал, что это, не видел перед собой цветка, не мог бы сказать, пахнет он или нет. Только слово, тёплое, будто сказанное недавно знакомым голосом.

Он пошёл было дальше и понял, что не знает, куда идти.

Тогда он стал смотреть под ноги, потому что земля всегда знает больше, чем человек. Мох здесь был примят широкой полосой; кто-то шёл через подлесок тяжёлый, не разбирая кустов, сломал два тонких ствола и оставил в грязи отпечаток когтей, каждый с палец длиной. Следы шли в одну сторону, а выше, у ствола, лежала кучка помёта ещё свежая, чёрная, с шерстью внутри.

Он долго смотрел на эту кучу, не испытывая ни страха, ни удивления. Мысль была одна, простая и отчётливая: здесь надо уходить.

Он снял с себя чужую рубаху, стянул ею сумку и повесил на плечо покрепче, чтобы не гремело. Потом пошёл, выбирая низкий подлесок, потому что в высокой хвое не видно ни своего шага, ни чужого.

Ручей он нашёл через сотню шагов по звуку. Вода шла чёрная, в двух шагах от берега уже не видно дна. Он опустился на колени и пил из ладоней, а потом остался на четвереньках, разглядывая себя в тёмной воде.

Сверху на него смотрел старик. Лицо длинное, обтянутое, борода короткая и седая, в щетине по щекам, глаза под кустистыми бровями. Он поднял руку и старик поднял. Он открыл рот, чтобы сказать имя, и не нашёл его.

— Лилия, — сказал он вслух.

Голос вышел хриплый, простуженный и незнакомый.

Тогда, впервые за это утро, он испугался. Не когтей на земле и не смрада, а того, что голос свой он узнать не может.

Он напился ещё, вытер лицо рукой и пошёл вдоль ручья вниз, потому что вода всегда выводит к людям или к реке, а на реке есть лодки. Шёл он долго. Лес не менялся: всё та же хвоя, туман по грудь, стволы в зелени. Дважды ему казалось, что между деревьями кто-то стоит и смотрит, и оба раза там оказывался серый камень в рост человека, обросший мохом.

Потом ручей вывел его на поляну, где лес был изломан.

Три дерева лежали вершинами в одну сторону, будто их толкнули разом. Земля перед ними была вспахана, как полоса под огород, и в этой земле отпечатались ноги. Большие.

Он остановился и прислушался.

Впервые за утро в лесу стало тихо. Не спокойно тихо, когда всё молчит, а тихо так, как молчит лес, когда кто-то крупный встал и смотрит.

И тогда за его спиной, шагах в тридцати, затрещал подлесок.

Он обернулся.

Из тумана выходило что-то на четырёх ногах, с длинной головой и обвисшим брюхом, свалявшимся от грязи. Оно шло медленно, но идти быстро ему было не нужно, потому что всё, до чего оно хотело дойти, стояло и смотрело. Тварь подняла голову, и в её горле что-то заработало, мелко и христо, как будто там провернулось колесо.

* * *

Оно бросилось без замаха, сразу с места, и от этого в голове у старика стало пусто и легко. Он не успел ни испугаться, ни отступить. Тело само шагнуло в сторону, а рука поднялась, и в груди, под рёбрами, что-то толкнулось горячим и пошло вниз, в ладонь, как вода из перевёрнутой кружки.

Воздух между ним и тварью стал плотным. Старик не увидел этого, он почувствовал: как будто в лицо дохнуло из печи, а потом что-то ударило, коротко и страшно, и беззвучно смяло тварь пополам.

Её отбросило на ствол. Кора лопнула. Тварь сползла по стволу на землю, дёрнула задней ногой и затихла. Пахло палёной шерстью, и ещё чем-то, от чего у него сразу ослабли колени.

Он стоял и смотрел на свою руку.

Рука была старая, с обломанными ногтями и землёй в трещинах кожи. Никакого огня, никакого свечения. Ладонь чуть саднила, как будто он долго держал её над свечой.

Он поднял руку и направил её на сломанное дерево, на камень, на пустое место. Ничего. Он попробовал ещё раз, сильнее, и почувствовал, как под рёбрами опять шевельнулось тепло, но не поднялось, осталось лежать, где лежало. Тогда он опустил руку.

В лесу было тихо. Ветер в кронах шёл, а здесь, внизу, всё замерло.

Старика вырвало. Он отошёл на несколько шагов, упёрся ладонью в ствол, и его долго, мучительно выворачивало, а после этого он сел прямо на мох и сидел, вытирая рот тыльной стороной руки.

Тварь лежала в трёх шагах. Брюхо у неё разошлось, из него вывалилось что-то бурое. Голова была повёрнута так, как голова повернуться не может.

Он подумал: я не знаю, кто ты. И сразу понял, что это не про тварь.

— Лилия, — сказал он тихо.

Слово легло в тишину и осталось там, ничего не объяснив.

Он поднялся, подобрал свою сумку — она отлетела к кусту, — пересчитал, что в ней есть, и зачем-то полез за пазуху, где лежал гладкий серый камень. Камень был тёплый, как и утром. Старик сжал его в кулаке, и в груди опять шевельнулось, слабо и коротко, будто кто-то внутри повернулся на другой бок.

— Ладно, — сказал он. Слово ему не понравилось, незнакомое, но другого не было.

Он пошёл вокруг поляны, держась в нескольких шагах от мёртвой твари, и нашёл то, что искал: старую звериную тропу, утоптанную, уходящую вниз по склону. Если ручей выводит к людям, то тропа выводит к ручью.

Он успел сделать шагов двадцать, когда услышал.

Сначала это был треск веток, частый и торопливый, как будто через подлесок ломились, не разбирая дороги. Потом голос, короткий и злой, на одном выдохе. Ему ответил второй, дальше.

Старик остановился. Камень в кулаке стал горячее.

Он не знал, почему идёт туда. Может, из-за того, что чужие голоса в лесу, где он один, — это дорога, а не опасность. Может, просто потому, что хотел увидеть чьё-нибудь лицо, кроме своего.

Он пошёл на голоса, пригибаясь под ветками.