За всё.

Глава 1

Это утро выдалось особенно погожим. День его рождения 7 ноября 1944 года. Петр Иванович привычно осматривал свой истребитель, поглаживая идеальные аэродинамические поверхности. Кто бы мог подумать, что простой сибирский деревенский парень будет встречать свое двадцатипятилетние на далеком аэродроме в Нише в Сербии. За спиной годы воздушных боев, бегство немцев и его погоня за ними с аэродрома на аэродром. Петр Иванович не был асом, он был обычным трудягой сопровождения. Никакой свободной охоты, никаких личных счетов. Только долг конвоира, отбивающего бесчисленные атаки немецких стервятников.

Штурмовики Ил-2 и Пикирующие бомбардировщики Пе-2 должны бить врага, а он должен прикрывать их от атак вражеских истребителей. В этом он видел цель своей жизни, честно выполнять свой долг обеспечивая охрану. Когда-то он покинул семью ради неба.

Дед его не держал. «Если небо зовет, лети, внучек, сказал тогда Пантелеймон, положив ему руку на плечо. Не посрами род. Но помни, как погиб твой отец, и храни его крест».

Пётр поступил в военное лётное училище и окончил его через два года.

После выпуска его оставили инструктором. Сначала на самолетах Ут-2 потом на И-26 УТИ.

Он учил начинающих летчиков всему необходимому.

Петр много раз он просился на фронт. Его рапорты оставляли неустанно тревожили начальство. Но лишь в конце 1943 года его рапорт одобрили, и он был отправлен на фронт.

Он привычно обошёл самолёт, проверил каждую деталь, так как он уже делал много раз.

Потом взобрался в кабину, пристегнул ремни и начал ждать. Сегодня его очередь быть дежурным.

В кармане гимнастёрки, лежал крестик отца. Пётр почти не доставал и очень редко смотрел на него.Петр знал, что дед сейчас, может быть, смотрит на то же самое небо, только над своей сибирской деревней, и думает о нём.

Он сидел в кабине, слушал эфир и как на аэродроме перекликаются техники, как шуршит ветер по полосе. И вдруг улыбнулся — тихо, почти незаметно, одними уголками губ. Двадцать пять. Целая жизнь, а кажется, что всё только начинается.

И когда по связи прозвучал короткий, сухой приказ: «Внимание, цель в секторе, группа ФВ‑189 противника на подходе», Пётр подумал: «Странно, самолёты‑разведчики всегда летают по одному. Что сегодня с ними не так?»

Он поправил наушники и спокойно ответил:

— Принял. Иду на перехват.

Он запустил двигатель и двинул рычаги РУД и ВИШ до упора вперёд. Температура масла — 60 градусов, температура воды — 75 градусов, двигатель рычит на одной ноте — 2700 оборотов.

Набирая высоту, включил подсветку коллиматорного прицела и привёл гашетку открытия огня в боевое положение.

В наушниках послышалось: «Внимание, они атакуют нашу колонну!»

Пётр набрал высоту и увидел, как самолёты противника, похожие на «Фокке‑Вульфы» 189, делятся на две группы. Одна группа атаковала праздничную колонну с красными флагами, а вторая разворачивалась для штурмовки аэродрома.

Опытный взгляд определил: это не немцы, это американские Р‑38 «Лайтнинг».

«Подлые предатели!» — прорычал Пётр и решительно пошёл в лобовую контратаку, чтобы прикрыть взлетающих в этот момент сослуживцев.

Он видел, как ведущий «Лайтнинг» целится в санитарную машину с красным крестом в белом круге.

Он вышел наперерез, пытаясь сорвать первую атаку, принимая удар на себя, поймал ведущего в прицел, и пушка ШВАК запела свою смертельную песню, и два пулемёта вторили ей.

Но американский Р‑38 открыл огонь первым, прошивая санитарную машину и девушку в белом халате, которая пыталась отбежать от машины.

Пётр сжал челюсть до судороги; его очередь поразила убийцу, но было поздно.

«Лайтнинг» начал гореть и разваливаться, теряя высоту и чадя густым дымным шлейфом.

«За отца, за мать, за всё!» — сказал Пётр и довернул свой истребитель, открывая огонь по второму противнику. Расстояние критически быстро сокращалось, и через мгновение советский Як и американский «Лайтнинг», столкнувшись, взорвались в небе.

Дед Пантелей крепко стоял на земле. Он был рассудительным и дипломатичным, отчего в селе его все уважали, — а в смутные времена это значило немало: к нему шли за советом и стар, и млад, и даже волостной писарь иной раз прислушивался к словам деда, когда надо было уладить спор без кулаков и жалоб. Дед был пайщиком «Закупсбыта», и не просто числился, а знал дело до тонкостей: понимал, что без печати союза и накладной ни на станции, ни на рынке тебя и слушать не станут. Разводил лошадей — не для красоты, а для дела: его кони тянули обозы с мукой и овсом, возили соль, а в урожайные месяцы дед сдавал упряжки в наём под перевозку кооперативных грузов. Потому и жил он хорошо и при царе, и при новой власти: пока железная дорога дышала перебоями, конная тяга была на вес золота, а Пантелей умел и договориться, и рассчитать, и не дать себя обмануть.

Как так получилось, что он был единственным старовером в селе, никто не помнил.

Пантелей обряды держал тихо, без фанатизма, но всё же крестился он по привычке двумя перстами. В селе к этому привыкли и не лезли с расспросами: раз человек честный и слово держит — значит, свой.

Жену он не неволил, и она с его согласия крестила всех сыновей по новому обряду, как было заведено после реформ Никона. А было у него четверо сыновей, и старший из них, Иван, как раз был отцом Петра. А Пётр уж дюже вышел похожим на деда: светло‑русый, и тот же прямой нос, тот же упрямый подбородок, тот же взгляд исподлобья, будто сразу видит, где правда, а где кривда. Оттого любители почесать языком поговаривали, что дед не чурался древнего обычая снохачества. Так ли это, никто не знал, да и не решались спрашивать впрямую: Пантелей мог и взглядом осадить так, что язык прилипал к нёбу.

Но родился Петька в день, который вся страна считала великим, — только тут была загвоздка: в метрической книге дьякон Никифор безукоризненно записал дату как 25 октября 1917 года по старому стилю (а по‑новому выходило как раз 7 ноября). Для семьи этот день стал своим, особым праздником: не столько революцию отмечали, сколько Петькино рождение, и в доме всегда в этот день пекли пироги и ставили на стол мёд.

Так сложилось, что Гражданская война для деда Пантелея не была гражданской. Не пришлось ему идти против брата или даже соседа: уж больно дружное село было, и люди старались держаться вместе, чтобы не пропасть поодиночке.

Против иностранных интервентов дед воевал люто и долго. Патрули, действовавшие под эгидой французского генерала Жанена, шныряли повсюду. В них были и французы, и поляки, и латыши, и румыны. Они не столько сражались с красными, сколько хозяйничали по своему разумению. Они проверяли обозы, забирали лошадей, требовали муку и сено, а иной раз и вовсе устраивали обыски под предлогом поиска оружия.

Дед знал повадки врагов. Он видел, как на станции Новониколаевска французские офицеры договаривались с польскими унтерами о совместных рейдах. Он наблюдал как румынский легион охранял железную дорогу, выставляя засады на просёлках.

Если можно было договориться, дед договаривался что бы избежать конфликта. А если не получалось, то бил интервентов без жалости.

Американских интервентов из корпуса «Сибирь» дед возненавидел особо. Под началом генерал‑майора Уильяма Грейвса этот корпус формально держался политики нейтралитета, однако на местах отдельные патрули действовали жёстко и по собственному произволу.

Пришли они внезапно, когда дед с сыновьями отбивали у поляков обоз с мукой — те не уважали ни Россию, ни её хлеб, и Пантелей решил, что так оставлять нельзя.

Американцы застали в доме раненого отца, мать Петра и бабушку. Осмотрели избу не спеша, по‑хозяйски: перевернули сундуки, проверили углы, нашли у отца трёхлинейку, синяк под мышкой и мозоль на пальце — это стало доказательством вины.

Вывели за угол усадьбы и расстреляли без суда и следствия на глазах у жены с младенцем Петром на руках. Мать до последнего боролась за жизнь сына; ему всего 22 года было. Бросилась на офицера и оцарапала ему щёку от уха до подбородка. Забили её американцы насмерть прикладами винтовок. Коней увели, усадьбу подожгли, оставили лишь молодую вдову с младенцем на руках. Односельчане приютили её, не оставили в беде, дав кров и еду.

А когда вернулся дед с сыновьями, он не стал лить слёз и клясть судьбу. Он расспросил сноху о налётчиках, узнал о приметной царапине. Молча осмотрел пепелище, потом поднял глаза на сыновей и коротко сказал: «По следу». И они пошли.

Преследовали американских убийц, долго. По дороге видели многое. Как чехословацкие эшелоны везли награбленное, а польские кавалеристы сгоняли крестьян на погрузку, то как румынские солдаты стояли на блокпостах, проверяя каждую подводу. Дед настойчиво и деликатно шел по следу тех, кто сжёг его дом и убил сына.

Однажды удача им улыбнулась. На перегоне между двумя разъездами патруль AEF Siberia остановился у ручья: солдаты спешились, поили лошадей, кто‑то стягивал сапоги, кто‑то курил, будто и не было вокруг войны.

Пантелей, занял удачную позицию в зарослях ивняка у старого брода.

После чего дождался, когда солнце уйдёт за гребень холма и длинные тени скроют его движение. Он знал эту местность как свои пять пальцев.

Приклад привычно лёг в плечо, мушка легла на фигуру офицера, отдававшего распоряжения у повозки. Того самого офицера с хорошо заметной царапиной от уха на всю щёку. Рядом стояли трое рядовых: один держал поводья, второй наклонился к вещмешку, третий курил. Пантелей не торопился: каждому сыну он указал цель. Сигналом к стрельбе должен был стать его выстрел.

Выстрел прозвучал сухо, почти буднично, в гулком пространстве между холмами.

Тут же слитно выстрелили сыновья, затем каждый дослал следующий патрон и продолжили обстрел возмездия беглым огнём.

Офицер качнулся, но, не успев упасть, получил вторую пулю от деда. Каждый солдат, в которого целились сыновья, тоже получил своё. «За жену, за сына, за всё!» — сказал Пантелей.

После того как каждый отстрелял свои 5 патронов, дед дал сигнал к отступлению.

Сыновья метнулись к оврагу, по которому тропа уводила в старую вырубку. Позади уже кричали, хлопали выстрелы, пули щёлкали по камням, но они уже были вне прицельной зоны. Привязанные лошади ждали у поваленной лиственницы, где тропа раздваивалась.

Они ушли лихо, по старой охотничьей привычке, сначала по ручью, чтобы сбить собак, потом по каменистой гряде, где не оставалось следов, и только когда солнце село и небо затянуло серой мглой, позволили себе остановиться и перевести дух. Пантелей не радовался и не хмурился — он просто кивнул сыновьям: это им за всё.

\\\\\\\\

В тридцать девятом на службу призвали среднего сына. Он писал домой короткими строчками: «Всё в порядке, кормят хорошо, степь широка». А потом письма оборвались. Пришла похоронка «Погиб при исполнении воинского долга в районе реки Халхин‑Гол». Пантелей эту бумагу не показывал никому.

Третий сын ушёл на финскую войну. Там, в заснеженных лесах, он пропал без вести. Похоронка, так и не пришла. Нет точного места могилы — «Считается пропавшим без вести».

Но Пантелей всё равно в большие праздники ставил помянуть его тарелку на стол.

Младший погиб в битве за Москву. Он успел написать одно письмо: «Мы стоим. Тут холодно, но оборону держим». Письмо пришло уже после похоронки. Пантелей сложил листок, спрятал за икону и больше не доставал.

Так остался Пётр — последний, самый похожий на деда.