За мной плыл май

Глава 1

Темнота была абсолютная и круглая. Казалось, она затягивала в себя, делала своей частью. Быть может, белые точки внизу, как головки рассыпавшихся булавок, когда-то были людьми, которые не смогли противостоять этой тьме?

— Если нырнешь туда, окажешься в звездном небе. Ты же об этом мечтаешь.

Голос брата отразился от каменных стен и болезненным гулом отозвался в моей голове.

— Со дна ты не дотянешься до звезд, дурилка! — я повернулся и недовольно уставился на курносое лицо Лешки, белеющее в темноте.

— Как это не дотянешься?! — возмутился он, делая глаза размером с колодец, у которого мы стояли. — Ты не просто дотянешься, ты будешь среди них!

— Я буду в воде. А чтобы оказаться среди звезд, мне нужно стать космонавтом и подняться хотя бы на орбиту, — сказал я, указывая пальцем вверх.

Лешка покачал головой в точности, как отец, когда мы, по его мнению, говорили какие-нибудь глупости.

— Там, — он тоже ткнул пальцем в небо, — холодно, темно и одиноко. Для чего же тогда столько стараться, если тут, — перевел брат палец вниз колодца, — ты получишь то же самое, только быстрее?

— А звезды?! — не сдавался я.

— Что звезды? — удивился брат. — Вон они твои звезды. На дне.

— Дед, ну скажи ему, что это не то же самое! — обиженно буркнул я дедушке, который все это время стоял и улыбался, глядя на нас.

— Снова вы за свое, — влез в разговор папа, качая головой, как брат недавно. — Ваш извечный спор — ерунда и давно уже должен был надоесть вам самим. Давайте-ка в дом, пора спать.

Мы с Лешкой тяжело вздохнули, бросая последний взгляд вглубь колодца.

— Сашка, — тихо окликнул меня дед. — Вот станешь космонавтом, потом и расскажешь, кто прав: ты или Леша.

Темнота была абсолютная и круглая. Казалось, она затягивала в себя, делала своей частью. Только те самые булавочные головки здесь виделись намного больше. Интересно, почему я сейчас вспомнил о том споре? Столько лет не вспоминал.

В круглом стекле иллюминатора к себе притягивала взгляд сине-зеленая планета.

— Вот в этом ты был неправ, Лешка, — тихо проговорил я. — Со дна колодца не увидишь Землю.

Станция мучительно медленно огибала планету по кругу. Или это планета крутилась для нас? Совсем недавно я знал точно. А теперь? Был ли смысл в этом знании?

— …протокол “Апрель” готов к исполнению?

Рубку разорвали шипящие, неровные звуки чужого голоса. Мы переглянулись. Для сеанса связи с Землей было еще рано.

— Перехватили? — спросил Киото, хмуро сдвигая брови.

— Какой перехватили? Как? — отмахнулся Майкл, резво подплывая к панели и включая микрофон. — Земля! Земля!

— Чего ты орешь? Еще и не по уставу, — поморщился Киото.

Майкл судорожно защелкал тумблерами. Через несколько секунд перевел на нас изумленный взгляд:

— Чертовщина какая-то! Я не могу ни пробиться в ответ, ни отбить сигнал.

В этот момент вокруг нас снова рассыпались свистящие шумы.

— Тогда остается послушать, что за включение, — сказал я.

— Горец, доложите готовность.

— Готовность полная, — пауза. — Прошу подтверждения.

— Какого рода подтверждения?

— Личного.

Полминуты в эфир проходил только зловещий стрекот звукового шума.

— Апрель идёт по плану, — голос звучал мягко, с нотками усталости. — Вы во внешнем контуре. Ваша задача не изменилась.

— Понял вас, — после секунды молчания отозвался Горец. — Стартуем по расписанию.

— Удачи.

Какое-то время мы напряженно вслушивались в шумы, надеясь, на продолжение разговора, но больше не было сказано ни слова. Через пять минут нас накрыла тяжелая космическая тишина.

— Что это было? — сипло спросил Киото.

Майкл шумно сглотнул:

— Эхо земной жизни: кто-нибудь смотрел шпионский фильм, — он беспечно махнул рукой, но голос выдавал плохо скрытую нервозность.

— Александр, что ты думаешь? — японец смотрел на меня с надеждой, словно я развею все их сомнения, если подтвержу предположение Майкла.

— Май, откуда шел сигнал?

— Понятия не имею. Я до сих пор не могу понять, как мы его поймали. Как будто кто-то намеренно его включил нам, — откликнулся сосредоточенный Майкл, возясь с панелью связи. — Разброс слишком большой. Но я бы поставил, что это где-то в районе Африки.

— База? — коротко бросил я следующий вопрос.

— Пытаюсь, — поморщился он в ответ. — Глухо.

— Вспышка? — все с той же надеждой уточнил Киото.

Американец нехотя покачал головой:

— Нас словно отрубили с той стороны: ни туда ни сюда.

— Наверняка какой-то сбой. Подождем, — сказал я, стараясь придать голосу бодрую уверенность. Вот только ее не было. Как и у остальных. Каждый отводил от другого глаза, чтобы скрыть предчувствие чего-то дурного. Очень-очень дурного.

Мы делали очередной виток. Голубо-зеленый шар казался мутным, будто иллюминатор передо мной давно не протирали.

За прорехами плотного дыма, укутавшего всю Северную и часть Южной Америки, пробивались ярко-красные пятна. Они были уродливыми, как угревая сыпь на юном прекрасном лице. Большую часть Европы и России закрывала сплошная серо-коричневая пелена.

Это случилось спустя три часа после перехваченного разговора. Поверхность планеты взорвалась бело-оранжевыми фейерверками вспышек, которые почти моментально погасли. Мы прильнули к одному иллюминатору, мешая друг другу, до боли в глазах всматриваясь вдаль, пытаясь понять, что произошло. Сначала казалось, что ничего страшного: просто демонстрация силы или парад, или оптическая иллюзия. Все закончилось так быстро. Можно было поверить, что неяркие вспышки — плод уставшего сознания. Вот только видели мы их все вместе. А потом появились они: черные кляксы. Совсем небольшие, но с каждым нашим витком они расползались, пожирая пространство под собой. Облака стали больными, желтушными.

Сзади подплыл Май. Если бы я смог, то улыбнулся бы иронии момента: за мной плыл май, а на земле догорал апрель.

Майкл помолчал, присоединяясь к моему созерцанию, потом не выдержал, хрипло сказал:

— Я запер Киото. Можем начинать.

— Зачем запер, — равнодушно произнес я.

— Он голосовал против. Будет мешать, — Майкл затих, чтобы в следующую секунду взорваться: — Он не понимает! Не может понять. Его родина осталась цела. Все целы.

Голос мужчины к концу сломался, болезненно затих. Я обернулся к нему. Бескровное лицо выражало несгибаемую решимость, к груди прижат рыжий мишка — подарок его трехлетнего сынишки Лео.

— Ты передумал, — сузил глаза Май, подаваясь ко мне вперед. В его голосе не было вопроса, только усталое разочарование.

Я покачал головой и отвернулся обратно к холодному вакууму космоса, где в сотнях километров под нами агонизировала родная планета.

— Мы — покойники, — констатировал Киото.

Почему-то в этот момент я ясно представил небольшого коротко-стриженного японца в зеленом фартуке патологоанатома и плотных резиновых перчатках. Голос Киото был столь же профессионально холоден и отстранен:

— Связи нет. Как и центров, которые нас могли бы скоординировать. Запасы кончатся через полгода. Можно растянуть на год, если усилить ботанические эксперименты. Но это всего лишь отсрочка неминуемого.

Прошли сутки после взрывов. Или больше? Никто из нас не спал, не ел, мало говорил. Никто не кричал и не истерил, даже когда стало понятно, что на самом деле произошло: два континента одновременно начали ядерную атаку друг друга.

— Это не было эскалацией, — Май поднял на нас дикий взгляд, белки его глаз потерялись под кровавыми сосудами.

— Да. Только что это меняет? — отозвался я.

— А то, что эти ублюдки не пострадали, спрятавшись в другом месте. Я уверен, никто внизу не знает правды. Зато ее знаем мы!

— Что это меняет? — устало повторил я, массируя виски, пытаясь избавиться или наоборот добавить той колючей боли, что пробивалась все дальше в голову.

— Мы — покойники. Но покойники, которые знают, где виноватые и обладают убойной силой, — Киото с тревогой всмотрелся в Майкла, тот зло продолжил: — Мы сможем направить станцию на Африку. Отомстить. Уничтожить тех, кто виновен.

— Ты не можешь знать этого точно! — взвился японец, размахивая руками.Никогда бы не подумал, что Киото может выдать столько эмоций сразу. — Сам сказал, что всего лишь предполагаешь место сигнала. И… — он запнулся. — Нам в любом случае не уничтожить целый континент.

— Мы отомстим, — упрямо повторил Майкл. — И заставим задуматься остальных. Все лучше, чем просто подыхать здесь.

Киото был категорически против. Один за. Другой против. Оставался мой голос. Голос командира. Если это звание что-то еще значило.

За тяжелой серой пеленой не видно было разжиревших клякс на месте моей страны, моего города. Можно было легко представить, что за этой серостью мой брат Лешка сейчас забирает из сада свою пятилетнюю дочь Еву. Они бредут по дорожке, усыпанной белым вишневым цветом, обсуждая, какой подарок смастерить дяде Саше, который совсем скоро вернется. Уже через месяц. Как раз успеет ко дню рождения белокурой принцессы и обязательно привезет ей звезду.

— Саша, мы должны, — твердо сказал за моей спиной Май. — Ради них.

Я развернулся спиной к иллюминатору, внимательно осматривая американца с головы до ног. Я был согласен с ним, но почему-то не спешил признавать это. Не мог. Взгляд вновь зацепился за рыжее пятно в его руках. Всклокоченный мишка стал похож на инвалида — Майкл так сильно сжимал его, что мягкое тельце деформировалось. Милая нитяная улыбка, пластиковый нос сердечком, глаза-пуговицы. Черные. Круглые. Казалось, они затягивают в себя. Делают своей частью. Внезапно я ощутил тепло маленькой ладони в своей руке; увидел яркую улыбку, которая недосчиталась одного верхнего зуба; почувствовал запах цветения и едва уловимый молочный аромат. Замерзшие сосульки чувств внутри меня разлетелись на мельчайшие острые осколки. Глаза заслезились. Пришло осознание.

— Выпусти, Киото, — хрипло сказал я. — Он прав.

— Нет, он не прав, — прошипел Май, сильнее сжимая в руке медведя.

— Сколько еще погибнет народа?

Щека мужчины дернулась, но он упрямо ответил, вскинув подбородок:

— Есть ли разница?

— Твои друзья, родители, молодая жена. Твой сын, — я запнулся, увидев, как невольно сжался Май. — Те, кто остался в Африке, такие же, как они. Такие же, как твои близкие. Как мои. Как те, кто не смог уйти от чужого решения. Кому даже не дали шанс. Ты готов обречь их? Убить?

Мужчина отвернулся от меня, вонзившись взглядом в иллюминатор. Сжатая челюсть и выступившая вена на шее отвечали лучше него. Я дал ему время обдумать эту мысль, а себе справится с новым приступом обжигающей боли.

— Ты хочешь оставить виновных в живых, прикрываясь невинными. Только так, в конце концов, погибнет еще больше.

Майкл не смотрел на меня, говорил тихо, непримиримо. В его голосе звучала ненависть, но тело, будто ссохлось, уменьшилось. Я положил ему руку на плечо и медленно произнес:

— Май, мы должны остаться людьми. Как они, — я кивнул на мишку в его руках, шепотом повторил его же слова: — Ради них.

Майкл сбросил мою руку, безмолвно отплыл от меня. Через несколько минут он вернулся с опущенной головой и бледным Киото.

Мы втроем смотрели в один иллюминатор. Снова. Сколько еще витков мы сможем это делать? Кто из нас сдастся первым?

— Нам нужно предупредить их, — голос Киото разрушил тишину, болезненно царапнул застывшее сознание.

Мы с Майклом молчали, предоставляя ему возможность закончить свою мысль или оборвать ее.

— Май прав, что на Земле никто не знает правды: это не было безумной выходкой двух держав. И прав, что мы обязаны что-то сделать.

— Как? — бросил американец.

— Зачем? — в тот же момент отозвался я.

В глазах Киото отражались звезды, на которые он смотрел.

— Затем, что это наш дом. Не отдельная страна и даже не отдельный континент. Это все, — он очертил круг на стекле. — У них есть шанс выжить, сохранить его. Мы обязаны дать им возможность построить нормальное общество. Когда-нибудь, — он твердо посмотрел на нас. — Если не скажем, обречем их.

— Мы не можем послать даже крошечный писк, — зло буркнул Майкл, ударив руками в стену.

— Световой сигнал? — неуверенно произнес Киото.

— Кто сейчас будет смотреть в небо? Там долго еще не увидят звезд, — поморщился американец, безысходно выдавил: — Это глупо и бесполезно. Все это.

Майкл так и не принял наше решение отказаться от удара Африки, но больше не сопротивлялся. Быть может, решил, что мы передумаем.

— Письмо в бутылке, — выдохнул я, вспоминая рябь воды в колодце от сброшенного в него ведра. Наша любимая забава с братом.

Команда с изумлением уставилась на меня.

— Капсула с посланием. Отправим их на оставшиеся целые территории: в Японию, Австралию. Везде. Кроме Африки.

— Мы не сможем точно рассчитать траекторию. Не знаем, где они упадут, — сказал Киото. Майкл тяжело сопел, взлохмачивая свои волосы. Он всегда так делал, когда что-то высчитывал.

— Не сможем, — согласился я. — Но хотя бы одну обязательно найдут. Пусть даже и не сейчас. И тогда…

— У них будет шанс, — перебил меня Май. — На отмщение и на правду.

Следующие десятки часов мы метались по станции, споря и собирая то, что хотели бы передать. Перепрограммировали “Союз” и грузовые капсулы. Оказалось, Майкл сумел записать тот самый перехваченный разговор. Мы сделали копии. Каждый рассказал свою часть истории. Свою боль. И надежду на будущее тех, кто остался внизу. Мы не могли полететь, в любом случае не выжили бы. Зажать правду в руках трупа казалось кощунством. Наша бутылка с посланием была не криком о помощи, но самой помощью. По крайней мере, мы надеялись на это, верили. Это все, что у нас осталось.

Киото написал письмо родным и вложил его в капсулу, которая должна была приземлиться в районе Японии. Когда японец отвернулся, Майкл, воровато озираясь, быстро засунул туда же своего мишку.

Я снова вглядывался в бесконечную темноту за стеклом, но теперь с ожиданием. Четыре крошечные точки отделились от станции. Спустя несколько долгих минут, там, внизу, на границе стратосферы, одна за другой зажглись четыре короткие белые вспышки. Четыре путеводные звезды, которые летели ввысь, чтобы достигнуть недоступного для меня края.

— Лешка, — тихо сказал я. — Ты был прав.