Ярый и его агония.

Этап первый

Вне времени и пространства, в неизвестности есть большой зелёный остров. В самом его центре вздымается многовековое, раскидистое древо, само древо жизни – вечнозелёный дуб. Берега острова омываются водами, которые, отбегая от берега, вскоре срывались каскадом водопадов вниз, в мир, полный человеческих страхов и трагедий, изливаясь на смертных дождями и снегами. Но до человеческих дрязг обитателям острова дела нет. Остров этот называется Буян. Здесь всё не то, чем кажется, и простому смертному тут не светит ничего, кроме страшной погибели от рук мифических существ или ревнивых богов. Ведь в центре острова есть сокровище, которое так желаемо смертными и столь любимо бессмертными – Бел-Горюч Алтарь. Единственный во всех мирах Пуп Земли, исполняющий любые желания того, кто доберётся до него у корней Мирового древа.

Раз за разом небольшие волны наваливались своим весом на дальний, мистический берег. Они, играясь, перестукивали камушками, нарушая безмолвную, практически мёртвую тишину. Всё, что было на этом берегу, было в их власти, единственное, чего они не смели коснуться – это бесчувственное нагое тело юноши. Он был прекраснее любого смертного мужа. Сильный, гармонично сложенный, с кожей, обласканной солнцем. Светлая, как спелая рожь, копна волос и столь же светлые, пушистые ресницы. Сколько юноша пролежал на этом берегу – не известно даже самим богам. Но вот его ресницы дрогнули, неуверенно распахнулись глаза, зелёные, как свежая весенняя травушка. С пухлых губ юноши сорвался болезненный стон. Ему казалось, словно миллионы мечей пронзали его тело, словно жаркое пламя обжигало кожу. Будто вся боль мира пронзила его существо. Как жаль, но это то, что случается с героями, которым уже приходилось умирать не раз и не два. Агония, которая заставляет перекатываться по каменному берегу. Хвататься за голову, зарываясь пальцами в светлые кудри, сжимая их крепкой хваткой, едва ли не вырывая с корнем. Но ничего не бывает вечным, даже боль. С каждым новым плеском волн о берег агония отпускала юношу, заставляя того расслабиться устало. Покрытый холодным потом, одинокий и брошенный. Один на один со своими страхами и растерянностью. Кто он? Почему так страдает? Кто те, что так сильно пытали и мучали его? И единственный вопрос только не вставал перед ним: «Где я?». Интуитивно он словно бы знал ответ на него. Буян. А воды, которые обступали его – Навь, мир мёртвых. Тяжело пошатываясь, наш герой встал и сделал неловкий шаг к кромке воды, вглядываясь в неё, словно там он мог найти все ответы. Тонкая гладь была холодной на вид, подрагивая, она отражала свинцовое небо над головой. Но это было не всё. За этой тонкой гладью, на невероятной глубине виднелись бескрайние земли, укрытые снегом. То тут, то там считывались дороги, что тянутся к огромным городам. Они бликовали на холодном воздухе окнами и луковицами золотых куполов. Юноша невольно дёрнувшись, отступил на пару шагов от края воды, прежде чем резко развернувшись, броситься наутёк подальше от пугающей высоты, от этих смертельных вод. Дыхание уже начало срываться, когда он взобрался по холму от берега к краю густого леса Буяна. Не оборачиваясь, не глядя назад, он бежал так быстро, словно за ним гнались мириады демонов. Небо над головой, казалось, так и оставалось неподвижным, всё те же тяжёлые тучи, что грозились излиться ливнем. Холодный ветер, который почему-то его не кусал вовсе. Запыхавшись, наконец юноша замедлился и остановился, упираясь дрожащими руками в свои колени. Это чувство одиночества во всём мире было для него непостижимой каторгой. В расстревоженном сознании всплывали неожиданные и обрывочные воспоминания – вот солнечный день, поле ржи по самый пояс и весёлые гуляния молодых людей. Его собственное тело наполнялось счастьем и радостью, которое, казалось, будет длиться вечно. Но нет, сейчас от этого счастья не осталось и следа. Наконец юноша уловил новый, не знакомый доселе звук, который разрушал тишину этого мира. Глухой деревянный стук. Он разносился чуть в стороне, у опушки леса, докуда юноша не успел добежать. Хмурый, голый, беззащитный, он неожиданно решительно направился в сторону звука. А тот становился всё громче и громче. Пока, наконец, перед глазами не появились очертания полуразрушенной избы. Её крыша прохудилась то тут, то там. Окна казались тёмными глазницами, а ступеньки у входа топорщились остатками деревяшек и гвоздями. С трудом можно было бы представить, что в этом доме кто-то жил, но звук определённо шёл со стороны избы. Чем дальше юноша отходил от берега, тем выше становилась трава. Разношёрстная, она то резала его осокой, то жалилась крапивой. У самой избушки трава уже доходила до тёмных глазниц-окошек, скрывая юношу, нагого, как только родившегося, от чужих непрошеных глаз. Вглядываясь в заброшенное хозяйство чужого двора, он, наконец, увидел в сторонке от избы, на протоптанной полянке тёмную груду ткани. Подойдя ближе, наконец он начал считывать в очертаниях этой груды согнувшуюся старуху. Одетая в чёрные и длинные наряды, с покрытой чёрным платком головой. И под платком считывались очертания остроносого кокошника. Женщина, громко бухтя под нос, закатав рукава на жилистых иссохших руках, что-то стирала в прохудившемся, разбитом корыте.

— Простите… — голос юноши показался пугающе хриплым от сбившегося дыхания и недавней агонии боли. Но, казалось, старуха не услышала его. Её узловатые пальцы крепко вцепились в едва смоченное потрёпанное алое бельё. С громким кряхтением женщина сжимала ткань и, выкручивая её, с громким шлепком оббивала о деревянные стены корыта.

— Сколько сил и времени я трачу на эту стирку, а толку то? Кому это надо? — громко бухтела старуха, пока юноша, решившись, приблизился ближе. Женщина замерла и резко выпрямилась, да так, что хруст костей послышался, застыла на «госте» выцветшими холодными синими глазами. И пусть она и правда была стара, казалось, как сам мир, но в её лице, в её плечах читалось что-то совершенно неуместное. Стать? Благородство? Горделивость?

— Что же, Ярый. Вот ты и вернулся. Опять. — голос женщины был спокойным, холодным и грубоватым, как у всех старух. Она вновь согнулась к корыту, поднимая недавно стиравшиеся одежды. Напрягшись, женщина скрутила тряпки в жгут, стараясь выжать их насухо — как раз вовремя. Я только закончила стирку. Что же, правила ты помнишь. — едва прихрамывая на одну ногу, пожилая женщина, казалось, не была удивлена появлению гостя и его наготе. Она повернулась спиной к юноше и пошла дальше вглубь своего двора. Юноша безмолвно двинулся следом.

— Ярый…? — казалось, это слово что-то пробудило в воспоминаниях, но так смутно, что он не успел ухватиться за них.

— Это тебя так зовут. Позабыл, значит? Как всегда, от тебя ж и толку то никакого. — ворчания старухи не казались нежными или шутливыми. Хоть голос её старческий и был холодным, однако странным образом на уровне инстинкта юноша слышал в нём угрозу, критику и… разочарование. — Правила всё те же. — произнесла старуха с громким шлепком, уронив постиранное бельё на дубовый, потрёпанный, трёхногий стол и, наконец, вновь обернувшись к Ярому с тем самым суровым взглядом, какой бывает у всех женщин в возрасте. — На столе шесть предметов. Ты можешь выбрать любые три. Так же ты можешь задать мне один единственный, любой вопрос. После чего убирайся с глаз моих долой и не жди больше ни помощи, ни поддержки. Уяснил?

Условия казались слишком жестокими. Они были жестокими уже просто потому, что Ярому вдруг неожиданно их ставили, ничего толком не объяснив. Однако враждебность старухи не вызывала у него желания спорить. Три вещи, так три вещи. Юноша неуверенно шагнул к столу и, хмурясь, сосредоточил взгляд на том, что там лежало. Коллекция была странной и, казалось, это было каким-то издевательством. Юноша вскинул голову, едва распахнув губы, хотел что-то спросить сурово, но замер. Один вопрос. Только один вопрос. Нельзя было тратить эту подачку старухи на какую-то ерунду. Казалось, женщина прочитала его мысли и усмехнулась криво.

— Выбирай давай, не трать моё время, Ярый! — проскрежетала она.

Юноша поджал губы, чтобы не сболтнуть лишнего, вновь опустил взгляд на стол. Перед ним и правда лежали шесть предметов: тряпки, что стирала старуха. Ярый немного брезгливо подцепил их край, приподнимая их. Оказалось, это была длинная, некогда алая рубаха. Под ней лежали не менее потёртые тёмные штаны, перештопанный тысячу раз пояс и высокие ботинки с острыми, загнутыми носами. Как и остальное, ботинки уже повидали своё. Дальше было сочное, алое, глянцевое и такое аппетитное яблоко, медное, поношенное и потёртое кольцо. Юноша нахмурившись аккуратно взял его, покрутив перед глазами. На внутренней стороне была какая-то гравировка, но что написано — не понять, так сильно износилось кольцо. Отложив его в сторону, зелёные глаза метнулись к следующему предмету и вдруг распахнулись. То был девичий платок, яркий, насыщенного холодного синего цвета. Этот цвет заставил сердце юноши болезненно сжаться. Он застыл на мгновение, едва ли не касаясь платка пальцем, погружаясь в новые, яркие воспоминания. Изящное девичье лицо. Бледное, как луна, но такое нежное, болезненно нежное, и огромные, синие, как зимнее небо, глаза. Не осознавая принятого в моменте решения, юноша ухватился за платок и прижал его к лицу, зарываясь носом в мягкую материю. Старуха, которая, казалось, безразлично следила за происходящим, недобро сверкнув глазами, произнесла:

— Это один. Ещё два.

Выбор был сделан. Не разумом, но сердцем. И, прикусывая язык, чтобы не дай бог не сказать чего-то лишнего, юноша, прижав платок крепко к груди, оглядел оставшиеся предметы. Свежий, словно только сорванный, фиолетовый цветок прострел-травы. Длинные крепкие пальцы коснулись хрупких лепестков. Казалось, цветок ответил на прикосновение, заставляя сердце юноши ёкнуть. Но какой толк от цветка? Он отдёрнул руку и заставил себя перевести взгляд на следующий предмет — то была стопка уже чистой, парадной одежды. Тут были и тёплые штаны, и парадная рубаха синего, как платок, цвета, и золотой пояс, и даже шапка, украшенная бусинами и бисером. Недолго думая, Ярый следом подхватил эту стопку одежд, не забыв прихватить и парадные, совершенно новые сапоги, украшенные вышивкой и бусинами. Недолго думая, стараясь не смотреть в старческое лицо, в глаза, что с каждым новым выбором всё больше осуждали его, юноша принялся надевать красивые одежды, прежде чем сделать последний выбор. Тот казался очевидным. И потому, закончив опоясываться, Ярый встряхнул руками, оправляя рукава, подхватил яблоко, пряча его в небольшой мешочек, что привязывался к поясу за неимением карманов. Туда же отправился и платок.

— Вот каков твой выбор, да? И для кого я, спрашивается, тогда старалась? — проскрежетала старуха, казалось, она была ещё более недовольной, чем раньше. — Тогда задавай свой вопрос и проваливай с глаз моих долой.

Ярый уже какое-то время размышлял о том, что же он мог узнать у старухи. Кто он? Так и так уже знает своё имя. Почему он ОПЯТЬ здесь? А это имеет какое-то значение? Куда ему идти? Откуда ей знать? Зачем он тут? У старух спрашивать такие философские вопросы — себе дороже. С ними надо быть более прямолинейными. Более чёткими. Это знает любой. Даже богатырь, что себя не помнит. Оставалось спросить только одно. То, что беспокоило его с самого берега. С самого момента агонии и пережитой им боли. Ведь тот, кто познал боль, даже о любви забыть способен. Чуть откашлявшись, всё ещё не доверяя своему голосу, который, однако, вопреки ожиданиям, стал мягким и звучным, наконец Ярый произнёс:

— Что мне сделать, чтобы вновь не испытать той боли? Чтобы больше так не страдать?

— Боли боишься, значит? А другим её причинять — нет? — усмешка старухи стала ещё более злобной. Потухшие, практически полностью выцветшие её глаза сверлили Ярого злым взглядом. Пожевав по-стариковски губы, она, наконец, произнесла уже более сухим и безжизненно-безразличным голосом:

— Ты хочешь избавиться от боли, Ярый. Тогда откажись от своей природы. Там, где корни уходят в Навь, а вершина упирается в небо, найди то, что не растёт и не умирает. Попроси у него стать никем. И, может быть, ты перестанешь страдать. А теперь сгинь, чтобы глаза мои тебя не видели.

Только она, прихрамывая, сделала шаг прочь от Ярого, как тот вцепился в её руку, крепко и даже грубо сжимая бледное, тощее запястье.

— Разве это ответ?! — возмущённо повысил юноша голос. Его красивые брови хмурились, а мягкий взгляд стал острым, взирая на сморщенное лицо старухи.

— Это уже второй вопрос, мальчишка. Каков вопрос, таков ответ. Каков поступок, такова и расплата. — злобно прошипела старуха, и взгляд её стал настолько холодным и устрашающим, что Ярый невольно отпустил её, но глаз не отвёл, сам себя не понимая. — Уходи, тут тебе больше не рады.

Юноша так и стоял у полуразрушенной избушки, рядом с едва ли устойчивым столом, на котором остались отвергнутые им вещи. Он опустил руки, вспоминая ответ старухи.

«Тогда откажись от своей природы…» — произнёс он мысленно, ловя ускользающий от него смысл сказанного. «…найди то, что не растёт и не умирает. Попроси у него стать никем… Мировое древо… Великий дуб… Алтарь». Понимание отразилось на лице Ярого радостным светом. Аккуратные губы, обрамлённые светлыми усами и бородкой, растянулись в красивой улыбке. «Моё желание — не страдать больше. Алтарь его исполнит! А старуха не соврала!» И даже не поблагодарив её, даже не попрощавшись, сильные ноги юноши уже повели его в сторону чащи леса. В сумрак пышных лиственных деревьев, оставляя за спиной и берег, и холм с опушкой, и старую избу, и старуху, что смотрела ему вслед, не отрывая выцветших синих глаз, пока спина юноши не скрылась за деревьями. И только тогда, тяжело кряхтя, она прошла обратно к столу. Иссушенные возрастом руки смахнули в сторону только что постиранную рубаху и остальные одежды. Узловатые пальцы потянулись к медному колечку, аккуратно ощупывая его и на ощупь узнавая буквы, что складывались в слово «Морана».

— Дураком был, дураком останется, дураком и помрёт. — прошипела женщина, прежде чем её силуэт, уставший, скрюченный, словно туман, растворился, скрывая как старуху, так и её маленькое медное сокровище.

Этап второй

Долго ли, медленно ли шёл Ярый, пробираясь сквозь заросли травы, но вот неожиданно аккуратная и широкая тропка сама кинулась ему под ноги. Юноша, широко и светло улыбнувшись, поклонился ей — сама вежливость и галантность.

— Спасибо тебе, тропинка. Поддерживаешь ты меня, надеюсь, выведешь туда, куда держу я путь. — Стоило агонии остаться в прошлом, как естественная вежливость и яркость Ярого раскрылась во всём своём великолепии. Шаг его стал лёгок: по дорожке и в сапогах идти всяко удобнее, чем босым и нагим сквозь осоку да крапиву пробираться. Лес вокруг становился всё гуще, но не казался гнетущим. Лиственницы широко раскинулись над головой. И пусть облака всё ещё давили свинцом не пролившихся дождей, но тишину сменило весёлое щебетание птиц и их далёкое порхание. На душе юноши стало легче и светлее.

Но время неизбежно текло, и вот небо стало уже темнее: вечер вступал в свои права, и голод дал о себе знать. Ярый начал тихо ругаться на вредную старуху.

— Вместо ненужных тряпок и цветов могла бы предложить хотя бы лук да стрелы. Я же тут от голода умру ещё до того, как до места доберусь. Ни тебе поохотиться, ни порыбачить.

Сходить с тропинки казалось не самой хорошей идеей, тем более когда и оружия под рукой нет. Зато в мешочке на поясе было красное, сочное налитое яблочко.

— Если не сейчас его съесть, так испортится же… — убеждал себя Ярый и, запустив руку в мешочек, выудил тяжёлое яблоко. Положив на ладонь, оглядел со всех сторон. Бережно отер красный бок рукавом и попытался вкусить долгожданную трапезу, но лишь поднёс яблоко к губам, как то само собой перекатилось и с ладони соскочило.

— Что за дела такие… — распахнув удивлённо глаза, замер Ярый. Смотрит на яблоко, а оно, хотите верьте, хотите нет, смотрит на него в ответ. Юноша прищурился и тихо присел, взгляда с яблока не сводит. Рука медленно тянется к нему, и вдруг то оп! — и рвануло вперёд по дорожке. Само, поди ж пойми чем ведомое.

— А ну стоять! — воскликнул Ярый и, резко вскочив, понёсся следом. Пытается догнать дар старухи, но то всё равно быстрее катится, на ухабах и камушках подскакивает и по дорожке спешит в темноту лесной гущи. Юноша следом бежит, нет — да споткнётся, едва не упав, но молодо-зелено, ноги его крепки держат, и скорости Ярый не сбавляет. Бежит, глаз с яблока не сводит. Уже не столько съесть хотел, сколько интересно стало, куда это яблоко путь держит.

Мгновение — и яблоко, подскочив, перепрыгнуло с дорожки в сторону. Уже по траве катится в сторону более тёмного соснового леса, по левую руку юноши. Ни секунды не сомневаясь, сошёл тот с тропинки и следом бежит. Травы под ногами уже нет — только тонкие веточки да иголки елей да сосен. То тут, то там деревья поваленные, а яблоко знай себе дальше катится. Вскоре выскочило на болотистую местность, но ловко огибая чуть подмороженные холодом зимы топи, прыгает по кочкам. Ярый не отстаёт. Уже запыхался, но спешит, не даёт фрукту от себя убежать.

Долго ли они так бежали, но сумрак уже вовсю вступил в свои права. И когда яблочко наконец замедлило свою скорость, выкатилось оно на небольшую заснеженную полянку. Уже медленнее подкатилось к тяжёлым ступеням возвышающейся на поляне раскидистой избы.

Ярый застыл как вкопанный, тяжело дыша всей грудью, шапку на голове поправляет и на избу смотрит во все глаза. В отличие от жилища старухи, это был уже явно жилой дом. Да и дорого-богато украшенный. Тут вам и изразцы резные, и кокошник расписной. А наличники словами описать сложно — только рисунок смог бы передать их красоту, изящество и замысловатость. И любому другому человеку изба эта, даже несмотря на всё дорогое убранство, наверняка показалась бы пугающей. Уж веяло от неё чем-то таким гнетущим и тёмным. Но Ярого это не смущало. Наоборот, подходил он к крылечку как к дому родному, глаз от избы отвести не мог. Нагнувшись, подобрал яблоко, которое от такого долгого пути и не попортилось вовсе, лишь запылилось немного, и рефлекторно убрал его обратно в мешочек на поясе.

— Молодец, яблочко… — тихо шепнул юноша, похлопывая по мешочку ладонью. — Глядишь, и ночлег нам отыскало! Ай да яблочко.

Ступил Ярый на ступени крылечка — отозвались те, как ему показалось, добродушным скрипом. Дверь избы плотно закрыта, а над дверью — табличка, едва различимая. Ближе юноша подходит, щурясь, наконец смог разобрать криво выведенное на ней: «Корчма Отцовский очаг». Странно, но название отозвалось в сердце юноши теплом и умиротворением. Решительно шагнув к дверям, громко три раза постучал. Ответом была тишина, и вдруг дверь сама отворилась, и сквозь небольшую щелочку потянуло теплом и лизнуло щёку Ярого пусть и тусклым, но всё-таки светом. Не стесняясь, распахнул юноша дверь, шагнул в избу. Оглядываясь по сторонам, громко позвал:

— Эй-ей-ей, хозяева, есть кто?

Корчма казалась весьма уютной. Широкий главный зал, несколько широких и тяжёлых столов, окружённых комфортными на вид скамейками, укрытыми грубыми, видимо медвежьими шкурами. У стены напротив, прямо в центре, огромная, пусть и не разожжённая — печь. Помещение освещали несколько уже наполовину сожжённых свечей, от чего было хоть немного, но светлее, чем на улице. Плотно прикрыв за собой дверь, Ярый осматривал помещение, когда откуда-то из глубины избы послышались тяжёлые шаги. Открылась едва заметная изначально боковая дверь, и в зал из темноты выступил человек.

То был мужчина — ни млад, ни стар. Плечи широкие, руки, что проглядывали из высоко закатанных рукавов, — жилистые. Рубаха на мужчине была рабочая, тёмная, но не поношенная, как можно было бы ожидать. Подпоясана чёрным поясом. Сколько точно лет ему — сказать трудно. Лицо обрамляли аккуратные борода да усы, такого же тёмного цвета, как и длинные волосы его. Подойдя ближе, хозяин корчмы прищурившись близоруко вгляделся в своего гостя.

— Ох… сынок, ну и запыхавшийся ты. Что такое? Ночь нагнала, постоя ищешь? — хоть слова и звучали добродушно, по-отцовски, но голос мужчины был тяжёлым, с лёгкой хрипотцой, не старческой вовсе.

— Нет… нет, простите меня, добрый господин. Увы, нечем мне постой оплатить. Просто меня к вам… — и правду сказать надо, да звучит глупо, — яблоко привело. Укатилось из рук и давай вприпрыжку к вам катиться.

Дабы его история казалась более правдивой, Ярый достал яблоко и показал его мужчине. Тот пригляделся внимательнее: с одной стороны яблоко осмотрел, с другой, да как рассмеялся во весь голос. Только смех больше на карканье ворона походил, но Ярый и тому рад. Улыбнулся в ответ, а глаз не отводит с лица собеседника — понять пытается, что думает тот о его истории.

— Ну, если уж яблоко тебя привело ко мне… верно, ты его съесть пытался, да? — тяжёлая, словно лапа медведя рука похлопала юношу по плечу. — Голодный небось, а, сынок? Присаживайся, чувствуй себя как дома. Приючу тебя, от меня не убудет. Заодно и яблоко твоё от скорой гибели спасу — тоже благодать. — весело произнёс хозяин и подтолкнул юношу к ближайшей скамье. — Садись, садись, в ногах правды нет. Сейчас только печь разожгу. И ты согреешься, и еду сготовим.

— Спасибо большое, добрый господин. — И пусть мужчина Ярому не был знаком, но ослушаться того юноша не осмеливался. Как было велено — сел на скамью, на шкуру мягкую, руки перед собой на стол положил и снова оглядывается. — Только, господин, раз уж ты меня приютил, могу ли я хотя бы имя твоё узнать? Как к тебе обращаться?

— Как обращаться, говоришь? Совсем ничего не знаешь про место это, да? — в прищуренных глазах мужчины сверкнула озорная искорка, и он головой качнул, пока к печи подошёл да начал дрова в неё укладывать. — Что ж, зови меня Велес. Знаешь, кто я такой?

— Нет, добрый господин. Не знаю, — честно ответил юноша.

— А что же ты тут делаешь-то? Как оказался, по-твоему, в этих местах? Чего ищешь, сынок?

Усталость пережитого дня начала накатывать на юношу. Впервые с момента пробуждения на берегу он почувствовал себя комфортно, в безопасности и уюте. А главное — не одиноким. Да и пообщаться есть с кем, не то что с той старухой, с её «одним вопросом».

— Я, признаться, знать не знаю, кто я. Только имя своё знаю. И звать меня — Ярый.

— Ярый, значит? — мужчина чиркнул огнивом и аккуратно поднёс пламя к зажатому меж дровами сену. Раз — не загорается, два — снова не разгорается. — Странное имя. Словно ты охотник какой и охотишься яростно. Хотя по одеждам — ни дать ни взять, князь какой.

— Имя как имя, — отмахнулся юноша и, вздохнув, продолжил. — Так или иначе, кажется, в прошлой своей жизни я умер. И смерть моя не была простой. Я помню только, как мучился да страдал. Меня кололи, рубили, да сжигали. А потом я уже проснулся тут, на берегу Буяна.

— И кололи, говоришь, и сжигали? Не слишком ли много для одного человека? Ну точно князем был каким. И не самым хорошим, видимо, — усмехнулся Велес и вновь огнивом чиркнул. — Ну и что же ты тут делать планируешь? Править тут некем, знаешь же?

— Да и не хочу я! Правда, не злой я, в этом абсолютно уверен! — вскинулся Ярый, возмутившись столь неоправданной клевете в свой адрес. — Я… я просто. Не хочу я больше так страдать. Столкнулся на берегу со старухой. Она меня направила к Алатырь-камню. Велела просить, чтобы то меня изменило, тогда и страдать больше не придётся. Так она сказала.

— Старуха, говоришь? В чёрном? Глаза синие-синие? — задумчиво отозвался Велес, даже чиркнуть забыл огнивом.

— Да. Знаете её?

— Да покуда ж не знать-то её… — он помолчал. — Слушай, Ярый, ты вместо того чтобы языком трепать, сходил бы вон туда, к дровнице, принеси сухих дров. Эти мокрые, видимо. Совсем не разгораются. — вместо ответа на вопрос отозвался Велес и принялся в печи копошиться, обратно дрова вытаскивая. — Давай, давай, чего уселся-то, — пожурил он Ярого, по-доброму.

Тяжело вздохнув, ощущая несправедливость в том, что ответа на вопрос ему не дали, юноша поднялся и пошёл куда указали. Чуть погодя была дверь, и вела она в небольшой тёмный сарайчик. Тут, казалось, ещё и живность держали, но сейчас было пусто. И лишь в углу громоздилась куча странных брёвен.

Подойдя ближе, Ярый удивлённо разглядывал их в темноте, прежде чем взять несколько верхних. Те казались странными на ощупь, потому что были зачем-то в ткань замотаны. Подивившись этому, всё же юноша понёс их обратно в зал и только ступив в освещённое свечами пространство, вдруг понял, что не простые брёвнышки взял. На верхнем было яркими красками нарисовано красивое, явно мужское лицо. Губы пухлые, глаза зелёные. Вторым бревном явно были руки этой деревянной «куклы». И настолько это зрелище напугало юношу, что он едва «голову» из рук не выронил. Виски его собственные заныли, голова вновь начала раскалываться, а перед глазами промелькнули давно забытые картины.

Осень, шумная, весёлая. Народ гуляет в стороне, празднует, что урожай в этом году удался. А сам Ярый лежит в темноте на сеновале и не может ни двинуться, ни шевельнуться, ни даже закричать. Над ним возвышается чья-то тёмная, сокрытая фигура и машет топором. Вновь и вновь попадая по юноше. Удар — и боль пронзила и без того агонизирующее тело. Он голову чуть наклонил и видит, как рука его собственная отдельно лежит. Страшно стало. Ужас пробрал Ярого до самых костей. Он бы и рад вынырнуть из этого воспоминания, да не может. Пока не ощутил крепкую руку на своём плече, что трясла его.

— Эй, Ярый? Ну чего ты? Темноты испугался, что ли? — донёсся участливый, но всё по-прежнему тяжёлый голос Велеса. Именно этот голос и вывел Ярого из небытия. Тряхнув головой, мокрый насквозь от холодного пота, он тяжело дыша резко всучил хозяину остатки деревянной куклы.

— Я… я… — и сказать-то ничего не может. Стоит сам не свой.

А мужчина, удобнее одной рукой дрова перехватив, всё с тем же прищуром, с сочувствием на юношу взирает.

— Ладно, сядь, отдохни. Сейчас печь растопим, сам согреешься и кашу сварю, да мяса нажарю. Под медовуху хорошо пойдёт. Заодно и ты расслабишься, — и вновь по-отцовски участливо подталкивает парня в сторону скамейки.

Тяжело на ту опустившись, Ярый хранил молчание, вспоминая и вспоминая то, что привиделось ему только что. Молчали они оба, пока растапливал Велес печь. Пока в горшочке заваривал пшённую кашу. Пока во втором ставил тушиться мясо с морковью. Молчали они и пока ужинали вместе. Мужчина, видя, как тяжело гостю, старался не лезть куда не просят, пока тот хоть немного сам не отойдёт.

И вот на второй кружке домашней медовухи Ярый наконец тяжело выдохнул.

— Прости, Велес. Я…

— Да не говори ничего, сынок. Вижу я, тяжело тебе пришлось. Теперь понятно, от чего ты такую цель перед собой держишь. Вот только… скажи, не думаешь ли ты, что такие страдания человеку даются за поступки…? — голос мужчины дрогнул. Интонация из отечески тёплой вдруг сделалась более холодной, и он, словно одёрнул себя: — хотя, не думаю я, что кто-либо в мире заслужил такие страдания. Если ты спросишь меня, — продолжил он, отводя взгляд от едва порозовевшего от хмеля лица юноши, — то причина твоих страданий — твоё яростное, огненное сердце. Знаешь, поговаривают, что такое унаследуется от отца. Я совершенно уверен, что и отец твой был тем ещё сумасбродом, творил невесть что и страдал от этого. Вот и сыну такую судьбу передал.

Скрытые в бороде губы усмехнулись легонько, пока Велес передал вновь наполненную чашу медовухи Ярому.

— Пей, давай. Так вот, я, конечно, не могу тебя направить просто так прямиком к Бел-горюч камню — запрещено тут это делать. Однако совет дать тебе могу. Пусть и не отец тебе, однако всё же прими его за отеческое наставление. Когда придёшь к камню, яблоко своё — не простое, заметь — на алтарь положи. Яблоко это с Мирового дуба. Живительное, бессмертие даёт. Однако одним бессмертием ты явно не отделаешься. Надо тебе и правда «измениться». Отдай на подношение своё горячее, проблемное сердце, а взамен попроси жизнь спокойную и без страданий. Ну а уж после и яблоко съешь. Тогда не знать тебе неприятностей и боли в своей жизни никогда, — и Велес кивнул уверенно, сам пригубив медовухи из своей чаши.

— И всё?.. Так… «просто»? — удивился Ярый. Его смущало, что Велес говорит отдать сердце так, словно это ерунда какая.

— Да если бы это было так просто, — отозвался тем временем мужчина, словно не слыша сомнения в голосе юноши. — Не достаточно просто до камня дойти. Важно выбрать путь, коим ты до него дойдёшь, пройти и принять то, что в конце тебя ждёт. Не важно, что в итоге ты придёшь к камню. Важно как ты придёшь. — запутанно и назидательно произнёс мужчина и, прищурившись вновь, вцепился тёмными глазами в зелёные очи напротив. — Не могу я тебе, сынок, дорогу указать прямо — закон не велит. Но три подсказки оставлю. Какую выберешь — таков и путь твой будет. Да только помни: каждая из них правдива. Просто правда у каждой — своя.

Выпрямившись, мужчина картинно прочистил горло, словно скоморох какой перед выступлением, и изрёк голосом возвышенным и даже вычурно-высокопарным:

— «Возьми Утку да Зайца. Утка через воды проведёт, Заяц петли запутает, чтобы враг не нашёл. Долог путь, зато верен. Многие так хаживали — и возвращались с чем хотели. Или не возвращались… кто ж их знает».

Хитрый взгляд его стал чуть насмешливее — даже Ярому стало резко не по себе. А Велес тем временем продолжил:

— «А есть ещё дорога — с Кукушкой. Кукушка срок отмерит, а холодная красавица путь укажет. Да только кукушка детей не родит, а спутницу не обнимешь — остынешь. Не для горячего сердца такой путь».

Мужчина невольно поджав губы, вновь пригубил медовухи, наконец всё с той же высокопарностью закончил:

— «Ну а третья — для самых смелых. Иди на полночь, где три сосны срослись, там клад зарыт. Раскопаешь — найдёшь то, что ищешь. Да только клад тот стерегут те, кто не любят, когда их тревожат».

— Итак, сынок, какой же путь ты выберешь?

Растерянный, чуть хмельной Ярый чуть было не отругал Велеса за то, что тот, под стать старухе ранее, вместо того чтобы просто помочь, опять мучает его и без того истерзанный разум своими загадками да кривотолками. Однако даже в таком состоянии юноша понимал: на доброту и гостеприимство, за тёплый и вкусный ужин благодарить грубостью — не самое правое дело. Потому промолчал, принялся про себя повторять загадки.

Первой он отмёл последнюю. Без оружия, как ему справиться с теми, кто охраняет сокровища, да ещё и на острове Буяна? Вряд ли то были простые разбойники. Боги да духи, не иначе. Оставалось две подсказки и два пути.

— Значит, мне либо Зайца с Уткой найти, либо Кукушку искать, которая на пару с холодной девой ни помочь, ни согреть не смогут? — произнёс Ярый устало и прикрыл глаза — от того и не заметил, как Велес напротив усмехнулся уже более явно и более радостно. — Думаю… всё же пусть будет Заяц. Хотя как его и Утку поймать без лука и стрел или меча на худой конец — знать не знаю, — произнёс наконец Ярый.

Мужчина одобряюще улыбнулся и, протянувшись через весь стол, похлопал того по плечу уверенно и поддерживая:

— Не волнуйся. Чему быть — того не миновать. Ты выбрал свой путь, а остальное приложится. Что же, полагаю, пора нам заканчивать нашу трапезу. Ты переночуешь или сразу в путь двинешься? — участливо поинтересовался хозяин, хотя ответ и без того казался очевидным. Куда же Ярому в таком состоянии в ночь идти? Однако никогда ни в чём нельзя быть полностью уверенным. И правильно сделал, что спросил.

Юноша, отягощённый своей судьбой, задачей, что Велес ему поставил, желая как можно скорее отделаться от судьбы к нему не благосклонной, поднялся, устало пошатываясь, и поклонился добродушному хозяину:

— Лучше я сразу пойду. Только укажи мне дорогу, хозяин, чтобы я не заблудился… — по-детски несчастно попросил он.

И Велес невольно замер на мгновение, едва ли не потянувшись, чтобы потрепать юношу по светлой его макушке.

— Дорога тут только одна, как выйдешь — сразу её увидишь, сынок. И то твой путь, который сам же ты и выбрал. Однако я соберу тебе с собой немного мяса, чтобы было чем подкрепиться. А то опять будешь на яблоко кидаться, — странным, нечитаемым голосом произнёс мужчина, отворачиваясь от гостя и тяжёлым шагом двинулся в глубь своей избы, откуда и пришёл изначально.

Вскоре вернулся с небольшой котомкой, аккуратно завернул в листья и бересту кусочки оставшегося мяса, уложил их в котомку и передал ту юноше. Ярый в ответ поклонился от пояса до самой земли и, поблагодарив гостеприимного мужчину, неуверенным шагом двинулся к двери на крылечко. Распахнув ту, вглядываясь в темноту ночи в сосновом лесу, вновь обернулся к Велесу и ещё дважды отвесил глубокий благодарный поклон, после чего шагнул вон из избы. Дверь за Ярым захлопнулась.

Велес качнул головой, неуверенно хмыкнул в усы, переводя взгляд на потихоньку угасающее пламя в печи.

— Зима почти кончилась… пора собираться, — произнёс он и, отвернувшись от входной двери, вновь исчез в темноте своего жилища.

Ярый тем временем шагал в темноте прямо, туда, где сквозь более редкие деревья в стороне пробивался лунный свет. Велес не соврал: и правда от избушки прямиком к тропке, по которой ранее шёл юноша, шла узенькая дорожка. И обратный путь до неё казался куда более коротким, чем предыдущий.

Цокнув возмущённо языком, Ярый запустил руку в мешочек на поясе, выуживая уже менее пыльное яблоко, обращаясь к тому как к верному спутнику:

— И почему же ты выбрал дорогу такую длинную? Почему не мог с пути свернуть на прямую? — поругавшись на яблочко, спустив на него остатки пережитых тревог, Ярый открыл котомку, что дал ему Велес, и уложил яблоко на свёртки с мясом.

Потом подумал, на ходу покопошился в ней, укладывая свёртки на один бок котомки, а в другую часть перекладывая яблоко, как вдруг что-то резко кольнуло руку юноши. Дёрнувшись и замерев на месте, юноша заглянул внутрь и в свете луны, что пробивалась через кроны уже лиственниц, увидел на дне котомки, вдетую в её шов длинную и острую иглу.

— Вот жеж, Велес расстроится, что потерял её. Но… «чему быть, того не миновать», — передразнил юноша хозяина и уверенно пошёл дальше по ярко освещённой ночной тропе вперёд, по им самим выбранному пути.

Этап третий

Долго ли шёл Ярый выбранным им путём, сказать было сложно. Частенько луна над головой скрывалась за плотными облаками, и тьма сгущалась вокруг юноши. Ничего не оставалось, кроме как, слушаясь словам Велеса, просто верить, что каждый его шаг – верный. И коли уж выбрал свою дорогу, то идёшь по ней не глазами, но сердцем — ноги сами тебя выведут. «Чему быть, того не миновать». И неведомо было Ярому, что путь им выбранный идёт вразрез изначальному, на котором с трепетом на сердце ожидала его девушка. Она сидела на придорожном камне, подрагивая от холода и поджимая ноги к груди. Тёмные её волосы обрамляли бледное лицо, и в редком свете луны отливали холодом синие, как лёд, глаза.

А ещё юноша понятия не имел, что из тёмного леса вышел он не один. Тяжёлой, но тихой поступью шёл за ним следом большой, косматый медведь. Ему не было необходимости приближаться к юноше — хищник чуял знакомый запах на дальнем расстоянии, однако скрывался в тенях деревьев. Но скрывался он не от Ярого вовсе, а от взглядов богов, что обосновались на острове Буяне вблизи от Древа Жизни. То был Велес, тот самый добродушный хозяин, что накормил и напоил заблудшего Ярого. Тот самый владыка Нави, проводник душ. Зорко он следил за юношей, удостоверяясь, что не сбивается тот с выбранного пути. И, можно сказать, что шло всё в целом по плану, вот только чьему – вопрос уже совершенно другой.

Пока неожиданно тропинка не вильнула в сторону, упираясь в новоявленную поляну. Земля тут была выжжена, лишь обугленные пенечки вздымались над землёй. То тут, то там едва заметно всё ещё тлели угольки с редкими языками пламени. Посреди поляны стоял обугленный колодец, и на край его опиралась высокая, широкоплечая мужская фигура.

Ярый застыл на ходу, вглядываясь в пугающую картину. В горле пересохло, язык, казалось, к нёбу прилип. Нерешительно юноша ступил на выжженную землю, от чего рассыпались остатки растений под ногами его в пепел. Зелёные глаза напряжённо изучали статного мужчину перед собой. Воин: руки сильные, фигура квадратная. Руки на груди скрещены, пальцы отстукивают нервно одному ему известный ритм. Прошло несколько мгновений, когда незнакомец понял, что к нему приближаются. Вскинул голову, и в темноте, едва освещённой остатками огня, блеснули золотые очи.

— Явился, значит! Мог ли я быть более тобой разочарованным, чем сейчас! — голос ни дать ни взять раскат грома. Громкий, обрывистый, полон злости и ярости. — Говорят, ты совсем позабыл всё? Что и меня не помнишь?

Замер Ярый в замешательстве: сердце стучит так, что аж в ушах отдаётся. Руки невольно сжались в кулаки, да так, что ногти впились в ладони. Боль немного привела мысли в порядок, но не сильно. И почему-то в голове одно и то же слово всплывает, да непрошенно с губ срывается:

— Серьёзно? Незнакомец меня на пути поджидает? Серьёзно, сразу кидается на меня с упрёками? Серьёзно ожидает от меня ответа, словно является… не знаю… серьёзно самым главным пупом земли. — нервно, невольно сглотнув, Ярый нахмурился, красивое лицо исказилось, но наглости юношеской всё нипочём. — Только знаешь ли, коли говорить серьёзно, то пуп земли не ты, он там дальше, за твоей спиной!

Замер незнакомец, совершенно не ожидавший, что с ним кто-либо посмеет себя так вести. С такой наглостью, с отсутствием какого-либо почтения. Оторвавшись от колодца, в пару широких шагов приблизился он к Ярому и навис над ним, грозно взирая в красивое лицо. Уж насколько наш герой был бравым молодцом, высоким, статным, настолько этот богатырь со светлыми волосами, пышной до груди бородой был выше его головы на две-три. И дух его был гнетущий, давящий своей силой.

— Совсем разума лишился? Не думал я, что в Нави из тебя воспитают слабака и сопляка, что испугается ответственности и решит прятаться, как трус последний! — слова его, казалось, были лишены какой-то логики. Разве Ярый прятался? Нет вовсе. Он смело шёл выбранным путём туда, куда должен был прийти. Однако мужчина перед ним совершенно не выглядел так, словно говорил о том, чего не знает. — Тебе, Ярый, не этим путём идти должно! Как смел сбиться ты! Как смел сдаться и отречься от своих обязанностей и обещаний? Забыл, говоришь? Так я заставлю тебя вспомнить!

Широкая ладонь взметнулась с такой скоростью, что юноша и вырваться не успел. Крепко пальцы мужчины схватили его за шею сзади, придавливая ниже, чтобы не вырывался тот, пока незнакомец тащил его в сторону колодца, заваливая на обугленные перила того. Чёрная копоть испачкала дорогие одежды и ладони Ярого, коими тот вцепился в холодный камень. Внизу, в темноте, слышался звук плещущейся о края колодца воды. Словно стоячая там вода не была такой уж спокойной. Словно в ней была какая-то жизнь, или, быть может, сама вода была живой?

— С… Серьёзно? Ты думаешь… я сойду с выбранного мной пути только лишь потому, что ты…. Серьёзно, применил ко мне силу? — прошипел агрессивно Ярый. Сам бы он никогда не смог бы объяснить, от чего так сильно боялся он этого колодца. Этой непроглядной тьмы и пугающего водного звука.

— Замолчи, мальчишка, пока я тебе голову не свернул и не отправил к праотцам! — злобно прогремел незнакомец. — Ты мог забыть всё, что угодно, но как смел ты забыть, кто такой Перун!

Ярый поклясться мог, что в голосе мужчины в этот момент что-то дрогнуло. Разочарование? Грусть? Но сам юноша был так напуган, что не уделил этому ощущению внимания.

— Сам не хочешь помнить, так я заставлю тебя!

Сжимая всё ещё Ярого за шею, второй рукой он потянулся к мешочку на его поясе, рывком отрывая его. На ощупь порывшись, вытащил Перун из шуршащей ткани единственное, что осталось в нём — синий девичий платок.

— Ни стыда, ни совести… Как посмел ты… — произнёс мужчина разочарованно и грубо и швырнул этот платок прямиком во тьму колодца. — А теперь смотри внимательно, Ярый. Не смей трусить и глаза закрывать! Вспоминай, что ты натворил! Вспоминай, что произошло и происходит каждый раз. Прими свою судьбу и свою ответственность!

И хотел бы Ярый не слушать этот громкий и громоподобный голос, да не смел ослушаться. Вырваться едва ли пытается и смотрит во тьму перед собой, а та, кажется, в ответ в него и его душу вглядывается. Поклясться был готов он, что увидел, как дрогнула водная гладь, и перед помутневшим его взором предстала картина. Знакомая такая, но при том давно забытая.

То был сам Ярый. Статный, в нарядных одеждах, словно царь какой, отдалялся от пышных дорогих палат, злым шагом прокладывая свой путь к стелющемуся широкому полю, освещённому ярким закатным солнцем. Следом из палат выбежала хрупкая, бледная девушка. И пусть не похожа она была на самую главную красавицу во всех мирах, но сердце Ярого ёкнуло, заныв от отчаянного, ему не понятного сожаления.

— Ярый, погоди… не уходи! — сквозь рыдания прокричала девушка. Голос её был полон отчаяния. Хрупкая, она была не в состоянии догнать его, оставалось только положиться на его милость, что услышит, что прислушается. — Нельзя так! Только что не по-твоему — и ты уходишь?! Разве это брак?!

И сколь бы отчаянным ни был её голос, юноша не сжалился над ней ни на мгновение. Вскинув горделиво голову, углубился он в поле и двинулся быстрее в сторону далёкой деревни. А девушка в отчаянии опустилась на колени у палат и громко разрыдалась…

Картинка дрогнула и резко сменилась. Вот вновь он — Ярый. Всё в тех же одеждах. Только время уже позднее, а сам он, явно в хмеле, сидит на скамейке в центре деревушки перед ярко пылающим большим костром. Вокруг него много молодых людей, все гуляют и танцуют, восхваляют Перуна и сына его Ярило. Благодарят тех за пышный урожай и сытую зиму. Но Ярому, казалось, всё это было не интересно. Взгляд его нет-нет да метался к самой красивой девушке во всей деревне. Высокая, кровь с молоком. Длинная светлая коса, огромные яркие глаза и плодородные, вызывающие у любого мужчины интерес пышные формы. Девушка робко и скромно с подружками перешёптываясь нет-нет да бросала в его сторону не менее заинтересованные взгляды. Долго ли продолжалась эта их из покон веков всем знакомая и понятная игра, но закончилась она вполне ожидаемо на ближайшем сеновале, где, совсем позабыв о своих обязательствах, не считаясь с той, кого он бросил в палатах своих едва ли не царских, предался Ярый страсти в объятиях невинной прекрасной девы… которой, как теперь вспомнил юноша, и принадлежал этот самый синий платок.

Давление чужой руки на шею юноши стало слабее, так что рывком он вынырнул из воспоминаний — смущённый, напуганный, тяжело дыша, опустился на колени перед колодцем и на Перуна не смотрит. Кто знает, чем бы закончилось это столкновение, будь Верховный Бог хоть немного осмотрительнее. Если бы по-отечески принял юношу, простив ему ошибки и грехи, не ругался, а руку бы протянул ему и помог бы встать и двигаться в правильном направлении. Но Перун решил действовать силой. Не делал ставки на молодую горячую кровь, что взбунтовалась против таких нравоучений. И вопреки свербящей совести, вопреки скулящему от вины и отчаяния сердцу, упрямо молвил:

— Серьёзно? И что с того? Как смеет простая женщина мне говорить, что я должен делать и как? Серьёзно, не моя вина, что она не смогла подарить мне ребёнка, так почему же не мог я пойти к той, что была в состоянии выполнить это святое для женщины обязательство?!

— Ах ты…

— Ах я? Серьёзно?! Мой путь — мой выбор! — и откуда берётся эта сила да наглость, но вскинувшись яростно, юноша воззрился на мужчину, что кривился от злости, нависая над ним. — Почему, серьёзно, я должен делать то, чего от ты ждёшь?

— ДА, Перун… почему? — донёсся со стороны знакомый, мягкий голос.

Мягкими лапами, тяжело вышагивая на поляну, вышел тот самый гигантский медведь. Решительно выступив меж юношей и мужчиной, он встал на задние лапы, едва ли поравнявшись с Перуном. И смотрит решительно глаза в глаза.

— Велес… — отозвался мужчина зло, но при том с ноткой отчаяния.

— Здравствуй, брат. Если я ничего не путаю, ещё не пришло время Перуна. Мир под моим правлением, так что же ты тут делаешь?

— Не твоё это дело. Не лезь… — огрызнулся было Перун. Но и Велес не остался в долгу:

— Моё, не меньше чем твоё.

Тишина повисла меж тремя присутствующими на поляне. Ярый с трудом, но отдышался и, наконец выпрямившись, обернулся на двух богов, что по какой-то причине сейчас спорили меж собой.

— Ярый, хватит прохлаждаться. Если хочешь добиться выбранной тобой цели, то не трать время. Иди дальше — тебя ждут дальше на твоём пути. Ну а мы… Нам с братом есть что ещё обсудить.

И пусть не сводил Велес своего тяжёлого взгляда с Перуна, в этот раз Ярый не посмел оспорить чужих слов, взбунтоваться от указания ему, что делать и куда идти. Оторвавшись устало от колодца, не оглядываясь назад, он поспешил в направлении туда, куда не дорожка шла, но куда его ноги вели.

Этап четвертый

Ноги Ярого поспешно несли парня вперёд сквозь лесную гущу — как он надеялся, в направлении центра острова Буяна. Скорее к Алатырь-камню. В темноте было не видно, но он ощущал, как в лицо ударила краска смущения. Сильный и бравый, он — богатырь неописуемой красоты — убегал. И пусть убегал он от двух самых сильных богов, факта это не меняло. Ярый вёл себя как последний трус.

Тем временем луна всё меньше проявлялась сквозь облака. Последние, казалось, собирались вместе где-то за спиной юноши, видимо, тянулись к месту противостояния Бога Мёртвых и Бога Молний. Воздух задрожал, холодными порывами стягиваясь в направлении колодца, и тишина, на мгновение возникшая в мире, взорвалась громким раскатом грома и огненным столпом, озарившим этот самый застывший в ужасе мир. Ярый не удержался, резко обернулся назад, спиной ступая по тому пути, к которому, словно примагнитился, — ровно до того момента, пока, резко споткнувшись, с громким вскриком не рухнул наземь.

Длинный светлый шрам-молния прошил небосвод сквозь кроны деревьев над его головой. Сердце застыло. Тем временем пожар разрастался, отчего ночной лес наполнился светом и глубокими, вытянутыми тенями. Оглядываясь по сторонам, юноша резко сжал пальцами опавшую, давно сгнившую листву. Что-то было не так. Лес, который сейчас он видел вокруг, был не таким. Не тот, каким он помнил, или каким ожидал бы видеть. Многочисленные деревья впивались ветками в землю, а замысловато скрученные в узлы стволы топорщились обширными корнями прямиком в небо. То есть то не кроны были над головой Ярого, а корневища, что сплетались, как клетка, и мелкими, нежными, а оттого тонкими корешками тянулись ввысь, в самые небеса.

Юноша нервно сглотнул и невольно пополз спиной, пока не услышал тихий, чуть картавый голос из темноты:

— Эй, краткоухий, ты меня раздавить решил своей тушей?

Зелёные глаза Ярого распахнулись, и он застыл на мгновение. Холодный пот вновь прошиб его тело.

— Чего молчишь? Задумал чего? — продолжил всё тот же неуместный в этом месте голос.

Юноша, резко скребя пятками землю, поспешил перекатиться, вскакивая сначала на колени, а следом и на ноги, оборачиваясь к неведомому собеседнику. В паре метров от него стояло то самое странное существо. То был заяц, но по какой-то причине он стоял на задних лапах, как человек какой-то, упираясь спиной в завязанный в двойной узел ствол берёзы. На зайце была одежда. Чудная, казалось, из травы и листьев сшитая. Она напоминала грязную, но парадную робу, опоясанную соломенным поясом. На шее у зайца висело ожерелье из засушенных ягод рябины, черноплодки и шиповника. Передние лапы зайца на манер рук покоились в гигантских мешочках, которые как карманы были повязаны на поясе и топорщились, словно набитые всякой всячиной. Пусть заяц и был крупнее своих сородичей, однако самому Ярому доходил до пояса.

— Кто ты такой? — только и смог произнести Ярый, отчего алые бусины глаз напротив прищурились, и заяц повернул голову боком, чтобы взглядом уловить гостя своего убежища.

— Кто я такой? А ты кто такой, краткоухий? Хотя, признаться, мне всё равно. Лучше скажи, что ты тут делаешь? Я тебя не приглашал. Да и потом, за тобой следом огонь идёт! Уходи, уходи подобру-поздорову! — возмутился зверёк, и его уши дёрнулись возмущённо.

— Что… Я тут ни при чём! Я огонь не…

— Уходи, тебе сказали! Ты мне тут не нужен! Это моё логово, моё убежище! А не уйдёшь — на себя пеняй, краткоухий! — меж тем продолжил возмущаться заяц и топнул угрожающе «ногой».

— Нет, не уйду! Мой путь идёт прямо! Мне надо его пройти, чтобы изменить себя!

— Это твои проблемы! Почему твои проблемы должны меня касаться, а?! Думаешь, весь мир вокруг тебя крутится?! — голос зайца стал громче, а потому картавость стала отчётливее.

— А почему меня должны волновать твои желания?! — в тон собеседнику возмущался Ярый. Его красивые брови хмурились, а душа металась в теле. Он уже не понимал, почему все напасти мира на его плечи сваливаются. Что же он сделал такого, чтобы из одной проблемы влипать в следующую неприятность. — Мне надо идти прямо! А ты можешь и дальше тут стоять.

— Ты не пойдёшь вперёд! За тобой огонь следом идёт! И смерть! И разрушения! Ты — противный краткоухий! Уходи! Убирайся! — активнее топал лапкой заяц и, казалось, вот-вот с кулаками кинется на юношу.

— Не идёт за мной ничего! Ты — слепой и ничего не понимаешь! Мне надо к Древу Жизни! Мне необходимо туда попасть! — воскликнул Ярый, и заяц замер, уши прижав к голове. — Мне туда необходимо, и я попаду туда так или иначе! Не мешайся мне!

— К Камню идёшь, что ли? Ты, краткоухий, хочешь всех нас погубить? — произнёс заяц уже тише, и вновь его глаза сверкнули алым. — В любом случае, войдёшь глубже в моё логово — никогда из него не выйдешь!

Над их головами ещё громче взорвался гром и разлетелись молнии. Заяц вздрогнул всем своим существом, резко отскочил и юркнул куда-то в сторону.

— Уходи! Уходи! Уходи! — продолжал тараторить он.

Подобное трусливое поведение собеседника немного успокоило Ярого. И поскольку огонь всё ещё был далеко и не спешил пробираться ближе, юноша попытался взять себя в руки. Отряхнув дрожащими руками одежды от палой листвы, он поправил мешочек на поясе и котомку. И вздрогнул. Словно бы котомка стала легче. Открыв её, юноша порылся в подаренных Велесом явствах и понял, что не может найти столь важного для него яблока.

— Ищешь что-то? — из укрытия донёсся насмешливый картавый голос. — Что посеешь, то и пожнёшь. Что упало, то пропало…

— Ах ты!!! Ворюга! А ну верни мне яблоко! — Ярый кричал отчаянно, громко. Почему-то было ощущение, что раньше таким чувствительным и эмоциональным юноша не был. Но чем дальше шёл его путь, тем больше менялся сам Ярый. Резко сорвавшись с места, он подскочил к тому месту, где прятался заяц. Но не тут-то было: заяц оказался быстрее и вновь отскочил в другую сторону, громко хихикая.

— От того, кто несёт одни лишь проблемы, слышать подобное в свой адрес не хочу, глупый краткоухий. Ничего я тебе не верну. Мы обменялись!

— И на что же ты обменял моё яблоко?!

— На разговор с тобой! Думаешь, стал бы я иначе на тебя своё время тратить?

— Я не просил с тобой общаться! Верни яблоко и уйди с моего пути!

— Не уйду, — заяц оставался спокойным в противовес всё более заходящемуся в ярости юноше. — А ты уйди из моего убежища!

Не стоит бередить лихо, пока оно тихо. Не стоит провоцировать хищника, пока тот спит. Ярый и правда сильно изменился с момента, как ступил в тёмный лес Велеса. Если до того и представить было сложно, что этот прекрасный и светлый юноша мог бы сделать что-то столь несправедливое или столь ужасное, то теперь… теперь он казался готовым на всё. Даже сам Ярый не знал, не помнил, как случилось то, что случилось, вот только пелена застлала его глаза. А когда спала, сам Ярый уже стоял с тяжёлой веткой в руках. А заяц, подрагивая от ужаса и страха, лежал комочком перед ним, обнимая передними лапками свою голову. Заяц причитал болезненно. Ему было страшно. А Ярый стоял, тяжело дыша, и непонимающе разглядывал то зайца, то ветку в своих руках. А та, казалось, и не простой веткой была. Тонкие веточки вдруг обвили её тонкой паутиной, укрепляя, удлиняя ту на манер какого-то посоха.

— Не надо… не надо, Чернобог… Не губи… отпусти… — и было в этом голосе столько несчастья, столько отчаяния, что юноше стало в момент стыдно и некомфортно.

— Н… ну-ну! Я… ты сам виноват! Зачем провоцируешь? Если бы ты не спорил, то и не стал бы я таким! — пролепетал он словно не своим голосом и аккуратно поддел зайца концом посоха в плечо. — Успокойся, я сказал. Поднимайся давай. Если… если тебе и правда жаль, что спровоцировал меня, то отдай яблоко и… помоги мне выйти отсюда и добраться до Древа Жизни, — великодушно произнёс он.

Заяц дрогнул от прикосновения к себе и сжался сильнее. Однако провоцировать более Ярого он не желал. А потому, подрагивая от страха да и боли, поднялся обратно на задние лапки. Сжимаясь сконфуженно в комочек и боком поглядывая на Ярого, он уже более не смел спорить.

— Л… ладно. Прости, прости… Я покажу тебе, куда идти. И яблоко… вот оно, — дрожащая, мягкая лапка зайца протянула ему заветный, заговорённый плод.

Вот только странным образом яблоко уже не было налитым, красным и сочным, а отливало тёмно-алым оттенком. Словно перезревшее, словно было на грани… Но ни Ярый, который, жадно ухватив яблоко, поспешил его бережно протереть и спрятать в мешочек на поясе, ни зашуганный, вздрагивающий от каждого движения заяц не обратили на это внимания.

— Отлично. Я — великодушный человек, как видишь. И разумный! Веди меня давай поскорее, — уже расслабившись, немного даже дружелюбно произнёс Ярый и, протянув руку, не спрашивая разрешения, потрепал зайца по голове, меж ушей.

Этап пятый

Спутник из Зайца вышел не самый сговорчивый, что было странно, учитывая, как много тот изначально спорил с Ярым. Хотя даже несмотря на периодически бросаемый в сторону юноши напуганный алый взгляд, Ярому то было на руку. Пробираясь сквозь странный лес, удаляясь от озарившего ночь огня за спиной, юноша наконец получил немного тишины и спокойствия, коим воспользовался, обдумывая свои злоключения и крайне незавидную судьбинушку. Воспоминания, которые ранее были чем-то абстрактным, становились всё ярче. Он вспоминал нежные, пусть и отдающие холодом, синие глаза прекрасной темновласой девы. И следом всплывали воспоминания их многочисленных ссор — из-за ерунды, не иначе. Ярый всё никак не мог понять, почему она так беснуется из-за столь не важных вещей: опоздал он, улыбнулся кому-то или же забыл какую-то важную для неё вещь или дату. Разве стоит это всё того, чтобы ссориться и спорить, мотать ему и, что уж говорить, себе нервы?

Вспоминалось и то, как каждый раз юноша просто разворачивался к превращавшейся в бешеного духа, не иначе, возлюбленной. Пусть успокоится, а он пока просто займётся другими делами. Вечные народные гуляния, обворожительные и, в отличие от очей любимой, нежные взгляды невинных чаровниц. Они говорили ему нежности, заигрывали, касались — и как было не сдаться такому натиску? Ну а там уже следовали страстные объятия, полные горячей нежности поцелуи и громкие, содрогающие небеса стоны. Всё это было естественным, а потому не безобразным. И от того дальнейшие события казались Ярому совершенно несправедливыми и жестокими. Каждый раз его возлюбленная узнавала о небольшой ошибке возлюбленного. И нет бы понять и простить! Ведь он мужчина, в конце концов. Ему не пристало слушать истерики девы на ровном месте, он создан защищать, добывать и продолжать свой род. А она, как бы сильно ни была им любима, проклятая Навью, не могла дать ему потомства. А значит, сама виновата. Так чего же бесилась? За что налетала на него разъярённой фурией и каждый раз, год за годом, истребляя самым жестоким образом, ссылала в Навь? Отчего он должен был нести на себе эти страдания, что болезненными воспоминаниями отражались во всём его существе?

Пальцы Ярого дрожали на импровизированном посохе. Глаза стали темнее, взгляд — более хмурым, и весь лик его, казалось, темнел шаг за шагом преодолеваемого им выбранного пути. Больше этого не будет. Больше он не позволит так с собой вести себя никому. Ни чаровницам, ни возлюбленной, ни богам и судьбе. Никому. Ещё немного — и дойдёт он до Пупа земли, преклонит колени перед Камнем и попросит изменить его судьбу. И пусть сердце его всё ещё замирало от представления образа горячо любимой спутницы его жизни, но она не осмелится более его истреблять. Теперь будет покладистой, послушной. Он научит её, как правильно стоит себя вести с любимым супругом, и никогда, никогда больше не посмеет ему перечить. Да будет так.

И пока с каждым шагом в темноте леса острова Буяна Ярый изменял сам себе, становясь незаметно для самого себя совершенно другим, спутник юноши — Заяц — интуитивно ощущал изменения сущности, что вёл он за собой вперёд. Последние, робкие светлые и наивно-добрые оттенки души Ярого сменялись. Становились тёмными, агрессивными, даже злыми.

— Чернобог… мы вышли из моего убежища… — картавый голос был напуганным, тихим. Ярый лишь кивнул в ответ, совершенно не заботясь, увидел ли это движение сам Заяц. — Отсюда до Алатырь-камня рукой подать… — ещё более испуганно закончил свою мысль Заяц.

Ярого очень сильно начал раздражать этот страх в чужом голосе. Словно и правда был повод бояться его. Почему? Потому что не даёт об себя ноги вытирать? Серьёзно, с каких пор отстаивать свои границы и честь стало зазорным! Бешенство закипало в юноше, и он произнёс:

— Прекрати трястись испуганно, Заяц! Не делай из меня злодея. Всё, что случилось, случилось по твоей вине! Зачем было забирать моё яблоко? Зачем было проверять меня на крепкость духа? — раздражённо бросил Ярый, отчего Заяц уши моментом пригнул к голове. — Ты хоть представляешь, как я устал за этот день! Сколько всего я пережил! Нет! Тебе было всё равно, и всё, что ты делал, — это только нападал на меня из-за своей ерунды. Убежище? И что с того? Я же говорил, что иду своим путём, и не моя вина, что путь тот лежал через твоё убежище. Поэтому прекрати дрожать и так испуганно на меня коситься! Не будешь меня раздражать — и бить я тебя не буду.

Конечно же, Ярый помнил, как потерял контроль над собой. И пусть детали произошедшего ускользали от него, но не признать своей ярости и последовавшего следом насилия над другим живым существом он не мог. Вот только при том Ярый легко мог оправдать заслуженность своих действий элементарным «сами виноваты». И это порядком пугало Зайца — ведь такие люди самые опасные. Неизвестно, что ещё он натворит, легко оправдывая даже самый страшный грех, что мог бы выпасть на его долю.

Спустя ещё час дороги, в молчании, когда каждый из спутников думал о своём, они вышли на слегка облизываемую ранним рассветом открытую местность. Лес и далёкое пламя остались далеко за спинами, когда пред парочкой путешественников предстала странная картина. Длинная река, полная, однако, не водой, а пышно цветущими яркими и оттого прекрасными цветами. Чуть левее, куда направлялся как раз Заяц, виднелся широкий мост через эту самую «реку». Вот только оба — и Ярый, и Заяц — видели мост по-разному. Пока последний резво и уверенно подходил к переправе, совершенно спокойно вступив на неё, Ярый же замер в паре метров от неё, словно громом поражённый. Пальцы его крепче вцепились в посох, а глаза, тёмно-болотного цвета, вперились в деревянные столбцы и настил. Те, только лишь в глазах юноши, были охвачены ярым пламенем, что лизало дерево, обугливая то до чёрных рассыпчатых углей. От моста веяло жаром, он касался бледной кожи юноши, отчего перед глазами запрыгали страшные и болезненные воспоминания.

Однажды, когда в очередной раз поссорившись с возлюбленной, Ярый наткнулся на прогулке с девушкой. Красы та была невероятной, причём не за счёт своих природных данных, но дорогих украшений, кокошника, сарафана, убранств. Вся сверкая и переливаясь, она в сопровождении богатырей прогуливалась по деревне, высокомерного взгляда не спуская с градоначальника. А тот нет-нет да падёт пред ней на колени, кланяется, услужливо улыбается и всё к ней, моложе градоначальника раза в два, обращается «матушка-царица». Залюбовался ею Ярый, а девушка в ответ лишь скользнула по нему скучным взглядом. Но уже через мгновение вернулась уже более заинтересованным. Тогда Ярый ушёл в загул надолго. Полгода он провёл в княжеском дворце, развлекая юную красавицу. Уже и весна прошла, и лето заканчивалось, когда из похода вернулся муж его новоявленной возлюбленной. Царь не обрадовался факту, что жена его завела себе фаворита, да ещё такого красивого и молодого. И Ярого изгнали из царских покоев, из города. Как побитая собака, огорчённый он вернулся в свой дом, в свои палаты к бессмертной своей супруге. Никогда раньше не видел он её в таком состоянии. Взлохмоченная, под глазами залегли тени. Исхудала, словно надеялась от голода умереть, но не могла. Она ждала его, обречённая на вечные страдания. Но вместо того чтобы покаяться перед женой, пожалеть её, Ярый тогда испытал отвращение к её облику. Вспоминалась Царица — такая красивая, вся ухоженная, холёная. Супруга его тогда совсем ума сошла от отчаяния. Напала на него, пытаясь избить тяжёлой кочергой, но не смогла. Потерял тогда Ярый сознание и пришёл в себя уже много позже. Когда в деревне гуляли в честь окончания сезона сбора урожая. Прославляя Ярило за его щедрость, за благодать, сжигали они ту самую куклу из дерева, одетую в красивые юношеские одежды. Вот только вместо куклы был он — Ярый. И в тот раз смерть его была особо жестокой.

И сейчас, стоя перед полыхающим вечным огнём, юноша подрагивал в ужасе. Заяц тем временем уже на середине моста обернулся и глянул на Ярого.

— Чернобог, чего ты застыл? Или передумал к камню идти? — не то чтобы Заяц рад был сопровождать этого демона во плоти, однако ситуация и правда выглядела странно. Стоит этот юноша перед мостом, вцепился в свою палку и трясётся как лист дерева на ветру.

— И как ты прикажешь мне идти по горящему мосту?! — повысив голос, воззвал к Зайцу Ярый. — Ты за кого меня держишь?

— Горящему? О чём ты? Мост как мост, — Заяц огляделся по сторонам и верности ради даже перила аккуратно потрогал. — Слушай, в любом случае, переправы иной нет. Через траву пройти не получится, если только не хочешь всё напрочь забыть: и страхи самые страшные, и воспоминания болезненные, и даже как зовут тебя и зачем идёшь. Так что выход один — мост, — изрёк Заяц. А в душе надежда зародилась: глядишь, этот юноша испугается и не пойдёт никуда. Тогда он, Заяц, сможет спокойно вернуться к себе и надеяться больше никогда не встречаться с ним.

— Забывать я не хочу! Наоборот. Хочу всё помнить, — зло произнёс Ярый и нервно побелевшими пальцами переминал посох. — Чтобы больше никому не верить и не позволять себя со мной вести так… Однако, Заяц, я же вижу, что мост горит! Но ты стоишь и не сгораешь. Это обман какой-то?

Заяц так и стоял растерянный, нет-нет да ухом дёрнет, сдерживаясь от желания просто убежать и не возвращаться. Но от злых духов так просто не скроешься. Потому, тяжело вздохнув, оправив свои одежды, вынужден он был вернуться обратно на «берег», где стоял Ярый.

— Нет тут никакого обмана. Мост самый обычный. Идём давай. Или расходимся, — последнее было сказано с тихой надеждой. Но страх нет-нет да скользнул в голосе Зайца.

Ярый и без того напуганный взбеленился лишь сильнее. Крепок был его замах и силён. Пришёлся удар посохом точно меж ушей зайца. Послышался хруст — неприятный, даже пугающий. Алые глаза Зайца закатились, и он рухнул к ногам Ярого безмолвно, неподвижно.

Юноша, распахнув испуганно глаза, смотрел на своего спутника мгновение-другое. И, рухнув на колени, потряс того за плечо, стараясь не смотреть на то, как алой изливается кровушка из головы Зайца.

— Эй… ты чего? А ну вставай! Не беси меня! Знаешь же, что я не хотел! Ты сам же… ну сам же…

Ужас и темнота заполняли сердце юноши, пока он всё сильнее и сильнее тряс охладевшее вскоре заячье плечо. Сам не заметил Ярый, как кровь коснулась ладоней его. И неожиданно обожгла те. Да так сильно, что Ярый взвыл от ужаса, свалившись на спину. На его прекрасных руках, нежных некогда ладонях вздувались огромные волдыри. Тёмные от ужаса и боли болотного цвета глаза заволокло пеленой, слёзы струились по прекрасным некогда щекам его.

— Как же больно… больно, больно! За что мне всё это! — поскуливал Ярый, поджав под себя ноги и взирая на обожжённые ладони, жалел себя, но не Зайца. Ведь именно тот покалечил его ладони. Тот заставил его, Ярого, грех на душу взять… Как же не везёт Ярому, почему жизнь к нему так несправедлива?

Долго так сидел юноша, покачиваясь из стороны в сторону, надеясь, что скоро боль отпустит. И мир вокруг его безумно разочаровывал и злил. Доносилось приглушённое пение птиц, что с утром стали просыпаться и радоваться жизни. Слышно было, как агрессивно потрескивал огонь горящего моста. Словно не было в мире несчастного юноши, которому приходится так страдать. И вот этот монотонный шум нарушил незнакомый звук — словно по воде кто-то плывёт. Только вот не было вокруг воды.

Вскинув светлую макушку, Ярый огляделся, и взгляд его застыл на фигуре в «реке цветов». Она медленно подплывала к берегу, словно не в цветах находилась, но в воде. То было очень странное, но красивое создание: дева с головой и торсом женскими, а нижняя часть туловища — как у утки. Перья, крылья да перепончатые лапки, что скрывались в море цветов, перебирая, направляли «девицу» в сторону Ярого. Верхняя часть, человеческая, была неописуемо прекрасной и смущающе нагой. Девушка прикрывала голые плечи и грудь длинными волнистыми светлыми волосами. Алые губки её улыбались, глаза светились нежностью и пониманием. Руками девушка прижимала к себе небольшую котомку. Казалось, её взгляд на мгновение стал грустным, стоило ей увидеть хладное тело Зайца. Но в следующее мгновение она уже вновь нежно вглядывалась в лицо юноши перед ней.

Выйдя на берег, безмолвно, утиной походкой, она подошла к Ярому и протянула ему одну свою руку. И пускай дева не говорила ничего, Ярый готов был поклясться, что слышал её дивный, неописуемый голос в своей голове:

«Вот, выпей — и ты всё забудешь. Не будет больше боли. Останешься со мной…»

И как по волшебству из котомки появился небольшой глиняный сосуд. Дева улыбалась всё так же заботливо и нежно и протягивала Ярому сосуд, едва ли не к губам подставляя тот. Мгновение сомневался Ярый, что ему делать, — может, и правда выпить. Но то было лишь мгновение сомнения. Болезненного, возбудившего в нём лишь ещё больше злости и упрямства. Распахнув губы, он позволил девице влить себе в рот странного магического напитка. Но, не сделав и глотка, резко рванув вперёд, впился губами в губы «чудо-птицы». Девушка выглядела растерянной, явно не ожидая от Ярого таких действий. А следом — разъярённой, возмущённой. Но юноша, не теряя времени, пусть и не имея возможности помочь себе обожжёнными руками, навалился на чудо-птицу и насильно губами напоил её этим странным магическим напитком.

Девушке не оставалось выбора, кроме как проглотить свой же отвар. Крупные слёзы потекли из её огромных глаз. Она отвела взор в сторону, пока ещё помня, пока ещё осознавая. Чудо-птица хотела в последний раз увидеть мёртвое тело того, кого любила безмерно. Кто приходился ей младшим братцем. Кого она защищала и оберегала, но от Ярого уберечь не смогла — Зайца.

Отстранившись от Женщины-Утки, Ярый, тяжело дыша, взирал в её лицо. Что за свойство было у напитка, что она же ему и принесла, — неизвестно, так что юноша ожидал, что же будет. Мгновения тянулись долго, и пока ожидание тянулось, вспомнил Ярый наставление Велеса. Заяц и Утка. Они должны были стать его спутниками и нужны будут у камня. Вот только нести на себе хладное тело Зайца не хотелось от слова совсем. А если и Утка сейчас умрёт от собственного яда, то сама виновата, но это же ему, Ярому, придётся обоих их на себе тащить.

Но девушка не умирала. Грудь её тяжело вздымалась, глаза закатились. Наконец очи её дрогнули, растерянно девушка огляделась по сторонам, и во всём её напряжении читалось непонимание.

«Где я… кто я…» — казалось Ярому, что вновь услышал он её голос.

И улыбка, уже не столь приятная, как некогда, коснулась губ юноши.

— Ты? Видишь всё вокруг? Всё это — твоя вина! И вот он, — светлая макушка кивнула в сторону Зайца, — тоже ТВОЯ вина. Так что теперь ты должна доставить меня и его на другой берег… а точнее, донести до Алатырь-камня и молить тот, чтобы боги простили тебя и вернули ему жизнь. Поняла?

Как жесток был Ярый. Как несправедлив. Но разве его в том вина? Разве он просил обо всём этом? Нет. А значит, все ему должны. И Чудо-Птица тоже.

Этап шестой

Кто же знал, что, оказывается, убедить кого-то делать то, что тебе надо, так просто. Чудо-Птица была столь растерянна, что не могла сопротивляться остаткам некогда присущей Ярому красоте и невинной привлекательности. А ту злобу, что сейчас читалась в его глазах, она списала на свой «позорный поступок». Принять свою грешность оказалось проще, когда тебя убеждают, что всё можно исправить. Зайца ещё можно воскресить, если только они доберутся до Алатырь-камня. Покаявшись в своём поступке, не обращая внимания на откинутые в стороны котомку и сосуд, она не спорила, когда ей было велено подхватить хладный труп её «братца». Она не сопротивлялась и когда Ярый, лелея свои раненые ладони, сам взобрался на широкую уткообразную её спину. Устроившись верхом на невинной своей жертве, Ярый наконец сменил гнев на милость.

— Всё будет хорошо. Просто давай быстро доберёмся до Древа… до камня. И тогда всё станет хорошо. Никто не вспомнит о твоём поступке. И я тоже никому ничего не расскажу, — склонившись к девичьему уху, как некогда другим шептал нежности, сейчас он шептал свою горькую ложь.

Девушка стерла плечом горячую слезу со своей щеки и, морщась от тяжести чужой ноши, поплыла по реке дурман-травы. Добираться чужими ногами было значительно проще, так что юноше удалось даже немного прикорнуть. До него доносились слабые, чуть дурманящие ароматы травы, по реке которой сплавлялась Чудо-Птица. Веки отяжелели, и юноша уснул.

Сны его были беспокойными. Он невольно сжимал гладкие перья крыльев Утки, ворочался, а губы его без устали шептали: «Морана… Морана…» Он видел её — ту, чью красоту могли оценить единицы, такие как он. Каждый раз, видя её утончённый профиль, Ярый ощущал, как сердце его пропускало удар, как всё тело наливалось свинцом и дыхание замирало. Стоило ей робко улыбнуться — и весь мир вокруг словно расцветал для Ярого. Это была любовь — чистая, но далеко не невинная. Страсть на грани помешательства. И эта любовь раз за разом губила его. Однако больше подобному произойти Ярый не даст. Но и от своего не откажется.

С громким стоном юноша распахнул глаза, едва ли не свалившись с Чудо-Птицы. Она, напрягаясь больше, чем следовало, бережно придерживала своего наездника крыльями. Но Ярому было всё равно. Сонно и растерянно оглядываясь, он понял, что за время, пока они спали, гигантское, уходящее в никуда дерево-дуб стало ближе. Теперь, видя его уже не дымным силуэтом, Ярый смог разобрать очертания многовековой коры, резкие и могучие ветки древа. Это зрелище завораживало. Но ещё больше его зацепила другая открывшаяся картина.

Они проплывали мимо небольшого мостика. К тому тянулась широкая каменная дорожка, и мостик этот был перекинут через опасную траву. В отличие от прошлой переправы он — не горел. Но на его перилах восседала она. Бледная кожа, длинные тёмные локоны ниспадали на узкие плечи. На голове красовался прекрасный тёмный кокошник, что неведомым образом подчёркивал красоту и утончённость бледного её лица. Тёмные одежды что-то напоминали, но лишь окошки в кокошнике навели его на мысль, что женщина перед ним была той самой старухой с берега.

— Морана… — прошептал растерянно Ярый.

Взгляды их встретились, и сердце юноши ёкнуло. Он не мог отвести от девушки взгляда, а вот она… легко. Словно не заметив Ярого, она безразлично перевела взгляд в сторону пути, на котором кого-то ожидала. Но кого? Руки сжались в кулаки, сердце Ярого, казалось, вот-вот закровоточит. Как она смеет ждать кого-то, но не его? Как смеет, коли принадлежит ему? Юноша был готов вскочить и, спрыгнув с Девы-Птицы, взметнуться к Моране, чтобы схватить её, заставить посмотреть в его глаза и больше никогда не отводить от него своего взора. Однако его отвлёк голос.

«Чернобог, мы почти на месте. Ты поможешь мне внести Зайца на холм к Алтарю?» — голос тихий, привычно и на удивление раздражающе пронёсся в его разуме.

Ярому пришлось сдаться. Скользнув напоследок по отстранённой фигуре любимой супруги, он неожиданно для себя отметил, что её одежды — не те, что Морана носила обычно. То, что он посчитал за платье, оказалось мужской рубахой, до боли ему знакомой. То были одежды близкого и ему, и ей — Велеса. Сердце пропустило удар. Да. Он начинал вспоминать: и возлюбленного, и названного отца. Страшное предательство, которого Ярый не заслужил. Однако… С этим он разберётся после того, как изменится. Ведь именно этого хотела от него старуха — Морана.

Спустя некоторое время Женщина-Утка наконец приблизилась к берегу. Её перепончатые лапы коснулись склона, по которому она, уставшая и измученная, наконец взобралась, утягивая за собой из травы остатки Зайца. Нехотя Ярый ступил с удобного своего места меж её крыльев и обернулся в сторону вершины холма. Туда, откуда брал своё начало Великий Дуб. Туда, где и был тот самый Камень. Медленно, словно жалея свои силы, он взбежал наверх, даже не думая помогать птице нести «свой крест». Та, спотыкаясь и падая, взбиралась к Алатырь-камню с тяжёлым Зайцем на своих руках.

Взгляд тёмно-болотных глаз скользил по раскидистому Дубу. Он был такой широкий, что его обходить можно было несколько дней. Внизу, в сплетении корней древа, вздымался высокий, но плоский светлый камень. В нём, казалось, не было ничего примечательного, если бы не письмена, что были бережно и аккуратно выбиты на его боках. Сверху на камне лежал ворох обуглившихся одежд. Ярый подошёл ближе и аккуратно подцепил пальцем край оных. Знакомая ткань. Знакомый узор. Это были те самые одежды, в которые была одета кукла у Велеса. Юноша отдёрнул руку и, нахмурившись, огляделся.

— Всё верно, я добрался сюда быстрее тебя, сынок, — донеслось откуда-то, словно ото всюду разом, и Ярый дёрнулся нервно, прежде чем тяжёлая, но тёплая ладонь легла ему на плечо, крепко его сжимая.

Велес довольно улыбался. Глаза его светились гордостью. А юноша отвечал на него злым, даже взбешённым взором.

— Смотрю, ты прихватил с собой и Зайца, и Утку. Но знаешь… — мужчина, довольно улыбаясь в бороду, склонился и тише закончил: — убивать Зайца было не обязательно. Но… так тоже сойдёт.

Громкий довольный хохот резанул слух юноши, и он дёрнул плечом, словно пытаясь стряхнуть с себя чужую руку. Но безуспешно. Хватка Велеса была слишком сильной.

— А теперь, сынок, посмотри, что там на Алтаре. В одеждах. Глянь, — голос названного отца был и правда по-отечески добрым, мягким.

И Ярый, не сдержавшись, послушно вернулся к камню. Брезгливо, но аккуратно откинул пальцами куски ткани в сторону, открывая взору золотое яйцо — ни больше ни меньше, размером с ладонь.

— Что это?… — растерянно произнёс он.

— А это то, без чего ритуал не провести, сынок. Ты хотел измениться? Так давай. Для начала… возьми иглу, что покоится у тебя в котомке. Я её оставил тебе, — Велес говорил спокойно. Его голос был мягким, а сам он, казалось, буквально кружил вокруг Ярого. Это гипнотизировало. И странным образом успокаивало. Ведь юноша просто делал то, что ему говорили. Значит, сам он тут ни при чём. Это всё Велес.

Пальцы его нащупали длинную иголку, что была вдета в стенку котомки, и вытащили её на свет белый.

— Отлично, сынок. А теперь, Ярый, тебе просто нужно проткнуть ею своё сердце и опустить иглу к яйцу. Камень примет твоё подношение и позволит навсегда… слышишь меня, навсегда запечатать все твои страдания и боль, — соблазнительное обещание. Разве не за этим Ярый направлялся сюда?

Вытягивая иглу перед собой, совершенно не замечая шокированного и испуганного взгляда Женщины-Утки, он приготовился к тому, чтобы вонзить иглу в своё измученное и истасканное сердце, когда… до его уха донеслись тяжёлое дыхание и окрик:

— Ярило, нет!

Глаза Ярого дёрнулись в сторону, а руки застыли. Морана. Она пришла. Пришла к нему.

— Не делай этого! Ты… ты всех погубишь! Не смей! Хватит уже раз за разом думать только о себе. Прекрати всё рушить! Пожалуйста, не надо! — она, запыхавшаяся, кричала, пока вздымалась на холм, застыв в нескольких шагах от возлюбленного и Велеса.

Второй был крайне огорчён.

— Морана, так будет лучше для всех. И для тебя в том числе, — произнёс он холодно, вставая между возлюбленными и взирая на подругу суровым взглядом.

— Для всех? Не будет весны, не будет тепла и плодородия! Все смертные умрут от голода, а мы зачахнем от отчаяния! Ты этого хочешь? Превратить весь мир в Навь?

— А если и да, то что с того? — ответил спокойно Велес и дёрнул плечом. — Почему ты не думаешь о том, что я просто хочу прекратить мучения своих близких? Твоё и его тоже! Год за годом одно и то же! Ваши страдания и мучения! Пора положить этому конец!

Ярый единственный стоял, ничего не произнося. Его глаза сузились, а взгляд жадно впитывал облик Мораны. Кто бы мог подумать — сейчас он готов был убить себя. Проткнуть своё сердце, а её… её волновали другие и только они! Эти другие — неужели были важнее самого юноши? Важнее его страданий? Важнее её предательства? Ну уж нет.

Мгновение — и игла вошла в самое сердце Ярилы. Боль ошпарила его тело, а голова откинулась назад. Буян задрожал. Он словно вибрировал в ожидании того, что будет дальше. Как Ярый вынет из своего бессмертного тела иглу. Как проткнёт ею золотое яйцо — и тогда всё изменится.

Дуб заскрипел надрывно, казалось, жизнь медленно покидала великое дерево. Сверху посыпались листья, засыпая весь остров тяжёлым полотном. Отмирала и трава у них под ногами. Умирал и сам Ярый. Жизнь покидала его тело, иссушая то до самых костей. Былая свежая и цветущая красота оставила его. Волосы осыпались, глаза, всё более темнея и теряя былую яркость, впали в очерченные глазницы.

Оба — и Морана, и Велес — с замиранием сердца следили за процессом, за тем, как в мире рождался он — Чернобог… Кощей Бессмертный…

Финал

Теряя сердце, ты не перестаёшь помнить. Становясь бессмертным, ты не перестаёшь бояться. И пускай боль медленно покидала тело Ярого раз и навсегда, однако связь с реальностью к тому моменту была уже разорвана. Юноша не видел взглядом ни возлюбленной, ни названного отца. Но в глубине пустоты его груди отзывалась тяжёлая, жгучая обида к ним. Она была причиной его вечных страданий. А Велес стал основой его состояния сейчас.

— Ты хотел моего падения… да, старик? — пролепетали тонкие и бледные губы в вечность.

И та, вопреки ожиданиям, ответила:

— Не вини меня. Я хотел как лучше для тебя и Мораны. Вы не можете быть вместе. Вы обречены на вечные страдания.

Но находящийся в темноте отчаяния Ярый, или же Ярило, отказывался принимать такой ответ. Его зубы заскрипели, глаза, некогда яркие и прекрасные, закрылись.

— Не правда! — прорычал надорванный, хриплый от боли голос юноши. — Ты хотел одержать победу над Перуном! Ты хотел погрузить мир в вечный холод и смерть, и ради этого ОПЯТЬ использовал меня!

Изменения, которые происходили с некогда прекрасным юношей, тем, по чьим стопам расцветал мир, тем, кого любили все и каждый, казались кардинальными. Светлые волосы поредели и поседели. Кожа стала до прозрачности бледной. Глаза темнели, а жизненная сила, некогда налитая в крепких юношеских мышцах, покинула его тело. Губы истончились, а голос… навсегда стал болезненно хриплым и тяжёлым, словно Яр… нет, Чернобог навсегда застрял на грани жизни и смерти. И жив, ни мёртв.

— Вот как ты это видишь? Тогда позволь напомнить тебе всё, о чём ты предпочитаешь забывать каждый раз, возрождаясь. Каждый раз, идя по пути Мораны, — холодно, даже несколько безразлично во тьме ответил Велес.

И перед внутренним взором Чернобога проплыли десятилетия, нет, тысячелетия бескрайней любви, его подлых предательств и её безграничного, маниакального отчаяния. Теперь он вспомнил и тот наряд, который выбрал на берегу. Он был подарен той самой Царицей, чьим фаворитом он предпочёл некогда стать, бросив Морану одну. И тот самый синий платок — последний подарок налитой солнцем и здоровьем девушки, с которой несколько ночей провёл Ярый, забыв о том, что Морана ждала его с праздничным столом дома. Конечно же, девушку можно было понять. Год за годом она теряла того, кто обещал её любить, защищать. Кто вытащил её из забвения Нави. Год за годом, поддавшись ревности и отчаянию, она сама уничтожала его — единственного мужчину в своей жизни. И потом полгода отчаянно ждала его возвращения в надежде, что уж в этот раз всё будет иначе.

Но Чернобог не мог её понять. Он не мог её простить. Холод в груди сменил пылкий некогда жар. Страстная, бескрайняя, хоть и неверная любовь сменилась желанием. Густым, гнусным, но таким понятным. Он собирался забрать Морану. Не отпускать от себя, принять таким, каков он был сейчас.

— Ты… ты хотела, чтобы я изменился. Что же… — произнёс он всё так же в темноту, уже обращаясь к девушке. — Я изменился. Мне осталось немного, и после этого… ты. Навсегда. Станешь. Моей.

Это было не романтическое признание, а удушающая, пугающая угроза. Девушка невольно отступила от центра гибели мира. Не из-за преобразований острова, которые происходили в этот момент. Не от того, что вопреки ожиданиям смертных под их ногами не пришло тепла и ничего не цвело, но холод сильнее застилал поля и леса. Нет, она отступила от страха того, кто был перед ней. Это был жестокий, по-животному ненасытный хищник.

— Ты… не посмеешь… — пролепетала она.

— Вот увидишь, — тонкие губы Чернобога скривились в усмешку, глаза его распахнулись, и темнота отступила от юноши. Очи его, тёмные, как застоявшееся болото, с ненавистью оглядели присутствующих. Уверенный шаг в сторону Мораны, тощая рука взметнулась, и крепкие пальцы сжались на шее… Чудо-Птицы.

Она, и без того напуганная, несчастная, встрепенулась, вцепившись пальцами в руку Чернобога. Крылья затрепетали в воздухе.

— Пусти её!.. — только и смогла охнуть Морана, но не успела. Тонкая шея хрустнула, и девушка-птица обмякла рядом с останками Зайца.

И только Велес сохранял спокойствие. Скрестив руки на груди, он равнодушно наблюдал за происходящим. Впервые бог мёртвых не кривил душой. Он пытался спасти «сына», уверенный, что после деформации у них будет вечность, чтобы «вправить ему мозги». Наивно, но такова особенность родителей — они верят в лучшее в своих детях. И сейчас Велес спускал с рук Чернобогу то, как тот вытаскивает сердце Зайца, давно застывшее, и сердце Чудо-Птицы, ещё едва-едва стучащее, в окровавленных руках.

Ритуал был прост. Игла — в яйце. Яйцо заключалось в сердце утки, а то пряталось в сердце зайца. Чернобог положил это кровавое нечто в гнездо из одежд куклы и вынул чёрное, казалось, практически сгнившее яблоко.

Морана не могла и пальцем пошевелить. Страх происходящего и величественная тёмная сила, что формировалась в пустой оболочке Ярого, её пугали. Холодные синие зрачки подрагивали, следя, как Чернобог откусывает кусок от почти сгнившего яблока. И тогда на них обрушился оглушающий грохот. Морана прикрыла глаза — не в силах смотреть, что будет дальше.

Воздух дрожал от напряжения. И вместо Перуна, который, быть может, мог бы остановить это безумие, перед Чернобогом появилась та самая деревянная кукла. Обрастая ветвями, она впитывала в себя сердце зайца, обретая своё сознание, силу и голос. Тот звучал так, словно все деревья разом затрепетали на яростном ветру:

— Готов служить господину…

— Тогда береги моё бессмертие и никого не пускай к игле, — отдал приказ новоявленный бог безумия и зла.

Морана не удержалась и рухнула на колени.

Мир и Буян заканчивали перестраиваться, уходя в вечный зимний сумрак. Девушка распахнула глаза и застыла, оглядываясь по сторонам. Берег Буяна, тот самый, где стояла её разрушенная избушка. Только вот шума волн не слышно, поскольку воду и водопад сковал толстый, вечный лёд. Холод пробирался под одеяния девушки, и она сделала шаг в сторону избы, однако ноги её не слушались. Холодный, полный страха взгляд скользнул вниз, оценивая состояние собственного тела. Чуть сгорбившаяся фигура. Тяжёлые, уставшие ноги и иссохшие руки. Морана снова стала старухой. И она снова оказалась у разбитого корыта, от которого, однако, ей теперь никогда не отойти. Иначе холод скуёт и покончит с ней. Вечное одиночество, вечная потеря и вечный страх. Таково было её наказание. Но и это было не всё. Было кое-что ещё более страшное.

Из леса на опушке вышла высокая, худая фигура, закованная в тёмные доспехи. В руках — деревянный посох, а в глазах — та самая яростная радость. Животная и опасная.

— Ну, здравствуй, Морана, — произнёс Чернобог, подойдя ближе и опускаясь на корточки у разбитого корыта. — Вот и всё. Мира больше нет. Весна не вернётся. Смертным больше не здороваться. Ни мужам, ни тем более девицам. Мы с тобой, наконец, одни. На веки вечные. Ты разве не того хотела?

Хладный голос его был наигранно радостный. Но Морана больше не обманывалась. В том, кто был перед ней, не осталось ничего от её прежнего супруга. Ни плохого, ни хорошего. И теперь она знала точно: ей придётся вечность провести с этим монстром. Один на один, без возможности убежать. Ей придётся научиться любить его и его жестокость. Такова была цена за все её грехи…

Иногда просто нужно отпустить, а не пытаться изменить.