Яблоко прощения

Глава 1

Витька пришел домой рано – учительница заболела, отменили уроки. Ему было скучно, уроки делать даже и не собирался, на улицу выходить гулять без толку – друзья разбежались по домам, пока еще можно было успеть посмотреть мультики. Да и жарко было – сентябрь еще не кончился, днем пекло по-летнему. И забава придумалась летняя – бросать капитошки с балкона. Витька жил на пятом этаже – самый удобное для этой затеи расположение.

Под балконом была широкая асфальтная дорожка, и ее серое раскаленное полотно манило, как художника чистый холст. Три пакета с водой, красиво вращаясь, шлепнулись и расплескались большими кляксами. Но и это наскучило. Хотелось чего-то более разрушительного и грандиозного.

Витька обвел глазами балкон, раздумывая, чего бы еще запустить так, чтобы еще и мать не поняла, что пошло в расход. Наткнулся на полку со старыми закатками, которые она третий год грозилась выкинуть и иногда просила Витьку хотя бы по одной выбрасывать на помойку, о чем он, конечно, забывал. Ухмыльнулся – вот повод выполнить обещание, и какая разница, как он выбросит.

Пыльная банка с чем-то темным, вроде вареньем, емко легла в руку, как настоящий снаряд. Витька представил, что он бросает гранату из окопа, присел, размахнулся и запустил банку за перила. Раздался смачный шлепок и звон разбитого стекла.

Он хотел выглянуть, чтобы посмотреть, как широко расплескало банку, как вдруг услышал истошный женский вопль, и с испугу присел на корточки, пытаясь рассмотреть место падения банки через щель в облицовке балкона. Видно было мало – темно-красное пятно на асфальте, женщину в голубом платье, испачканное тем же некрасивым цветом. Ну, всего лишь испачкалась, подумал, успокаиваясь, Витька, отстирается. А потом заметил в руках женщины что-то, что он принял сначала за красивую куклу, которая тоже была залита красной грязью.

Женщина кричала, то без слов, то повторяя лишь одно «Вероника! Вероника!». К ней кто-то подошел, что-то спросил, тоненько завизжала еще какая-то женщина «Скорую! Вызывайте скорую!» и тут Витька понял, что натворил что-то страшное и непоправимое. Зазвенели осколки стекла на асфальте, кто-то внизу сообразил, что привело к беде, и заорал злобно и искренне:

- Чтоб у тебя руки отсохли!!!

Витька не сразу смог уйти с балкона. Наверно, он пару часов сидел, привалившись к балконной двери, не имея сил пошевелиться и все-таки посмотреть, что там внизу. Ему казалось, что он уснул, и ему приснился удивительно реальный кошмар. В конце концов, он почти убедил себя в этом, и только тогда смог подняться. Бросил неосторожный взгляд вниз, испугался того, что мог увидеть, но там уже не было никого и ничего – кто-то собрал осколки и замыл асфальт. Просто высыхающая лужа и никакой красноты.

Мать пришла домой и застала необычно притихшего и бледного сына. Пощупала лоб, заставила сказать «Ааа», спросила, не болит ли живот. Витька все отрицал, и она успокоилась. Он весь вечер ждал, что она спросит его про событие под их балконом, но, видно, никто из соседей ей не рассказал. И тогда стало постепенно отступать – все обошлось, ничего страшного и непоправимого не произошло. Ну, всякое может случиться, могла ведь и ветка с дерева упасть, такое тоже бывало. Скорая приехала быстро, значит, все как-то наладится.

На следующее утро Витька встал и не сразу вспомнил, что было вчера. До самого завтрака все было нормально, пока он не взялся за чашку с чаем, которая вдруг вывернулась из ослабевших пальцев и плеснула ему на колени горячим. Мать выругала его за неловкость, потребовала, чтобы он сам за собой все убрал – ей надо было бежать на работу. Витька с ужасом смотрел на свои руки, но потом все вроде стало нормально. В школе он несколько раз ронял ручку, чем заслужил сначала веселые, потом недоуменные смешки одноклассников и строгие окрики учителей. Витька расплакался, чем напугал учительницу, и она потащила его в учительскую. Там подняли на уши всех, разыскали рабочий телефон матери, вызвали ее с работы. Пока она ехала, Витька придумывал, как объяснить всё это – скажет, что притворяется, отругает, замучает расспросами. А в учительской кипела своя жизнь – учителя заходили, выходили, какие-то незнакомые женщины приносили бумажки, звучно шлепали печати, звонили кому-то, перебрасывались новостями, из этого нескончаемого потока Витька вычленил «вчера… вчера… возле пятого дома на Шолохова… девочку маленькую убило. Банка с чьего-то балкона упала, осколок прямо в горло. Представляешь состояние матери – только что шел с тобой ребенок, «мама, мама»… И в одну секунду нет его. Не довезли, в скорой умерла.»

Больше Витька ничего не слышал и не видел. Перед глазами крутился разноцветный дым, который не давал проморгаться. Он пришел в себя только когда мать третий раз позвала его, сильно встряхнул за плечо:

- Вить! Вить! Ты что, уснул?

Он вяло покачал головой, встал, хотел взять свой портфель, но не удержал его и тот шлепнулся на пол. Витька снова заплакал, не навзрыд, а тихо, жалобно, утирая слезы плечом.

Мать, конечно, испугалась. На следующий день Витька уже не мог пошевелить руками, чтобы натянуть штаны, и они с матерью пережили несколько мучительно неловких минут, когда ему надо было сходить в туалет. Потом мать повезла его в поликлинику, где переругалась с очередью, чтобы войти в кабинет врача немедленно. Врач постучал молоточком по коленям и локтевым сгибам, попросил дотронуться пальцем до носа, чего Витька, конечно, выполнить не смог.

- В целом ничего страшного нет, - врач быстро писал на листочке, - конечно, если сомневаетесь, то можете пройти обследование у невролога в областной больнице, но я думаю, что все пройдет со временем. Это что-то нервное, такое бывает от стресса. Может, в школе какие-то проблемы? Или он пережил какое-нибудь сильно волнующее событие? Авария, пожар, может, упал или тонул?

- Нет, нет, - мать пожала плечами, - дома после школы, никуда не ходит. И в школе все нормально. Нормально, Вить?

Витька пожал плечами и кивнул. Мать успокоилась и с надеждой взглянула на листок:

- Это все давать?

- Да, - врач ткнул ручкой в написанное, - это – успокоительное, это витамины. Через две недели запишитесь на прием. И массаж – нельзя, чтобы руки не двигались, может быть застой крови, а это уже… нехорошо. Разминайте, сгибайте поочередно пальцы, руки в локтях – как на зарядке.

Довольно быстро стало понятно, что Витька превратился в совершенно беспомощное существо – он не мог сам одеться и раздеться, руки не держали ручку и столовые приборы. В школе находиться было совершенно невозможно – он походил пару дней, сначала с удовольствием бездельничая на уроках, но потом понял, что ему не завидуют, а скорее, относятся с жалостью и презрением, подозревая в хорошей актерской игре. Еще немного, и начнут дразнить. Тем более, что никому, даже своим друзьям, он не мог рассказать, что с ним произошло.

Две недели лечения не дали никаких результатов. Руки висели как плети, не поднимались и не сгибались. Мать разрывалась между домом и работой, прибегая покормить Витьку и помочь оправиться. Из-за этого она стыдилась просить кого-то из соседок посидеть с ним – не знала, кому можно доверить такую деликатную проблему. Витька стал молчаливым – боялся в случайно заведенном разговоре ляпнуть что-то, что его выдаст. И все время вспоминал, как ему было весело до того, как он бросил эту дурацкую банку, и как страшно стало после.

Врач посмотрел на Витьку и его руки, помял-посгибал пальцы, снова постучал молоточком, и тут же стал писать направление. Мать, прочитав, подняла на него глаза, ставшие вдруг большими на побледневшем лице:

- Психиатр?

Постепенно жизнь Витьки и его матери, сбитая со всего размаху, как машина в аварии, встала на новую, тоскливую и колдобистую колею. Мать похудела и стала еще более резкой и сухой, и раньше то от нее ласкового слова не дождаться было, а сейчас она стала совсем как железная и такая же холодная. В школу Витька ходить перестал – никто не мог придумать, как организовать ему учебу, если он не мог писать, и с головой у него стало твориться что-то непонятное – едва он начинал читать или слушать кого-то, в ушах начинался шум и его мутило, словно перекатался на карусели. Теперь мать отвечала за всю Витькину жизнь, как будто он снова стал младенцем. Она переодевала его, кормила с ложки, возила его на массажи, какие-то процедуры, к каким-то врачам, и постоянно злилась, что он на старость ее лет стал обузой, а не помощником.

- Ну что с тобой случилось?! – кричала она на него, бросая ложку в тарелку с супом, так, что оранжевые жирные брызги летели на клеенку. – Мало мне было твоего отца, так теперь и ты решил мне душу вымотать? Пожалел бы мать! Сдохну я, что делать будешь? – выла она от бессилия, а Витька смотрел на нее пустыми глазами, потому что снова видел только разноцветный непроглядный дым.

На новый год мать ушла куда-то в гости, закрыв Витьку одного в квартире. Оставила фрукты, мелко накрошив их так, чтобы он мог брать их ртом, лимонад в стакане с соломинкой, бутерброды с колбасой и сыром, нарезанные на квадратики. К еде он не притронулся, салют в полночь нагнал на него новую волну тоски. Он представил зачем-то, что могла получить на новый год та девочка. Утренник в детском саду прошел без нее. И наряженную елку она уже не увидит.

В какой-то день в апреле мать пришла домой в неожиданно приподнятом настроении, возбужденная и какая-то собранная, как спортсмен перед стартом. Она бегала из комнаты в комнату, вороша в шкафах вещи, складывала их в сумку, одновременно вытаскивала из комода все Витькины выписки от врачей, анализы и назначения, которых почти за полгода набралось на целую папку, которая плохо закрывалась от количества бумажек.

- Мы поедем к одной бабушке, - сказала она строго, - она целительница. Говорят, хорошо помогает. И денег берет немного.

Витьке передался ее энтузиазм – вдруг получится! И он впервые улыбнулся матери, которая, увидев его улыбку, вдруг порывисто обхватила его и поцеловала в висок. Витька слышал, как она давится слезами и остро пожалел, что не может обнять ее в ответ.

До целительницы, которая жила в каком-то глухом селе в другой области, добирались целый день, сначала на автобусе, потом тряслись на такси по старой грунтовой дороге. Доехали уже к вечеру, и бежали по улицам, натужно вглядываясь в редкие указатели, в поисках нужного дома – прием у бабки был строго до восьми. Примчались без пятнадцати, и мать стучала в дощатый забор, как пристав, одновременно боясь, что рассердит хозяйку и та откажет в приеме.

Но бабка открыла. Запустила во двор, который, на контрасте со старым и некрашеным забором с улицы, оказался аккуратным и очень ухоженным, с круглыми клумбами в полностью залитом бетоном дворике. В клумбах темнела какая-то густая зелень.

Раньше Витька никогда не видел деревенских дворов, но этот показался ему не таким уж и деревенским. Видно было, что за неказистым фасадом целительница скрывала неплохой достаток.

Бабка усадила Витьку с матерью за столом на веранде, поставила перед ними чашки и налила чай.

- Меня Антонина Семеновна зовут, - представилась она. – Рассказывайте, с чем пришли.

- А… сколько стоит… - робко спросила мать и тут же полезла в сумку за кошельком. Витьке показалось, что она все испортила, но Антонина Семеновна веско сказала:

- Я цену не назначаю, грех это. Сама дашь, сколько решишь нужным.

Мать кивнула и убрала кошелек. Робея под цепким взглядом целительницы, она сбивчиво и как могла обстоятельно и кратко описала Витькин недуг, упомянув, что ходили по врачам, пили то и это, но ничего не помогло. Никто ничего не находит, все говорят, что должно само пройти, но ничего не проходит. Заодно, увлекшись, мать пожаловалась, что живет одна, без мужа, никто ей не помогает, пришлось найти другую работу поближе к дому, чтобы успевать ухаживать за сыном.

- Где живете? – вдруг спросила бабка. Мать, остановленная, как паровоз на полном ходу, сбилась и замолчала, вспоминая, потом ответила, добавив, что пришла по рекомендации соседки.

- Иди-ка сюда, сынок, - неожиданно ласково обратилась целительница к Витьке, который до этого сидел, наклонясь над чашкой и грел щеки паром от горячего чая, поворачиваясь то одной стороной, то другой. – Посмотрю на тебя. Не бойся, ничего дурного не сделаю.

Витька кое-как выбрался из за стола. Мать помогла снять куртку. Бабка неожиданно уверенными и точно такими же, как врач в поликлинике, движениями помяла ладони и разогнула его пальцы, потом потребовала закрыть глаза, задрала его руки кверху и отпустила, от чего они неловко спустились, мазнув по его голове.

- Когда началось?

Мама неуверенно назвала дату, конечно же не ту, которая навсегда врезалась Витьке в память, но он не стал с ней спорить. Он стоял и ждал, когда начнется то, ради чего они приехали сюда, искоса поглядывая на стены веранды, заклеенные календарями разных лет с изображениями икон и церквей.

- Ты, хорошая моя, тут посиди, - распорядилась бабка, - а мы с ним в горницу пойдем. Я обряд делать буду, тебе его знать не надо. Это недолго, не переживай, я ему ничего плохого не сделаю. Потом домой поедете. Пойдем, сынок. Вот, тапочки надень.

Витька влез в странные самодельные тапочки – подошвы были огромные, из мелкозернистого легкого пенопласта, а верх из тонкого и жесткого рыжего войлока. Тапочки были прошиты толстой ниткой в два ряда, крепко, надежно. Смешно перебирая ногами в негнущихся тапках, Витька ступил за бабкой в неосвещенную комнату. Там была кровать с горой огромных взбитых подушек, накрытых каким-то кружевом, столик с цветочным горшком, из которого торчали, как щупальца фантастического осьминога, ветки рождественника, и иконы в углу, под потолком, в больших коробках, с красивыми, по виду золотыми узорчатыми оборками под стеклом. Чиркнула спичка, бабка зажгла огонек в лампадке красного стекла, повесила ее на крючок в потолке перед иконами. Стало светлее и как-то жутко.

Витьку посадили на табурет, приказали глаза закрыть, молчать и не шевелиться. Он слышал бормотание, на слух улавливал знакомые, слышанные когда-то «отче наш…», чувствовал, что вокруг него водят чем-то пахучим, как в церкви, и оно страшно трещало и обдавало все более густым запахом, от которого хотелось поморщиться.

- Ну все, вставай, - позвала бабка. Витька открыл глаза и пошатнулся на табурете – все вокруг было затянуто дымом, только не цветным, который маячил у него перед глазами, а белым.

- Мать ничего не знает?

Витька даже не удивился. Помотал головой, в мыслях своих отвечая – ну как же я мог ей сказать.

- А вы откуда знаете? – спросил он, поражаясь своей смелости.

- Положено мне так – все про всех знать. А помочь я тебе ничем не могу.

- Совсем? – расстроился Витька.

- Ты в чудо веришь? – спросила бабка, и Витька почувствовал, что его ответ решит его судьбу.

- Верю, - твердо ответил он и оглянулся на дверь, понимая, что разговор сейчас будет касаться только его одного.

- Только верой в чудо и спасешься, - наставительно сказала бабка. – Прощения надо просить. Простит тебя душа, которую ты загубил, может, и обойдется все. Ты еще молодой, грехов на тебе нет, кроме этого.

Бабка под матрас своей кровати, нашарила под матрасом своей кровати что-то, вытащила и, не разжимая кулака, сунула в карман Витькиных брюк.

- Вот. Надо на могилке ее посадить. Что вырастет – съешь. И тогда излечишься.

- А если не…

- А ты сделай так, чтобы выросло, - сурово припечатала бабка. – Только все сам. Даже мать помогать не должна. Понял? Веришь?

- А как я найду…

Бабка вдруг нехорошо усмехнулась, злобно покосилась на иконы, склонилась на Витькой:

- А как ту баночку нашел, так и могилку найдешь.

Уезжали обратно в смешанных чувствах: мать переживала, что пожадничала и мало денег заплатила, и от этого обряд мог не сработать, а больше целительница приезжать не велела, Витька в тоске размышлял, как ему выполнить задание бабки и есть ли в этом смысл, или может уже стоит смириться с тем, что он остался без рук на всю жизнь, и всю жизнь будет помнить, что натворил. И может, он совсем сойдет с ума и умрет, освободив мать от ненавистного ей груза.

Дома мать нашла то, что дала Витьке целительница, но расспрашивать не стала, просто положила на стул рядом с кроватью. Как только она ушла, Витька стал осматривать подарок. Это был старый спичечный коробок, с исчерканными до белого боками. Изловчившись и немало попотев, Витька смог его открыть пальцами ног, и увидел в нем три семечка, похожих на яблочные. Погрустнел – чтобы яблоня начала плодоносить, понадобится очень много времени. Что же, все это время ему безрукому ходить?

Вдохновленная поездкой к целительнице, Витькина мать зачастила в церковь. Ходила на службы, по воскресеньям водила Витьку, который стоял возле нее, отчаянно скучая и не понимая, зачем он вообще здесь нужен. Но жизнь снова как будто повернула еще куда-то, и обнадеженный бабкиным шепотом «Веришь в чудо?», Витька решил-таки взяться. Стал расспрашивать мать про ближайшие кладбища, даже не пытаясь придумать сколько-нибудь правдоподобное объяснение своему интересу. Мать отвечала подробно, с готовностью обсуждая маршруты и транспорт, на котором можно добраться до двух кладбищ в их городе – Старого и Нового, а потом села за стол на кухне и бесцветным голосом спросила:

- Это ты? Ты ту девочку убил? Мне соседка рассказала, которая к Антонине послала, а я потом на балконе одной банки недосчиталась. Ты? – внезапно закричала она, сорвалась с места и стала хлестать Витьку кухонным полотенцем по голове и спине, - Ты? Скотина, тварь, бестолочь! Вырастила! Под суд тебя отдам! Пусть в тюрьме с тобой возятся!

И, рыдая, упала прямо на пол в кухне. Витька, молча стерпевший побои, ушел в свою комнату. С того дня он перестал разговаривать с матерью вовсе. Она обращалась к нему лишь по делу – сообщала, что уходит, где еда, давала поручения, которые он мог выполнять. Все так же кормила с ложки, переодевала, но потеряла к сыну всякий интерес, забросила походы к врачам, таблетки, процедуры, забыла про учебу.

Витька стал ездить на кладбище. Молчаливость и одиночество, настигшее его после того, как он перестал учиться, внезапно сыграло ему на руку – он стал много думать и соображать. Ему повезло с первой попытки – на новом кладбище, в относительно недавно открытом секторе он нашел ту самую могилу. Дата и имя – Вероника – этого было вполне достаточно, чтобы удостовериться, что он был прав. Он еще долго стоял, не решаясь приняться за дело, стесняясь людей, которые приходили к своим. А потом сообразил, что для того, чтобы посадить яблоню, ему нужны руки. И понял, что на этом все. Он не сможет, помощи просить ни у кого нельзя. Руки, которые мать стала укладывать в повязки, чтобы хоть не болтались вдоль тела, были бесполезны.

- Вероника… - заплакал Витька, совсем так, как плакала женщина в голубом платье. – Вероника…

Он споткнулся и упал лицом в землю, чудом не убившись о чугунные лепестки низенькой оградки. Плача от бессилия и раскаяния, Витька открыл рот и, как экскаваторным ковшом, взялся выгребать землю, отплевываясь. Решив, что углубление достаточное, он с усилием перевернулся на бок и сел. Стал елозить, скидывая тапочки без шнурков и носки. Этот ход он как раз продумал заранее – коробок был на шее, на шнурке, который развязывался за один потяг. Витька торопился – не увидел бы его кто, сидящего в могиле, стащил коробок с шеи, пальцами ноги выдвинул коробочку и зубами перенес ее в ямку. Перевернул. Засыпал босыми ногами углубление.

- Полить! Надо полить!

И ему опять повезло . У входа на кладбище был кран, где все приходящие ухаживать за могилами набирали воду. И пустой пластиковой тары было достаточно. Витька в зубах, уже ломивших от боли, принес воду и полил семечки.

Домой он пришел грязный, но такой довольный, словно уже вырастил яблоню. Теперь он знал, что ему по силам справиться с тем, что казалось невыполнимым.

Яблоня выросла за год. Может, сорт был ранний, может, Витька истратил свой запас бед за один раз, и дальше ему все время везло. Он научился ходить босиком, брал с собой воду, чтобы не бегать по кладбищу. Никто из родственников Вероники, которые приходили на ее могилу – а это было видно по цветам и игрушкам, не выдернул яблоню, пока она была слабым ростком. И никто из них– и за это Витька отдельно благодарил кого-то на небе – не попался ему возле могилы. Он не знал, что будет, если он встретится с ее матерью.

Следующей весной яблоня дала одну завязь. Витька мотался к ней ежедневно, с волнением оглядывая ствол – не покосился, не объеден ли. Ко всему прибавился страх, что внезапные заморозки или сильный дождь собьют единственное яблочко. От этого страха его снова накрывало, и он подолгу сидел, ожидая, пока цветной туман уйдет. Иногда недомогание было таким сильным, что сил поехать к яблоне уже не оставалось.

Августовским утром мать собралась в церковь.

- Пойдешь со мной? – вдруг спросила она, и Витька кивнул. Год дался ему непросто, но он чувствовал себя не просто взрослым – другим, словно прожил целую жизнь, хоть и исполниться ему должно было всего то 13 лет! Дурак, который бросал капитошки и банки с балкона, давно уже умер, и вместо него теперь жил жизнь серьезный мужик, который грыз зубами кладбищенскую землю, чтобы избыть свою вину.

В церкви было полно народу. Витька удивленно принюхался – к запаху ладана примешивался хмельной яблочный дух. Он заметил стол у стены, уставленный блюдами и вазами с разными яблоками.

- Мам, а это зачем? – спросил он, чувствуя странное беспокойство.

- Яблочный спас сегодня, яблоки святят, - ответила мать.

Витьку накрыло предчувствие великого счастья – он понял, что сегодня он сможет съесть свое яблоко. Он еле-еле выстоял службу, и цветной дым то и дело принимался кружиться перед глазами, смешиваясь с витражами в церковных окнах и завитками дыма из кадила.

Все же пришлось отлеживаться дома. Подняться Витька смог к вечеру, и тут же засобирался. В честь праздника на кладбище пришло много народу. Витька видел, что на некоторых могилах горками лежали яблоки и конфеты. Что-то екнуло у него в груди, когда он увидел чью-то фигуру, склоненную над чужой могилой – человек не клал на землю, а наоборот, собирал выложенное кем-то угощение и складывал в пакет, торопливо развернутый тут же.

Витька побежал к яблоне быстро, как мог. И уже везде, куда бы не посмотрел, он видел мародеров, обирающих могилы.

Он не добежал до могилы Вероники нескольких шагов, когда увидел, что какой-то мальчишка, примерно его же возраста, тянет вниз ветку его яблони, на которой был один-единственный, крепкий, с красным бочком плод. В нетерпении дернув, мальчишка сломал тонкий ствол, и он ощерился островерхой щепой. Яблоко было содрано вместе с веточкой и парой листьев и съедено в два укуса прямо на глазах у Витьки, который упал, чувствуя, что у него теперь отнимаются и ноги.