Я не жду Жизнь. Я её Живу.

Глава 1 Болезнь Королей

Подагра.

Кто-нибудь вообще слышал это слово?

Я — нет.

Я понятия не имела, что существует такая болезнь, пока однажды не заболела сама.

Началось всё с большого пальца на ноге. Он распух, покраснел, стал горячим и болел так, что я практически не могла наступить на ногу.

Врач посмотрел и совершенно спокойно сказал:

— Подагра.

— Что?

— Подагра. Её ещё называют болезнью королей.

Королей?

Я посмотрела на свой красный распухший палец.

Ну надо же.

Может, думаю, у меня в роду короли были, а от меня всю жизнь скрывали?

Потом мне объяснили про питание, пурины, мясо. Когда-то подагру действительно связывали с богатой едой, которую могли позволить себе далеко не все.

Я живу в Германии. Мясо могу купить хоть каждый день.

Вот и докатилась до аристократии.

Короны нет, дворца нет, зато палец болит так, что хочется его отрубить.

Врач сказал принимать ибупрофен и соблюдать диету.

Я послушалась.

Начала читать этикетки, разбираться в пуринах, смотреть, что можно есть, чего нельзя. Постепенно приступ прошёл.

И я благополучно забыла о подагре.

Так уж человек устроен. Пока болит — готов изменить всю свою жизнь. Как только перестало — снова кажется, что ты совершенно здоров.

Я была здоровой ровно год.

Через год заболел тот же палец.

Только теперь боль была намного сильнее.

Даже простыня, случайно коснувшаяся ноги, причиняла боль. Наступать я практически не могла.

Я пила ибупрофен.

Утром.

Днём.

Вечером.

Не помогало.

Терпела день.

Второй.

Пятый.

На десятый поняла, что больше не могу.

Поехала к врачу.

Он посмотрел на ногу.

— Подагра.

Мне снова выписали ибупрофен и отправили домой.

Казалось бы, всё понятно.

Только в этот раз у меня взяли кровь.

Когда пришли результаты, Петя начал разбираться, что там вообще происходит. Искал информацию, спрашивал ChatGPT.

И в какой-то момент сказал:

— Мариш, тут с почками что-то нехорошо.

Я даже не поняла.

— С какими почками?

— С твоими.

— У меня нога болит. При чём здесь почки?

Почки у меня не болели.

Я вообще о них никогда не думала.

Есть сердце — его чувствуешь.

Есть желудок — тот периодически напоминает о себе.

Спина, голова, зубы — всё понятно.

А почки?

Где-то там.

Работают себе и работают.

Но Петя настоял:

— Собирайся. Едем в больницу.

Около шести утра мы приехали в большое отделение неотложной помощи.

Я уже была никакая.

Десять дней боли.

Почти никакого сна.

Ибупрофен не помогает.

Мне хотелось одного — чтобы кто-нибудь наконец сделал так, чтобы эта проклятая нога перестала болеть.

В больнице мне ввели морфий.

Я даже немного испугалась.

Морфий.

Наркотик.

Ну всё, думаю. Сейчас меня выключит.

Лежу.

Жду.

И происходит что-то совершенно странное.

Голова стала ясная-ясная.

Я прекрасно соображаю.

А нога как болела, так и болит.

Пришёл врач.

— Ну как?

— Никак.

— Совсем не помогло?

— Вообще.

Мне дали другое обезболивающее.

Примерно через час я наконец начала засыпать.

И именно тогда врач сказал:

— Ваши почки работают примерно на двадцать процентов.

Сон исчез.

— Что?

— Функция почек около двадцати процентов.

Я смотрела на него и не понимала.

— Такого не может быть.

— К сожалению…

— У меня никогда почки не болели.

Он спросил:

— Вы регулярно обследовались?

— Нет.

— Почему?

Я даже удивилась вопросу.

— А зачем? Я же никогда не болела.

Для меня это было совершенно логично.

Я работала.

Ходила.

Ела.

Смеялась.

Строила планы.

Мы с Петей недавно купили дом. Последние полгода носились как сумасшедшие. Работали почти без выходных.

Да, я уставала.

Иногда так, что утром уже хотелось обратно в кровать.

Но кто не устаёт, если столько работать?

Мне и в голову не приходило, что эта усталость может означать что-то совсем другое.

Меня оставили в больнице.

Первые два дня я пролежала в приёмном отделении.

Нога продолжала болеть.

Врач сказал:

— Поменьше обезболивающих. Побольше льда.

Хороший совет.

Только лёд мне никто не приносил.

Медсёстры появлялись, давали лекарства и снова исчезали.

Я просила лёд.

Ждала.

Просила снова.

Ничего.

Последние сутки меня почему-то ещё и перестали кормить.

На второй день пришёл главный врач.

Увидел меня и удивился:

— Ты ещё здесь?

— Как видите.

— Нога как?

— Болит ужасно.

— А лёд?

Я посмотрела на него.

— Какой лёд?

— Тебе должны были постоянно приносить.

— Мне никто ничего не приносит. И меня уже сутки не кормили.

Он несколько секунд молчал.

А потом как заорал.

Не на меня.

На персонал.

Я не знаю, что именно он говорил, но кричал так, что, мне казалось, сейчас стены задрожат.

И произошло чудо.

За несколько минут нашлись медсёстры.

Нашёлся лёд.

Нашлось всё.

В тот же вечер меня перевели в нефрологическое отделение.

Вот там мне впервые стало по-настоящему страшно.

Про мой палец почти забыли.

Он вдруг оказался самой маленькой моей проблемой.

Анализы.

УЗИ.

Исследования.

Врачи.

И снова эти проклятые двадцать процентов.

Не ошибка.

Не плохой анализ.

Не случайность.

Потом врач сказал:

— Нам необходимо сделать биопсию почки.

Я вышла на улицу.

Села.

И разревелась.

Не тихо и красиво, как плачут героини в кино.

Я просто сидела и ревела.

Мимо проходила медсестра.

Остановилась.

— Почему ты плачешь?

Я посмотрела на неё сквозь слёзы.

— Потому что ещё несколько дней назад я была совершенно здоровым человеком! А теперь мне говорят, что почки работают на двадцать процентов, хотят засунуть огромную иглу в почку, взять оттуда кусок, и я вообще, наверное, скоро умру!

Она не стала говорить:

— Не плачь.

Не сказала:

— Всё будет хорошо.

Просто осталась рядом.

Иногда этого достаточно.

Биопсию мне сделали.

Неприятно — очень мягкое слово для этой процедуры.

Потом пришёл результат.

Врач долго что-то объяснял.

Нефроны.

Необратимые изменения.

Потеря функции.

Я слушала половину слов и ждала только одного.

— И что теперь?

Он ответил:

— В дальнейшем вам потребуется трансплантация почки. Либо диализ.

Трансплантация.

Диализ.

Первое слово я понимала.

Берут почку одного человека и пересаживают другому.

А второе…

Диализ я представляла примерно так: огромный аппарат, трубки, кровь, больной человек рядом с машиной, который медленно доживает оставшееся ему время.

Сейчас я понимаю, насколько мало тогда знала.

А в тот момент услышала только одно:

моя жизнь закончилась.

Ещё вчера мы с Петей обсуждали дом.

Что ремонтировать.

Что покупать.

Куда поехать.

Что посадить.

А теперь я лежала в нефрологии и думала:

Зачем мне всё это, если я скоро умру?

Мне было страшно.

Очень.

А потом в голове появилась простая мысль.

Если мои почки больше не могут работать, значит, мне нужна другая почка.

Надо найти донора.

Я ещё не знала, насколько тяжело просить человека отдать тебе часть собственного тела.

И совершенно не представляла, что поиск почки заставит меня узнать о близких людях гораздо больше, чем я хотела знать.

Но тогда всё казалось просто.

Мне нужна почка.

Значит, надо её найти.

И первым человеком, которому я решила позвонить, был мой брат.

Глава 2 Сто Тысяч

Найти почку.

Легко сказать.

А как это вообще делают?

Я лежала и перебирала в голове родственников.

Мама отпадала сразу. У неё диабет. Донором она быть не могла.

Оставались два брата.

Мы сводные: мама у нас одна, отцы разные.

Просить мне было ужасно неудобно.

Почка — это не деньги, которые можно одолжить и потом вернуть. Не услуга. Не вещь.

Человек должен добровольно лечь под нож здоровым и отдать тебе часть собственного тела.

Но я хотела жить.

Поэтому набрала номер младшего брата.

— Серёж, привет.

— Привет, Мариш.

— Ты знаешь, что я заболела?

— Ну да.

Я помолчала.

— Мне нужна пересадка почки.

Серёжа тоже замолчал.

Потом спросил:

— А почему я? У тебя муж есть.

Я даже растерялась.

— Серёж, при чём здесь Петя? Ты мой брат. Там же совместимость нужна, группа крови, ещё какие-то показатели. Я сама пока толком ничего не понимаю. Может, ты вообще мне не подойдёшь.

Он немного подумал.

— Ну хорошо, Мариш. Давай так. Я сейчас на работе. Вечером приду домой, нормально поговорим. Потом можно к врачу сходить, анализы сдать. Всё равно сначала надо узнать, подхожу я тебе или нет.

Я переспросила:

— Ты согласен?

— Ну да.

Когда положила трубку, у меня будто выросли крылья.

Несколько дней назад я сидела возле больницы и ревела, потому что была уверена, что скоро умру.

А теперь появился выход.

Серёжа согласился.

Да, ещё ничего не было известно. Может, он вообще не подходил. Впереди обследования, анализы, врачи.

Но мне было всё равно.

Главное — он сказал «да».

Я тут же позвонила Пете.

— Ты представляешь? Серёжа согласился!

— Правда?

— Да! Сказал, пойдёт обследоваться!

Потом позвонила маме.

— Мам, представляешь, Серёжа согласился дать мне почку!

Она обрадовалась.

— Ну вот видишь! А ты переживала. Всё будет хорошо.

Я поверила.

Конечно поверила.

Мне ужасно хотелось верить хоть во что-нибудь хорошее.

Мы с Петей начали обсуждать, что будет после операции.

Я понятия не имела, сколько времени восстанавливается донор.

Месяц?

Полгода?

Год?

Что будет с работой Серёжи?

На что он будет жить?

И Петя сказал:

— Если надо, продадим дом.

Я посмотрела на него.

Дом мы только недавно купили. Именно из-за него последние месяцы работали как сумасшедшие.

— Продадим тысяч за двести. Сто отдадим Серёже. Пусть после операции спокойно восстанавливается и вообще ни о чём не думает.

Для нас это не было покупкой почки.

Человек собирался пойти на операцию ради меня. Спасти мне жизнь. Мне казалось совершенно естественным сделать всё, чтобы после этого он хотя бы не переживал из-за денег.

Мама этот разговор слышала.

Вечером зазвонил телефон.

Серёжа.

Я взяла трубку совершенно спокойно.

— Привет.

И сразу услышала крик:

— Как ты посмела?!

Я отодвинула телефон от уха.

— Что?

— Ты вообще кто такая?! Какая ты мне сестра?! Ты непонятно откуда взялась! Ты меня убить хочешь?!

Я не понимала.

— Серёж, ты чего?

Утром со мной разговаривал один человек.

Вечером звонил совершенно другой.

Он кричал, что я неблагодарная тварь. Что он ко мне всей душой, а я к нему всей жопой. Что я вообще не имела права просить у него почку.

Петя был рядом и всё слышал.

— Мариш, он на тебя орёт?

Я прикрыла телефон рукой.

— Да.

— И ты это слушаешь?

— Петь, ну это же мой брат.

Он посмотрел на меня.

— Положи трубку.

Но я не положила.

Мне нужно было понять, что произошло за несколько часов.

— Серёж, я тебя не заставляю. Ты утром сам согласился.

— Я крови боюсь! Я операции боюсь! Я вообще наркоман! Я сладкое люблю! Кофе люблю! Я хочу жить полной грудью!

— Хорошо.

— А ты подыхай! И твои сто тысяч мне на хрен не нужны!

Вот тут я перестала слышать всё остальное.

Сто тысяч.

Я никогда не говорила Серёже про сто тысяч.

Вообще.

Он не знал о нашем с Петей разговоре.

О деньгах знала мама.

Я положила трубку.

Петя что-то говорил, ругался, ходил по комнате.

А я сидела и смотрела перед собой.

Утром я летала.

К вечеру крылья отвалились.

Даже плакать не хотелось.

Наверное, все слёзы остались возле больницы.

Я набрала маму.

— Мам, ты сегодня с Серёжей разговаривала?

— Нет. А что?

— Он отказался.

— Как отказался?

В её голосе было удивление.

— Вот так.

— Ой, какая жалость. Ну хочешь, я тебе свою почку отдам?

— Мам, у тебя диабет. Ты не можешь быть донором.

Она продолжала что-то говорить.

А я думала только об одном.

Сто тысяч.

Откуда Серёжа узнал про сто тысяч?

Я ещё не хотела делать выводов.

Очень не хотела.

Потому что одно дело — брат испугался.

Это я могла понять.

Человек сначала согласился, потом представил операцию, кровь, больницу и передумал.

Его право.

Но откуда деньги?

Я спросила маму.

Она сказала, что не разговаривала с ним.

Значит, не разговаривала.

Это мама.

Мама ведь не будет мне врать.

Тем более сейчас.

Так я тогда решила.

Через некоторое время мы встретились.

Серёжа вёл себя так, будто того телефонного разговора вообще не было.

— Ну что ты, Мариш, обижаешься?

Я посмотрела на него.

— Я же дам тебе почку.

— Не надо.

— Да дам я.

А потом он начал объяснять, почему у меня вообще отказали почки.

— Не надо было прививку от ковида делать.

— А при чём здесь прививка?

— А вот при том. Ты пила, курила, мясо ела. Вот поэтому у тебя почки и отказывают. А теперь мою захотела.

Я слушала.

И вдруг почувствовала удивительное спокойствие.

— Серёж, я больше ничего у тебя не хочу.

— Да я же говорю…

— Ты сказал «нет». Я услышала. Всё.

Рядом был второй брат, Миша.

Я повернулась к нему.

— Миш, тогда спрошу тебя. Ты мог бы обследоваться?

Он задумался.

— Я подумаю.

— Хорошо. Только, пожалуйста, не затягивай. Мне надо понимать, что делать дальше.

Он обещал дать ответ.

Я ждала.

Тем временем родственники узнали о моём диагнозе.

И появился новый вариант спасения.

Россия.

— Да что ваши немецкие врачи понимают? — сказал Миша. — Приезжай сюда. Здесь тебя обследуют, полечат. Ещё тысячу лет проживёшь.

Мне очень хотелось, чтобы он оказался прав.

В Германии мне уже сказали:

пересадка или диализ.

А в России вдруг обещали другое.

Не врачи пока.

Родственники.

Но когда человеку страшно, он хватается не только за медицинские заключения.

Он хватается за надежду.

Сын сказал:

— Мам, съезди.

Дочь тоже:

— Поезжай. Хотя бы проверишь.

Петя согласился:

— Второе мнение не помешает. Только одна не лети.

Мы приехали к маме.

Петя сказал ей:

— Марише сейчас страшно. Ей нельзя одной. Поедешь с ней?

Мама ответила сразу:

— Конечно. Это же моя дочь. Куда она без меня?

Мне стало легче.

Россия.

Мама рядом.

Родственники.

Свои люди.

Врачи посмотрят.

Может быть, скажут, что всё не так страшно.

Может быть, немецкие врачи действительно ошиблись.

Может быть, существуют таблетки.

Может быть, почки ещё можно спасти.

Слово «может быть» тогда было моим любимым лекарством.

Перед поездкой я спросила маму:

— Мам, а какая у меня группа крови?

Она ответила без раздумий:

— Первая.

— Точно?

— Конечно точно.

И рассказала историю.

Когда я была маленькой, мы были на Украине, в Тернополе. Я то ли заболела, то ли сильно поранилась, и мне понадобилось срочное переливание крови.

— Врачи искали первую группу, — сказала мама. — У меня вторая, а первая была только у твоего отца. Поэтому я точно знаю: у тебя первая.

История была настолько подробной, что сомневаться вроде бы было не в чем.

Потом я разбирала документы и нашла свой старый Mutterpass.

В Германии я родила двоих детей. Во время беременности у меня, естественно, брали кровь.

Открываю.

Смотрю.

Группа крови — вторая.

Я позвонила маме.

— Мам, ты точно не могла ошибиться?

— В чём?

— В моей группе крови.

— Нет. У тебя первая.

— А в Mutterpass написано, что вторая.

Мама даже не задумалась.

— Ой, эти немецкие врачи! Они тебя вообще убить хотели.

— Мам, ну что ты говоришь? При чём здесь убить?

— А ты кому веришь? Мне или врачам?

Я посмотрела на документ.

Вторая.

Потом подумала о маме.

И выбрала маму.

Потому что мать может ошибиться.

Может что-нибудь перепутать.

Но специально врать собственной дочери о группе крови, когда той нужна пересадка?

Нет.

Такого просто не может быть.

По крайней мере, мне тогда казалось именно так.

В конце января мы сели в самолёт.

Я летела в Россию за надеждой.

Я была уверена, что там мне скажут:

— Никакого диализа. Мы тебя вылечим.

И я вернусь домой прежней.

Тогда я ещё не понимала, что прежней уже не вернусь никогда.

И дело будет далеко не только в почках.

Глава 3 Россия

Самолёт приземлился в конце января.

На улице было холодно.

После перелёта я чувствовала себя разбитой. Раньше дорога означала просто усталость: поспал — и всё прошло. Теперь организм жил по каким-то своим правилам. Иногда сил не было уже с утра, хотя я ничего ещё не успела сделать.

Нас встречали племянник Пети и его друг.

Они приехали с цветами. Нам с мамой подарили по букету. Девчонки приготовили еду в дорогу — пирожки, салат, горячий кофе, чай.

Я помню это до сих пор.

Мы сели в машину, поели, напились горячего и почти сразу уснули.

В тот момент мне было хорошо.

Я приехала домой.

В Россию.

К своим.

Я ещё верила, что здесь всё обязательно решится.

Первый вопрос возник совершенно бытовой.

Где жить?

У мамы была квартира.

Я предполагала, что раз мы прилетели вместе, то и остановимся вместе.

Но мама сказала:

— У меня только один диван. Ты будешь спать на полу.

Я сначала подумала, что она шутит.

— Мам, в смысле на полу?

— Ну а где?

— У меня почки отказывают. Мне и так плохо. Как я буду спать на полу?

Она посмотрела на меня.

— А у меня спина болит. Почему я должна уступать тебе свой диван?

Я ничего не ответила.

Не хотелось начинать поездку со скандала.

В этом же городе жила моя тётя Таня. У неё был большой дом, кровать, диван.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда я поживу у Тани, а ты у себя.

Маме это явно не понравилось.

Но спать на полу ради того, чтобы никого не обидеть, я уже не собиралась.

Так я оказалась у тёти.

Таня в то время и сама болела.

У неё простреливало от поясницы в ногу. Она еле ходила.

Я старалась лишний раз её не напрягать.

Зато у тёти были знакомые.

Дядя когда-то работал в милиции, в городе знали людей, которые могли хотя бы объяснить, куда мне идти и что делать.

А я вообще не представляла российскую систему.

Мне нужно было оформить прописку.

Получить медицинский полис.

И только потом нормально попасть к врачам.

Я думала, это займёт несколько дней.

Заняло почти месяц.

— С заграничным паспортом нельзя.

— Сначала надо внутренний паспорт.

— Надо узнать.

— Завтра позвоним.

— Послезавтра съездим.

Каждый день находилось новое объяснение, почему сегодня ничего сделать невозможно.

А время шло.

Петя звонил из Германии практически каждый день.

— Ну что, Мариш?

— Вроде завтра поедем прописываться.

Следующий день.

— Получилось?

— Нет. Сказали, ещё что-то надо.

— А когда?

— Наверное, завтра.

Через несколько дней я сама уже ненавидела слово «завтра».

Я приехала не паспорт оформлять.

У меня почки отказывали.

Мне нужен был врач.

Но пока я не существовала для системы как положено, до врача ещё надо было добраться.

В конце концов вмешался Миша — брат Пети.

— Да что вы там делаете? — сказал он. — Я её к себе пропишу.

И сделал.

Так у меня наконец появилась прописка.

Потом полис.

И возможность начать обследование.

Денег к этому времени оставалось немного.

Часть на поездку я занимала у мамы.

Что-то дали дети.

Когда переводишь российские цены в евро, сначала всё кажется дешёвым.

Тысяча рублей — примерно десять евро.

Подумаешь.

Только потом тысяча уходит здесь.

Ещё тысяча там.

Дорога.

Документы.

Врач.

Аптека.

Еда.

И деньги заканчиваются с удивительной скоростью.

Я старалась экономить.

У тёти в холодильнике почти ничего не было.

Я однажды открыла и спросила:

— Тань, а ты что ешь вообще?

— Я это не ем.

— А хлеб?

— Не ем.

— Рыбу?

— Не ем.

— Мясо?

— Не ем.

— Селёдку?

— Не ем.

Я посмотрела на неё.

Хотелось спросить, не питается ли она солнечным светом.

Позже поняла, что денег у неё тоже особенно не было. Большую часть зарплаты она тратила на одежду.

Ну и ладно.

Её жизнь.

Я никого не собиралась учить, как тратить собственные деньги.

Продукты покупала сама.

Однажды позвонила мама.

— Мариш, я сейчас к вам собираюсь. Купить что-нибудь?

Я обрадовалась.

На улице был страшный гололёд. Я еле ходила и боялась упасть.

— Мам, купи мне два кусочка медовика.

Я очень люблю медовик.

— Только два. Больше ничего не надо.

Один кусочек стоил примерно сто десять или сто двадцать рублей.

Я решила, что два кусочка растяну на несколько дней.

Мама пришла с пакетами.

Достала медовик.

Потом большой меренговый торт.

Ещё что-то.

Я посмотрела.

— Мам, а это зачем?

— Купила.

— Я же только медовик просила.

— Ну будешь есть.

Меренговые торты я вообще не люблю. Для меня они настолько сладкие, что после одного куска хочется съесть ложку соли.

Хотя соль мне как раз было нельзя.

Я достала деньги.

— Медовик сколько стоил?

— По сто двадцать.

Отсчитала двести сорок рублей.

Мама посмотрела:

— Нет, этого мало.

— Почему?

— Я же ещё всё остальное купила. С тебя тысяча шестьсот.

Я даже не поняла сначала.

— Мам, я ничего этого не просила.

— Ну я же купила. Ты тоже будешь есть.

— Но у меня нет лишних денег.

Начался спор.

В конце концов мама сказала:

— Ладно. Давай тысячу.

Я отдала.

Потом смотрела, как она сама ест меренговый торт.

И мне было неприятно.

Не из-за тысячи.

Тысяча рублей — не состояние.

Просто я попросила маму купить два кусочка торта, потому что сама плохо себя чувствовала.

А в результате заплатила за покупки, которых не просила.

Тогда я ещё не понимала, почему такие мелочи начали так сильно меня задевать.

Наверное, потому что больших сил уже не осталось.

Наконец я попала к врачу.

Принесла все немецкие документы.

Он посмотрел анализы.

Почитал заключения.

Потом сказал:

— Чтобы подтвердить или опровергнуть диагноз, необходимо сделать биопсию почки.

Я сразу ответила:

— Нет.

Он поднял глаза.

— Почему?

— Мне уже делали в Германии.

— К сожалению, придётся повторить.

— А без неё нельзя?

— Нет.

Я сидела и думала.

Именно за этим я сюда и приехала.

Проверить.

Услышать другое мнение.

Получить хоть один шанс на то, что диагноз ошибочный.

Пришлось соглашаться.

Меня положили в больницу.

Это был обычный провинциальный стационар.

Не Москва.

Не огромный современный медицинский центр.

Длинный коридор.

Тусклые стены.

Палата на шесть человек.

Железные кровати с пружинами.

Сверху тоненькие матрасы непонятного цвета.

Постельное бельё было настолько застиранным, что когда-то, наверное, оно было белым, но об этом уже никто не помнил.

Про туалет и душ я лучше промолчу.

Пусть хоть что-то останется за кадром.

Окна почти не открывались.

Воздух стоял.

Я успокаивала себя:

Ты сюда не отдыхать приехала.

Главное — врачи.

С едой возникла отдельная история.

К тому времени я уже давно практически не употребляла соль.

Нефролог в Германии сказал ограничить — я послушалась.

А здесь солёным было почти всё.

Я попросила:

— Можно мне еду без соли? У меня почечная недостаточность.

Мне ответили:

— Врач такого распоряжения не давал.

Я пошла к врачу.

Молодой парень, лет двадцати пяти.

— Я не ем соль.

Он посмотрел:

— Ну?

— Мне нефролог запретил.

— Если вы едите без соли, это ваши проблемы.

Я постояла.

Подождала, вдруг будет продолжение.

Не было.

Вернулась в палату.

Ладно.

Как-нибудь переживу.

Я тогда вообще многое переживала именно так.

Как-нибудь.

Потом наступил день биопсии.

Я увидела аппарат УЗИ и испугалась ещё больше.

Я не специалист по медицинской технике.

Может быть, он работал прекрасно.

Но выглядел так, будто на нём ещё Гагарина перед полётом обследовали.

Я лежала и думала:

Они там вообще мою почку видят?

Биопсия была очень болезненной.

Взяли три кусочка ткани.

Мне их даже показали.

Я посмотрела:

— Этого точно хватит?

— Да.

Ну слава богу.

Теперь оставалось дождаться результата.

Пришло заключение.

Я прочитала:

«Недостаточно биоматериала».

Перечитала.

— Как недостаточно?

— Для полноценного исследования материала не хватило.

— Вы из моей почки три куска достали!

Мне объяснили, что биопсию, возможно, придётся повторить.

И вот тут страх куда-то исчез.

Осталась злость.

— Нет.

— Но…

— Нет. Второй раз здесь вы в мою почку не полезете.

Я приехала в Россию проверить диагноз.

По-моему, проверила уже достаточно.

Через некоторое время врачи сказали:

— Мы согласны с заключением немецких коллег.

Я смотрела на них.

Хотя уже понимала продолжение.

— Функция почек серьёзно нарушена. Вам потребуется диализ.

Всё.

Никакого чуда.

Я прилетела за тысячи километров.

Почти месяц ждала документы.

Лежала в больнице.

Пережила вторую биопсию.

И услышала то же самое.

Немецкие врачи не ошиблись.

Почки не собирались выздоравливать только потому, что я очень этого хотела.

После больницы я вернулась к тёте.

Легла.

И практически две недели не вставала.

Не потому, что решила себя жалеть.

У меня просто не было сил.

Иногда тяжело было даже сидеть.

Петя звонил.

— Как ты, Мариш?

— Нормально.

— Точно?

— Точно.

Я врала.

Мне было совсем не нормально.

Но если бы я сказала правду, пришлось бы самой её услышать.

Мама за тот месяц приходила к тёте всего два или три раза.

Она почти постоянно была в наушниках.

Слушала любовные романы.

В самолёте.

В машине.

На улице.

Я что-нибудь говорю:

— Мам.

— Что?

— Сними наушник.

Снимала.

— Что ты сказала?

Я повторяла.

Через минуту наушник возвращался.

Однажды мы вышли погулять.

Шёл снег.

Большими хлопьями.

Было довольно тепло и очень красиво.

Я остановилась.

— Мам, посмотри.

— Что?

— Наушники сними.

Она сняла.

— Посмотри, какая красота.

Мама оглянулась.

— Я эту красоту тысячу раз видела.

И снова вставила наушники.

Я смотрела на неё и вспоминала, как раньше именно она могла сказать мне:

— Мариш, посмотри, как красиво.

Теперь рядом была та же мама.

Но я почему-то всё чаще её не узнавала.

Подошла дата её обратного билета.

Маме мы сразу покупали билет туда и обратно.

Себе я взяла только в одну сторону, потому что не знала, сколько продлятся обследования.

Она сказала:

— Мариша, поехали со мной.

— Я пока не могу.

— Почему?

— Мам, я не отдыхать сюда приехала. Мне надо закончить с врачами.

— Тебя-то потом на машине повезут.

— Да.

— А я, старая женщина, одна должна добираться?

Ей было около шестидесяти пяти.

Она была вполне бодрой и этот маршрут знала.

— Мам, ты спокойно доедешь поездом до Москвы. Потом самолёт. Ты много раз так ездила.

— А если я заблужусь?

— Спросишь у людей. У тебя язык есть.

Она разозлилась.

Пошли слова.

Что я подлая.

Неблагодарная.

Что бросаю мать.

Я слушала.

Потом сказала:

— Мам, мне кажется, тебе надо лечиться. С тобой что-то происходит.

Она ответила:

— Да чего ты мучаешься? Иди сделай себе диализ — и поехали.

Я замолчала.

Для неё это звучало так просто.

Сделай себе диализ.

Как будто сходи подстриги волосы.

Купи хлеб.

Сдай анализ.

А для меня диализ был самым страшным словом на свете.

Я ещё не знала, что через несколько лет буду спокойно делать его четыре раза в день и путешествовать.

Тогда мне казалось, что после первого диализа моя прежняя жизнь закончится окончательно.

Мама уехала.

И когда она уехала, я почувствовала облегчение.

Мне даже самой было стыдно это признать.

Но впервые за месяц стало тихо.

Оставался один вопрос, который не давал мне покоя.

Группа крови.

Я помнила немецкий Mutterpass.

Там стояла вторая.

Мама говорила — первая.

Теперь я решила не спрашивать никого.

Просто пошла и сдала кровь.

Получила результат.

Вторая группа.

Та же самая, что была записана в Германии.

Я позвонила маме.

— Мам, у меня вторая группа крови.

— Нет.

— Что «нет»?

— У тебя первая.

— Я только что получила анализ. Здесь, в России.

— Они ошиблись.

— Мам, немецкие врачи написали вторую. Российские врачи написали вторую.

— Всё равно у тебя первая.

Я больше не спорила.

Положила трубку.

Передо мной лежала бумага.

Вторая группа у меня.

Вторая у мамы.

Вторая у Серёжи.

Вторая у Миши.

И в голове снова прозвучало:

«И твои сто тысяч мне на хрен не нужны».

Я набрала старшего брата.

— Миш, привет.

— Привет, Мариш.

— Мне надо тебе кое-что рассказать.

Я рассказала всё.

Про Mutterpass.

Про мамину историю с Тернополем.

Про анализ в России.

Про то, что она всё равно продолжает говорить, будто у меня первая группа.

А потом впервые произнесла вслух то, чего сама боялась:

— Миш, мне кажется, мама специально говорила мне неправильную группу крови, чтобы я не спрашивала у вас почку.

Он замолчал.

Я тоже.

Мне было страшно не от того, что он ответит.

Страшно было от того, что я вообще смогла такое сказать о собственной матери.

Но слова уже прозвучали.

Назад их не заберёшь.

И с этого момента поездка в Россию перестала быть только поиском другого диагноза.

Я получила ответ на вопрос о почках.

Но вместо него привезла домой гораздо более тяжёлый вопрос.

Кому из близких я вообще могу верить?

Глава 4 Мама

После моего разговора Миша позвонил маме.

Я при этом не присутствовала и не знаю, что именно они друг другу сказали.

Но очень скоро мама написала мне.

Сообщение было длинным и злым. Из всего текста я особенно хорошо запомнила одну фразу:

— Из-за того, что ты смертельно больна, ты теперь тянешь на дно и меня.

Я перечитала.

Потом ещё раз.

Странная вещь — слова.

Иногда человек пишет целую страницу, а в памяти остаётся одно предложение.

Из-за того, что ты смертельно больна.

Будто я сделала это специально.

Как будто однажды утром проснулась и решила:

А не заболеть ли мне так, чтобы заодно испортить жизнь всей семье?

Я переслала сообщение Пете.

Он прочитал.

И сорвался.

До этого Петя долго наблюдал за всем со стороны.

Серёжа.

Сто тысяч.

Россия.

Группа крови.

Мои бесконечные попытки оправдать маму.

Наверное, в какой-то момент у него просто закончилось терпение.

Он начал писать ей.

Очень жёстко.

Там были слова, которыми я не горжусь и которые не хочу повторять полностью. Он называл её сукой, свиньёй, спрашивал, как можно так поступать с собственной дочерью.

Петя был в ярости.

Но среди всей этой ярости написал одну фразу:

— Мариша ничего этого знать не должна.

Он не хотел, чтобы я читала их переписку.

Мне нельзя было лишний раз нервничать.

Он хотел разобраться сам.

Мама сделала иначе.

Она скопировала его сообщения.

Все.

И отправила мне.

Я открыла.

Сначала даже не поняла, что читаю.

Страшные слова.

Оскорбления.

Какая-то семейная война.

Потом дошло.

Это Петина переписка с мамой.

Когда он узнал, что она всё мне переслала, сказал:

— Мариш, не читай.

— Поздно.

— Я специально не хотел тебе это показывать. Это вообще не для тебя.

Я уже всё прочитала.

И сидела с телефоном в руках.

Зачем мама отправила мне это?

Чтобы показать, какой у меня ужасный муж?

Чтобы я поссорилась теперь ещё и с ним?

Чтобы мне стало больно?

Не знаю.

Я не умею залезать людям в голову.

Но одно я знала точно.

Муж, который был в бешенстве, подумал:

Мариша не должна этого знать.

Мама, которая прекрасно знала, насколько я больна, решила:

должна.

Наверное, со стороны может показаться, что наши отношения разрушились из-за почки.

Нет.

Мама не должна была отдавать мне почку.

Она и не могла — у неё диабет.

Братья тоже не обязаны были становиться донорами.

Я сейчас это прекрасно понимаю.

Человек имеет право сказать:

— Нет. Я боюсь.

И всё.

Этого достаточно.

Меня сломали не отказы.

Меня сломало другое.

Я перестала понимать, где правда.

И когда это произошло, начала вспоминать вещи, которым раньше почему-то не придавала значения.

Когда я впервые лежала в немецкой больнице, мама приходила почти каждый день.

Я тогда только узнала про двадцать процентов.

Мне было страшно.

Она садилась возле меня:

— Мариш, ну чего ты так переживаешь? Вот у меня почки болят — знаешь как?

Я сразу забывала о себе.

— Мам, а что у тебя?

— Ой, не знаю. Надо к урологу сходить. Я когда-то упала, у меня теперь вроде одна почка ниже, другая выше.

— Так сходи к врачу.

— Да я даже не знаю, смогу ли тебе свою почку отдать.

— Мам, мне не нужна твоя почка. У тебя диабет. Тебя всё равно донором не возьмут.

На следующий день она приходила снова.

И всё повторялось.

Мне плохо.

Но маме тоже плохо.

У меня почки работают на двадцать процентов.

Но у мамы что-то болит.

И вместо того чтобы бояться за себя, я начинала переживать за неё.

Потому что это мама.

Для меня это слово всегда значило больше, чем просто родство.

Наверное, всю жизнь я пыталась доказать, что я хорошая дочь.

Что меня можно любить.

Если мама сердится — значит, я что-то сделала неправильно.

Если мама обиделась — надо первой мириться.

Если маме плохо — надо её пожалеть.

Мне понадобилось почти потерять собственное здоровье, чтобы однажды задать себе очень простой вопрос:

А кто в это время жалеет меня?

Однажды мама пришла в больницу вместе с Серёжей.

Это было ещё до его страшного вечернего звонка.

Я тогда ещё могла шутить.

— Ну всё, Серёж, придётся тебе мне почку отдавать.

Он сразу:

— А почему я? У тебя муж есть.

— Потому что ты мой брат. Там же совместимость нужна, группа крови и ещё куча всего.

В этот момент пришла моя подруга Юлька.

Села рядом.

Мы разговаривали.

И мама опять начала:

— Ой, Мариша, мне так плохо. Мне самой надо к врачу. Почки…

Юля сначала молчала.

Слушала.

Потом не выдержала:

— Тётя Фрося, вам не стыдно?

Мама удивилась:

— А что я такого сказала?

— Вы пришли к Марише в больницу. У вашей дочери почки отказывают. Она не знает, что с ней будет. А вы сидите возле неё и рассказываете, как плохо вам.

— Юля, ты меня неправильно поняла.

— Да что тут неправильно понимать? Она сидит, дурочка, вас жалеет. Ей маму жалко. А вам её не жалко?

Я сидела красная.

Мне было неловко.

За Юлю.

Представляете?

Не за маму.

Не за себя.

За подругу, которая посмела так разговаривать с моей матерью.

Сейчас я понимаю: Юля просто сделала то, чего я сама тогда не умела.

Защитила меня.

После выписки мама прислала мне голосовое сообщение.

Голос у неё был взволнованный.

Даже весёлый.

— Ой, Мариша, ты представляешь! Мне герр Петтерсон позвонил!

Это был наш семейный врач.

— Говорит: «Фрося Михайловна, срочно приходите!» Я бегу туда, у меня коленки подгибаются. Думаю: всё, наверное, помираю!

Я слушала.

Мама продолжала:

— Прихожу, а он говорит: «Почему вы мне не сказали, что у вас почки отказывают? Почему не сказали, что лежали в больнице?»

Оказалось, где-то перепутали информацию.

Речь шла не о маме.

Обо мне.

Мама спросила врача:

— А я ничем не болею?

Он ответил:

— Нет, с вами всё нормально. Но ваша дочь очень серьёзно больна. Она даже может умереть.

И мама, рассказывая это мне, засмеялась:

— Ты представляешь, Мариш, как я обосралась! Оказывается, не я болею, а ты!

Я выключила сообщение.

Посидела.

Потом включила снова.

Наверное, надеялась, что неправильно услышала.

Нет.

Всё правильно.

Оказывается, не я. Ты.

Я записала ей ответ.

Длинный.

Злой.

Наговорила всё, что думала.

Потом прослушала.

И стёрла.

Не отправила.

Потому что вдруг поняла: бесполезно.

Если человек сам не слышит жестокости собственных слов, я не смогу объяснить её криком.

В России произошёл ещё один эпизод.

Нас пригласили родственники.

За столом сидели тётки, дядьки, мама.

Разговор снова зашёл о моей болезни.

И мама громко сказала:

— Вот завтра пойду к урологу. Пусть меня обследуют. Я Марише свою почку отдам.

Я сразу ответила:

— Мам, у тебя диабет.

— Ну и что?

— Тебя донором не возьмут.

— И с диабетом живут. И с одной почкой живут. Ничего страшного. Я дочери отдам.

Родственники слушали.

Я тоже.

Тогда я ещё хотела верить, что она говорит искренне.

Позже стала вспоминать этот разговор совсем иначе.

Мне начало казаться, что перед родственниками мама хотела показать, насколько она готова пожертвовать собой ради дочери.

Может быть, я ошибаюсь.

Я не знаю, что было у неё в голове.

Поэтому не буду писать, что это точно был спектакль.

Скажу только честно:

мне он таким показался.

После России наши отношения практически закончились.

А родственники начали звонить.

— Мариш, ты должна помириться с мамой.

— Почему я?

— Потому что это мать.

Вот главный аргумент.

Это мать.

Как будто эти два слова автоматически отменяют всё остальное.

— А со мной так поступать можно?

— Она переживает.

— А я не переживаю?

— Ну ты тоже…

— Тогда почему извиняться должна я?

— Всё равно это мать.

Иногда мне казалось, что от меня ждут какого-то ритуала.

Прийти.

Встать на колени.

Поцеловать ноги.

Сказать:

— Мамочка, прости меня. Я больше так не буду.

Только я никак не могла понять:

что именно я больше не должна делать?

Болеть?

Задавать вопросы?

Замечать противоречия?

Рассказывать, что мне больно?

Впервые в жизни я сказала:

— Нет.

Просто нет.

Прошёл примерно год.

Однажды позвонила тётя Таня.

Поговорили.

А потом она сказала:

— Мариш, ты зря на маму из-за группы крови обижаешься.

— Почему?

— Потому что группа крови может меняться.

Я подумала, что ослышалась.

— Как это?

— Вот Вика пошла рожать — у неё была третья положительная. Вышла из роддома — стала четвёртая положительная. Потом опять пошла рожать — вообще первая.

Я молчала.

Таня продолжала совершенно серьёзно:

— Видишь? Группа крови туда-сюда прыгает. Поэтому у тебя раньше первая была, а потом стала вторая. Не надо маму обвинять.

Раньше я бы начала спорить.

Нашла бы медицинские статьи.

Позвонила врачу.

Показала Mutterpass.

Российский анализ.

Доказала бы.

А тут вдруг не захотелось.

— Хорошо, Тань.

— Вот и хорошо.

Мы попрощались.

Я положила телефон.

И даже засмеялась.

Ну хорошо.

Пусть прыгает.

Сегодня первая.

Завтра вторая.

По праздникам четвёртая.

Мне уже было всё равно.

Не потому, что я согласилась.

Просто я наконец поняла, что не обязана всю жизнь доказывать очевидное людям, которым оно не нужно.

Через полгода после России я ещё раз спросила Мишу:

— Ну что? Ты решил насчёт почки?

Он начал рассказывать про Кавказ.

Как ходил в горы с проводником.

Как ему нравится путешествовать.

Подниматься.

Смотреть мир.

А потом сказал:

— Знаешь, Мариш, а как я с одной почкой буду по горам лазить?

Я молчала.

— Ты извини, но моя жизнь мне дороже.

Вот и всё.

Второй брат тоже сказал «нет».

Но на этот раз мои крылья не упали.

Их уже не было.

Я просто ответила:

— Хорошо, Миш. Я поняла.

И действительно поняла.

Его жизнь ему дороже.

Моя — мне.

Значит, каждый будет спасать свою.

Наверное, именно тогда я окончательно перестала ждать, что кто-нибудь из родственников спасёт меня.

И, как ни странно, после этого стало немного легче.

Глава 5 Родные Люди

Я не хочу, чтобы после предыдущей главы у читателя сложилось впечатление, будто Миша был плохим человеком.

В жизни вообще редко бывает так удобно.

Вот хороший.

Вот плохой.

Вот этот всегда спасает.

А этот всегда предаёт.

С настоящими людьми всё гораздо сложнее.

Миша отказался отдать мне почку.

Да.

Сказал:

— Моя жизнь мне дороже.

Это тоже правда.

Но была и другая история.

И её я тоже должна рассказать.

Когда мы с Петей покупали дом, я очень боялась.

Дом нам нравился.

Я уже представляла, что мы там сделаем, как всё переделаем, как будем жить.

Но денег было впритык.

Я сказала маме:

— Мам, я боюсь, что мы не потянем.

— Да что ты переживаешь? Берите.

— А если денег не хватит?

— Я помогу.

Я переспросила:

— Точно?

— Конечно. Если не хватит заплатить рабочим, я дам деньги. Даже не думай об этом.

Она сказала это не наедине.

Рядом были Петя.

Мои дети.

Света.

Вова.

Все слышали.

Поэтому я успокоилась.

Есть запасной вариант.

Если совсем прижмёт, мама поможет.

Мы купили дом.

И дом немедленно начал объяснять нам, насколько наивными людьми мы были.

Там одно.

Здесь другое.

Рабочие.

Материалы.

Переделки.

Дополнительные расходы.

Деньги исчезали так быстро, будто в доме была отдельная комната, в которой их просто сжигали.

И однажды наступил тот самый момент.

Рабочим надо платить.

А у нас не хватает трёх тысяч евро.

Не через месяц.

Сейчас.

Я позвонила маме.

— Мам, помнишь, ты говорила, что если нам с домом не хватит, ты поможешь?

— Ну?

— Нам срочно нужны три тысячи. Рабочим надо заплатить.

— У меня нет денег.

Я сначала решила, что неправильно поняла.

— В смысле?

— Денег нет.

— Мам, ты же обещала.

— Ничего я тебе не обещала.

— Как не обещала?

— Вот так.

— Мам, при этом Петя был. Дети. Все слышали.

— Не знаю. Не помню.

Я сидела с телефоном и не понимала, что делать.

Можно спорить сколько угодно.

Рабочим от этого деньги не появятся.

Через какое-то время Света сказала:

— Мам, я тебе не хотела говорить…

— Что?

— Бабушка недавно новый планшет купила. И телевизор. И стиральную машину. Ещё что-то.

Я прикинула сумму.

Примерно те деньги, на которые мы рассчитывали.

Я снова позвонила маме.

— Мам, ты деньги потратила?

Она сразу разозлилась:

— А я что, должна перед тобой отчитываться?

— Нет. Не должна. Это твои деньги.

И это была правда.

Она имела полное право купить хоть десять телевизоров.

— Просто ты сама сказала нам брать дом. Сказала, что если не хватит, поможешь.

— Ничего я не говорила.

— Все слышали.

— Я не помню.

На этом разговор закончился.

А проблема осталась.

Три тысячи.

Я позвонила Мише.

— Миш, у меня неприятность.

Рассказала.

Он спросил:

— Сколько надо?

— Три тысячи.

— Хорошо.

— Только сразу предупреждаю: быстро не отдам. Может, через полгода. Может, через год.

— Ничего. Вернёшь, когда сможешь.

Он дал мне деньги.

Без лекций.

Без:

— А зачем вы такой дом покупали?

Без:

— Сами виноваты.

Просто дал.

И в тот момент очень нас выручил.

Это тоже мой брат.

Потом заболела я.

Перестала нормально работать.

Наш бюджет сильно сократился.

А долг остался.

Я помнила.

Когда могла, отдавала.

Сто евро.

Потом двести.

Ещё немного.

Мне хотелось рассчитаться.

После всех семейных событий это стало почти навязчивой идеей.

Я решила:

верну всё до последнего евро.

И тогда между нами ничего не останется.

Ни долга.

Ни обязанности.

Ни повода когда-нибудь услышать:

— А помнишь, кто тебе помог?

Я хотела вернуть деньги и, если отношения окончательно разрушатся, уйти с чистыми руками.

Наверное, мне было очень больно, если я думала именно так.

Однажды Миша пришёл и сказал:

— Мариш, не надо мне больше отдавать.

— Что?

— Деньги.

— Какие?

— Три тысячи.

— В смысле не надо?

— Я тебе их дарю.

Я даже не сразу нашлась.

— Миш, я верну.

— Не надо. Всё.

И вот что мне теперь с этим человеком делать?

Он отказался от почки.

Сказал:

— Моя жизнь мне дороже.

А здесь просто взял и простил долг.

Три тысячи евро.

Это не десять рублей.

Хороший поступок?

Конечно.

Я благодарна ему?

Да.

До сих пор.

И именно поэтому я не хочу писать эту историю так, будто вокруг меня были одни чудовища, а я одна стояла вся в белом.

Нет.

Люди сложные.

И я сложная.

Сегодня человек спасает тебя из одной беды.

Завтра причиняет другую.

Потом снова помогает.

Так устроена жизнь.

Прошёл примерно год.

Однажды Миша позвонил.

— Мариш, привет.

— Привет.

— Как дела?

— Да всё по-старому.

Поговорили немного.

Потом он спросил:

— Можно я к тебе зайду?

Я задумалась.

С мамой я уже не общалась.

С Серёжей тоже.

С отчимом отношения закончились.

Мне совершенно не хотелось потерять ещё и Мишу.

В конце концов, он не обязан был отдавать мне почку.

И он действительно когда-то нас выручил.

— Приходи.

К тому времени мы с Петей уже очень много сделали в доме.

Я его обожаю.

Этот дом вообще стал для меня отдушиной.

Мы столько с ним намучились, столько переделывали, столько денег и сил туда вложили, что он постепенно перестал быть просто недвижимостью.

Он стал нашим.

Особенно люблю вид из окна.

Внизу городок.

Дальше горы.

В хорошую погоду можно стоять и смотреть бесконечно.

Миша пришёл.

Сначала поговорили нормально.

Потом он начал спрашивать:

— А ты таблетки пьёшь?

— Какие?

— Те, которые тебе в России выписали.

— Нет.

— Почему?

— Миш, я тебе уже рассказывала. Немецкие врачи сказали, что в моей ситуации они не помогут.

— А какие сейчас принимаешь?

Я посмотрела на него.

— Зачем тебе?

— Да просто интересно.

Потом ещё вопросы.

Анализы.

Врачи.

Лечение.

Российские таблетки опять.

Я уже много раз ему всё это объясняла.

И постепенно у меня появилось неприятное ощущение.

Как будто меня расспрашивают.

Не:

— Как ты себя чувствуешь?

А:

— Докладывай.

Возможно, я была несправедлива.

Может быть, брат действительно просто интересовался моим здоровьем.

Но доверие между нами к тому времени было настолько повреждено, что обычные вопросы начали звучать подозрительно.

Мне казалось:

Мама его попросила.

Сейчас он всё узнает и потом ей расскажет.

Доказательств у меня не было.

Поэтому я не могу сказать, что так и было.

Но чувствовала именно это.

Миша подошёл к окну.

Посмотрел.

— Ничего себе.

— Что?

— Я не знал, что у тебя такой шикарный вид.

Я улыбнулась.

— Теперь знаешь.

Он ещё немного постоял.

— Я вообще не ожидал, что у вас здесь так классно будет.

Фраза совершенно обычная.

Наверное, даже комплимент.

Но меня задело.

— А что, у меня не должно быть классно?

Он повернулся.

— Да я не это имел в виду.

— А что?

— Просто не ожидал.

Я замолчала.

Наверное, проблема была уже не в том, что говорил Миша.

Проблема была в том, что я больше не могла слушать его спокойно.

Между нами лежало слишком много всего.

Почка.

Мама.

Россия.

Группа крови.

Наши разговоры.

Мои подозрения.

Его отказ.

И даже хорошие поступки уже не могли сделать вид, что всего остального не было.

Когда он ушёл, я подошла к окну.

Посмотрела на горы.

На город.

На наш дом.

И подумала, насколько устала.

Не от Миши конкретно.

От необходимости постоянно разгадывать родственников.

Что он имел в виду?

Почему она это сказала?

Кто кому позвонил?

Кто кому что рассказал?

Кто на чьей стороне?

Кто прав?

Я больше не хотела.

Если ты приходишь ко мне как брат — приходи.

Пей кофе.

Рассказывай про свои горы.

Смейся.

Спроси, как я.

Но я не хочу после твоего ухода сидеть и думать, зачем ты приходил.

Миша ушёл.

Мы не поссорились.

Никто не кричал.

Не было последней страшной фразы.

Просто закрылась дверь.

И мне впервые не захотелось её открыть.

Позже я поняла одну важную вещь.

Можно быть благодарной человеку и больше не хотеть с ним близких отношений.

Одно другому не мешает.

Миша помог нам с деньгами.

Потом простил долг.

Я этого никогда не забуду.

Но благодарность — это не пожизненный договор.

Она не заставляет меня делать вид, что между нами всё хорошо.

Я могу сказать:

— Спасибо тебе за то, что ты сделал.

И одновременно:

— Мне больше некомфортно рядом с тобой.

Раньше я так не умела.

Мне казалось, если человек хоть раз сделал тебе добро, ты обязан терпеть всё остальное.

Теперь не кажется.

Деньги можно вернуть.

Добро можно помнить.

А доверие иногда не возвращается.

Как ни старайся.

Глава 6 Домой

Когда все обследования в России закончились и мне стало немного легче, я купила билет в Германию.

Домой.

Какое всё-таки хорошее слово.

Я летела в Россию с надеждой, что там мне скажут: немецкие врачи ошиблись. Что никакого диализа не нужно. Что почки можно вылечить таблетками и я вернусь к прежней жизни.

Не получилось.

Я возвращалась без новой почки, без чудесного лекарства и с тем же диагнозом.

Но теперь хотя бы перестала сомневаться.

Почки действительно отказывали.

Мне действительно предстоял диализ.

Оставалось понять, как с этим жить.

Петя встретил меня в аэропорту.

Я увидела его и вдруг почувствовала, насколько сильно соскучилась.

Он подошёл, обнял меня и сказал:

— Всё. Я тебя больше никуда не отпущу.

Я уткнулась ему в плечо.

И впервые за долгое время мне не хотелось быть сильной.

В России я всё время что-то решала.

Документы.

Врачи.

Больница.

Деньги.

Родственники.

Мама.

Группа крови.

А сейчас можно было просто стоять.

Петя держал меня.

Я сказала:

— Наверное, я долго без почки не проживу.

— Проживёшь.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю.

— Мне диализ нужен.

— Значит, будет диализ.

— Петь, я его боюсь.

Он обнял меня ещё крепче.

— Мы прорвёмся, Мариш.

— А если нет?

— Прорвёмся.

Вот такой у моего мужа был медицинский прогноз.

Никаких анализов.

Никакой научной базы.

Просто:

прорвёмся.

И почему-то я ему поверила.

Дома меня ждали Светочка и Вовочка.

Мои дети.

Им тогда было двадцать пять и двадцать шесть.

Совсем молодые.

Они обрадовались, что мама вернулась.

Мы сели разговаривать.

Я рассказала про больницу.

Про биопсию.

Про российских врачей.

Про то, что диагноз подтвердился.

И про почку.

Света сказала:

— Мам, если долго не найдётся донор, я обследуюсь.

Я посмотрела на неё.

— Зачем?

Она даже удивилась:

— Как зачем? Если подойду, дам тебе почку.

Вова сразу:

— Я тоже.

Вот тут я посмотрела уже на него.

Сын ужасно боится крови.

Больницы не любит.

Уколы не любит.

Если можно не смотреть на иголку — он не посмотрит.

А теперь сидит передо мной и совершенно серьёзно говорит:

— Если надо, мам, я дам.

У меня внутри всё перевернулось.

Когда я просила братьев, мне казалось:

у человека две почки.

С одной можно жить.

Почему бы не помочь?

А теперь передо мной сидели мои дети.

И всё вдруг стало совсем не просто.

Им двадцать пять и двадцать шесть.

У них впереди целая жизнь.

Я сказала:

— Нет.

— Мам…

— Нет. Пока я могу ждать донорский орган, я буду ждать.

— А если долго?

— Тогда будем думать.

Мне было невероятно важно знать, что они готовы.

Но брать у них почку я не хотела.

Именно тогда я, наверное, впервые до конца поняла, насколько огромная вещь — живое донорство.

Здоровый человек ложится на операционный стол не ради себя.

Ради тебя.

Он ничего не получает взамен, кроме шрама, восстановления и знания, что спас другого человека.

Не каждый способен.

И никто не обязан.

После возвращения снова начались врачи.

Анализы.

Контроль.

Нефролог.

Так в моей жизни окончательно появился герр Адамс.

Для меня он самый лучший врач на свете.

Наверняка где-нибудь есть ещё прекрасные специалисты.

Пусть.

Мой — лучший.

Есть врачи, рядом с которыми ты чувствуешь себя набором анализов.

Креатинин такой-то.

Функция такая-то.

Пациент номер такой-то.

А есть врач, который сначала видит человека.

Герр Адамс был именно таким.

Он не обещал чудес.

Не говорил:

— Всё будет хорошо,

если не знал, что всё будет хорошо.

Если анализ плохой — говорил.

Если надо что-то менять — объяснял.

Если я не понимала — объяснял ещё раз.

И постепенно рядом с ним страшные слова становились просто медицинскими словами.

Даже слово «диализ».

Вообще мне очень повезло с диализным центром.

Врачи.

Медсёстры.

Люди, которых я сначала совершенно не знала.

Потом начала узнавать.

Кто строгий.

Кто весёлый.

Кто может пошутить.

Кто посмотрит на тебя так, что сразу понимаешь: сейчас получишь за то, что опять что-нибудь сделала не по правилам.

Со временем они стали частью моей жизни.

Если дома было много яблок, я могла спросить:

— Девчонки, вам яблоки нужны?

— Конечно!

Приносила.

Груши.

Варенье.

Помидоры в собственном соку.

Не потому, что медицинским работникам надо что-то дарить.

Я вообще ничего специально не покупала.

Просто делилась тем, что росло у меня дома.

Так делятся с людьми, которых любят.

И однажды я поймала себя на мысли:

люди, с которыми у меня нет ни одной общей капли крови, знают, как я себя чувствую, лучше многих родственников.

Странно.

Но мне уже не было от этого грустно.

Диализ я всё равно пыталась отодвинуть.

Ещё немного.

Ещё один анализ.

Может, показатели стабилизируются.

Может, почки продержатся.

Может…

Человек очень любит слово «может», когда врач говорит «надо».

Но однажды «может» закончилось.

Герр Адамс сказал:

— Пора.

Я знала два варианта.

Гемодиализ.

Тот самый страшный аппарат, который я видела в своей голове.

Кровь выходит из тела, проходит через машину, возвращается обратно.

Несколько часов.

Несколько раз в неделю.

И перитонеальный диализ.

Мне объяснили, что можно использовать брюшину как естественную мембрану. В живот устанавливают катетер, через него вводится специальный раствор, который помогает очищать организм.

Я слушала.

Потом спросила:

— А третий вариант есть?

Нет.

Третьего не было.

Я выбрала перитонеальный диализ.

Когда мне установили катетер, я долго боялась на него смотреть.

Потом всё-таки посмотрела.

Из живота торчала трубка.

Моя.

Теперь она принадлежала мне.

Я осторожно потрогала её.

И первая мысль была даже не про диализ.

Как я теперь вообще буду жить?

Как мыться?

Как спать?

Как одеваться?

Как носить брюки?

Как раздеться перед мужем?

Как смотреть на себя в зеркало и не видеть сначала эту трубку?

Для врача это просто катетер.

Для пациента — новое тело.

Тело, которого вчера у тебя не было.

И его тоже надо принять.

Первый обмен я делала так, будто обезвреживала бомбу.

Вымыть руки.

Ещё раз.

Обработать.

Не коснуться.

Проверить.

Подсоединить.

Снова проверить.

Мне казалось, что бактерии сидят вокруг и только ждут:

Ну давай, Мариша. Ошибись.

Я ужасно боялась перитонита.

Боялась сделать что-то неправильно.

Каждое движение проверяла несколько раз.

Потом был второй обмен.

Третий.

Десятый.

Сотый.

И постепенно то, что сначала выглядело почти как медицинская операция, стало частью обычного дня.

Четыре раза в сутки.

Каждый день.

Без выходных.

Без:

— Сегодня не хочется.

Почкам всё равно, какое у меня настроение.

А потом произошло удивительное.

Я не умерла.

Сейчас звучит смешно.

Но я действительно именно этого ожидала.

Мне казалось:

вот начнётся диализ — и всё.

Конец.

А наступило следующее утро.

Я сделала обмен.

Приготовила завтрак.

Потом ещё один.

Поругалась с Петей из-за какой-то ерунды.

Позвонила детям.

Погладила кошку.

Легла спать.

На следующий день снова проснулась.

Потом прошла неделя.

Месяц.

Полгода.

Я всё ещё была здесь.

Конечно, жизнь изменилась.

Соль практически исчезла.

Я уже несколько лет готовлю без неё.

Поначалу Петя возмущался:

— Мариш, ну это же невозможно есть!

— Солонка на столе.

— Ну можно хоть чуть-чуть в кастрюлю?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я тоже буду есть из этой кастрюли.

Он ворчал.

Потом привык.

Теперь садится.

Пробует.

Берёт солонку.

Досаливает себе.

Всё.

Никакой трагедии.

И вот такие мелочи почему-то трогают меня сильнее громких слов.

Любовь — это не всегда:

— Я ради тебя умру.

Иногда любовь выглядит так:

— Хорошо. Тебе нельзя соль. Я себе потом добавлю.

Хотя селёдку мне жалко.

Очень.

Селёдка — это вообще божественная еда.

С картошечкой.

Лучком.

Ещё сало.

Пиво.

Солёная рыбка.

В общем, всё то, ради чего нормальный человек открывает холодильник, мои почки решили запретить.

Иногда смотрю и думаю:

Ну один кусочек-то что сделает?

Потом вспоминаю врачей.

Закрываю холодильник.

Я не святая.

Мне хочется.

Иногда ужасно.

Но жить мне всё-таки хочется больше.

Со временем диализ перестал занимать всю мою жизнь.

Он просто занял своё место.

Большое.

Иногда неудобное.

Но не всё пространство.

Я готовила.

Занималась домом.

Писала.

Смеялась.

Ездила по делам.

Строила планы.

И однажды спросила Пете:

— Слушай, а как мы теперь вообще путешествовать будем?

Он задумался.

Я ожидала, что он начнёт искать диализные центры.

Гостиницы.

Какие-то специальные программы.

Через некоторое время он сказал:

— Я придумал.

— Что?

— Увидишь.

Потом возле нашего дома появилась старая машина скорой помощи.

Я вышла.

Обошла её.

Посмотрела на Петю.

— Это что?

— Скорая.

— Я вижу, что не трактор. Зачем ты её купил?

— Для тебя.

Я посмотрела сначала на машину.

Потом на мужа.

— Петь, ты решил, что раз я больная, мне теперь личная скорая положена?

Он засмеялся.

— Подожди.

И я подождала.

Потому что за годы жизни с этим человеком уже знала:

если Петя покупает старую скорую помощь и говорит «подожди», лучше действительно подождать.

Обычно потом происходит что-нибудь совершенно ненормальное.

На этот раз ненормальное должно было вернуть мне свободу.

Глава 7 Море

Петя переделывал старую скорую постепенно.

Что-то снимал.

Что-то устанавливал.

Мерил.

Передумывал.

Переделывал снова.

Я периодически заглядывала:

— А это зачем?

— Потом увидишь.

— А здесь что будет?

— Мариш, дай сделать.

В конце концов он позвал меня.

— Иди смотри.

Я залезла внутрь.

Теперь там было место для растворов, расходных материалов и всего, что мне требовалось для обмена.

Главное — я могла спокойно делать диализ прямо в машине.

В чистом, подготовленном месте.

Я огляделась.

— Петь, ты мне что, диализную машину сделал?

— Ну.

Он произнёс это так, будто прикрутил новую полочку на кухне.

Я засмеялась.

— У нормальных людей автодом.

— У тебя тоже автодом.

— Это скорая помощь.

— Зато тематично.

И вот за это я его люблю.

До болезни мы могли просто собраться и поехать.

Теперь любая поездка требовала подготовки.

Здоровый человек кладёт в чемодан одежду, зубную щётку и думает, не забыл ли зарядку.

Я собирала с собой небольшой филиал диализного центра.

Растворы.

Расходники.

Повязки.

Средства для обработки.

Запас.

И обязательно запас на случай, если с первым запасом что-нибудь случится.

Потому что забыть любимую кофточку неприятно.

Забыть то, без чего ты не сможешь сделать диализ, — уже совсем другая история.

Но всё это можно было взять с собой.

А значит, можно было ехать.

И мы поехали в Италию.

Я почти три года не купалась в море.

Не просто не была на море.

Именно не купалась.

Катетер в животе полностью меняет отношение к воде.

Раньше увидела море — разделась и побежала.

Теперь сначала думаешь:

Катетер.

Повязка.

Инфекция.

Перитонит.

В диализном центре мне объяснили правила и риски. Я знала, что к стерильности надо относиться серьёзно.

И всё равно хотела купаться.

Не ноги помочить.

Не посидеть на берегу.

Я хотела войти в море целиком.

Поэтому начала готовиться заранее.

Я полезла в интернет и купила, наверное, всё, что нашла для защиты катетера.

Вот это выглядит полезно — беру.

Вот ещё специальная штука — тоже.

Это водонепроницаемое?

В корзину.

В итоге половина покупок оказалась совершенно ненужной.

Но я нашла специальную липкую плёнку.

Купила сразу три метра.

Три метра!

Думала, мне её до пенсии хватит.

Примерно первый метр я уничтожила ещё дома.

Эта зараза совершенно не собиралась клеиться так, как я себе представляла.

Она липла к пальцам.

К самой себе.

Сворачивалась.

Мялась.

Я пыталась расправить — становилось ещё хуже.

— Петь!

— Что?

— Иди сюда!

Он пришёл.

Посмотрел на меня.

На плёнку.

Снова на меня.

— А что ты делаешь?

— Клею.

— Это называется «клею»?

— Не умничай.

Отрезала новый кусок.

Попробовала снова.

Опять испортила.

Но сдаваться я не собиралась.

Передо мной было море.

В конце концов я разобралась.

Получилось.

Теперь я была готова.

В Италии до моря от нашего отеля было примерно сто пятьдесят метров.

Всего.

Раньше я прошла бы их и даже не заметила.

В тот день эти сто пятьдесят метров казались дорогой к чему-то очень важному.

Я подготовилась ещё в номере.

Всё обработала.

Аккуратно защитила катетер.

Проверила.

Потом ещё раз.

И ещё.

— Мариш, ты скоро? — спросил Петя.

— Не мешай.

— Я не мешаю.

— Вот и не мешай.

Наконец я решила, что готова.

Мы пошли.

Море было бирюзовым.

Не «голубоватым».

Не «красивым».

Именно бирюзовым.

Я остановилась.

Петя посмотрел:

— Чего стоишь?

— Сейчас пойду.

— Ну иди.

Легко ему говорить.

Я подошла к воде.

Она коснулась ног.

Потом коленей.

Я сделала ещё шаг.

И остановилась.

В голове сразу появился весь диализный центр.

Врачи.

Медсёстры.

Катетер.

Бактерии.

Перитонит.

Все мои страхи решили войти в море вместе со мной.

Я посмотрела на воду.

Ну, Мариша.

Ты же ради этого сюда ехала.

Сделала ещё шаг.

Потом ещё.

И вошла.

Я не могу объяснить здоровому человеку, что я почувствовала.

Наверное, и не надо.

Я просто сидела в море.

Почти час.

Целый час.

Вокруг купались люди.

Дети орали.

Кто-то брызгался.

Кто-то фотографировался.

Кто-то ругался из-за полотенца.

Обычный пляж.

Обычный день.

И я снова была частью этой обычной жизни.

Не смотрела на неё с берега.

Не думала:

Им можно, а мне нельзя.

Мне тоже было можно.

Просто немного по-другому.

Я сидела в этой бирюзовой воде и вдруг вспомнила больницу.

Ту лавку.

Медсестру.

Себя, рыдающую:

— Я скоро умру.

И мне вдруг ужасно захотелось вернуться туда.

Не изменить диагноз.

Не предупредить себя.

Просто сесть рядом.

Та Мариша посмотрела бы на меня опухшими глазами.

— Ты кто?

— Это я.

— Какая ещё я?

— Ты. Через несколько лет.

Она бы посмотрела на катетер.

— Значит, всё-таки диализ?

— Да.

И наверняка снова заплакала бы.

— Ну вот…

А я бы сказала:

— Подожди реветь.

— А что ещё делать?

— Хочешь знать, где ты будешь через несколько лет?

— Где?

— В Италии.

— В больнице?

— Нет.

— Тогда где?

— В море.

Она бы мне не поверила.

Я бы на её месте тоже не поверила.

Но вот я сидела.

В воде.

На диализе.

С катетером.

И живая.

Очень живая.

В какой-то момент мне пришла наглая мысль:

А может, теперь и в бассейн попробовать?

Потом сама себе сказала:

— Нет, Мариша. Не наглей.

Есть ограничения.

Есть рекомендации моего диализного центра.

Есть вещи, которыми рисковать нельзя.

Я слишком долго боролась за возможность нормально жить, чтобы теперь получить перитонит из-за желания доказать самой себе, что мне всё можно.

Не всё.

И это нормально.

Свобода вообще не означает отсутствие правил.

Для меня свобода теперь выглядела иначе.

Я знала свои ограничения.

И училась находить жизнь внутри них.

После Италии что-то во мне изменилось.

До этого я всё ещё делила свою жизнь на настоящую и временную.

Настоящая была раньше.

До болезни.

А теперь — какая-то промежуточная.

Диализ.

Катетер.

Ожидание почки.

Вот получу новую почку — тогда снова начнётся настоящая жизнь.

А потом я сидела вечером рядом с Петей.

Море шумело.

Было тепло.

И подумала:

А что сейчас ненастоящего?

Петя настоящий.

Море настоящее.

Италия настоящая.

Я настоящая.

Даже катетер, зараза, настоящий.

Так почему этот день должен считаться ожиданием?

После Италии появились другие поездки.

Испания.

Норвегия.

Швеция.

Старая скорая ехала с нами.

В ней лежали мои растворы.

Расходники.

Всё необходимое.

Иногда прямо там я делала обмен.

И каждый раз мне становилось немного смешно.

Когда-то я думала, что диализ привяжет меня к одному месту.

А теперь мой диализ путешествовал со мной по Европе.

Нет, я не хочу сказать, что всё стало легко.

Не стало.

Мне надо планировать больше, чем здоровому человеку.

Возить с собой больше.

Следить за собой внимательнее.

У меня есть ограничения.

Бывают дни, когда сил мало.

Бывают моменты, когда всё это ужасно надоедает.

Но жизнь не закончилась.

Она просто стала требовать больше подготовки.

Именно после Италии я перестала говорить:

— Вот когда получу почку…

Раньше эта фраза появлялась постоянно.

Вот получу почку — поедем.

Вот получу почку — станет легче.

Вот получу почку — начну нормально жить.

Теперь я знала:

можно поехать до почки.

Можно увидеть море до почки.

Можно быть счастливой до почки.

Можно жить сейчас.

Я всё ещё стояла в листе ожидания.

Где-то когда-то должен был раздаться звонок.

— Мариша, для вас есть орган.

Я надеялась на него.

Конечно.

Но больше не хотела каждое утро смотреть на телефон и думать:

Сегодня?

Потому что тогда сегодняшний день превращается только в ожидание завтрашнего.

А мне уже было жалко отдавать болезни ещё и время.

Почки она у меня забрала.

Селёдку почти забрала.

Пиво забрала.

Кучу свободы забрала.

Хватит с неё.

Жизнь я ей отдавать не собиралась.

Глава 8 Я начала Писать

Болезнь дала мне много свободного времени.

Звучит почти как подарок.

Только подарок этот я бы с удовольствием вернула вместе с катетером, диализом и всеми анализами.

Но вернуть нельзя.

Значит, надо было как-то с ним жить.

До болезни времени мне всегда не хватало.

Работа.

Дом.

Дети.

Петя.

Покупки.

Ремонт.

Какие-то бесконечные дела.

Я всё время куда-то бежала и многое откладывала на потом.

Когда-нибудь почитаю.

Когда-нибудь отдохну.

Когда-нибудь займусь тем, что действительно нравится.

Теперь этого «когда-нибудь» стало неожиданно много.

И я начала писать.

Сначала стихи.

Потом рассказы.

Повести.

Романы.

Мистику.

Фантастику.

Всё, что я раньше любила читать, теперь начало каким-то образом выходить из моей собственной головы.

Если мне было хорошо — писала.

Если было плохо — тоже.

Если злилась — вообще замечательно.

Я довольно быстро обнаружила, что злость прекрасно превращается в текст.

Вместо того чтобы убить человека, можно убить персонажа.

Очень удобно.

Никакой полиции.

Я никогда не училась на писателя.

Не заканчивала литературный институт.

Не сидела с учебником и не думала, где у меня ямб, где хорей, а где вообще неизвестно что.

Я просто писала так, как слышала внутри.

Иногда получалось хорошо.

Иногда перечитывала и думала:

Господи, кто это написал?

Потом вспоминала:

Я.

Ну ладно.

Удалим.

Напишем заново.

Мне нравился сам процесс.

Можно придумать человека.

Поселить его где угодно.

Отправить на другую планету.

Заставить встретиться с мистикой.

Дать ему вторую жизнь.

В реальности я не могла приказать почкам:

— А ну заработали!

Не могла переписать разговор с Серёжей.

Не могла изменить маму.

Не могла вернуть то, что уже произошло.

А на странице могла всё.

Наверное, поэтому я так втянулась.

Однажды новости особенно сильно задели меня.

Россия.

Украина.

Война.

Бомбёжки.

Смерти.

Я живу в Германии, у меня знакомые из разных стран, и мне совершенно не хотелось превращать свои страницы в место, где люди будут друг друга ненавидеть.

Но внутри всё кипело.

Я написала стихотворение.

Злое.

Резкое.

Такое, каким в тот момент было моё настроение.

Публиковать не стала.

Подумала:

Зачем?

Люди и без меня прекрасно умеют ругаться.

Но Мише отправила.

Просто брату.

— Миш, я стихи начала писать. Посмотри, как тебе?

Он ничего не ответил.

День.

Второй.

Неделя.

Я уже почти забыла, что отправляла.

Примерно через две недели пришло сообщение.

— Ну, задумка понятна.

Хорошо.

Дальше:

— Но мне не понравилось.

Тоже хорошо.

Не понравилось — значит, не понравилось.

Можно было поставить точку.

Но Миша решил, что точка здесь совершенно не нужна.

Он начал объяснять.

Рифма неправильная.

Размер неправильный.

Так стихи не пишут.

Здесь надо иначе.

Там не так.

А потом появилась фраза:

— Вот мама мне рассказывала, как правильно писать стихи.

Я посмотрела на телефон.

Мама.

Ну конечно.

Куда же без неё.

Следом пришла практически инструкция.

Несколько страниц о том, как надо писать стихи.

Я листала.

Листала.

Листала.

И думала:

Миш, я же спросила только, понравилось тебе или нет.

Если бы я хотела узнать правила стихосложения, я бы открыла учебник.

Мне не нужен был экзамен.

Я просто хотела показать брату:

— Смотри, я начала писать.

Наверное, меня задела даже не критика.

Я нормально отношусь к тому, что кому-то мои тексты не нравятся.

Ну не нравятся и не нравятся.

Мне тоже далеко не всё нравится.

Задело другое.

Всю жизнь кто-нибудь объяснял мне, как правильно.

Как правильно быть дочерью.

Как правильно разговаривать с мамой.

Как правильно мириться.

Как правильно относиться к родственникам.

Какие таблетки правильно пить.

Как правильно болеть.

Теперь ещё и как правильно писать.

А мне к тому времени уже надоело быть правильной.

Мне хотелось быть собой.

Пусть иногда с плохой рифмой.

Я продолжила писать.

Стихи сменялись рассказами.

Рассказы становились длиннее.

Появлялись повести.

Потом романы.

Герои начинали жить собственной жизнью.

Иногда я садилась написать одну сцену, а через несколько часов обнаруживала, что персонажи вообще ушли куда-то не туда.

— Вы куда?

Им было всё равно.

Они уже жили без моего разрешения.

И мне это нравилось.

А потом среди выдуманных историй начали появляться настоящие.

Сначала случайно.

Какая-нибудь фраза.

Воспоминание.

Диалог.

Я записывала.

Больница.

Морфий.

Двадцать процентов.

Серёжа.

Сто тысяч.

Россия.

Мама.

Группа крови.

Диализ.

Море.

Иногда перечитывала и думала:

Неужели всё это действительно произошло со мной?

Произошло.

Мне захотелось написать об этом.

Но долго не могла понять зачем.

Чтобы пожаловались?

Нет.

Жалость мне не нужна.

Чтобы доказать, какие у меня плохие родственники?

Тоже нет.

Я вообще не хочу делать из людей чудовищ.

Миша, например, отказался отдать мне почку.

Но тот же Миша дал нам три тысячи евро, когда мы не могли рассчитаться с рабочими.

А потом вообще простил долг.

Как его записать?

В плохие?

В хорошие?

Не получается.

С людьми вообще неудобно.

Они не хотят помещаться в две коробочки.

Я тоже не идеальная.

Наверняка говорила людям вещи, которые их ранили.

Ошибалась.

Злилась.

Делала выводы, не зная всей правды.

Поэтому эта книга не суд.

Я не собираюсь выносить приговоры.

Я могу рассказать только то, что происходило со мной.

Что мне говорили.

Что я слышала.

Что чувствовала.

Чужие мысли я читать не умею.

А свои чувства помню очень хорошо.

И тогда я поняла, зачем хочу написать эту историю.

Не ради родственников.

Ради той женщины возле больницы.

Той самой Мариши, которая сидела и рыдала:

— Я скоро умру.

Таких людей много.

Не обязательно Мариш.

Не обязательно женщин.

Кому-то сегодня врач скажет:

— Вам нужен диализ.

И человек выйдет из кабинета с ощущением, что получил приговор.

Я хочу, чтобы он прочитал мою историю.

Не медицинскую инструкцию.

Не обещание, что всё обязательно будет прекрасно.

Просто историю человека, который тоже испугался.

А потом продолжил жить.

Может быть, кто-то прочитает про мою старую скорую и скажет:

— Ну эта женщина совсем сумасшедшая.

Возможно.

Но потом, надеюсь, подумает:

А какой выход могу придумать я?

Не обязательно Италия.

Не обязательно машина.

У каждого своё.

Для кого-то огромной победой будет снова выйти на работу.

Для кого-то — поехать к внукам.

Для кого-то — впервые после больницы самостоятельно сходить в магазин.

Для меня это было море.

Болезнь отняла у меня многое.

Но одну вещь, как ни странно, дала.

Она убрала слово:

«когда-нибудь».

Когда-нибудь напишу.

Когда-нибудь поеду.

Когда-нибудь скажу.

Когда-нибудь начну делать то, что люблю.

Теперь я слишком хорошо знаю цену этому слову.

«Когда-нибудь» никому не обещано.

Если хочется написать — пишу.

Если хочу сказать детям, что люблю их, — говорю.

Если хочу увидеть море — начинаю думать, как туда добраться с диализом.

Если мне плохо — больше не стараюсь любой ценой изображать, что всё прекрасно.

Жизнь происходит сейчас.

Пока мы строим планы на потом.

Так из отдельных записей постепенно начала складываться книга.

Та самая, которую вы сейчас читаете.

Я ещё не знала, как её назову.

Не знала, чем закончу.

Но точно знала одно.

Она не должна заканчиваться словами:

«И я стала ждать почку».

Потому что это было бы неправдой.

Да, я стою в листе ожидания.

Да, мне нужна трансплантация.

Но я больше не хочу превращать свою жизнь в ожидание телефонного звонка.

Мне уже есть чем заняться.

У меня есть что написать.

Есть куда поехать.

Есть кого любить.

И, как выяснилось, этого вполне достаточно, чтобы проснуться утром и захотеть прожить ещё один день.

Глава 9 Я не жду

Прошло два года.

Два года на диализе.

Когда-то мне казалось, что я не выдержу и двух месяцев.

А теперь четыре обмена в день стали такой же частью жизни, как завтрак, душ или чистка зубов.

Нет, я не полюбила диализ.

Не надо делать из меня героиню, которая каждое утро смотрит на пакет с раствором и благодарит судьбу.

Иногда меня всё это ужасно бесит.

Хочется проснуться и ни о чём не думать.

Не считать.

Не проверять.

Не планировать день вокруг обменов.

Не помнить про катетер.

Не смотреть анализы.

Не думать, что можно съесть, а что нельзя.

Просто встать утром и быть здоровой.

Но такого утра пока нет.

Есть другое.

Моё.

И его тоже надо прожить.

Я стою в листе ожидания на трансплантацию.

Где-то в системе есть моё имя.

Когда-нибудь, возможно, зазвонит телефон.

— Мариша, для вас есть почка.

Сначала я действительно ждала этого звонка.

Телефон звонит — сердце подпрыгивает.

А вдруг?

Нет.

Реклама.

Знакомая.

Какой-нибудь неизвестный номер.

Следующий звонок.

Опять:

А вдруг?

Через какое-то время я поняла, что так можно провести годы.

Не живя.

Ожидая.

Есть ещё Петя.

Он прошёл обследования.

И оказалось, что мой муж подходит мне как потенциальный донор.

Когда я это услышала, первой мыслью почему-то был Серёжа.

«А почему я? У тебя муж есть».

Вот ведь как получилось.

Муж действительно есть.

И он готов.

Человек, с которым у меня нет общей крови, готов отдать мне свою почку.

А я теперь сама торможу.

Мне страшно.

Не за себя.

За него.

Да, я знаю, что люди живут с одной почкой.

Знаю, что доноров тщательно обследуют.

Знаю, что врачи не возьмут орган, если риск слишком велик.

Но знание — это одно.

А посмотреть на любимого человека и сказать:

— Хорошо. Ложись под нож ради меня,

совсем другое.

Пока я могу жить на диализе.

Пока есть лист ожидания.

Пока есть другие возможности.

Я не хочу торопиться.

Что будет дальше, будем решать вместе с врачами.

Бюрократия тоже никуда не делась.

Документы.

Обследования.

Термины.

Ожидание.

Иногда мне кажется, что некоторые бумаги в Германии живут гораздо дольше людей.

Мы уже два года ждём, когда вся эта машина окончательно провернётся и даст следующий ответ.

Раньше я злилась.

Теперь отношусь проще.

Пусть система ждёт.

Я ждать не обязана.

За эти годы изменились и друзья.

Когда я заболела, многие говорили:

— Мариш, мы с тобой.

— Если деньги понадобятся — скажи.

— Если помощь нужна — звони.

— Мы всё сделаем.

В тот момент эти слова были очень нужны.

Ты лежишь и думаешь:

Господи, сколько вокруг хороших людей.

Потом проходит месяц.

Второй.

Полгода.

Ты не выздоровела.

Болезнь оказалась не простудой, которую можно переждать.

Она осталась.

И некоторые люди начали исчезать.

Не сразу.

Сначала звонки стали реже.

Потом:

— Ой, столько дел.

Потом вообще тишина.

Я не хочу их судить.

У каждого своя жизнь.

Но к фразе:

«Я всегда рядом»

теперь отношусь осторожнее.

«Всегда» — очень длинный срок.

Некоторые люди вообще решили за меня, что теперь мне можно, а что нельзя.

— Ты же не можешь путешествовать.

Могу.

— Но ты на диализе.

И что?

— А как?

На машине.

— А диализ?

Со мной поедет.

Иногда меня особенно раздражало слово:

«больная».

Да.

Я больная.

У меня тяжёлое хроническое заболевание.

Но это не значит, что теперь я обязана сидеть возле окна, завернувшись в плед, и ждать смерти.

Я могу смеяться.

Ездить.

Писать.

Любить.

Ругаться.

Готовить.

Строить планы.

Болезнь — это часть моей жизни.

Но не вся я.

Наверное, именно поэтому Италия стала для меня такой важной.

Там я впервые перестала чувствовать себя человеком, который «пока живёт».

Я просто жила.

Море.

Петя.

Солнце.

Обычные люди вокруг.

И я среди них.

Никто на пляже не знал, что у меня не работают почки.

Никому не было дела до моего креатинина.

И знаете что?

Миру вообще оказалось всё равно.

Солнце светило.

Море шумело.

Дети орали.

Люди ели мороженое.

Жизнь не остановилась из-за моего диагноза.

Почему тогда я должна была её останавливать?

Мне иногда говорят:

— Ты сильная.

Не знаю.

Я плакала.

Очень много.

Боялась.

Злилась.

Жалела себя.

Обижалась.

Иногда думала:

За что мне это?

Иногда смотрела на здорового человека, который жалуется на какую-нибудь мелочь, и хотелось сказать:

— Да ты вообще понимаешь, какое у тебя счастье?

Потом вспоминала себя.

Когда-то самым страшным в моей жизни был больной большой палец.

Пока врач не сказал:

— Двадцать процентов.

У каждого человека своя самая большая беда.

Сила, наверное, не в том, чтобы никогда не плакать.

И не в том, чтобы улыбаться на всех фотографиях.

Может быть, сила — это просто встать на следующий день.

Сделать то, что надо.

Даже если сегодня ты встал только для того, чтобы провести очередной обмен.

Тоже считается.

Я потеряла почти всю свою родню.

С мамой мы не общаемся уже несколько лет.

С Серёжей — тоже.

С Мишей отношения практически исчезли.

Другие родственники выбрали свою сторону.

Кто-то решил, что я сошла с ума из-за болезни.

Кто-то говорил, что я довела мать.

Один дядя звонил мне снова и снова:

— Мариш, помирись с мамой.

— Не хочу.

— Это мать.

— Я знаю.

— Так нельзя.

— А со мной можно?

И дальше всегда одно:

— Ну она же переживает.

Я устала.

Не от мамы даже.

От необходимости постоянно объяснять, почему мне больно.

В какой-то момент перестала.

И ничего не произошло.

Вот что удивительно.

Земля не остановилась.

Утром взошло солнце.

Я сделала диализ.

Петя выпил кофе.

Собака захотела гулять.

Кошке было совершенно наплевать на семейный конфликт, потому что у неё пустая миска.

Жизнь продолжилась.

Я раньше думала, что если потеряю маму, мир закончится.

Не закончился.

Было больно.

Иногда до сих пор больно.

Но мир стоит.

И я стою.

Я не могу сказать, что перестала любить маму.

Наверное, такие вещи не выключаются.

Можно любить человека и не хотеть с ним общаться.

Можно скучать и не возвращаться.

Можно помнить хорошее и не забывать плохое.

Раньше мне казалось, что надо выбрать что-то одно.

Либо мама хорошая — и тогда я должна простить всё.

Либо плохая — и тогда надо ненавидеть.

А теперь я не хочу выбирать.

Она моя мама.

У нас было хорошее.

Было плохое.

И сейчас мы не общаемся.

Вот и вся правда.

Моя семья теперь намного меньше.

Петя.

Света.

Вова.

Собака.

Кошка.

Несколько друзей.

Семья мужа.

Люди из диализного центра.

Когда-то за праздничным столом было гораздо больше родственников.

Но количество стульев, оказывается, вообще ничего не говорит о том, насколько человек одинок.

Иногда я стою у окна нашего дома.

Внизу городок.

Дальше горы.

Дом тот самый, который мы боялись покупать.

Тот самый, на который не хватило денег.

Из-за которого пришлось занимать.

Который мы переделывали годами.

Я его очень люблю.

Наверное, потому что он появился примерно тогда же, когда начала разрушаться моя прежняя жизнь.

Одно рушилось.

Другое мы строили.

Руками.

Медленно.

Иногда криво.

Иногда переделывая то, что уже сделали.

И в какой-то момент получилось.

Наверное, я сама немного похожа на этот дом.

Что-то пришлось сломать.

Что-то оказалось ненужным.

Что-то прогнило и держалось только потому, что я боялась трогать.

Где-то пришлось начать заново.

Идеально не получилось.

Но жить можно.

Даже хорошо.

Я всё ещё нуждаюсь в почке.

Этот факт никуда не исчез.

Я всё ещё на диализе.

У меня всё ещё катетер.

Всё ещё ограничения.

Но когда теперь спрашивают:

— Как ты?

Я иногда отвечаю:

— Хорошо.

И не вру.

Мне действительно бывает хорошо.

Очень.

Когда Петя рядом.

Когда дети приезжают.

Когда собака творит какую-нибудь ерунду.

Когда кошка укладывается там, где ей запрещено.

Когда получается новая глава.

Когда мы куда-нибудь едем.

Когда я смотрю на море.

Можно ли быть тяжело больным и счастливым?

Можно.

Я проверила.

Не постоянно.

Но здоровые люди тоже не счастливы двадцать четыре часа в сутки.

Самое удивительное, что болезнь, которая должна была уменьшить мою жизнь, заставила меня замечать её больше.

Раньше море было просто морем.

Теперь час в воде — событие.

Дом был просто домом.

Теперь я могу смотреть из окна и радоваться.

Обычный вечер с мужем был просто вечером.

Теперь понимаю, насколько это дорого.

Не потому, что каждую минуту думаю о смерти.

Наоборот.

Я просто перестала считать обычные дни бесплатными.

Раньше я всё время откладывала.

Вот закончим дом — заживём.

Вот заработаем больше — поедем.

Вот дети вырастут — будет время.

Потом:

вот поправлюсь.

Вот получу почку.

Вот закончится диализ.

И однажды я поняла:

хватит.

Если всё время ждать какого-нибудь «потом», можно однажды обнаружить, что жизнь уже прошла.

Поэтому я больше не жду.

Да, моё имя стоит в листе ожидания.

Но это медицинский термин.

Не образ жизни.

Когда-нибудь мне позвонят.

Надеюсь.

Я возьму трубку.

Услышу:

— Мариша, для вас есть почка.

И начнётся следующая глава.

Но до этого звонка я не собираюсь сидеть возле телефона.

У меня слишком много дел.

Мне надо писать.

Ездить.

Смотреть на горы.

Обнимать детей.

Ругаться с Петей и мириться.

Гладить собаку.

Разговаривать с кошкой.

И обязательно ещё раз увидеть море.

Потому что почку я действительно жду.

А жизнь — нет.

Я её уже живу.

Эпилог. Пока мы есть

Когда я начинала рассказывать эту историю, мне казалось, что она о болезни.

О подагре, с которой всё началось.

О почках, которые однажды решили работать только на двадцать процентов.

О биопсиях.

О поиске донора.

О диализе.

Но теперь я понимаю: эта история совсем не о почках.

Она о жизни.

О той самой жизни, которую мы считаем чем-то само собой разумеющимся, пока однажды врач не садится напротив и не говорит несколько слов, после которых всё меняется.

Если вы сейчас здоровы, пожалуйста, берегите себя.

Не повторяйте мою ошибку.

Я не ходила к врачам, потому что ничего не болело.

Работала.

Уставала.

Списывала всё на дом, дела, возраст, недосып.

Мне казалось: если я могу утром встать и пойти работать, значит, всё нормально.

Оказалось, организм умеет долго молчать.

Иногда обычный анализ крови способен рассказать гораздо больше, чем наше самочувствие.

Не надо искать у себя болезни.

Просто проверяйтесь.

Иногда вовремя узнать — уже половина спасения.

А если эту книгу сейчас читает человек, которому сказали:

— Вам понадобится диализ,

то я хочу обратиться именно к вам.

Я не буду говорить:

— Не бойтесь.

Я боялась.

Ещё как.

Плачьте, если хочется.

Злитесь.

Задавайте врачам сто вопросов.

Если не поняли — спрашивайте сто первый.

Не надо изображать героя.

Но не ставьте точку раньше времени.

Вот это важно.

Я когда-то считала диализ почти концом жизни.

А потом сидела в бирюзовом море в Италии.

Почти час.

С катетером.

На диализе.

И была счастлива.

Не «счастлива несмотря на».

Просто счастлива.

У вас всё может быть совершенно иначе.

Возможно, будет гемодиализ.

Возможно, перитонеальный.

Возможно, трансплантация произойдёт очень быстро.

А может быть, придётся ждать.

Я не врач и не хочу, чтобы кто-нибудь воспринимал мою историю как медицинскую инструкцию.

То, что подходит мне, не обязательно подходит вам.

Слушайте своих врачей.

Берегите себя.

Особенно там, где речь идёт об инфекции, лекарствах, питании и ограничениях.

Но не бойтесь задавать им другой вопрос:

— Хорошо. Я понял, чего нельзя. А что мне можно?

Мне этот вопрос очень помог.

Не каждый сможет купить старую скорую помощь и переделать её под диализную машину.

Да и не надо.

Это был наш с Петей выход.

Найдите свой.

Может быть, ваша Италия находится вообще не в Италии.

Для одного человека победа — снова поехать к морю.

Для другого — вернуться на работу.

Для третьего — самостоятельно выйти в магазин после больницы.

Для четвёртого — сходить с внуком в парк.

Не сравнивайте свои победы с чужими.

Если вчера вы не могли, а сегодня смогли — это уже победа.

И ещё хочу сказать тем, кто после болезни вдруг обнаружил, что вокруг стало меньше людей.

Я знаю, как это больно.

Сначала многие говорят:

— Мы рядом.

Потом кто-то действительно остаётся.

А кто-то исчезает.

Не бегите за каждым.

Не тратьте остаток сил на попытки доказать, что вы всё ещё достойны любви, дружбы или родства.

Посмотрите на тех, кто остался.

Вот они и есть ваши люди.

Когда-то я думала, что у меня огромная семья.

Теперь она маленькая.

Но мне хватает.

У меня есть любимый муж.

Мои дети.

Собака.

Кошка.

Несколько друзей.

Люди из диализного центра, которые за эти годы стали почти родными.

У меня есть дом.

Горы за окном.

Мои книги.

Дороги, по которым мы ещё не ездили.

И моря, в которых я ещё не купалась.

Я не знаю, когда получу почку.

Может быть, скоро.

Может быть, придётся ждать.

Есть Петя, который подходит как потенциальный донор.

Есть трансплантационный лист.

Есть врачи.

Когда придёт время принимать решение, мы его примем.

Но сегодня у меня нет трансплантированной почки.

Зато есть сегодняшний день.

И я больше не считаю его временным.

Когда-нибудь телефон, возможно, зазвонит.

— Мариша, для вас есть почка.

Я представляю этот момент.

Наверное, сначала не поверю.

Потом буду плакать.

Петя начнёт суетиться.

Дети будут звонить.

Я соберу вещи.

Поеду в больницу.

И начнётся моя третья жизнь.

Может быть, потом я напишу о ней ещё одну книгу.

Кто знает.

А пока прекрасно идёт вторая.

Сегодня вечером я сделаю диализ.

Потом могу сесть писать.

Завтра посмотрю из окна на горы.

Погуляю с собакой.

Поругаться с кошкой тоже наверняка будет за что.

Петя досолит себе ужин.

Самые обычные вещи.

Когда-то я не понимала, насколько они драгоценны.

Теперь понимаю.

Эта книга не о том, как победить болезнь.

Я свою не победила.

Она со мной.

Эта книга о другом.

Не обязательно сначала победить болезнь, чтобы продолжить жить.

Поэтому, если вам сейчас страшно, запомните хотя бы одну вещь.

Не хороните себя заранее.

Не отдавайте болезни больше, чем она уже забрала.

Не откладывайте всё хорошее на день, когда станете здоровыми.

Если сегодня можно любить — любите.

Если можно смеяться — смейтесь.

Если можно куда-нибудь поехать — езжайте.

Если можете сделать только несколько шагов — сделайте их.

Жизнь не обязана быть идеальной, чтобы оставаться жизнью.

Я стою в листе ожидания.

Но я больше не стою на месте.

Я не жду, когда мне разрешат снова жить.

Не жду идеального анализа.

Не жду понедельника.

Не жду новую почку, чтобы стать собой.

Потому что я уже здесь.

Мы все здесь.

Мы живём.

И пока мы есть, наша история продолжается.

А свою я теперь точно знаю, как хочу прожить.

Только вперёд.

Я не жду жизнь.

Я её живу.