Я не брата убил!..

Глава 1

— Опять. В час его смерти, Дерек, — голос Грэхарда прозвучал глухо и сдавленно. Он не отрывал мрачного взгляда от тонкой струйки дыма, медленно поднимавшейся от почерневшего фитиля. В воздухе потянуло горьковатым запахом гари, смешанным с осенней сыростью.

Едкая, щиплющая горечь потухшего фитиля колола лёгкие.

Рука Дерека машинально потянулась к огниву, а на губах уже вертелась привычная, шутливая фраза. Но слова застряли в горле комом, а пальцы предательски дрогнули на холодном металле. Ему и самому с большим трудом удавалось сохранять самообладание.

В кабинете владыки происходило нечто… пугающее.

Каждый вечер, в один и тот же час, словно по расписанию — все свечи на его столе, нервно дрогнув напоследок острым язычком пламени, тухли, оставляя по себе запах отвратительной гари в похолодевшем воздухе.

Первые дни они не замечали этого совпадения, и Дерек просто зажигал свечи снова. На четвёртый стало понятно, что что-то идёт не так, и Дерек долго и красочно ругался на сквозняк и полдня потратил на утепление окон — осенний ветер с залива был пронзительным.

Возня с окнами продолжалась ещё дня три, но результат от этого не изменился. Тщетность усилий становилась всё очевиднее. И с каждым вечером лицо Грэхарда застывало всё больше, превращаясь в трагическую маску человека, услышавшего свой приговор. Он смотрел куда-то поверх Дерека, вглубь комнаты, словно видел там нечто, недоступное простому смертному.

— Дело не в сквозняке. Ты сам знаешь, — веско заявил тогда Грэхард с холодящей душу уверенностью, но пояснениями не порадовал.

Подскочив с криком:

— Ну конечно, порча! — ликующий Дерек помчался договариваться, чтобы на другой день привели храмовника.

Мертвенно побледневшее лицо друга он не заметил. Вцепившись в подлокотники, Грэхард проводил сподвижника обречённым застывшим взглядом.

На другой день храмовник торжественно проделал какие-то религиозные манипуляции и с кабинетом, и с самим заторможенно-неподвижным Грэхардом, но не помог: свечи продолжали тухнуть, а пальцы грозного владыки Ньона начали ощутимо дрожать.

«Ну точно, он же языческий храмовник!» — досадливо вспомнил Дерек, отгоняя холодок страха от сердца, но…

В Ньоне христианство было под запретом. Найти настоящего священника тут было невозможно. Тупик.

Неведомая порча неприятеля сведёт владыку в могилу.

Дрогнув отчаянной дробью, сердце Дерека неожиданно зашлось новой надеждой: разве силы тьмы не побоятся самого имени Божьего?

Выбрав момент, Дерек тайком трижды обошёл кабинет со свечкой в руках, тихонько читая себе под нос «Отче наш», и даже нарисовал угольком пару крестов в труднозаметных местах.

Свечи продолжили гаснуть.

«Должно быть, потому что Грэхард некрещёный!» — в ужасе осознал беззащитность друга перед любой порчей Дерек, но идей, как бы тайком сподручно крестить ньонского владыку, в голову его не пришло. Может быть, летом, подловить, когда купаться будет…

До лета было ещё восемь месяцев, а свечи исправно гасли каждый вечер — и с каждым вечером Грэхард становился всё более мрачным и осунувшимся.

Он не искал этой доли. Он не хотел становиться владыкой. Он не желал этого кабинета.

Обведя пространство вокруг себя мутным взглядом, Грэхард, едва попав пальцами с первой попытки, раздражённо сорвал с груди цепь с орденом — знак власти владыки — и грузно устроился в кресле.

Проклятый кабинет! Он хранил в себе память о слишком многих Раннидах.

Мрачный тяжёлый взгляд начал обводить помещение по кругу, запинаясь на каждом предмете.

Гобелен с битвой при Нарии — это трофей двоюродного деда. Его прирезала собственная жена — к счастью, в спальне, а не в кабинете, — а гобелен остался. Дед выкрал его вместе с женой у покорённого им князя. От него Грэхард не избавился, потому что битва при Нарии была одной из его любимых стратегических задач, и ему нравилось разглядывать детали гобелена, пусть они и напоминали о трагической семейной истории. Частенько, взяв со стола свечу, он разглядывал вышитые фигуры в неровном дрожащем свете — марианские мастерицы выткали их с поразительной детализацией.

Большой деревянный стол, за которым Грэхард теперь работал, принадлежал родному деду — того прикончил сын, отец Грэхарда, влекомый преступным чувством к собственной мачехе. К счастью, судьба настигла деда в храме, а не в кабинете, а стол был слишком удобным, с большим количеством потайных ящиков, с толстыми стенками, — Грэхард решил его оставить. Только передвинул ближе к гобелену, чтобы создать иллюзию «нового» кабинета, в котором никто не работал до него.

Рука сама потянулась открыть верхний ящик, вытащить карты со стратегическими планами. Как бы он хотел бросить всё и вернуться к плану грядущей кампании!

Пальцы бессильно дрогнули на ручке ящика, едва коснувшись прохлады окислившегося от времени металла. Не открыли.

Волевым движением он вернул руки на столешницу и подтянул к себе финансовый отчёт. Не до битв. Теперь ему не до битв.

Нога раздражённо дёрнулась, он пристукнул ею по полу — глухой, мягкий звук не удовлетворил его злость.

Марианский ковёр на полу был единственной деталью, которая Грэхарду нравилась — приданное его матушки. Вот отец, к слову, умер как раз на таком же ковре, и, хотя его смерть сочли естественной, Грэхард был почти уверен, что мать его попросту отравила. Так или иначе, ковёр с изображением горных крепостей Грэхарду нравился — к тому же, он мечтал однажды покорить эти горные крепости, и ковёр стал ему напоминанием о его миссии. Ну уж нет! Хоть он и стал владыкой — от своих планов полководца он не откажется, никогда!

В этом хранилище памяти о преступлениях прошлого Грэхард чувствовал себя чужим, лишним, неуместным. Он не хотел становиться частью этой истории, нет! Стиснув зубы, он снова едва поборол желание открыть заветный ящик с картами.

Финансовый отчёт. Да.

Он переместил свечу, чтобы было удобнее, усталым движением придвинул чернильницу и перо…

Все письменные приборы на столе остались от старшего брата, Верстайна. Грэхард постарался сберечь всё, что от него сохранилось — Верстайна он любил и уважал, и с детства мечтал прославить брата-владыку как верный полководец.

Где и как их общий средний брат убил Верстайна, Грэхард не знал. От этого самого среднего брата — Тергинта — во дворце не осталось ни единого напоминания, Грэхард велел уничтожить всё.

Но Тергинт всё равно продолжал напоминать о себе каждый вечер, в час своей смерти.

Его призрак являлся в кабинет, верно, за тем, чтобы забрать с собой своего убийцу…

Тягуче поведя головой, Грэхард вгляделся в пламя свечи.

Она горела ровно и спокойно.

Взгляд его метнулся к часам — рано.

Тергинт напомнит о себе позже.

Жалобно хрустнуло писчее перо, которое Грэхард сжал слишком судорожно своими могучими пальцами, привыкшими к тяжести меча, а не к перьям.

Это Верстайн был хорош в работе с бумагами; Грэхард всегда был человеком действий, а не раздумий.

С ругательством он отбросил сломанный стержень в сторону и взял новый.

Дерек каждое утро очинял ему большой запас — знал, что господин постоянно ломает их.

Дерек… соратник считал, что кто-то наслал на него порчу, и упорно пытался бороться с чужой ворожбой, как умел.

Холодным камнем лежало на сердце Грэхарда понимание: никто его не проклинал.

Он сам себя проклял.

Братоубийца…

Страшное слово, которое он не смел произнести внутри себя, а тем более — вслух, — оно всё равно выжигало его мысли изнутри своим чудовищным смыслом.

Сжав зубы, Грэхард решительно открыл папку с финансовыми бумагами, едва не выронив её из-за ватных пальцев. Работа. Работа. Работа.

Работа вернёт ему ясность мыслей и чувств.

Он не любил сухие расчёты. Он не умел быть внимательным к цифрам. Он вообще не был создан для кабинетной работы — его сильное, здоровое тело рвалось к активным занятиям, к драке, к походной жизни и к боям. Грэхарду мучительно тесно было в том каменном мешке, куда его теперь запер его новый статус — как в склепе.

«Налоги с княжества… проценты…» — с трудом пытался он сосредоточиться на строчках, но те кружили перед глазами.

Верстайн бы разобрался с ними сразу. Верстайн в этом понимал…

Но теперь Верстайна нет, и разбираться со всем этим дерьмом придётся Грэхарду.

Отчаянно не хватало свежего воздуха, и, забывшись, он было вскочил, чтобы распахнуть окно…

От его резкого движения дрогнули огоньки свечей, и Грэхард вспомнил — и подбитым орлом рухнул обратно в кресло, сжимая пальцы на подлокотниках.

Некоторое время он гипнотизировал огоньки, потом перевёл взгляд на часы: рано.

Вернул внимание документам.

Сделал несколько едва заметных пометок — почти бездумно. Цифры отказывались восприниматься теперь, в таком виде — а ведь он отлично считал даже в уме, когда дело касалось его войска и его обеспечения!

Его войско… которому теперь нужно будет назначить нового полководца, ибо не дело владыки — выезжать за пределы Цитадели надолго и рисковать своей особой.

Очередное перо снова треснуло в его пальцах.

Со злым раздражением он бросил его на пол, но перо было лёгким, и, к тому же, мягко легло на ковёр, что не удовлетворило его яростное чувство.

Он схватился было за чернильницу… большую, хрустальную! — но в последний момент передумал.

Чернильница принадлежала Верстайну. Он не хотел её разбить.

Взгляд напрасно заметался по столу: ни одной вещи, напоминавшей о Тергинте.

Ни одной? Налившийся кровью взгляд Грэхарда наткнулся на ненавистные латунные часы, отсчитывающие вдохи до страшной минуты.

Вскочив, он схватил их и яростно бросил об стену; с треском и звоном часы разлетелись на осколки.

Тяжело дыша, Грэхард смотрел на эти осколки не с чувством победителя — со страхом.

Отсчёт секунд не прекратился: только теперь их отщёлкивал не прибор, а стук собственного пульса в ушах.

— Ваше повелительство? — раздался неуверенный вопрос из-за дверей.

— Вон! — гаркнул Грэхард, оборачиваясь.

Дверь была закрыта: никто и не рискнул к нему заглядывать. Дерек был занят, надумал новый способ справиться с порчей: торжественную службу в главном храме Небесного как раз в нужный час. Грэхард, естественно, не пошёл — ещё не хватало! — и сподвижник сказал, что помолится за него.

— Ваше повелительство!.. — тихо выплюнул Грэхард ненавистный титул, возвращаясь за стол.

Раньше к нему полагалось обращаться «мой принц», но его офицеры знали, что ему приятно, когда ему говорят «мой генерал» — и он привык к этому титулованию и всей душой противился проклятому «повелительству», которое теперь будет преследовать его до самой смерти.

Финансовые документы расплывались перед глазами.

Нет.

Никаких назначений.

Он никому, никому не позволит занять его место!

Он справится со всем: и со своим делом — и с тем, что свалилось на него против его воли.

Резким жестом отпихнув папку с финансами — несколько документов упало на пол, но он это проигнорировал — Грэхард достал из заветного ящика карту западных ньонских земель.

Взгляд его прикипел к левой её части: клятые марианские замки, деревни и городишки… и множество собственноручно сделанных чернильных пометок. Он изъездил там всё.

Его прошлый поход на Мариан прервался почти в начале из-за смерти Верстайна. Несколько стычек… лишь прощупали оборону.

Нет, ни один военачальник не сумеет подготовить войска к битве так, как он! Он, который знает там каждую речушку, каждый лес!

Грэхард хлопнул ладонью по столу. Перед его внутренним взором уже рисовались картины будущих победоносных битв — и никто, теперь никто не сможет ему указывать, не сможет его ограничить в расходах, не сможет!..

Впервые сердце его дрогнуло радостью от того, что он — стал владыкой Ньона.

И в тот самый момент, когда он упивался этим чувством вседозволенности и всесилия…

Повеяло могильным холодом.

С шорохом колыхнулся гобелен.

Свечи погасли.

Ёкнуло сердце, чтобы тут же зайтись жестоким прерывистым бегом.

Холодный пот выступил на висках.

Взгляд Грэхарда напряжённо препарировал тьму кабинета.

Тергинт. Где-то здесь, в этом мраке, за ним наблюдает Тергинт.

Грэхард кожей чувствовал этот тёмный, тяжёлый взгляд.

У них у обоих были совершенно одинаковые глаза — отцовские.

Они и вообще оба пошли в отца, в отличие от Верстайна. Хотя у Грэхарда была другая мать, они с Тергинтом больше походили на родных братьев, и именно Верстайн казался другим. Слишком похожим на свою мать. Как будто не Раннидом.

«А ведь Верстайн никого не убил», — холодком кольнула мысль сердце.

В самом деле, как будто и не Раннид. Как только обошло его это семейное проклятье?

Грэхард хотел стоять плечом к плечу с умершим братом. Быть его опорой и защитой. Когда, почему что-то пошло не так? Почему его не было рядом именно тогда, когда Верстайна нужно было защищать?

Тергинт идеально выбрал момент для убийства: дождался, когда полководец молодого владыки уведёт войска в свой первый поход.

«Я не такой, как он», — сжал кулак до боли Грэхард, зажмуриваясь.

Он убил не ради власти. Не ради мести.

Не ради мести?

Нет, это была не месть.

Он распахнул глаза, словно Тергинт стоял перед ним и обвинял, и нужно было оправдаться.

Да, это Тергинт стоял за многочисленными покушениями на жизнь Грэхарда — хотел подстраховаться.

Это Тергинт чуть не убил мать Грэхарда — в последний момент та распознала ловушку и смогла ускользнуть.

Это Тергинт, наконец, приготовил Грэхарду ту, финальную, западню.

Грэхард до последнего не верил, что идёт туда, где его будут убивать; но, вняв мольбам матери, подготовился.

И только поэтому в тот день погиб не Грэхард, а Тергинт. Это в его грудь вошло тонкое холодное лезвие. Это его кровь окропила камни…

Вздрогнув, Грэхард машинально потёр пальцы правой руки левой — ему казалось, что он до сих пор чувствует тёплые капли крови на них.

«Я не брата убил!» — со злостью выговорил свою боль внутри себя Грэхард.

Это Тергинт, Тергинт — он начал эту войну! Он выбрал не быть ему больше братом! И Грэхард имел право защищаться, имел право остановить того, кто пытался убить его, раз за разом, настойчиво и упорно!

Стройные аргументы возводили надёжную каменную стену, отгораживающую Грэхарда от призрака; но за стеной этой продолжали гореть тёмные, мрачные глаза, такие же, какие он каждый день видел в зеркале.

Грэхард вскочил, пронзая тьму горящим яростью взглядом, выхватил кинжал и по буро-красному ковру шагнул в эту тьму — готовый сразить призрака повторно, если он в самом деле имел бесстыдство являться по его душу теперь.

Но кабинет был пройден в несколько шагов; вот и стена.

Никого.

Напрасно вспотевшая ладонь сжимает кинжал.

…но почему тогда пальцы такие влажные?

Вздрогнув, Грэхард поднял правую руку к глазам; в темноте ничего не было видно, и ему показалось, что пальцы его и впрямь снова обагрены кровью.

В страхе он отшвырнул кинжал в угол, с трудом разжав судорожно вцепившиеся в него пальцы, и сделал два неловких, спотыкающихся шага назад, глядя во тьму с суеверным ужасом.

Ещё два полушага назад.

Поясница упёрлась в стол.

Заведя левую руку за спину — правую поднимать было страшно — Грэхард неловко нащупал огниво, но зажечь свечу одной только левой рукой не сумел.

Правую он так и прятал от себя, не смея ею пользоваться. Влаги на пальцах, казалось, стало больше, и от этого осознания по телу прошла дрожь.

— Эй! — прикрикнул Грэхард, разрывая угольную тьму своим звучным голосом, как будто давал команду к бою. — Света сюда!

Дверь распахнулась с большой поспешностью; стражник с факелом в руках склонился в глубоком поклоне.

Яркий огонь ослепил Грэхарда; перед глазами заплясали круги.

Спрятав правую руку за спину, он сделал шаг от стола и велел:

— Зажечь свечи!

Встал так, чтобы стражник точно не мог разглядеть его ладонь.

Тот действовал быстро и ловко, стараясь угодить грозному владыке.

Спустя минуту все свечи снова горели, а стражник удалился и плотно закрыл за собой дверь.

Но Грэхард долго ещё, с четверть часа, стоял в полумраке у стены, не решаясь выйти к свету.

Наконец, обозлившись на самого себя за эту трусость, он резким движением вытянул руку к свечам — и вздрогнул от внезапной пепельной белизны собственной кожи.

В его воображении вся ладонь была залита кровью, как в тот день. Он не был готов к этой белизне, и теперь она казалась ему мертвенной и неестественной.

«Это рука мертвеца!» — озарило его ужасным пониманием, и он крутанулся в попытках отыскать взглядом Тергинта.

Но никто другой не таился в тенях кабинета.

Он был здесь совсем один.

Размеренно дыша, Грэхард успокоил сердцебиение и вернулся за стол.

Так манившая ещё недавно карта теперь совсем не привлекала его.

Впрочем, с финансовым отчётом тоже дело не сладилось: Грэхард незряче пялился в колонки цифр — но не работал.

Неизвестно, сколько бы он тут так просидел, но вдруг в дверь ударила дробь быстрого стука, и раньше, чем Грэхард ответил, открылась, являя единственного наглеца, который имел право врываться к грозному владыке в любое время дня и ночи.

— Ну что, ну что, помогло?! — возбужденно вопросил запыхавшийся Дерек, с топотом подскакивая к столу и опираясь на него обеими руками. Это движение задело бумаги, заставив их с шелестом проскользить по гладкой столешнице.

Дерек выглядел взбудораженным и утомлённым — бежал из храма без передышек через все контуры Цитадели и лестницы, чтобы поскорее узнать, получилось ли отвести коварную порчу.

Едкое чувство поднялось в душе Грэхарда; мелькнуло искушение соврать.

Однако по его мрачному лицу Дерек и сам прочёл ответ на свой вопрос и, задрав голову к потолку, разразился каким-то беззвучным пыхтением, в коем, видимо, выражался его упрёк небесам.

Затем, подумав, он внаглую присел на край стола — Грэхарда всегда бесила эта его привычка, но он не стал одёргивать, — и наставительно произнёс, постукивая ногой:

— Ни одна порча не выдержала бы такого напора молитв! Так что это не магия, а физика! — поднял он палец и поведал: — И завтра я поймаю её за хвост!

Грэхард чуть не ляпнул, что у Тергинта нет хвоста, но всё же сумел промолчать.

Присутствие Дерека — живого, яркого, полного эмоций и веры в их силы — всегда придавало ему мужества. В битве между Дереком и сотней призраков он поставил бы точно не на призраков!

В самом деле, на следующий вечер Дерек превзошёл сам себя, притащив, кажется, месячный запас свечей в кабинет. Расставлял он их по какой-то сложной геометрической системе, которую предварительно начертил; что-то вымерял, бурчал себе под нос, эмоционально вскрикивал… а уж когда принялся всё это дело зажигать!

Золотистый свет скакал по его лицу, пока он вставал на цыпочки, приседал, отходил, чтобы оценить точность расстановки свечей; и так же причудливо скакали за ним по всем стенам тени от множества источников света, прихотливо играя на камнях многочисленными отблесками.

Надо признать, что Грэхард, увлечённый наблюдением, начисто забыл о своих терзаниях. Он не очень понимал, на какой эффект рассчитывает Дерек, но уже и ему самому стало любопытно, достанет ли у призрака сил на такое количество затейливо дрожащих янтарным золотом огней.

Впрочем, когда все подготовленные свечи, наконец, были зажжены, а сам Дерек с факелом в руках устроился в стратегически выгодном месте, откуда мог обозревать весь кабинет, — Грэхард не удержался от недовольного:

— Мы тут угорим.

В кабинете и так-то было душно после того, как Дерек утеплил все окна! А уж с таким количеством огня!

— Потерпи четверть часа, — огрызнулся Дерек, пытаясь одновременно поглядывать и на хронометр в своих руках, и во все углы кабинета.

Сложив руки на груди, Грэхард откинулся на спинку кресла и принялся ждать. Мягко пахло расплавленным воском.

Он никогда не видел этот кабинет настолько светлым — даже в ясный день окна не пропускали настолько много солнца. И теперь, в этом мерцающем сиянии, совершенно не верилось ни в каких призраков, и Грэхард был почти уверен, что эксперимент Дерека провалится — и что они напрасно проторчат тут с час и всё же угорят.

Потому что ни один уважающий себя призрак никогда не явится в настолько светлую комнату! Это совершенно невозможно!

Грэхард уже настолько поверил в эту мысль, что всё же притянул к себе ненавистный отчёт — сегодня они с Дереком в нём немного продвинулись, вдвоём работать было проще.

Однако…

Ледяное дуновение. Шорох.

Все свечи на столе погасли, и погасли некоторые ещё из тех, что расставил Дерек — но большая часть осталась гореть.

Сердце Грэхарда сжало напряжённым ожиданием: вот, вот сейчас призрак затушит и остальные!..

— Ага! — раздался торжествующий возглас Дерека. — Мне всё ясно!

Грэхард вздрогнул; этот звонкий радостный голос так не сочетался с!..

— Подержи! — уверенно лавируя между всё ещё горящих свечей, Дерек, шумно проходя мимо, небрежно сунул в руки Грэхарда факел и направился к гобелену с битвой при Нарии.

Хмурясь, Грэхард с недоумением наблюдал, как сподвижник начал ковырять гобелен, что-то бормоча себе под нос и иногда взмахивая руками, будто рассказывал кому-то историю про эту самую битву.

Гобелен был прикреплен намертво: его вбили гвоздями в залитые раствором стыки между камнями стен. Вытащить эти гвозди было бы проблематично и для матёрого мастера; что уж говорить о щуплом и субтильном Дереке!

Тот, впрочем, отнюдь не смутился и пытался действовать иначе: поддеть отходящий край сбоку. Если сверху и по низу гобелен был вбит основательно, то боковины держались лишь на двух-трёх гвоздях, оставляя большое пространство, куда Дерек теперь просунул руку и с шумом и матом пытался вытащить боковой гвоздь, дёргая сам гобелен.

Наблюдать за его потугами было невыносимо, поэтому Грэхард раздражённо потушил факел, подошёл и дёрнул сам.

Его могучего усилия хватило, чтобы выдернуть оба боковых гвоздя, потом самый угловой — а дальше не потребовалось уже особых усилий, чтобы отогнуть угол и обнаружить за гобеленом продух.

Почему из него тянет сквозняком именно в определённый час, Дерек выяснил на следующий день: внизу менялась стража, распахивалась дверь, в которую задувал яростный осенний ветер с залива, по воздушному каналу в стене этот порыв несло вверх, в кабинет владыки, где щель под входной дверью создавала сквозняк — и, таким образом, на определённой траектории гасли все свечи.

Стол снова переставили; гобелен прибили обратно, более крепко. Под суетливым руководством Дерека быт был налажен быстро и качественно. Военные документы и гражданские отчёты обрели свои места в обширных ящиках стола и больше не мешали друг другу.

Однако призрак убитого брата никуда не делся: долго ещё мерещился Грэхарду в тёмных углах да в зеркалах.

Но, по крайней мере, ровно горящие свечи больше не мешали полководцу учиться быть правителем.

В память о том брате, которому он когда-то хотел служить.