Всплыть со дна в поселке Воровского

Глава 1. Бытовая техника

Всплыть со дна в поселке Воровского

Палома Оклахома

На крышке стиральной машины красуется неприятный натюрморт — по всему периметру раскиданы вещи, которые в миру принято скрывать от посторонних глаз: бутылочка дешевого лубриканта, скомканный чек из секс-шопа, полупустой блистер с успокоительным, тампоны, горстка презервативов и… Какого черта здесь делают мужские трусы? Тестостерона в доме не водится. Ну, Дашка, погоди! Опять брала на дом «внеурочные проекты»?!

Сбрасываю барахло в корзину, хватаю боксеры щипцами для завивки и метко забиваю трехочковый в мусорное ведро. Мысленно проговариваю, что теперь надо не забыть простерилизовать эту несчастную плойку.

Одна минута до эфира!

Поворачиваюсь к сушилке и стягиваю полотенце пониже — нужно прикрыть плесень на кафеле. Выключаю бра и зажигаю кольцевую лампу, купленную на распродаже. Продавец обещал, что она любую бабу способна превратить в поп-диву. Посмотрим. Холодный свет неона бликует в зеркале, и я вглядываюсь в свое отражение. Глаза, некогда светившиеся оптимизмом, теперь напоминают глазенки дохлой рыбы, зато тело выглядит неплохо. Что ж, покупка, кажется, себя оправдала.

Запускаю отжим, сажусь на крышку и чувствую, как машинка начинает раскачиваться.

Я не из тех, в кого парни влюбляются с первого взгляда. Мое лицо далеко не кукольное: скулы резко очерчены, под глазами вечные тени, ресницы жидкие и бесцветные, зато, если не уследить за бровями, они начнут куститься. Черное каре, которое со мной с детства, последние годы я закалываю наверх или прячу под головные уборы. Это, правда, лишь подчеркивает бледность кожи, а мои тонкие губы вообще будто насмехаются над принятыми в «профессии» канонами красоты. Выезжаю на фигуре: формы пышные, спина ровная, ноги стройные. В купальнике я смотрюсь спортивно, в платьях — сексуально. Я даже могу быть красивой, если захочу, но это требует времени и вложений. А сейчас нет ни того ни другого, только свет в лицо и стиралка под попой.

Барабан крутится, корпус подрагивает — исполняю особый запрос нового клиента. Ему хочется, чтобы все было как в голливудском кино: интим в прачечной. Ну что ж, будет в точности так! Плесень прикрыли и полный вперед! Американ бой, уеду с тобой.

Оповещение о входящем вызове не заставляет долго ждать, и я, не отрывая взгляда от экрана, на мгновение замираю. Позволяю телу прочувствовать все, что с ним происходит, настроиться на сеанс. Машинка делится легкой вибрацией, колебания кажутся почти убаюкивающими. Работающий изо всех сил моторчик чуть не расплавляет крышку стиралки, и от этого давно позабытого ощущения тепла перед глазами вдруг всплывает салон автомобиля Августа, где меня всегда поджидало сиденье с включенным подогревом.

Когда Августу исполнилось девятнадцать, отец велел ему присмотреть автомобиль. Сказал сопоставить цену-качество, и если выбор окажется достойным, то он даст полную сумму на покупку. На просторах интернета Август откопал «Мини Кантримен» — не хищный автомобиль, но с характером: он был темно-зеленого, почти черного цвета, с серебристыми матовыми вставками на приборке и, конечно, кожаными креслами. Зимой они нагревались быстрее, чем я успевала сбрасывать слои верхней одежды — я такая мерзлячка, что всегда одеваюсь как капуста. Август вечно таскал меня на каток, я ежилась там от холода, грела дыханием замерзшие пальцы и считала минуты до поцелуев на заднем сиденье — жарких, как летний месяц.

Один недостаток, однако, в тачке имелся: багажник. Кроме спортивной сумки с хоккейными принадлежностями Августа, туда больше ничего не вмещалось.

Тепло постепенно собирается внизу живота, мышцы невольно откликаются. Забавно, что с годами меня стали будоражить такие, казалось бы, невинные воспоминания. Волна нетерпения нарастает, охватывает все тело, дыхание сбивается — как раз тот момент, которого ждут ВИП-клиенты. Можно включать камеру.

«Михаил Попков», — читаю имя в аккаунте. Мужчина скрывает физиономию, лишь его силуэт проступает в свете экрана. Я тоже никогда не показываю лица — цифровая маска, наложенная приложением, создает естественный, но не подлинный образ. Даже если мы когда-нибудь случайно пересечемся на улице, он пройдет мимо, и глазом не моргнув.

Ванную наполняют отрывистые, учащенные вдохи, и вскоре низкий, властный голос просит приподнять майку. Я, повинуясь, делаю это.

— Коснись своей груди, — шепчет он.

Тело отвечает с запозданием: оно недовольно, что его выдернули из уютных воспоминаний и ткнули носом в малоприятную реальность. Я покачиваюсь на крышке машинки, издаю лестные мужскому самолюбию стоны, а легкая вибрация помогает держать ритм. Влажный пар медленно оседает на коже. Мне тепло, перед глазами снова всплывает образ Августа, и я окунаюсь в прошлое.

Мы познакомились в преддверии самого щедрого времени года. Летний сезон представлялся бесконечным, а дни, казалось, можно было растянуть и намотать на палец, как жвачку. Горячий воздух, трава по пояс и ощущение, что сентябрь — месяц, которого на самом деле не существует.

Как сейчас помню тот воскресный вечер: стою у палатки с мороженым в воздушном хлопковом сарафане, чувствуя, как ткань прилипает к спине, а ноги зудят от укусов комаров. Ларек — не только центр притяжения честнóго народа, но и местный дозорный пункт. Как на ладони, отсюда видно всю округу. В руках сжимаю тридцать рублей — часть выручки от неофициальной расклейки объявлений. Ровно эту сумму я выделила себе на баловство, а неказистый остаток отложила на прочие нужды. Должно хватить либо на желанный рожок, либо на спасительную бутылку минералки: жара невыносимая. Как тут выбрать? Хочется и того и другого.

Он подходит со стороны дороги, без позерства, без попыток привлечь внимание, как это свойственно парням его возраста, и принимается изучать ассортимент. На нем светлые шорты, дорогие кеды и брендовая футболка.

Я неспроста приучила себя держаться подальше от московских задир. Они появляются каждое лето как гром среди ясного неба и осаждают поселок: шумные, нарядные, самодовольные, точно все, что здесь есть, — не наша бренная жизнь, а декорации к их каникулам. Мы, местные, всегда смотрим на дачников исподлобья: сдержанно, но устало. Визиты гостей из столицы для всех обращаются стихийным бедствием, и, как ни готовься, ничто не способно облегчить этот наплыв: рынок начинает ломить цены, с полок исчезают любимые товары, на пляжах скапливаются горы мусора. Машины дачников выстраиваются на обочинах, прокатываются по клумбам и пугают кур. Благо, есть в городе черта, которую они никогда не переступают: сакральный монумент.

У краеведческого музея приютился стальной каркас ангела, сваренный некогда из обрезков труб и арматуры. К ней дачники никогда не приближаются, знают, как важна для нас местная святыня. Небожительница сложила крылья и будто присела отдохнуть у въезда в поселок. С тех пор мы охраняем ее как реликвию. Селяне с трепетом заботятся о ней: летом одевают в наряд из бархатцев и ноготков, осенью оплетают алыми гроздьями рябины, зимой укутывают еловым лапником, а весной украшают кружевами из сухоцветов. Помню, как в школе мы с девчонками целый месяц мастерили для безымянной стражницы сарафан из разноцветных лоскутов.

Этот стихийный мемориал существует дольше, чем я себя помню. Поселковые старожилы с благоговением относятся к крылатой заступнице, их преданность передалась и новому поколению: мы верим — пока дозорный дух стоит на посту, поселок будет под защитой. А если кто осмелится посягнуть на покой хранительницы, с обидчиком произойдет то, о чем вслух не говорят. Местные сумеют пустить врага на корм рыбам.

В общем, москвичи приезжают с таким видом, будто все здесь заведомо принадлежит им. И вот очередной столичный принц, привыкший к безупречному сервису и к тому, что все перед ним должны расстилаться, заводит со мной разговор:

— Что вкуснее, эскимо или рожок?

— Рожок, конечно! — раздраженно выпаливаю я. — Он больше, а на самом дне вафельного стаканчика всегда ждет сюрприз!

— Да ты что? И какой же?

— Вот попробуй — узнаешь, — отмахиваюсь с пренебрежением.

— Здравствуйте, два рожка, пожалуйста. — Новоиспеченный дегустатор протягивает кассирше пять тысяч рублей, а у меня отвисает челюсть. С такими банкнотами за сладким у нас не шастают.

Продавщица в ответ лишь смеется и сообщает, что не наберет столько сдачи.

— Вот. — Я сую бабе Нине три своих мятых десятки, та качает головой и выдает нам долгожданное лакомство. Одно на двоих.

— «Гигант», — подходит он вплотную и читает над моим ухом. От тембра его приглушенного голоса по коже разбегаются щекочущие мурашки.

Если честно, со словом «гигант» у меня навсегда останется только одна ассоциация — и да, снова это имя: Август. История, которую я приберегу на «потом».

— Сын. В машину.

У черного внедорожника с московскими номерами медленно опускается стекло. Приказ, напоминающий по звуку скрежет тормозных колодок, заставляет меня резко выпрямить спину и почему-то почувствовать себя виноватой. Успеваю лишь мельком изучить главу семейства, прежде чем тот смеряет меня взглядом, в глубине которого угадывается тень одержимости. Мышцы передергивает, как от удара током: именно таких людей я всегда старалась обходить за версту.

— Не тронусь сейчас — пеняй на себя. Будешь вспоминать этот момент как начало конца.

Я вижу, как челюсти юноши сжимаются, а глаза становятся пустыми.

— Тронулся ты уже давно, — бросает он еле слышный ответ.

Мгновением позже парень встречается со мной взглядом, в котором я распознаю немое извинение за сцену. Собираюсь ретироваться подальше от накала страстей, как вдруг замечаю на красивом лице еще одну перемену: молодой человек чуть морщится, будто от внезапной тошноты, облизывает пересохшие губы и на секунду сжимает пальцы, словно старается унять дрожь. Мне даже чудится, что он бледнеет на полтона. Не отвожу взгляд, наблюдаю за ним и за тем, как он прислушивается к своему организму. И вдруг меня посещает странная, не имеющая веских оснований мысль: порция глюкозы для него — это не прихоть, а вопрос, граничащий с необходимостью.

В груди неприятно тянет от осознания, что я купила лакомство на последние деньги. Интуиция, однако, берет верх над голосом разума и заставляет мою руку податься вперед.

— Попробуй, тебе должно понравиться. — Благородно вручаю парню рожок. Он принимает его и в ответ озаряет меня добродушной и немного растерянной улыбкой.

— Спасибо. Как тебя зовут? — слышу соблазнительный шепот.

— Да никак.

— С места не сдвинусь, пока не вытяну имя моей спасительницы.

— Не думала, что замороженная сладость способна оказать неотложную помощь.

— Ну же, представься!

— Будешь вспоминать этот момент как начало конца, — решаюсь я передразнить грозного батю, и мы двое шкодливо прыскаем со смеху.

— Считаю риск оправданным.

За спиной взрывается столь оглушительный сигнал, что у меня в животе все переворачивается.

Водитель давит на гудок так яростно, будто пытается звуком вышибить дух из окружающих. Воздух дрожит, в ушах звенит, а в груди нарастает паника. Не хочу, чтобы упрямый парень попал в неприятности из-за меня, и спешу рассекретить свою личность:

— Вера.

— А фамилия?

— Бесстыжева. — По привычке опускаю глаза в пол. Фамилия в нашей семье говорящая: мама выбрала себе ремесло, которым не принято хвастаться в обществе. Поселковые трудяги ждут не дождутся, когда и я ступлю на проторенную ею дорожку.

— Август Голицын. Тогда найдем друг друга в соцсетях! — приободрившись, сообщает он и зачем-то протягивает мне пятитысячную купюру.

— С ума сошел? — Я отшатываюсь к краю дороги, меня чуть не задевает мотоцикл, но Август вовремя успевает предотвратить катастрофу. Твердой хваткой он ловит меня за плечо, а затем уверенно подтягивает обратно к тротуару.

— Не оставлю же я даму без десерта! — Он машинально отряхивает меня, сует банкноту в руку и испаряется так же внезапно, как появился. Колеса джипа визжат, и железная махина нетерпеливо срывается в сторону Москвы.

Каждый раз, как закрываю глаза, я снова оказываюсь у той палатки. В отправной точке, где все еще можно было изменить. Но спертый воздух, запах стирального порошка и мерное гудение машинки возвращают назад, в душную ванную.

В наушниках нарастает суетливый шорох. Я трясу головой, прогоняя навязчивые мысли, а клиент тем временем голосит:

— Еще… медленнее. — Его речь становится тягучей, будто каждое слово дается с усилием.

Я киваю, делаю глубокий вдох, начинаю стонать чувственнее, и заказчик замолкает. Через несколько секунд Михаил издает протяжный рык, экран гаснет, а на мой счет в онлайн-банке поступает оговоренная сумма. Оплата прошла, в этот раз меня не кинули.

Остаюсь на крышке стиралки, слушаю, как вода идет по трубам, втягиваю запах сырости и не понимаю, как я до всего этого докатилась? Я ведь обещала себе, что никогда не стану похожей на мать, зарекалась, что не позволю повесить на себя постыдный ярлык, с пеной у рта доказывала, что не превращусь в безликую, похабную услугу. Но вот она я, седлаю бытовую технику в угоду толстосумым фетишистам, подыгрываю их странным желаниям и становлюсь живым подтверждением того, что наша фамилия действительно говорящая.

Глава 2. Знойные воспоминания

— Даш, ну что за труханы в ванной валяются, а?

— У-у-упс. Издержки производства. — Соседка делает зубастую гримасу и пытается купить меня виноватым взглядом.

— У нас же уговор: бизнес-встречи на дому не проводим.

— Спорим, ты сейчас по-другому запоешь? — Дашка хватает меня за руки и тащит на кухню.

— Ну я тебе устрою! — отбиваюсь всеми конечностями.

Мы протискиваемся в облезлую хрущевскую каморку, которую в народе принято называть кухней, и я столбенею.

— Ты шутишь? На какие шиши?

Вместо убитого временем крошечного холодильника «Бирюса» у стены возвышается новенькая фирменная бытовая техника.

— Была в Электростали по работе и зашла в магазин электроники постоять под кондиционером. Ко мне подкатил консультант и начал обрабатывать: «Вы вся горите». А то! Духота была просто ужасная! И в офисе кондея нет, и у нас с тобой дома даже водички холодной попить нельзя — ничего не влезает в развалюху. Тут он такой: «Давайте я вам кое-что покажу». Я, конечно, подумала, что речь пойдет о прейскуранте, а он… внезапно провел презентацию эксклюзивного пакета услуг. Переговоры прошли успешно, и в итоге мы сторговались на новый холодильник!

— Офигеть, Даш. Сделка века. А трусы-то его как сюда попали?

— Сервис оказался «под ключ», даже логистика была включена! Он не только все погрузил и привез на служебной «Газели», но еще и десяток яиц подарил!

— Вот это я понимаю: холодильник с опцией доведения до кондиции.

— Да у нас и стиралка с той же функцией, — язвительно отвечает она на укол.

Дашка заливается смехом, достает из морозилки кубики льда в модной пластиковой формочке, раскладывает по стаканам и наливает из графина кипяченую воду. Пару минут мы просто наслаждаемся ледяной жидкостью.

Даша Бабочкина — та еще штучка. За словом в карман не полезет. У нее светлая кожа, веснушки на носу и кудри, которые она то собирает в хвост, то распускает по плечам. Когда-то она была прилежной студенткой и штудировала гостиничное дело в столичном университете. На втором курсе учебу пришлось бросить: все отложенные крошечной семьей деньги потребовались на лечение отца. Родитель не выжил, а медицинские счета вогнали Дашу в долги, с которыми ей не под силу расквитаться и по сей день. Финансовое положение вынудило ее осесть в родном городе, куда и меня однажды занесло волей судьбы. Так и познакомились.

Бабочкина до последнего цеплялась за надежду перебраться назад, поближе к Москве, а моя квартира за чертой города как раз разваливалась на глазах. Содержать ее одной мне было не под силу.

Улыбка у Даши широкая, почти детская, а ноги — длинные и вечно в синяках. Из одежды она предпочитает мужские футболки и кеды, но носит их так, что люди оборачиваются с восхищением. Говорит быстро, смеется громко, всегда имеет в рукаве пару бизнес-идей. Она работает в турфирме, но грошовая зарплата тут же разлетается по кредитным платежам, так что Дашка не гнушается монетизировать флирт.

Мама моя съехалась со своим неказистым хахалем и теперь коротает дни в его шатко-валком домике в Ивановской области, а наша двушка-развалюшка досталась мне, вот и тащим хозяйство кое-как с Бабочкиной пополам.

— Какие же мы нищие… — выдыхает Даша, встает и направляется в свою комнату. — Радуемся кусочкам замороженной воды… — продолжает она на ходу. — Конвертируем молодость в бездушную технику.

Бабочкина завершает тираду и исчезает в дверном проеме.

Лето только вступило в свои права, а жара уже невыносимая. Похоже, все мемы о глобальном потеплении раньше времени стали реальностью. Заползаю на подоконник на кухне, подтягиваю ноги под себя и смотрю на ту самую палатку с мороженым, что пригрезилась мне десятью минутами ранее, выбила из колеи и чуть не лишила нового постоянного клиента. Баба Нина так и работает в киоске. Сколько лет прошло? Пять? Шесть? Она не слышит уже ничего, да ей и не надо: предпочтения всех поселковых относительно замороженных лакомств она знает наизусть, а дачникам раздает остатки с подходящим к концу сроком годности.

Впервые за долгое время меня не скручивает изнутри при слове «август», а раньше даже календарь умудрялся наносить удары. Стоило кому-то сказать: «Пришла платежка за август» — и будто обухом по голове.

Август был моей любовью. Не той, про которую говорят «первая», а той, после которой в жизни больше ничего уже не происходит. До встречи с ним я считала себя обреченной на исполнение чужих желаний деревенской девицей, а после — научилась фантазировать, стала видеть мир шире, не ограничивая его пределами Богородского округа. У меня появились цели и мечты. Одна из которых — навсегда вырваться из поселка Воровского. Как же я надеялась оставить позади ненавистную хрущевку, где соседи уже даже не перешептывались за спиной, а в открытую считали дни, когда смогут оформить премиум-доступ к моей «платформе».

Спустя годы я все еще слышу тот особенный хруст свежей пятитысячной купюры, выменянной на тридцать рублей. Как сейчас помню: прихожу домой и все не могу налюбоваться вожделенной бумажкой. Поднимаю ее к свету, рассматриваю водяные знаки, тру кончиками пальцев. Она новенькая, гладкая, пахнет типографской краской. Я фантазирую, как наберу новых книг, запасусь кофе в зернах, наконец заменю старые наушники и прикуплю пляжное полотенце. Маме возьму коробку ее любимых фиников в шоколаде, а то давно она себя не баловала. Даже если так и не найду подработку, маленьких радостей должно хватить на все лето.

В самом поселке хлебные места разлетаются в мгновение ока, так что соискательствовать приходится по окрестностям. Я хваталась за все: раздача листовок, фасовка конфет, сортировка овощей. Документы у меня особо не спрашивали, а расчет обещали «на следующей неделе». Семь дней превращались в месяц, потом в квартал, а в итоге уговор сходил на «нет», и я оставалась с носом.

Когда я решила выйти из серой зоны и взяться за дело по-взрослому — с документами, печатями, защитой закона, — столкнулась с другой проблемой. В любом отделе кадров требовали медкнижку, а врач в нашем дежурном отделении всякий раз за сердце хваталась, когда видела мой вес — сорок два килограмма при росте сто шестьдесят три сантиметра.

«Пока не поправишься — не подпишу. Не возьму грех на душу», — ворчала она и делала пометки: «Астенизация. Недостаточная масса тела. Временно не годна к работе».

В итоге меня никуда не брали — даже если я была готова стоять на ногах по двенадцать часов в сутки.

Мама вваливается домой заполночь. Я сразу понимаю, что что-то не так: пахнет спиртным и сигаретным дымом, а она швыряет сумку в угол, остервенело сбрасывает с ног туфли, садится на пол прямо в проходе и начинает плакать.

— Не шуми, — командует она, хотя я храню гробовое молчание.

Через пару минут она признается: промотала последние деньги, а завтра ехать на свадьбу лучшей подруги. Не то что подарить нечего, даже добраться в Иваново не выйдет. Потом она замолкает и впивается взглядом в стену, а я тем временем достаю пятитысячную, разворачиваю, смотрю на «куш» в последний раз и кладу маме в ладонь.

Просыпаюсь от того, что меня накрывает волной едких запахов: различаю гарь и аромат застоявшейся в раковине воды. След матери простыл — она спалила завтрак, замочила почерневшую утварь и отправилась праздновать чужое счастье. А у меня впереди долгий день, пустой холодильник и поиск полезных способов убить время.

Простейший рецепт лакомства, как в детстве, — насыпать сахар в чайную ложку, расплавить над газовой конфоркой и подождать, пока он затвердеет. Все утро потом можно рассасывать леденец с терпким привкусом.

Прихваткой держу ложку за самый край, любуюсь, как карамель пузырится и темнеет. На секунду отвлекаюсь: нажимаю кнопку на подержанном ноутбуке, жду, пока заскрипит кулер и мигнет экран. Возвращаю взгляд к плите слишком поздно — сахар уже пригорает, становится черным и горьким. Дую на застывающий комок, а сама таращусь в монитор с мольбами, чтобы доисторический агрегат соизволил прогрузить страницы. И вот оно — чудо: во входящих одно-единственное сообщение.

Август «Сахарок» Голицын:

Ты была права про сюрприз в рожке!

Скрип цепи одолевает меня еще на подъездной дорожке, а спущенные шины суфлируют: «Бросай эту затею, ты не доедешь и до соседней улицы». Но я не сдаюсь: кручу педали с усилием, от которого сводит спину, и крепче сжимаю руль, упрямо уводящий велосипед в сторону. То и дело приходится останавливаться, чтобы поправить корзинку, кренящуюся под тяжестью собственного веса. Все сипит, дрожит, на ладан дышит. Когда я, наконец, ловлю себя на мысли, что надо бы соскочить с седла, скинуть велосипед в канаву, а самой скрыться в тенистых дворах, натыкаюсь глазами на попу Августа.

Глава 3. Погружение

Он стоит спиной ко мне, облокотившись на руль горного велика, лучи солнца играют на его оранжевых шортах, плотно облегающих упругие ягодицы. И даже здоровенная дыра на левом кармане не портит картины. Сердце ухает вниз, внутри все замирает: понимаю, что именно ради этого стоп-кадра я тащила свой дряхлый «Аист» через всю улицу. Стою, задыхаясь, с мокрыми ладонями на руле, и чувствую, что все мое лето, все, что случится между нами дальше, сейчас зависит от того, какими глазами он на меня посмотрит.

Подкатываю со скрипом, вся запыхавшаяся, а ведь не проехала еще и ста метров. Август отрывается от телефона, медленно скользит взглядом по мне снизу вверх и, вероятно, наконец осознает, во что вляпался. Чувствую, как уши заливаются краской.

Он поджимает губы, ставит велосипед на подножку и, вместо «Привет!» или «Как дела?», молча обходит меня по кругу.

Хочется провалиться сквозь землю, уверена: вот сейчас он точно меня презирает. Ну о чем я только думала, когда раскатывала губу на свиданку с мажористым городским парнишкой?! Ощущаю, как все сжимается внутри, будто полость в грудной клетке забетонировали. Он выглядит безупречно, причем я уверена — это его худшие «дачные» шмотки. А я? Нацепила буквально единственное приличное платье и все равно понимаю, что в их загородный дом меня не пустили бы даже на правах горничной.

— Ну что, кобылка, нелегко тебе приходится? — наконец выдыхает Август. — Вот это жизнь помотала…

— Элитный ветеринарный контроль, значит, подъехал? — язвлю, смотря в пол. — Только я человек, если ты не заме… — гневно вскидываю голову и только теперь соображаю, что речь посвящалась велосипеду.

Август пропускает мимо ушей мой выпад, понимающе подмигивает и принимается отстегивать кожаную сумку с инструментами из-под седла. Я тем временем прикусываю язык и краснею. Снова.

В руках Августа появляются насос, ключ и бутылочка с маслом. Серьезно? Я без шуток жду, что он сейчас и кролика из своего ларца достанет. Фокусник чертов.

— Шины подкачаем, а цепь смажем. Но у тебя колесо восьмерку делает, — морщится он, поднимая дряхлого коня на «дыбы» и изучая, как переднее колесо исполняет ритуальный танец. — Опасно на шоссе выезжать.

— Да я привыкла уже.

— Дай-ка попробую подкрутить. Подержи вот так. — Он показывает, как приподнять руль, а сам приступает к манипуляциям с креплениями.

Я вижу, как напрягаются мышцы на его руках, пока он туже затягивает болты, и ловлю себя на мысли, что мне хочется провести ладонью по этим рельефам. Чтобы остановить поток постыдных фантазий, крепче цепляюсь за руль — дергаюсь, происходит рывок, и Август пачкает колесом белоснежную футболку с узнаваемым крокодильчиком.

— Прости! — ужасаюсь своей нерасторопности и отпускаю руль. Велосипед с грохотом падает, а я в панике начинаю скоблить ногтями по разводу. Сердце пускается в пляс, как только осознаю: я не пятном занимаюсь, а нагло ощупываю линии пресса под тканью.

— Да оставь ты эту кляксу. В машинку закинем — и готово. — Он осторожно убирает мою руку от своего торса и возвращается к ремонту.

Точно… машинка. В моей квартире она давно превратилась в памятник — сломалась три года назад, а отремонтировать ее все руки не доходят. Драим бельишко в тазу. А у Голицыных, выходит, даже в дачном доме приличная стиралка имеется. Какая же я дура.

— Можно ехать. Не идеально, конечно, но будем надеяться, сегодняшнюю прогулку лошадка выдержит. — Август вдруг перевешивает корзину на свой велосипед, и мои брови взмывают вверх.

— Что ты придумал? — искренне удивляюсь я.

— Садись. — Он хлопает ладонью по седлу своего двухколесного друга. — Я поеду на твоем, не хочу, чтобы ты разбилась.

Становлюсь столбом.

— Ты с ума сошел? Это же… ну… ты видишь, в каком он состоянии?

— Мне все равно ноги к сборам надо подкачать. Запрыгивай!

Я хмыкаю и седлаю модного зверя. Август с легкостью справляется с моим трухлявым «страдальцем», и мы выдвигаемся в путь.

— Тебе не стыдно катить на этом драндулете? — с опаской интересуюсь я.

— Стыдно? — Он смотрит на меня лукаво. — Да это настоящий раритет! Сейчас такой уже не купишь.

— Не знаю. Кажется, ему пора на кладбище металлолома, — бурчу, стараясь следить за дорогой.

Никогда еще поездка на велосипеде не приносила мне столько удовольствия. Горный зверек Августа словно идет самоходом, мне почти не приходится крутить педали. Я выдыхаю. На самом деле, мне все равно, на чем ехать. Главное — следовать по пятам за этим озорным московским спортсменом, который обещает раскрасить мое тусклое лето.

Трясу головой и возвращаюсь в реальность. Блин, обещала же себе не копошиться в прошлом. Августа. Больше. Нет. Последнего летнего месяца уже давно не существует в моем календаре.

— Проклятье, календарь! Совсем забыла! — Открываю на телефоне «рабочий» график, к расписанию добавилась еще одна «сессия».

Выставляю свет в спальне, меняю постельное белье — все равно давно пора было это сделать. Клиента зовут Владимир Ионесян, в его аккаунте даже указано место работы: «Мосгаз». Наверняка днем — приличный человек, а ночью — беспринципный оборотень, ну или… крылатый дракон. Что ж, посмотрим, какие фетиши у этого «покупателя».

На аватарке мужчина лет сорока, с притягательной щетиной, темными, хищными глазами и подбородком, словно выточенным из мрамора. Устанавливается соединение, заказчик появляется в кадре: шея широкая, руки крепкие, рабочие — в них чувствуется сила, которая не только стальной прут с легкостью согнет, но и чей-нибудь хребет переломит, если потребуется. Волосы аккуратно подстрижены, зачесаны назад, на висках уже виднеются серебряные пряди. Он не из тех, кто улыбается, но из тех, кто смотрит прямо в душу. И от этого действительно становится жарко.

Владимир не просит выполнять приказы, а будто приглашает меня поиграть, будоражит своим прищуром.

В приложении, где я подрабатываю, такие мужчины — редкие экземпляры из частной коллекции. Их называют «Покровители». Не щадят денег, не меняют онлайн-фавориток. Если подобный заказчик вошел в чат, будет пламя.

— Приветствую, Вера, — звучит грубоватый бас, без единой ноты теплоты.

— Добрый вечер, Владимир, — улыбаюсь, строю из себя кокетку, стараюсь растопить лед. — Как дела на работе? Утечек не было? Уровень давления в трубах приемлемый?

Он хмыкает.

— Отлично. Вижу, вы подготовились. Поднимите камеру чуть выше… вот так. А теперь давайте сбросим давление. — Его рука скользит вниз, движение слишком красноречиво, чтобы нуждаться в пояснениях.

Несмотря на опыт, я каждый раз вздрагиваю при виде обнаженного тела на экране. Беру себя в руки, подчиняюсь. Пододвигаю камеру к ключице, медленно веду вверх к изгибу шеи, показываю, как свет скользит по плечам. Затем позволяю ладони задержаться на груди, скользнуть под ткань бюстгальтера. На том конце его силуэт вытягивается, будто струна, а через мгновение оседает в кресле.

— Сядьте ближе, — говорит он. — Медленно опускайте камеру.

Я напрягаю бедра, выпрямляю спину, приподнимаю таз. Он просит расстегнуть крючок на лифчике — я делаю это без спешки, позволяя напряжению поселиться в комнате. Холодок от собственных пальцев обостряет ощущения, кожа покрывается мурашками, клиент принимает на свой счет каждую реакцию моего тела.

— На пупке раньше был пирсинг, верно? — спрашивает он ровно, без эмоций. — Когда вы повернулись, я увидел маленький след.

Я вздрагиваю. Отверстие давно затянулось, неужели качество изображения настолько четкое?

— Проведите кончиками ногтей от солнечного сплетения вниз, медленно и ровно. Не спешите.

Я слушаюсь. Внутри все приходит в готовность. Не возбуждение — концентрация, мне нужно порадовать зрителя. Чувствую, как от малейшего прикосновения по телу расходится жар, закрываю глаза, вижу Августа. Черт, черт, черт! Хватит! Пожалуйста! Убирайся из моей головы! Специально фокусируюсь на экране, хочу слышать только голос клиента, надо избавиться от губительных мыслей о прошлом.

Владимир просит лечь на живот, спустить трусики. Ткань скользит по коже, ритм моего дыхания сбивается. Заказчик дышит в такт — Августу тоже нравилось смотреть, как я раздеваюсь. Мне становится жарко, будто ртуть ползет вверх по термометру. Чтоб тебя, Голицын! Прочь из моих мыслей!

— Лягте на бок и оставайтесь в таком положении. — Слышу тон, не терпящий возражений, потребитель знает, чего хочет.

Меняю позу, чувствую, как простыня холодит разгоряченную кожу. Внутри все сжимается, дыхание становится частым.

— Теперь медленно проведите ладонью вниз, — продолжает он. — Не спешите, почувствуйте каждое движение.

Подчиняюсь, скольжу пальцами по телу, задерживаю руку на линии бедра, позволяю себе потянуть эфирный трафик. Кажется, стоит чуть перестараться, и абонент завершит трансляцию. Держу себя в руках, играю со временем, позволяю напряжению только расти.

— Скажите, что вы хотите меня, назовите по имени.

Я молчу.

— Вера… Произнесите мое имя.

Роняю притворный стон, надеюсь, что возгласов окажется достаточно, чтобы потешить его самолюбие.

— Вера… — Он устало выдыхает. — Я думаю лишь об одном — о долгожданномконцеэтого изнурительного дня.

— А я думаю оконце лета, — признаюсь едва слышно.

Он срывается на протяжный стон, тело напрягается и резко обмякает. Спустя несколько мгновений дыхание заказчика выравнивается.

— Вы своенравная. Мы еще пообщаемся.

Деньги падают на карту, мои услуги оценивают в четыре звезды. Стоило послушаться, назвать ФИО клиента, но перед глазами все время маячил Август, и язык не повернулся произнести чужое имя.

Мы подбредаем к обрыву. Ветер чуть треплет волосы, капли пота щиплют виски, а от песка поднимаются волны жара. Ощущение, что мы не на карьере, а на сковородке.

Август сбрасывает футболку, вслед за ней летят шорты. Черные обтягивающие плавки приковывают к себе мое внимание. Нужно отвернуться! Кручусь на сто восемьдесят градусов, делая вид, что меня заинтересовали заросли на противоположном берегу.

Он разбегается, хочет прыгнуть с карьерного откоса, и у меня останавливается сердце. Выступ крутой, песчаная кромка осыпается, если стоять слишком близко, а внизу вообще неизвестно что! Глубины может оказаться недостаточно, не исключено, что рабочие сваливают на дно негодную арматуру.

— Август, нет! — бросаюсь к нему, цепляюсь за руку, закрываю глаза. Пальцы сжимаются на его запястье, как тиски.

— Вер, ты чего? Высоты боишься?

— Мне за тебя страшно, дубина! Ты видел, сколько тут метров?

— Да я тысячу раз отсюда прыгал. — Он заливается заразительным смехом. Ему, похоже, по-настоящему весело, и он однозначно польщен внезапной заботой. — Погнали, Вер, а то у меня времени в обрез!

— Ты же не знаешь, что может оказаться на дне! — Связки не подчиняются, щеки горят. Мне немного стыдно и очень страшно, что Август не послушается и все равно нырнет. — Городские легенды для кого существуют?

Не стоило так рьяно реагировать и проявлять чрезмерную теплоту, теперь он сиганет во что бы то ни стало, чтобы потешить самолюбие. Стоило быть мудрее, разразиться сарказмом, заявить, что у него нет мозгов.

Однако поведение Августа идет вразрез со всем, что я знала об импульсивных парнях его возраста.

— Все, тихо-тихо, не психуй. Проберемся ближе к берегу, раз так волнуешься.

Хватаем вещи и начинаем тернистый путь через насыпь к песчаной косе. Спуск тянется бесконечно долго, и меня охватывает тревога: из-за неоправданной паранойи я украла у Августа время от купания. Похоже, он куда-то спешит, но мне не пристало уточнять.

Идет босиком, кеды держит в руках, ступает легко, уверенно, на мне босоножки, но даже в них каждый шаг ощущается так, будто я бреду по раскаленным углям. Жара невыносимая, тело горит, спина преет под сарафаном — скорее бы уже окунуться в прохладную воду.

Август, не раздумывая, прыгает с покосившегося причала, а я осторожно сбрасываю платье на деревянные подмостки и озираюсь. Первое свидание, а я уже разгуливаю в нижнем белье. Мамина гордость, честное слово.

Едва я касаюсь бретельки, чтобы подтянуть лиф потуже, как слышу треск. Пальцы нащупывают неровный край, и меня накрывает волна ужаса: лямка вырвана с корнем. Все, приехали: купальник держится на честном слове, и любое неловкое движение сулит пустить по ветру остатки моего целомудрия.

Стою в оцепенении, не могу принять решение, но точно знаю одно: если не нырну в воду сию же секунду — потеряю сознание. Выбора нет: либо грести, выставив необъятную грудь напоказ, либо прикрываться руками и идти ко дну с достоинством. Третьего не дано.

— Все нормально? — прищуривается Август. Он замахивается и обдает меня освежающими брызгами. Как я сейчас ему благодарна.

— Купальник порвался, пока мы ехали. Я не смогу зайти в воду.

Август взбирается обратно на пирс, вода стекает по мышцам, грудь покрывают крупные капли. Неожиданно он кивает на свою футболку:

— Надевай.

— В смысле?

— Она длинная, готовый купальный костюм.

— И как ты домой поедешь? — стараюсь смотреть ему в глаза, но взгляд сам собой спускается ниже и бредет по торсу.

— Как-как, без футболки. Сможешь любоваться моим прессом лишние сорок минут!

Вот наглец! Ходячая катастрофа с эффектом увлажнения! Скручиваю из его майки морковку и со всей дури шлепаю по накачанной заднице. Август не успевает увернуться и с притворным девчачьим визгом бросается назад в воду. В воздух взметает фонтан брызг.

Натягиваю футболку поверх лифа — она пахнет им. Дорогим кремом от солнца, скошенной травой, цветочным кондиционером и, самую малость, дорожной пылью. Пахнет так, что хочется завернуться в ткань и остаться в ней навсегда.

Захожу в воду медленно: сначала щиколотки охватывает холод, потом ледяное кольцо смыкается вокруг колен. Вода в карьере обжигающе ледяная, а моя кожа раскалена, как железо на наковальне. Ноги сводит от контраста, мурашки бегут вверх по спине: слишком резкий перепад температур. Август подначивает меня, брызгается, хохочет.

— Вера-а-а! — орет. — Ну давай уже!

— Только и делаю, чтодаю…

— Ого. А тебе идет это поло, — получаю я неожиданный комплимент, пока мокрая ткань липнет к коже, обрисовывая каждый изгиб, каждую выпуклость на теле. Взгляд Августа становится сосредоточенным и скользит по мне с неприкрытым интересом, вода перестает казаться холодной.

— Очень смешно! — Я задерживаю дыхание и погружаюсь с головой. Не могу думать ни о чем, кроме того, что Август совсем рядом и на нем нет верхней одежды.

Он касается меня под водой, щекочет, потом притягивает к себе — я начинаю крутиться и вырываться из шаловливых рук. Его волосы мокрые, щеки горят и покрыты сияющими на солнце каплями. Улыбается, словно считывает в моем взгляде безмолвные комплименты. А я и правда не перестаю пялиться.

— Дай руку, — просит он.

— Это еще зачем? — ворчливо спрашиваю я, хотя сама уже тянусь к нему навстречу. Наши пальцы соприкасаются, и внутри у меня все замирает, только сердце исполняет бешеную дробь. Рука Августа обвивает мою талию.

— Задержи дыхание и ныряй за мной на счет три.

— Раз, — начинаю отсчет и подплываю к нему вплотную.

— Два, — выдыхает он и сжимает мои пальцы крепче.

— Три, — шепчем хором, одновременно набираем кислород в легкие и опускаемся под воду.

Мы медленно погружаемся на несколько метров, прохлада воды обволакивает кожу. Мое колено намеренно касается его бедра, но я усердно делаю вид, что это случайность. В ответ его рука скользит по моей пояснице, а затем ладонь плотно прилегает к спине: так он ведет меня сквозь толщу воды, направляет в нужную сторону.

Стараюсь открыть веки — глаза режет, точно в них песка насыпали. В полумраке проступают очертания бетонной плиты, покрытой илом и водорослями. Из тины торчит скоба, похожая на ручку. «Неужто тот самый люк? Я думала, россказни о нем — обычные выдумки», — мелькает у меня в голове. Август прижимает мою ладонь к изгибу, заставляет обхватить холодное железо, и вместе мы дергаем вверх раз, другой… Ничего. Только пузыри всплывают к поверхности.

Из поколения в поколение местные дети травят одну и ту же байку: говорят, по центру карьера, на дне, есть отслуживший свой срок дренажный коллектор-убийца. Путь его шахты пролегает глубоко под землей, а выводной канал заканчивается коробом с запечатанным люком. По легенде, инженер не рассчитал силу тяги и установил насосы повышенной мощности. Когда система была приведена в эксплуатацию, никто из лихих любителей ночных купаний не мог и представить, что воронка наделена столь губительной тягой. Тело кого-то из экстремалов закрутило в водоворот и унесло по трубе. Поговаривают, что останки так и не нашли: бетонный отстойник-дробитель принял бедолагу в свои холодные объятия. Бытует мнение, что именно через заржавевший люк у самого берега можно добраться к братскому склепу. Внутри покоятся кости сорвиголов, которые на спор переплывали карьер в часы работы коллектора. Если его отворить, наружу выплеснутся черепа и обломки скелетов.

Смотрим друг на друга, Август пожимает плечами, и мы отталкиваемся ото дна, устремляясь к солнечным бликам.

Я выныриваю и сразу понимаю: что-то не так. Воздух не наполняет легкие, а будто застревает где-то в груди, обжигая. Кашляю, хватаю ртом кислород, тело отказывается слушаться. Я давно не ныряла, потеряла сноровку.

Август же просто вскидывает голову, без лишних звуков втягивает струйку воздуха, не делает резких движений. Я тяжело дышу, поднимаю взор — он смотрит прямо на меня. Не на грудь, не на губы. В глаза. Взгляд становится серьезным, его ресницы, длинные и мокрые, хлопают, сбрасывая капли.

— Ты в порядке? — шепчет он. — Мы были под водой слишком долго?

Я отмахиваюсь, но предательски хриплю на новом вдохе.

— Не бери в голову, пустяковая история.

— Кстати, об историях, ты задолжала мне городскую легенду. Эта дверь — часть местных баек?

Хочу ответить и закашливаюсь сильнее. Он хмурится, тянется ближе, выставляет руку, помогает держаться на воде.

— Напрашиваешься на искусственное дыхание? — Обнимает меня за плечи, все как в полусне. Тепло его кожи просачивается сквозь мокрую ткань между нами, чувствую, как дыхание снова сбивается. Какая-то неведомая сила тянет меня к нему, и я, сама того не замечая, приоткрываю губы.

Вот и первый поцелуй. Август касается меня осторожно, как будто боится напугать, а затем целует с настоящей жаждой.

Вкус воды и солнца на его губах, тепло рук на моей спине — все закручивается в немыслимый вихрь. Мне кажется, что больше не существует ни песка, ни палящего зноя, ни даже самого карьера — только мы вдвоем и этот бесконечный поцелуй.

Его пальцы скользят по ткани футболки, я не отстраняюсь. Август обладает какой-то гипнотической силой, которая заставляет позабыть о правилах приличия и парализует здравый смысл. Я никогда не позволяла ничего подобного местным ребятам, но сейчас уже не думаю о том, как выгляжу со стороны. Только крепче цепляюсь за его шею и растворяюсь в поцелуе окончательно: именно этого я ждала от лета, именно так я хотела чувствовать себя — живой, нужной, влюбленной.

Спустя мгновение происходит воображаемый щелчок рычага, и Август вдруг меняется. Из соблазнителя он перевоплощается назад в озорного повесу, его глаза сияют: он щекочет мне бока, заливается тем самым смехом, от которого волнительные мурашки бегут по коже, проказничает, как ребенок. Я визжу, вырываюсь, брызгаю ему в лицо водой, а он только сильнее хохочет, томное напряжение растворяется в этой нелепой возне.

— Голицын, какого лешего? — проносится над водой голос, полный высокомерного возмущения.

Глава 4. Влажные Границы

От ледяных ноток в ее тембре у меня стынет кровь в жилах, и даже чудится, будто температура воды в озере понижается. Я до сих пор чувствую на губах тепло от первого поцелуя с Августом, его футболка все еще на мне, но магия мгновения, которое мы делили на двоих, безвозвратно утеряна.

— Ты офигел?! — Девушка нарочито растягивает гласные, да и вообще выступает на правах собственницы, обнаружившей свое имущество в чужих руках.

Август кокетливо наклоняет голову — мокрые завитки ниспадают на лоб. Я инстинктивно прижимаю руки к груди, стараюсь хоть как-то прикрыть несимметрично выпирающие из-под порванного лифчика очертания форм.

На краю пирса, не доверяя прочности прогнивших досок, стоят две девушки. Солнце бьет им в спину, очерчивая силуэты, а я упрямо щурюсь в попытках рассмотреть лица. Хоть у меня не до конца это выходит, общее впечатление составлено — дачницы. Московские зазнобы. Вероятно, законные подружки Августа.

«Зачем я ему вообще понадобилась? — проносится вдруг в голове. — Парню явно скучать не приходится и всегда есть с кем потусоваться».

Первая — та, что возмущена, — высокая, поджарая, судя по всему, атлетка. На ней безупречный голубой сарафан, напоминающий спортивную форму теннисистки. Идеально прямые каштановые волосы доходят почти до ягодиц. Лицо светится здоровьем и следами дорогого многоступенчатого ухода, нос тонкий, а губы, даже сжатые в недовольную линию, все равно выглядят сочно. Но главное — глаза: оценивающие, подозрительные, по-настоящему злые. В ее взгляде уже не просто неприязнь, а направленная на меня откровенная ненависть.

— Настюх, что с лицом? — Август выныривает, подтягивается на пирс, одной рукой удерживает свой торс на пристани, а другой нащупывает щиколотку подруги и принимается щекотать.

Спесь на миг растворяется, а уголки губ Насти непроизвольно тянутся к ушам. Тревога из ее глаз не уходит, но тем не менее эта спонтанная вспышка мягкости заметно преображает суровый облик. Стоило бы ей улыбаться почаще, чтобы людей не распугивать.

Глаза привыкают к солнцу, и теперь я разглядываю особу, стоящую чуть поодаль. Она ниже первой, формы пышнее. Растрепанные на ветру светло-русые пружинки волос обрамляют округлое лицо. На щеках легкий румянец и россыпь аккуратных родинок, которые вызывают умиление. Большие глаза дружелюбно смотрят на Августа, потом на меня. В ее взгляде открытое, почти детское любопытство. На ней тоже дорогие шмотки, но они не создают вызывающего впечатления, все на своих местах, приятный внешний вид.

Для меня эта девушка не выглядит тенью Насти, скорее, ярким контрастом. Ее поза расслаблена, руки свободно опущены.

— Лёля, — представляется она. Я машинально киваю в ответ, высовываю кисть из воды и машу.

— Вера.

— Чего вы там? Рыбачите? Вылезайте скорее. — Я не понимаю, почему Лёля гонит нас из воды, но за то, что она завела непринужденный разговор, я благодарна.

— Ага! Гляди, какую русалку поймал! — Август забирается на пирс, оборачивается ко мне, наклоняется и выставляет руки.

Вода течет с него ручьями, мышцы играют в солнечных бликах, только сейчас я замечаю, какая загорелая у него кожа. Опираюсь о доски ногами и позволяю вытащить себя на пристань.

Взгляд Насти скользит по мне, задерживается на футболке Августа, которая доблестно подчеркивает формы, вместо того чтобы скрывать их. Ее глаза снова темнеют, пальцы непроизвольно сжимают край сарафана.

— Мы полпоселка объехали! Звонили тебе сто раз! — Настя гневно отвешивает Августу подзатыльник. Настоящий.

Тот стойко принимает удар, хотя даже я слышу, как у него начинает звенеть в ушах.

— Я же тебе написал, что отправляюсь кататься. — Он обиженно потирает темечко. — Ты сказала, что пас!

Август пытается поставить благодушную точку в назревающем конфликте, трясет головой, и брызги с отросших волос летят на безупречные шмотки Насти и Лёли. Первая вскользь называет Августа клоуном, вторая умилительно поджимает губы.

— Ты знаешь, что не должен надолго отлучаться из дома. Не мне тебя вразумлять.

Голицын напрягается, проводит рукой по лицу, сгоняя воду.

— Ты была у меня? Видела маму? У нее все в порядке?

— Твоя мама сейчас в больнице. С Юлием. Он забрался к строителям в разгар работ и сильно пострадал. Я точно не знаю, что случилось. — Настя старается говорить четко, но даже ее командный голос дает слабину. Август прижимает руки ко рту, из груди вырывается сдавленный возглас. — Отец рвет и мечет, он выехал сейчас с работы, скоро будет поблизости. Август, он считает, что это ты недосмотрел за мелким. Твоя мама сказала достать тебя из-под земли и успеть предупредить.

— Насть, спасибо! — Он хватает шорты с земли. — Как вы сюда приехали?

— На Лёлином байке. Бери его, Лёлю и дуйте домой.

— А ты?

— Доберусь на твоем велосипеде. Где он, кстати?

— Насть, ты лучшая! — Август стискивает ее в объятиях и чмокает в щеку.

Та качает головой, но принимает запоздалую ласку, а у меня внутри резкий, холодный толчок. Весь мир на секунду сужается до одного эпизода, в котором руки Августа сходятся у Насти за спиной, а губы касаются ухоженной кожи.

Меня пронзает ядовитой иглой: я здесь лишняя. У Голицыных дома что-то приключилось, и все из-за меня. Теперь понятно, куда он так спешил — вернуться к близким. А я выхватила его из привычной рутины

— Вер, прости, мне придется уехать сейчас. Ты доберешься? Покажешь Насте, где мы бросили велики?

— Конечно! Август, я надеюсь, все будет хорошо…

— Я тоже…

Он не договаривает, голос срывается. Глаза, минуту назад светившиеся энергией, теперь меркнут, и Август резко отворачивается, намереваясь скрыть подступающие эмоции. Плечи ссутуливаются, и он вдруг кажется уязвимым: вся уверенность, весь этот летний задор, которые так меня пленили, испаряются, оставляя на своем месте тревогу и растерянность.

Робким движением он машет мне на прощание, застегивает на Лёле шлем и садится, та обхватывает его за корпус. Мотор набирает обороты, грохочет, и они устремляются в сторону своего СНТ.

Я испытываю беспокойство за Августа, но за себя переживаю не меньше — поехать домой с Настей та еще «гонка» на выживание.

Рев двигателя наконец смолкает, и нас накрывает неестественная тишина. Свежий воздух на пирсе, еще недавно напоенный весельем, становится удушающим. Я мокрая насквозь, капли воды с подола падают на горячие доски и на мои босые ноги. Настя поворачивается ко мне, как полководец, оценивающий поле боя перед встречей с противником:

— Ну что, показывай, где ваши велики. У меня нет времени тут топтаться.

Ее тон как удар хлыста, я вздрагиваю, собираюсь с мыслями. Надо попробовать наладить контакт, Август же дружит с ней по каким-то причинам. Правду ведь говорят: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Не может Настя быть настолько стервозной, насколько кажется с первого взгляда.

— Да… да, конечно, — лепечу я, пытаясь казаться приветливой. Улыбка выходит натянутой. — Они там, на горке. Красивое место, кстати, вид на карьер открывается шикарный.

— Чоп-чоп, поменьше слов, побольше дела. — Настя начинает взбираться по разбитой тропинке, ее походка спортивная, уверенная, в то время как я ковыляю, подобно раненой утке.

— Август… он классный, — рискую заговорить снова. — Заботливый товарищ, настоящий друг! Давно вы знакомы?

— А это тебя волновать не должно, — фыркает Настя коротко, с презрением, словно я назойливая муха. — Заботливый, значит? — бросает на меня скользкий взгляд. — Это тебя он тут нянькал, пока мелкий пальцы к болгарке совал? Красавчик, нечего сказать.

Слова ранят меня, пронзают сердце. Сцена мгновенно разворачивается перед глазами: крошечная ладошка и пухлые детские пальчики, тянущиеся туда, куда запрещено. Металлический скрежет хищно вращающегося диска оглушает, происходит рывок, слышен отчаянный вопль, а затем проливается кровь…

Я зажмуриваюсь, будто это может помочь стереть картинку из воображения. Настя же обходится без дрожи в голосе: ее тон лишен эмоционального окраса, а от сухой констатации фактов мне становится еще более жутко.

— О боже… — выдыхаю, чувствуя, как в груди что-то сжимается.

— Господь тут точно мимо, — отсекает Настя, даже не моргнув. — У Августа есть обязанности. Он отлично понимал, что не имеет права смыться из дома, оставив пацана одного в разгар строительных работ. Да еще и… — она делает затяжную паузу, подбирая слова, — тереться с какой-то деревенской потаскушкой.

«Деревенская потаскушка» — звучит унизительно, хоть и не ново. Мне приходилось принимать на свой счет оскорбления и посерьезнее, но внутри все равно что-то обрывается. Однако, еще сильнее выводят из равновесия фразы: «есть обязанности» и «оставив пацана одного». Меня начинает коробить от несправедливости.

— Что значит «одного»? Дома ведь была мама! — выпаливаю я, даже не поразмыслив, нуждается ли дискуссия в моих комментариях. Молниеносно встаю на защиту Августа.

— Мама? — Она закатывает глаза. — Ну ясно. Ты, наверное, и правда решила, что его жизнь — сахар? Может, подумала, что и для тебя в ней место найдется?

— Ни о чем подобном я не думала! Мы только познакомились! — ощетиниваюсь я.

— Считай, уже попрощались. Августу конец.

Она замолкает на секунду, а затем добавляет:

— Поверь, прожить жизнь и не пересечься путями с Голицыными — это настоящая милость. Благополучие Августа стоит так дорого, что ты не можешь себе и представить. Уноси ноги, пока не пришлось заложить душу дьяволу.

Слова Насти, брошенные столь беспристрастно, заключают меня в ледяной кокон. Чувствую, как на мгновение цепенею, а во рту проступает металлическая горчинка. Вкус страха и крови. Продать душу? Мой взгляд скользит по безупречному стану этой циничной особы, по ее идеальной коже, по дорогущей одежде. Спектакль. Она играет роль, чтобы напугать меня. Не на ту напала! Прибереги страшилки для кого-то другого.

Мы взбираемся на гору, я еле дышу, а у Насти, кажется, даже прическа не растрепалась. Видимо, волосы заламинированы и пропитаны кератином насквозь. Подхожу к своему «Аисту», ощущаю себя окончательно разбитой. Хочется одного — рвануть сейчас прочь, залечь на дно в поселке и ждать, пока Август не напишет мне, что все обошлось.

— Вер! — Голос Насти, похоже, становится моим кошмаром, — вздрагиваю каждый раз, стоит ей заговорить.

Она сидит на велосипеде небрежно: одна рука на руле, другая — на поясе. Полуденное солнце очерчивает ее профиль, делает его еще более безупречным.

— Дай-ка сюда его футболку. — Она тянет руку, ведет себя деловито. — Высушу и передам Августу, чтобы хоть за нее не влетело. Отец у него… щепетилен к таким вещам.

Сердце екает.

— Да… конечно. — Я так усердно киваю несколько раз, что шею сводит.

Растерянно озираюсь, думаю, где бы переодеться. Пляж уже наводнился сорванцами разных возрастов: сигают в воду свысока, мельтешат под ногами, балуются. Грудь вывалилась из лифчика, ничто ее не прикрывает, раздеться здесь, у всех на виду, кажется безумием.

— Иди за бетонную плиту, — не теряется Настя, сразу отдает распоряжение. — Снимай майку, купальник… В мокром не доедешь, натрешь все до крови.

— Доеду, не привыкать. Не хочется оголяться в людном месте.

— Да кто тут увидит! Иди! Прикрою тебя твоим же сарафаном, а в конце быстро накинешь его — и дело в шляпе.

Впервые за весь день я различаю в ней что-то человеческое. Раз Август с ней дружит, значит, в ней действительно есть доброе начало. Да и Лёля показалась славной — они ведь тоже подруги. Скорее всего, Настя сейчас на взводе из-за инцидента на стройке, нового знакомства и внезапной необходимости делить внимание приятеля с новенькой пассией. Прислушаюсь к ней, и, может, это станет первым шагом к потеплению в отношениях.

Я снимаю с себя тяжелую, насквозь мокрую футболку Августа, аккуратно выворачиваю ее и протягиваю Насте. Та расправляет сарафан пошире и прикрывает мою тыльную сторону.

— Ага, давай теперь купальник! — бросает она невзначай.

Стягиваю белье, оно скручивается в жгуты. Расправляю его, передаю новой знакомой, а после, не глядя, пытаюсь нащупать руку Насти с моим сарафаном. Не нахожу. Поворачиваюсь, выглядываю из укрытия и вижу: Настя закидывает мокрые тряпки в корзинку, оставшуюся висеть на руле Августа, швыряет поверх мое потертое платье, седлает велик и дает по газам. Колеса буксуют на песке, камни летят из-под шин, но Настя умело направляет его точно в узкую, змеящуюся тропу, что уходит вниз по крутой стенке карьера.

Там, где я бы налетела на первую неровность и, скорее всего, перекувырнулась через руль, она съезжает почти беспрепятственно. Ветер треплет ее волосы, пыльный жар бьет в лицо, и в мгновение ока она исчезает за песчаными барханами.

Я стою обнаженная, без телефона, и только сейчас понимаю, что со мной произошло. Холодный ужас, стыд и абсолютная беспомощность сковывают меня. Я группируюсь, обхватываю себя руками, никну к земле. Солнце, еще недавно такое безобидное, теперь будто прожигает мою кожу. Крики мальчишек звучат все ближе, меня одолевает панический страх, а по щекам текут горячие, соленые слезы.

Это не просто нагота — с меня словно кожу содрали. Настя уехала, забрав с собой не только вещи, но и остатки моего достоинства.

Глава 5. Надгробная плита

Сердце до сих пор болезненно сжимается, когда я мысленно возвращаюсь в тот день на карьере, а ведь мне давно не восемнадцать — мне двадцать три. Тело свое я выставляю напоказ ежедневно, это уже стало постылой рутиной: что посуду помыть, что сдать себя в цифровую аренду — разницы нет никакой.

Но как же хочется перенестись в то лето, обнять себя — растерянную, еще толком не умеющую противостоять ударам судьбы. Хочется сгрести себя в охапку, заверить, что мы все переживем, что нас ждет светлое будущее.

Только ждет ли оно? Где запропастилось мое прекрасное «далёко»?

В самом деле! А что бы я сказала неискушенной Вере, очутись я сейчас рядом с ней?!

«Да не парься, Верун, — усмехнулась бы я, — подумаешь, прелести свои напоказ выставила. Это круто, считай, бесплатная реклама! Не поверишь, как сложно будет в будущем настраивать таргет. Работай сейчас, детка, набирай клиентуру, пока ты так свежа».

Так бы я себя успокоила? Или все-таки промолчала, понимая, что от судьбы не уйдешь и ничего светлого не ждет несчастную девушку.

Солнце шпарит плечи так, будто кто-то прижимает к рукам раскаленную сковороду. Даже прикасаться к себе больно, пахнет пóтом и опаленной нещадными лучами солнца кожей. Волосы давно высохли, губы потрескались, во рту все склеилось. Я пытаюсь сглотнуть — не получается. Горло царапает, в голове стучит, ноги ватные. Сижу, согнутая пополам, уже много часов подряд.

Если кто-то из сорванцов-мальчишек заглянет сейчас за бетонную плиту, которую я теперь считаю своим надгробным камнем, они просто испугаются: их взору предстанет обваренный рак.

Голова кружится, в ушах высокочастотный звон, я то теряю сознание, то прихожу в себя, съежившись под монолитным блоком. Ощущаю, что меня погребли в песок заживо.

Пронзительный крик чайки где-то над головой возвращает в реальность: я замечаю, как длинные синие тени от сосен медленно наползают на водную гладь, а воздух становится прохладным. На карьере почти не осталось людей, только ближе к воде несколько компаний вальяжно разжигают мангалы. С наступлением вечера становится легче дышать, и сознание понемногу проясняется.

Нужно добраться до любого контейнера. В груде хлама наверняка можно отыскать чем прикрыться: тряпки, рваные пакеты, может быть, даже забытое кем-то полотенце. Никому не позволю увидеть себя в неглиже, я никогда не превращусь в свою маму!

Плетусь обходными тропами, жмусь к кустам, а велосипед приходится буквально тащить на себе. Благо, навстречу ни души.

Вижу в канаве ворох мусора. Наверное, дачники пикниковали, сбросили хлам прямо на обочину и были таковы. Осторожно принимаюсь разбирать зловонные завалы, стараюсь не порезаться. Нахожу залитую чем-то прокисшим одноразовую скатерть, оборачиваю вокруг себя, подпоясываю в нескольких местах бечевкой, найденной в этой же куче. Чуть поодаль валяется недопитая бутылка воды. Я не знаю, что внутри, не представляю, кто касался ее губами, но смотрю на нее, и эта жидкость кажется блаженством. На мгновение даю слабину, но потом беру себя в руки, плетусь дальше. Доползу до дома и напьюсь прямо из-под крана.

Дом! Секундочку! А как же я в квартиру войду? Ключи остались в сарафане, телефон там же, и я понятия не имею, где искать Настю или где живет Август. Позвонить маме тоже невозможно, даже если я попрошу телефон у прохожих, она, скорее всего, загуляла на свадьбе и вернется не раньше выходных. А то и вовсе задержится в Иваново на неделю-другую, ведь для тамошних мужчин она пока еще в новинку.

Жажда отшибает мысли, бреду пешком от окраины Электростали, города, близ которого разлился карьер, до поселка. До него километров восемь, не больше, но с последствиями солнечного удара, натертыми ногами и этим несчастным велосипедом, который даже оседлать нельзя, ведь скатерть слетит с меня в мгновение ока, путь растягивается на два часа. Темнота уже окончательно окутывает дорогу, а я все волочусь вдоль шоссе, вздрагивая всякий раз, как мимо проносится фура. Водители то и дело оглушают меня возмущенными сигналами: на мне нет ни единого светоотражателя. Они замечают мою измученную фигуру в момент сближения, вероятно, пугаются до смерти и, как следствие, что есть мочи жмут на свои клаксоны. Что ж, ни в чем не могу их упрекнуть.

Внезапный морозец бежит по коже, но это вовсе не безобидные мурашки. Чувствую, будто тонкие ледяные пальцы обхватывают мое запястье и впиваются в кожу. Становится совсем страшно, ведь отрезок дороги, который я сейчас пересекаю, носит поистине дурную славу. Каждый житель окрестностей соседнего города — Электростали — может в красках поведать печальную байку. Причем рассказчики, все как один, преподносят легенду так, словно той страшной ночью видели случившееся собственными глазами. Я узнала историю еще в началке, когда мы с классом приезжали в Электросталь на соревнования — местные ребята с жутким азартом делились ею, как главной городской страшилкой.

Поверье родилось в середине девяностых. Очевидцы утверждали, что одной жаркой августовской ночью в слепящем свете фар различили фигуру, выскочившую на поле из пролеска, ведущего к карьеру. Неистово размахивая руками, девушка в белом платье неслась навстречу автомобилю, ее подол окаймляли алые влажные пятна. Губы кривились в безмолвном крике о помощи, а пальцы, казалось, пытались ухватиться за свет. Поговаривают, что шофер сперва даже притормозил, но потом испугался, резко дал по газам и скрылся за поворотом. Случайный водитель вскоре вернулся, да и помощь привел за собой, но к их приезду на траве остались лишь лоскуты ситца с бурыми разводами крови. Кем была та барышня и что с ней стало, так и осталось мрачной загадкой.

С каждым новым скрежетом тормозов мне кажется, что и я вот-вот стану частью этого предания.

Добираюсь до палатки с мороженым, прислоняюсь плечом к двери, стекаю по стенке и заливаюсь горьким плачем. Всхлипы истеричные, а слезы из глаз не текут, я обезвожена.

Внутри ларька вдруг вспыхивает свет, и обеспокоенный голос зовет меня по имени:

— Вера? Вера!

Узнаю бабу Нину и сипло мычу в ответ. Старушка распахивает дверь, ахает, охает, прижимает ладонь к солнечному сплетению. Достает из холодильника литровую бутылку воды, скручивает крышку одним движением и подает мне. Я пью так жадно, что чуть не захлебываюсь, наслаждаюсь тем, как живительная прохлада проникает внутрь, лью немного жидкости на шею, грудь, плечи, освежаю обгоревшую на солнце кожу.

— Душа моя, как же так… — Слова прерываются всхлипом, и я с ужасом понимаю, что вот-вот доведу мороженщицу до сердечного приступа.

Спешу ее успокоить:

— Заплутала, — выдавливаю улыбку. — Бывает, правда. Не переживайте так, вот только придумаю, как в квартиру попасть, и больше вас не побеспокою.

Нина Михайловна тянется к полке, в ее руках появляются мой телефон, ключи и сарафан. Застываю, не доверяя собственным глазам.

— Как?.. — От нахлынувших чувств перехватывает дыхание, я не то что начинаю плакать — реву как белуга от облегчения. — Откуда у вас мои вещи?

— Часов в шесть, прямо под закрытие ларька, на пороге появился твой московский воздыхатель, — начинает она тихо, словно сама до конца не верит в то, что рассказывает. — Снаружи вроде как всегда, красавец, а присмотрелась: держится одной рукой за ребра, под носом кровь. Лицо целехонькое, но в глазах… — Она качает головой. — Я столько боли давно не видывала. Черепушка целая, а человек едва на ногах стоит. Из какой семьи этот паренек? Кто его родители?

— Я… я не знаю, — проговариваю, заикаясь.

Бабушка делает тяжелый вдох, я сразу пугаюсь, что ей не хватает воздуха. Смотрю пристальнее — руки сильно трясутся.

— Вот, принес твой сарафанчик, — продолжает она. — Достал ключи и телефон, умолял дождаться тебя, не закрывать палатку. Сказал, что сам не может тебя перехватить — должен ехать к брату в больницу. — Она заикается, тяжело опускается на стул. — Все время оглядывался, словно боялся, что кто-то застукает наш разговор. Денег оставил… ты себе не представляешь сколько! Палатка столько за неделю не выручает! Велел тебе тоже передать, вдруг в чем-то нуждаешься.

Продавщица хватается за сердце, потирает область груди — мне не на шутку становится за нее страшно, все таки возраст. Беру ее за руку.

— Нина Михайловна, не надо тревожиться. Все хорошо, — стараюсь говорить как можно спокойнее.

Баба Нина стирает с морщинистых глаз слезы и устало выдыхает что-то несвязное:

— История повторяется… — причитает под нос. — Проклятые песочные часы вращаются, и мы вместе с ними. Вера, детка, не встревай. Держись подальше, береги кости.

Я уже не слышу ее, машинально киваю для вида, благодарю. Подхватываю сарафан, затем ключи. Прижимаю телефон к груди и плетусь к дому, чувствуя, как ноги становятся ватными, а в боку начинает сильнее колоть.

Вваливаюсь в квартиру, даже свет не включаю, бросаю все на пол и несусь в душ. Ледяная вода бьет по плечам и спине, стекает по коже, унося с собой липкую пыль, кровавый пот и соленые слезы. Намыливаю плечи и чувствую, как ладони скользят по бугристой поверхности — волдыри от ожогов уже начали вскрываться.

С головы до ног обмазываюсь пантенолом, накладываю влажные компрессы, обрабатываю лопнувшие мозоли на ногах, но мне уже плевать на боль. Мысли все время возвращаются к одному: что случилось с Августом?

Представляю пугающую сцену: белоснежная футболка с вышивкой-крокодильчиком, рука плотно прижимается к ребрам, и эта боль в глазах, которую баба Нина даже описать не смогла.

Кто-то бил его, делал это не впервые, ведь знал, куда наносить удары, чтобы не оставить улик. Ни единого синяка, способного привлечь внимание полиции, ни одной гематомы, чтобы медэкспертиза не нашла следов. Это не хулиган с улицы и не случайная драка — так работают те, кто умеет причинять вред и избегать последствий. Люди с опытом в охране, бойцы спецподразделений, бывшие военные или мастера единоборств, которых учили контролировать силу удара и точность попадания. Я слишком хорошо понимаю, как это работает: наставления одного из почетнейших маминых «кавалеров» не прошли мимо. Он любил рассесться на кухне и болтать о подвигах времен, когда работал в ЧОПе.

Опускаюсь на пол прямо у кровати, прижимаю колени к груди и пытаюсь собрать картину по кусочкам. Зачем? За что? И главное — сколько времени у него есть, прежде чем тот, кто это сделал, решит, что пора закончить начатое?

Мысли сбиваются: в висках стучит, тело бросает то в жар, то в озноб, голова тяжелеет. Я еще пытаюсь убедить себя, что это просто усталость, что стоит прилечь, и слабость отпустит. Но недуг вцепляется в меня мертвой хваткой.

Глава 6. Важный урок

Солнце лениво продирается сквозь пожелтевшую гардину, полосы света ложатся на монитор и клавиатуру, подсвечивают пятна на столе и пыль, танцующую в воздухе. В комнате душно и сыро, где-то далеко слышны раскаты грома, а во дворе воцарилась непривычная тишина, даже птицы смолкли, затаившись в ожидании бури.

Я открываю ноутбук, ставлю чайник, захожу на платформу курса по композиции. Сегодня у меня выходной, и день я планирую начать с ритуала: пять-шесть быстрых эскизов в тетради. Карандашом набрасываю условные блоки: заголовок тут, текст там, логотип сюда, не забыть оставить макету достаточно «воздуха». Своеобразная разминка для мозга, чтобы потом не тупить в программе.

Перехожу в цифру: создаю в «Фигме» новый фрейм под афишу, выравниваю все по сетке, выверяю отступы, промежутки, межбуквенные интервалы. Подбираю шрифтовую пару — часами могу ковыряться в каталоге, наблюдать, как кириллица ведет себя в различных шаблонах. Пальцы затекают от клавиатуры и мышки. Перетаскиваю блоки, меняю местами, сравниваю эскизы, смотрю, сочетается ли заголовок с изображением, не «спорят» ли они. На стене приколота памятка по типографике, ловлю себя на том, что по привычке поднимаю к ней взгляд, хотя каждый пункт давно знаю наизусть.

Чай остывает, на тротуарах начинают суетиться дачники и жители поселка, а я в потоке. Это та самая магия, ради которой все затевалось: когда из хаоса пикселей и линий рождается порядок и красота. Мне безумно нравится творческий процесс, кайф с чистого листа.

Но стоит отвлечься от ноутбука, как накатывает тревога. Чувствую, будто всю жизнь только и делаю, что опаздываю. На несколько лет. На курсе все такие же новички, но у многих уже по десятку работ в портфолио. Конкуренция бешеная даже на фрилансе. И главный вопрос, который гложет по вечерам, — где найти тех первых заказчиков, которые рискнут поверить и дадут шанс подняться с нуля? Где гарантии, что я добьюсь успеха в новой профессии?

Телефон тихо вибрирует, на экране вспыхивает ненавистное уведомление. Ремесло, в котором я действительно преуспела, манит назад в свои сети: новое бронирование. Сегодня выходной, но приложение не знает этого слова. Сообщение короткое:«Твоя роль — училка. Очки, пиджак, волосы собрать. Оплата двойная, если все пройдет без заминок».

Иконка без лица, только серая тень и белый квадрат с вопросительным знаком, имя отправителя: «Андрей “Сhe” Катило».

Отбрасываю сотовый, стараюсь углубиться назад в лекцию, но виброзвонок не дает покоя: имя нового пользователя вспыхивает снова и снова.

Вздыхаю, фиксирую черновик, ставлю автосохранение, сворачиваю «Фигму».

Кольцевая лампа на минимальную яркость, теплый свет, камеру опускаю чуть ниже уровня глаз. Фоном служит стена с обшарпанными обоями, но функция «размытия» в приложении превращает ее в модный арт-объект. Готово.

Надеваю пиджак из секонда и белую рубашку, расстегиваю пару верхних пуговиц. Волосы скручиваю в аккуратный пучок, главное — не дать ему понять, что я куда-то собираюсь, иначе точно развалится. Несколькими прядями обрамляю лицо, достаю из ящика компьютерные очки, тщательно протираю стекла.

Затем направляю подсветку в угол комнаты, чтобы в кадре проступили запылившиеся корешки учебников: «Физика», «Химия», «Биология». На стол кладу механический карандаш, прозрачную линейку и леденец на палочке. Конфетами я запасаюсь специально — мужчины среднего возраста тащатся от этой прикормки.

Принимаю входящий вызов, экран делится пополам. У заказчика скрыто изображение, слышен гул улиц, возможно, он в машине.

— Добрый день, Андрей, — моментально вживаюсь в образ, стараюсь звучать уверенно. — Вы почему на лекцию опоздали? Сейчас впишу замечание в журнал.

Легкий смешок за кадром, чувствую, ему нравится такое начало.

— Мне выйти и зайти нормально? — Он так и не показывает лицо.

— Входить нужно медленно, плавно, — отвечаю с нажимом, знаю, что слова звучат двусмысленно. Беру линейку, постукиваю ею по столу, как указкой. — У нас на уроках бывает жарко, рекомендую снять все, что может помешать концентрации.

Он замирает на секунду, и в этой внезапной паузе слышен шорох нейлонового ремня безопасности. Пружина легко сматывает ленту, а затем металлическая пряжка бьется о боковую часть салона. Годы работы с клиентами, которые предпочитают оставаться за кадром, научили меня читать звуки так же ясно, как слепой читает шрифт Брайля.

— Так, — командую, — садитесь ровно. Спина прямая.

— Не могу, слишком тесно, брюки давят, — усмехается он.

— Хотите, чтобы я оценку в семестре снизила?

Он шумно выдыхает:

— Только родителей не вызывайте!

— Тогда вызову вас. К доске! — Я беру леденец, снимаю обертку и медленно провожу карамелью по губам. — Отвечать будетеустно, Катило.

Андрей издает не то смешок, не то стон и включает камеру, видимо, решив, что может мне доверять. Любой звук, срывающийся с моих уст, заставляет его тело неосознанно реагировать: я вижу, как по рельефу мускулов пробегают мелкие судороги, и замечаю легкий тремор в конечностях. В кадре появляется ладонь, она скользит вдоль туловища, а его дыхание становится прерывистым.

— Пишите задачу. Дано, двоеточие. — Я стучу пальцем по столу. — Важный орган у мужчин,

Очень им необходим.

Чтоб проблем с ним избежать,

Нужно знать, куда совать.

Клиент смеется, но послушно шепчет:

— Конец…

— Плохо, Катило! Дайте более конкретный ответ.

— Агрегат, прибор, штырь, — задыхается он.

— Андрей, мы что, на стройке?

— Стержень, достоинство! — С каждой фразой его голос становится все глуше, появляется надрыв. Камера чуть дрожит, и я понимаю, что клиент уже едва держит телефон.

— ЧЛЕ-НО-раз-дель-нее, — выговариваю я по слогам, с чувством, с толком, с расстановкой, гляжу прямо в экран. — Старательный студент заслужит поощрение.

Он шумно втягивает воздух, а на выдохе я получаю правильный ответ. Сбивчивый, отрывистый, будто каждая буква с трудом прорывается сквозь связки.

Сбрасываю пиджак, расстегиваю блузку, снимаю очки и слегка прикусываю дужку.

— Верно, — шепчу. — Буду в рот его совать.

Можно смело облизать.

Тает прямо на глазах,

Сливки будут на устах.

Мой урок заканчивается, на карту падает двойной гонорар, но удовлетворения от заработанного куша я не ощущаю. Наоборот, чувствую себя мерзко. В дизайне я стараюсь достигать гармонии: чтобы шрифт поддерживал картинку, чтобы линии сходились, чтобы зритель на уровне подсознания считывал золотое сечение. Мне всегда нравилось учиться, впитывать новые знания, применять их на практике. Но есть одна задачка, с которой мне до сих пор не под силу совладать.

Снова и снова я возвращаюсь к жизненному уроку, который так и не усвоила: душа — это единственный проект, в который стоит вкладываться. Я же упустила свой шанс сделать все правильно. И вот, как это случилось…

Тот ужас, что я пережила вчера на карьере, преследует меня и во сне. Я снова стою голая на жаре, тщетно пытаюсь прикрыться руками, а солнце палит так беспощадно, что по всему телу вздуваются волдыри. В ночных видениях я блуждаю по раскаленному песку, мне чудится, что он пробирается под кожу, течет по венам, обжигает изнутри. Меня колотит, суставы ноют, веки наливаются свинцом, температура зашкаливает. Сил хватает перевернуться на бок и снова провалиться в болезненный полусон, на этом мои подвиги заканчиваются.

Ночь сменяется днем, за ним снова приходят сумерки. Я уже и не тешу себя надеждой, что появится мама и позаботится обо мне. Сворачиваюсь комочком, пытаюсь побороть жар и жажду — ничего не выходит.

Добираюсь до ванной, приникаю губами к крану, глотаю теплую воду с привкусом ржавчины, потом ползу обратно в постель и забываюсь в бреду.

Где-то на границе сна и бдения из темноты вновь проступает иссохшее поле и знакомый пролесок, ведущий к карьеру. Сквозь пожелтевшую стерню мне навстречу несется девушка в белом, подол ее юбки смочен вязкой субстанцией. Я тяну руки вперед, хочу помочь, стремлюсь уберечь, но пальцы проходят сквозь силуэт. Пашня вдруг исчезает, а на ее месте вырисовывается дверной проем моей спальни. Образ девушки растворяется, оставляя на полу и стенах мерцание: две бледные полосы выплывают из окна, ползут по обоям, огибают косяк и сходят на нет. Я сначала пугаюсь, а потом понимаю: это свет фар от машины, разворачивающейся во дворе.

Так проходят два дня. Мне кажется, что я не сплю и не бодрствую — я будто существую в пространстве между мирами. Изредка пугаюсь от того, что сердце бьется слишком быстро или, наоборот, замирает. В голове звенит, я вся липкая, волосы спутались, тело ломит.

На третий день, когда я уже не различаю, что сон, а что явь, вдруг раздается звонок в дверь. Звук прорезает тишину так резко, что сердце подпрыгивает. Я лежу и не верю своим ушам, сначала думаю, что мерещится, но звонок настойчиво повторяется. Мама? Неужто опять ключи потеряла?

Я собираю остатки сил и, едва держась на ногах, преодолеваю расстояние до двери. На ходу поправляю пижаму, ткань неприятно липнет к коже. Мои руки сами тянутся к замку — это движение, отточенное до автоматизма, единственная настройка в организме, которая еще работает без сбоев. Раздается негромкий щелчок — в гробовой тишине прихожей он звучит оглушительнее выстрела.

Следом накатывает всплеск адреналина, я будто чувствую удар под ребра, сердце колотится в паническом ритме. На площадке он. Август.

Смотрит на меня испуганными глазами, вытаскивает руки из карманов, подается навстречу. Лучи солнца из подъездного окна ложатся на его волосы, делают их светлее. Под футболкой угадывается тугая повязка.

Меня обдает жаром, но уже не от температуры, а от ужаса: он видит меня в таком состоянии. Взгляд блуждает по облупленным обоям в прихожей, ободранным кроссовкам у порога, пятнам на моей ночнушке. Грудь стягивает стальным обручем. Хочу раствориться, исчезнуть. На миг я застываю, как преступница, пойманная с поличным, а потом захлопываю дверь прямо перед носом Голицына. Машинально перебираю все замки, дергаю цепочку, щеколда встает на место, и только тогда я выдыхаю.

— Вер… — Его голос такой осипший. — Нина Михайловна сказала, что ты два дня не выбиралась из квартиры, и пояснила, где тебя искать. Я писал тебе. Черт, я очень за тебя волнуюсь. Ты как?

У меня горло сжимается, стыд давит сильнее болезни. Я цепляюсь за косяк, чтобы не упасть, и молю:

— Уходи. — Изнутри вырывается скрип, я давно не пользовалась связками.

— Виноват, знаю. — В его голосе звучит горечь, он с трудом подбирает слова. — Надо было приглядеть за тобой. Я должен был…

— Перестань. — Глотаю слезы. — Я взрослый человек, Август. Не надо этой опеки.

Слышу, как он делает шаг ближе к двери. Чувствую, как упирается ладонями в обшарпанную обшивку.

— Вер, впусти. Только температуру гляну, схожу за лекарствами. Я не оставлю тебя так.

— Август, мы уже достаточно сделали друг для друга, — сиплые звуки рвутся сквозь пересохшие губы. Я не хочу, чтобы он или его брат пострадали из-за меня снова. — Хватит, отправляйся домой. Пожалуйста, просто уходи.

Я припадаю к глазку, устремляя все внимание на Августа. Вижу, как он задерживает дыхание, как борется с желанием возразить. Прохладная поверхность двери приятно остужает лоб, а в груди поселяется странное смятение: я желаю, чтобы он скорее ушел, но в то же время боюсь, что больше никогда не увижу его силуэт на своем пороге.

Угрюмая пауза затягивается. Пальцы Августа сжимаются в бессильный кулак, челюсть напрягается — я не отрываю взгляд от глазка и вижу, как яростная тирада порывается слететь с его языка. Воспитание, однако, не позволяет этому случиться — Август резко осекается и проглатывает ком в горле. Дышит часто, грудь высоко вздымается, и наконец он сдается, разворачивается, задевает бедром перила и уносится вниз по лестнице. Стеклянная скважина пустеет, а из-за деревянного полотна доносится лишь прощальное эхо его шагов.

Сползаю вниз, прижимаюсь щекой к двери. Слезы прожигают кожу, но я не стираю их. В груди пустота, а в ушах, вопреки всему, упрямо звенит его голос: «Я не оставлю тебя так». Где-то в глубине моей души брезжит крохотная надежда: он не бросает слов на ветер, он найдет способ до меня достучаться.

За дверным полотном снова раздаются шаги, но не грузные, как у Августа, а воздушные, осторожные, будто кто-то порхает со ступеньки на ступеньку. Следом слышу вопрос:

— Верунь, ты тут? Это Алла, мама Августа. Открой, пожалуйста.

Я еще не знаю, как она выглядит, но ее присутствие согревает и успокаивает. В прозвучавших словах нет ни приказа, ни настойчивости — лишь мягкая просьба, полная заботы. В голосе теплится что-то… материнское. То, чего мне отчаянно не хватало все эти дни, пока я в одиночестве сражалась с лихорадкой.

Тут меня осеняет: я уже прогнала единственного человека, который пришел на выручку. Из-за стыда, из-за гордости. И что теперь со мной будет? Что, если мой организм не справится, а дверь так и останется запертой? От одной этой мысли по спине медленно пробегает холод, словно сама старуха-смерть касается меня ледяной рукой. Становится страшно до ужаса.

— Я понимаю, как тебе сейчас плохо. Позволь помочь, — продолжает Алла.

Замок поддается не сразу, будто потакает моим сомнениям. На пороге возникает худощавая женщина в светлой блузке и легком кардигане. Волосы собраны в аккуратный высокий хвост, на лице ни капли косметики, только усталость и доброта. Она сразу становится рядом, подхватывает меня под локоть.

— Девочка, дорогая… — еле слышно говорит она, будто боится причинить боль перепонкам. — Давай умоемся.

Я послушно опираюсь на ее тонкий стан. Облик кажется неземным: в движениях Аллы — легкость, в голосе — мягкость, перед глазами встает образ ангела, спустившегося спасти меня. Вода стекает по лицу, смывает пот и соленые слезы, ладони касаются почти по-матерински. Алла помогает переодеться в просторную футболку, которую достает из своей спортивной сумки. Я пытаюсь возразить, но губы не слушаются. И лишь в тот миг, когда ее лицо оказывается ближе всего, в сиянии чистоты проступает едва заметная капля дегтя — тонкий шлейф алкоголя, как горчинка в родниковой воде. Почти неуловимая, но я ее чувствую.

Комната словно преображается от присутствия моей покровительницы. Алла вытирает стол, убирает лишнюю посуду, раскладывает скомканные вещи — делает это так естественно, будто всегда знала, где привычное место для каждой мелочи в доме.

— Верочка, — наклоняется она ближе, глаза мягкие, внимательные, — близкие скоро вернутся? Кто-то будет с тобой?

Я мотаю головой. Она не задает лишних вопросов. Просто начинает собирать сумку: аккуратно складывает полинявшие джинсы, добавляет неказистое полотенце, берет мой старенький телефон и зарядку.

Алла поправляет на мне футболку, проверяет, удобно ли села ткань. Внимательный взгляд задерживается, изучает черты моего лица, и от этого я чувствую себя неловко, почти виновато. Я не заслуживаю такой заботы. Горло саднит, слова застревают, а в голове повисает вопрос: «Зачем ей все это?»

— Поехали к нам, — произносит она так же непринужденно, как если бы приглашала на чай. — Тебе нужно восстановиться, набраться сил.

Я опускаю глаза, собираюсь с духом, хочу возразить. Мысль о чужом доме пугает, но остаться одной еще страшнее. Кивок подбородком случается сам собой.

У подъезда ждет Август. Стоит, ссутулившись, в мыслях он где-то далеко. Только когда глаза встречаются с моими, его плечи чуть расправляются, а на лице проступает облегчение. Теплая улыбка пробивается сквозь измождение.

Рядом топчется Юлик, мальчик лет шести. Держится за штанину брата, стесняется, но в то же время с любопытством таращится на меня. Одна его ладонь крепко цепляется за ткань треников, вторая же, сплошь покрытая бинтами, машет мне.

— Привет! — смущенно пропискивает он, на розовых щеках проступают ямочки, такие же, как у Августа. Юлик пугается собственной смелости и тут же прячется за старшего брата.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но взгляд невольно изучает травмированную руку: она перетянута повязками, и в полубреду мне чудится, что под марлей не хватает пальцев. Сердце болезненно сжимается.

Август помогает мне устроиться на переднем сиденье, осторожно пристегивает ремень и садится за руль.

До их дачи каких-то десять минут. Дорога ровная, окна чуть приоткрыты, в салоне пахнет химчисткой и смесями дорогого парфюма. Я закрываю глаза и не успеваю заметить, как засыпаю, убаюканная качкой машины и бархатными голосами ребят.

Глава 7. Стены замка

Грань между сном и явью размывается, и я уже не в силах отличить одно от другого. То чудится, будто я в своей комнате со вздувшимися обоями и скрипучей кроватью, то снова встречаю знойный полдень на злополучном карьере. Но стоит повернуть голову и открыть глаза, как сквозь пелену проступают очертания чужого быта: широкое окно, мебель из светлого дерева, дорогой текстиль. Сквозь тюль сочится теплый свет, на тумбочке притаился фужер со свежей водой, а чья-то заботливая рука поправляет подушку.

Я не до конца понимаю, сон ли это или кто-то взаправду приглядывает за мной? Из ниоткуда появляется женщина в белом халате: холодный металл стетоскопа поблескивает у нее на груди, а на моем предплечье фиксируется манжет тонометра. Я слышу отдельные фразы — «тепловой удар», «сильное обезвоживание» — и снова проваливаюсь в дремоту.

Иногда мне чудится, что приоткрывается дверь и на пороге возникает Август. Стоит молча, опершись плечом о косяк. Я не вижу его глаз, но чувствую, будто он хочет подойти ближе и не решается. В другие мгновения вместо него из проема выплывает тонкая фигурка в ситцевом платьице. В такие моменты сердце начинает биться чаще, но стоит моргнуть — и передо мной пустота.

Не знаю, сколько суток я провела в доме Голицыных. В памяти мерцают разные картинки: Алла кладет на лоб прохладное полотенце, помогает сделать глоток воды, поправляет простыню. Несколько раз появляется доктор, ставит капельницы, а тем временем с улицы доносятся ребяческие визги и пение птиц.

Когда жар наконец спадает и тело перестает сопротивляться каждому движению, я приподнимаюсь на локтях. Мир обретает четкость: то, что раньше казалось размытыми контурами, теперь приобретает статные силуэты: гладкие стены из светлого бруса, окно от потолка до пола с золотистыми декоративными планками, за стеклом густая зелень сада и цветущая сирень. Легкий тюль пританцовывает от сквозняка, а солнечные лучи ложатся на постель так мягко, что хочется скорее подставить им лицо.

Я никогда не ночевала в столь красивом месте. Каждая деталь здесь — немое признание в любви. Белье пахнет лавандой и свежестью альпийского ветра — запахами, которые я различаю только благодаря пробникам диффузоров, представленным в торговых центрах. Взгляд скользит по прикроватному столику и останавливается на бутылке минеральной воды премиум-класса. Во рту проступает слюна, пальцы сами собой тянутся к запотевшему стеклу, но я вдруг замираю. Эта вода слишком хороша для меня. Изучаю пространство дальше: рядом тарелка с фруктами и новенький сборник стихов.

Вбираю воздух полной грудью, он напоен ароматами дерева, луговых трав и спелых ягод.

Все здесь говорит о доме в самом истинном значении этого слова. С первых минут пребывания чувствуется, что для хозяев ты не случайный визитер, а долгожданный гость.

Откидываюсь на подушку и ловлю себя на мысли: не хочу отсюда уходить. Никогда. Здесь безопасно, не нужно бороться за жизнь и можно спокойно дышать.

Вечером дверь приоткрывается, и Алла входит с подносом. Комнату сразу наполняет приятный аромат: домашний бульон и свежие булочки. Сажусь у журнального столика возле окна, крепко сжимаю чашку, чтобы ни капли не пролить, и наслаждаюсь насыщенным вкусом. На этот раз не боюсь, что кто-то заметит мою слабость.

— Не горячо? — мягко спрашивает хозяйка дома, а сама проверяет у меня температуру. — Пей понемногу, организму нужно время.

— Спасибо, — шепчу, голос звучит непривычно хрипло.

Алла устраивается рядом, заводит неторопливый разговор о розарии и палисаднике. Она мягко жестикулирует, убаюкивая меня невесомыми движениями рук. Ее взгляд лишен испытующей остроты — в нем лишь тихая забота, она не пытается выведать что-то, а просто дарит мне уют и покой.

Наклоняется ближе, поправляет простынь, и на секунду от ее волос тянет сладкой горчинкой, как от ликера или настойки. Не успеваю я опознать этот запах, как он тут же растворяется в пространстве. Втягиваю воздух еще раз, перебираю возможные источники: спиртовая салфетка, микстура или антисептик. А может быть, просто показалось.

— У нас в саду еж завелся, — воодушевляется она. — Юлик его притащил, теперь требует выделить место под крышей. Я уверяю, что у игольчатого дела на свободе, а сын упирается: «Ему нужен дом».

Уголки моих губ вздрагивают сами собой, улыбка выходит робкой — чувствую себя этим самым ежом. Слушать Аллу приятно даже тогда, когда речь идет о ночных хищниках и детских капризах.

Я допиваю суп, возвращаю чашку на поднос и чувствую, как тяжелеют веки. Алла улыбается, задергивает шторы, выключает торшер и желает самых дивных снов. Опускаюсь на свежие простыни, а в груди немного щемит. Ощущаю, что оказалась на чужом празднике, куда меня позвали ненароком. Никто не торопит к выходу, но я понимаю, что мне никогда не стать частью этого быта.

Утро встречает уютным дождем, за окном поливает, а в комнату тем временем просачивается запах свежеиспеченных сырников и мятного чая. Где-то за дверью слышны голоса, звонкая возня. Юлик смеется так громко, что его хохот прокатывается волной по коридору. Я протираю глаза и диву даюсь, насколько отдохнувшей себя чувствую.

Массивная створка распахивается, как от порыва ветра, — в комнату протискивается сначала пятая точка Августа, которой он придерживает дверь, а потом остальное его тело. Осторожно, стараясь не пролить ни капли, он несет чашку дымящегося какао и пристраивает на тумбочке. Без слов, без предупреждений он подпрыгивает и всей тяжестью веса собирается обрушиться на кровать.

На полпути к матрасу его тело вдруг напрягается, а в глазах мелькает короткая паника. Я понимаю: он заигрался и забыл про ушибы. Полет оказывается слишком стремительным, а приземление — чересчур резким для травмированных ребер. Приглушенный выдох, больше похожий на стон, вырывается из его груди, но он тут же проглатывает его, превращая в неловкое «кхм».

Широкая улыбка, которую он выдавливает, получается напряженной, он маскирует это, растягивается вдоль матраса и игриво поглядывает на мою сонную мину.

— Ну что, Бесстыжева, — он энергичен, точно вместо апельсинового сока выпил залпом стакан солнечного света, — может, хватит валяться? Мы там настолку разложили.

Я застываю. Его волосы растрепаны, на щеках румянец. От него пахнет землей и скошенной травой, должно быть, успел повозиться в саду до дождя.

— Август, — сиплю после сна. — Я и так уже слишком у вас задержалась… Пора домой. Где моя одежда?

Он фыркает и отмахивается:

— Ага, домой! Забудь! — В его глазах пляшут озорные искры. — У нас на тебя большие планы.

— Я серьезно… Твой отец, наверное, рвет и мечет. Считает, что из-за меня Юлик поранился.

Улыбка Августа меркнет, глаза темнеют, будто я надавила на свежую рану. Он поджимает губы, на секунду опускает взгляд, задумчиво заламывает кисти рук.

— Во-первых, ты ни в чем не виновата. Это я виноват перед тобой. — Он наклоняется ближе. — А во-вторых, Голицына-старшего до субботы не жди! Так что весь дом в нашем распоряжении.

Он хватает декоративную подушку и беспардонно шлепает меня по плечу. Я улыбаюсь, прячу лицо в ладонях, пытаясь скрыть смущение. Август сдерживает смех, садится к изголовью, обхватывает мою голову руками и начинает тереть макушку, взъерошивая волосы.

— Вот это другое дело, — заливается он. — Улыбка тебе идет, Бесстыжева. А то напугала нас всех!

В дверях показывается Алла, качает головой, но губы плавно тянутся к ушам. Прямо за ней, вытянувшись на цыпочках, маячит Юлик: он выглядывает так, будто ждет появления Деда Мороза. Одна его рука все еще в бинтах, неужели так сильно порезался?

— Разбудил все-таки! — мягко сетует Алла.

— Ты хотела сказать, к жизни вернул, мам! — притворно виновато тянет Август, но ни секунды не выглядит раскаянным.

— Верунь, — обращается ко мне Алла, и ее слова трогают сердце: в этом прозвище слышится тепло, в котором хочется раствориться. — На столике в ванной я оставила все для умывания. И еще один маленький подарок. А ты, Август, дуй вниз — накрой на стол!

Август щелкает меня по носу и выбирается из кровати. В проходе он осторожно, чтобы не задеть больную кисть Юлика, разворачивает его, и они скрываются в коридоре. Смотрю ребятам вслед и думаю, что, может, именно так и выглядит счастье — непоседливое, шумное и от этого такое настоящее.

Сажусь на край кровати — ступни касаются прохладного пола — и еще раз осматриваю комнату. Хочу запомнить это утро, это место.

Проскальзываю в ванную — свет там мягкий, рассеивающийся, на мраморной столешнице меня ждет бумажный пакет из магазина «Гесс», я даже не слышала о таком, но по дизайну вижу: что-то дорогое. Разворачиваю сложенный вдвое джинсовый сарафан. Приятная ткань, насыщенный цвет и яркие отстрочки на карманах. В жизни не получала в подарок ничего более красивого! На раковине притаилась новенькая косметичка, еще с ярлыком, а внутри — крошечные баночки с умывалкой, лосьоном, кремом для сухой кожи. Вынимаю по одному тюбику и рассматриваю каждый, как сокровище. Больше всего мне нравится вишневый бальзам для губ. Его корпус напоминает отполированный речной камушек, а крышка с тихим щелчком притягивается магнитом. Я сжимаю его в ладони, и кажется, будто это не помада, а редкий самоцвет, который теперь принадлежит только мне.

Иду в душ, умываюсь нежной пенкой, использую по капле из каждой баночки. Не трачу, берегу, распределяю по коже экономно, как если бы растягивала любимое лакомство. Дома-то я детское мыло «Тик-так» использую для всех частей тела! Душ смывает остатки невзгод, в помещении тепло, ароматно, по стеклу бегут тонкие струйки воды.

Полотенца — главное чудо. Они словно заключают лицо и плечи в бережные объятия. Я мягко промакиваю капельки на коже и представляю, что тело покрывают поцелуи Августа.

Сарафан садится точно по фигуре, нигде не жмет, не цепляется. Оглядываю себя в старинном зеркале и почему-то начинаю размышлять о том, сколько душ могло оставить в его глубине свой незримый след. На секунду представляю десятки пар чужих глаз, глядящих на меня с обратной стороны. Становится жутко, видимо, бред еще не до конца опустил. Тем не менее, облик мой прекрасен! В дорогих шмотках я смотрюсь ничуть не менее привлекательно, чем Лёля или даже Настя.

Выхожу в холл второго этажа и окидываю взглядом пространство. Кажется, его перекраивали множество раз: повсюду следы ремонта. Одну стену закрывает толстый слой отделки, другая обнажена и позволяет рассмотреть «начинку» здания. Сохранился каркас из вагонных досок, под потолком виднеются перекрестные балки, на торцах — следы старых крепежей. Резные наличники с геометрическим орнаментом украшают массивные двери, а дубовая лестница хранит потемневшие отпечатки минувших дней.

Я медленно веду ладонью по поручню, отполированному временем и недавними усилиями реставраторов, а сама переношусь в прошлое. Дом кажется чужеродным для окрестностей поселка. Вероятно, подобные строения могли позволить себе лишь те люди, кому торф приносил серьезную прибыль. Чувствуется размашистая планировка, окна огромные — будто хозяевам, жившим среди бескрайних болот, интуитивно хотелось впустить внутрь как можно больше света. Вспоминаю уроки краеведения: поселок действительно поднялся и окреп на торфяном промысле. Добыча шла почти целое столетие и заглохла ближе к девяностым. За это время коттедж словно впитал в себя смену эпох, а вместе с этим — звуки, запахи, образы и даже мысли.

На одной из стен, чуть в стороне от резного портала, дополняя безобидную композицию из часов с кукушкой и вышивки-гобелена, притулилось старое охотничье ружье. Предмет, в свойствах которого я, как ни странно, разбираюсь. Вскидываю брови и всматриваюсь пристальнее. Это не классический дробовик, а «переломка», которую когда-то мастерски переделали в обрез. Приклад укорочен до предела, но это лишь подчеркивает его брутальную форму — словно притихший хищник, он замер в позиции готовности. Сталь стволов — матовая, с синеватым отливом, а на металлической колодке угадывается гравировка. Это не обветшалый музейный экспонат, а полноценное боевое орудие, пропитанное порохом, уверена, им все еще можно воспользоваться. В доме обитает озорной ребенок, так что надеюсь, наследие тех, кто охотился на торфяных болотах, тщательно обезврежено.

Качаю головой, поражаясь обширности областей своего кругозора. А дело в том, что каждый из маминых ухажеров оставлял в моей памяти какой-то урок. И сейчас, глядя на эту двустволку, я с абсолютной ясностью знаю, как проверить, заряжена ли она. Помню, каким движением переломить стволы и как вложить холостые патроны. Знаю, какой вес ей положено иметь, даже почти чувствую холод приклада на своем плече. Всему этому научил меня один из самых преданных маминых «клиентов» — коренастый охотник, от которого пахло дымом и лесом. Общаться с молодежью он не умел, и наши разговоры всегда сводились к одной тематике: техника безопасности в обращении с оружием. Мы палили по тарелкам из травмата и гоняли на пейнтбол: в какой-то момент слово «промах» стало для меня понятием абстрактным. Я всегда попадала в цель.

Когда он собирался на охоту, я делала все, чтобы помешать ему загубить живность, а вот знания, между делом, мотала на ус: мало ли при каких обстоятельствах придется за себя постоять.

Горько усмехаюсь: неужели хозяева даже не подозревают, с какой легкостью этот предмет интерьера способен уничтожить зыбкий уют?

Перевожу взгляд — внизу меня ждет столовая, наполненная теплом, светом и смехом. На скатерти красуется изысканный советский сервиз, видно, что хозяева бережно сохраняли его на протяжении десятилетий. На широком блюде дымятся сырники с золотистой корочкой, рядом — пузатый кувшин с молоком и миска с черникой. Алла ловко переворачивает лопаткой последние два творожных оладушка и приглашает присесть. Август по-джентльменски отодвигает стул, а Юлик все крутится рядом и рассматривает меня с интересом. Кисть с чистыми свежими бинтами он осторожно придерживает второй рукой.

— Привет, — робко выдыхает он и сразу прячет взгляд.

— Привет. — Я усаживаюсь и протягиваю мальчишке чашку с черникой. — Любишь ягодки?

Он осторожно загребает горсть, сует лакомство в рот, промахивается, пачкается и довольно улыбается, демонстрируя мне заляпанную соком моську. Я кладу ему на тарелку самый большой сырник и собираюсь полить медом.

— Юлик, ты что, с дамой вздумал кокетничать? — встревает Август.

— Ага, — уверенно добавляет Юлик и смотрит на меня пристально. — Но мед мне нельзя. У меня все в полосках будет.

— Аллергия, — мягко поясняет Алла. — Вера, бери варенье. Вишня своя, столько ягод в прошлом году собрали!

Разламываю горячий сырник и заливаю ароматным джемом, пар поднимается кверху, и у меня сводит желудок. Скорее бы попробовать яство! Тепло расползается по телу, я ловлю себя на том, что ем медленнее, чем обычно, растягиваю каждую вилочку.

— С тебя тост, — подмигивает Август и наливает в фужер сок.

Все глядят на меня с любопытством, а я смущаюсь, подбирая слова.

— Спасибо, что приглядели за мной. Я, кажется, никогда не чувствовала себя так спокойно.

Алла улыбается и трясет плечами, будто освобождается от напряжения. Юлик кладет ложку, тянется к моему уху и шепчет.

— А ты останешься? Мы в «Каркассон» поиграем, я построю тебе самый большой замок.

— Уговорил, — отвечаю. — Но сначала смоем твои ягодные усы?

Садимся за настольную игру. Юлик, сдвинув брови, объясняет правила с такой обстоятельностью, будто посвящает меня в древние тайны. Пальчиком он уверенно ведет по картонному полю, размечая будущие дороги, монастыри и города. Речь льется так складно, что я забываю, что мальчишке лет шесть или семь, меня покоряет железная логика этого маленького стратега. Под неторопливым руководством Юлика на столе медленно вырастает наше общее королевство.

Август же, вопреки наставлениям, ставит свои плитки куда попало, ломает стройный замысел младшего брата и делает игру практически непредсказуемой.

— Моя королева, — он отвешивает учтивый поклон, — примите этот замок в знак преданности.

Юлик сердито фыркает и в сердцах сбрасывает фишки братца на пол. Очевидно, его крайне задевает варварская небрежность и бесчестные относительно правил игры манипуляции.

— Август, тыэтоназываешь замком? Какой-то полуразваленный склеп!

— А мне нравится! — заступаюсь я за вновь приобретенные земли. — Юлик, ты не можешь в полной мере оценить дар, потому что сам живешь в замке! У меня картонный, а у тебя тут настоящая крепость!

Я описываю широкий круг руками, очерчивая высокие потолки, массивные дубовые двери и витражные окна.

— Да уж, та еще крепость. — Алла подбирает с пола разбросанные фишки. — Этот дом начал строить прадед моего… — Она делает паузу, словно не хочет упоминать какого-то человека. — Прадед моего мужа. Торф, лес, мастерские. Множество людей трудилось у него в найме в те времена. Годы шли, болота осушались, и к владениям постепенно стали подселяться дачники. Муж рос здесь вместе со своим братом. Каждый раз, как смотрю на препирания Августа и Юлика, представляю, как прежние двое мальчишек — Дима и Денис — носились здесь по лестницам, дрались, спорили, не могли поделить, кто будет спать в башне… И чем это кончилось…

Август закусывает губу. Его взгляд опускается к столу, пальцы перестают теребить картонные карточки. Вечная легкая усмешка сходит на нет, и я поражаюсь метаморфозам.

— Стены крепкие, — вдруг добавляет Алла тихо, почти про себя, — а счастье все равно утекает, как песок сквозь пальцы.

Она резко замолкает, будто ловит себя на том, что сказала лишнего, и принимается аккуратно выкладывать фишки на стол, формируя из них идеально ровную колонну. Взгляд ее ускользает в сторону окна, словно за ним действительно движутся тени прошлого. Я ощущаю неловкость: от этой незаконченной истории веет чем-то трагичным.

— У вас очень по-семейному, — тихо заключаю я. — Спасибо, что приютили.

— С тобой стало как-то светлее.

«Как-то светлее», — повторяю я про себя, и, как по мановению волшебной палочки, комната озаряется ослепительной вспышкой. Солнце, до этого с трудом пробивавшееся сквозь рваные облака, наконец вырывается наружу и своим призрачным теплом начинает щекотать мне щеку. Золотистая полоса скользит по коже, и я ощущаю нежное, почти материнское прикосновение. Теплая рука, словно преодолевшая пространство и время, обнимает меня, и я будто наяву снова слышу смех Юлика, принимаю заботу Аллы и теряюсь во взгляде Августа.

Моргаю и пытаюсь понять, сколько минут я провела, витая в облаках, а солнечный проводник тем временем меркнет. Мир за окном стремительно погружается назад в тень: небо словно перекрывает крышка свинцового люка, а приближающиеся раскаты грома гонят прочь воспоминания о безмятежном утре в доме Голицыных.

Люди на улице ускоряются, смешно семенят, прячутся под навесами, а первые тяжелые капли стучат в мое окно, точно призраки: напоминают, куда могут завести опрометчивые мечты.

Механически набираю на клавиатуре команду, сохраняю макет и закрываю ноутбук. Стук дождя нарастает, превращается в монотонный рокот. Прислушиваюсь к непогоде и понимаю: тот завтрак был последним глотком свежего воздуха, перед тем как все пошло прахом.

Глава 8. Признание

Мы доигрываем без спешки, дождь барабанит по крыше пуще прежнего, а в гостиной Голицыных тепло и сухо. Ароматный пар от кружек тянется к потолку, и я чувствую, что чрезмерно проникаюсь атмосферой этого старинного дома.

Перед обедом появляется доктор. Снимает часы, моет руки и приступает к делу: слушает мою грудную клетку, меряет давление, просит показать язык, а после щедро распыляет пену на ожоги.

Далее наступает очередь Юлика. Врач аккуратно, слой за слоем, разворачивает бинты. Я стараюсь не быть навязчивой, но не в силах отвести взгляд — сгораю от необходимости узнать, чего стоила малышу наша с Августом велопрогулка. Его кожу цвета переспелой сливы пронизывает зигзаг темных, загрубевших ниток, у основания большого пальца виднеется еще один косой шов. Всю кисть окаймляет йодный ореол, ткани заметно припухли, но я успеваю отметить главное — пальчики целы. От пережитого зрелища к горлу подкатывает тошнота, кисловатая и противная. Чувствую, как начинает кружиться голова, и делаю большие глотки воздуха.

Сам же Юлик неосознанно ссутуливается, но не ужасается виду крови. Смотрит на искалеченную руку с каким-то отрешенным, почти научным интересом, будто это не его плоть, а какой-то арт-объект. Губы плотно сжаты, в уголках глаз ни единой слезинки. Мое сердце сжимается от щемящей боли и безумной гордости за этого маленького храбреца.

Доктор кивает Алле — мол, все обошлось, динамика хорошая, — и фиксирует свежие повязки. Когда последний слой скрывает отвратительную реальность, Юлик расправляет плечи, словно готовится принять награду за храбрость, и взаправду получает от Августа презент: старший брат надевает ему на шею винтажный компас на плетеном шнурке.

Юлик замирает, его глаза широко распахиваются. Улыбка рвется наружу, он в нетерпении прикусывает губу и кивает слишком серьезно для своих лет.

— Спасибо. А что это?

— Это прибор для ориентирования. Позже расскажу, как им пользоваться! — держит интригу Август.

— Вер, ты уж прости, мы поковырялись в твоем телефоне: искали номер мамы, — невзначай сообщает Алла. — Я ей дозвонилась, но не стала волновать и вдаваться в подробности. Сказала, что ты гостишь у нас, набираешься сил после солнечного удара. Она вернется в поселок к вечеру и наверняка захочет тебя видеть.

Август не сводит с меня глаз.

— Раз времени у нас всего ничего, надо составить план, — оживляется он. — Сначала покажу тебе мастерскую, потом приготовим попкорн, а после обеда завалимся смотреть кино на чердаке, у меня есть проектор.

— После обеда — сон, — мягко поправляет Алла. — Врач настоятельно рекомендовала всем побольше отдыхать. И Вере, и Юлию, и тебе это будет полезно, Август. Ты про лекарства свои не забыл?

— Мам!

— Будет сделано, — вклиниваюсь, не давая Августу даже рта раскрыть для протеста: мне мил любой распорядок в этом доме. А если дремота настигнет в тепле крепких объятий Августа, то пускай весь мир подождет.

Щелчок выключателя — и тусклый свет бра выхватывает из темноты уютную, обжитую картину: низкий столик, натянутая на самодельную раму простыня, видавший виды ковер — вероятно, еще одна из многочисленных реликвий этого дома — и груда новеньких подушек. Слишком уж все продумано для спонтанного киносеанса. Интересно, скольких девушек Август уже приводил сюда? Витал ли здесь, под самыми стропилами, звонкий смех Насти? Прижималась ли она к его груди, испугавшись фильма ужасов, и чувствовала ли, как его тело отзывается на прикосновения?

Взгляд скользит по массивной балке над экраном, и я замечаю поблекшую надпись, вырезанную перочинным ножом:«Фиса + Д. = навсегда. 1995».Простые, чуть угловатые буквы и знак сложения, соединяющий два сердца навеки. Чьи-то самые важные в жизни слова были увековечены здесь, на поверхности полувековой древесины, и теперь мы с Августом — единственные, кто ведает об этом признании.

— Что смотреть будем? — Он заканчивает разглядывать зарубку, поворачивается ко мне, и луч проектора выхватывает из полумрака идеальные линии скул, беззаботно взъерошенные волосы и теплый блеск в глазах. Я задерживаю дыхание, обескураженная красотой мгновения. — Хочешь посмеяться или порыдать в подушку?

— Посмеяться, — выдыхаю я, и внутри все переворачивается от той медленной, лукавой улыбки, что появляется на его губах. — Из-за чего порыдать я и сама найду.

— Принято, значит, бессмертная классика. Она точно не подведет.

На простыне возникает логотип студии, и вот уже по экрану мчится «ДэЛориан», оставляя за собой шлейф огня. Август устраивается рядом, укрывает меня пледом, а между нами остается ровно столько пространства, сколько нужно, чтобы дышать.

На экране мелькают стрелки и циферблаты, кричит безумный ученый, а мы сидим под самой крышей, и в мире нет ничего, кроме нас, этого чердака и старого фильма.

От уюта и умиротворения веки начинают тяжелеть, и моя голова сама собой ложится Августу на плечо. Он будто ждал этого момента: чуть сползает вниз, чтобы мне было удобнее, и невесомым движением приглушает звук, понимая, что сейчас важнее не фильм, а мой покой.

Комедия на экране продолжает крутиться, я чувствую, как Август сдерживает смех, боясь спугнуть окутывающий меня сон. Под одеялом он нащупывает мою руку, не сжимает, а просто накрывает своей и согревает холодные пальцы.

Шум дождя куда-то исчезает. Открываю глаза, осторожно потягиваю конечности, а во внезапно сложившейся тишине различаю ровное, глубокое дыхание Августа. Его голова склонилась на груду подушек, губы чуть приоткрыты, а на щеках играют отсветы бегущих по экрану финальных титров. Он спит так беззаботно, словно набегавшийся за день ребенок, и от этого зрелища у меня внутри разливается щемящее тепло. Даже во сне он не отпускает мою руку.

Мне нужно попить, врач сказала, сейчас критически важно соблюдать водный баланс. Осторожно, стараясь не потревожить Августа, я высвобождаю пальцы и выбираюсь из уютной обители. Он вздыхает, шевелится, но не просыпается. На цыпочках спускаюсь по скрипучей лестнице, придерживаясь за перила.

Из гостиной доносятся приглушенные голоса. Один принадлежит Алле — ровный, лишенный эмоций, — другой, до ненависти знакомый, — Насте. Ледяная струя пробегает по спине. Что она здесь делает?

Я замираю за поворотом к кухонной двери, в секции коридора, откуда видно часть происходящего. Еда уже на столе, все накрыто к обеду. Алла стоит спиной ко мне, по напряжению в линии ее плеч ясно, что она сдерживает себя. Настя — позади, у стола. Она чуть съеживается, будто пытаясь визуально стать меньше. Руки скрещены на груди в защитной позе, на ее обычно бесстрастном лице читается растерянность и легкая паника.

— …я просто… Алла Викторовна, я могу все объяснить…

— Объяснить что? — Голос Аллы тихий, но каждый звук в нем заточен, как лезвие. В нем нет и тени привычной мне мягкости. — Как ты объяснишь, что бедная девушка чуть не погибла?

Мое сердце замирает, а Настя обессиленно разводит руками, ее голос срывается — Погибла?! Сильно сказано, вам не кажется? Алла, иногда иллюзия тепла, которую дарит ваш семейный «очаг», может оказаться разрушительнее любого испытания на прочность. А все вещи я отдала, девушка цела.

— Настя, мне страшно от того, что человеческая жизнь для тебя — шутка. У меня взрослый сын, я никогда не указывала ему, с кем общаться, но сейчас я впервые это сделаю. Не хочу, чтобы ты когда-либо появлялась на пороге этого дома или в поле зрения Августа.

Алла расправляет плечи, разворачивается, делает шаг Насте навстречу и указывает на дверь. Настя непроизвольно отступает.

— Алла, я… Мне надо поговорить с Августом. — Она опускает глаза. — Он должен меня выслушать!

— Не подлежит обсуждению. Ступай.

В груди у меня расцветает горячее и светлое чувство. Я благодарна за защиту. Впервые в жизни кто-то влиятельный и справедливый встал на мою сторону. Но я также чувствую здесь какое-то подводное течение. Что-то не бьется в словах и поступках.

Настя вскидывает подбородок, инстинктивно расставляет ноги на ширине плеч, словно атлетка, готовящаяся к схватке.

— Не подлежит обсуждению? Да как вы смеете учить меня ценности человеческой жизни, когда сами чуть не угробили сына?

Пространство на кухне наливается тяжестью. Алла бледнеет, ее рука непроизвольно тянется к сушилке для посуды.

— Вон! И чтобы я больше никогда тебя здесь не видела.

— Все подмечают, что у вас трясутся руки по утрам. Соседи судачат о том, каким образом шестилетний мальчишка умудрился угодить на стройку. А все потому, что мамаша не в состоянии обеспечить безопасность собственному ребенку!

Повисает гробовое молчание, и Настя медленно отступает к выходу. Ее подбородок вздернут, а взгляд надменно скользит по лицу Аллы: каждым движением она старается подчеркнуть собственное достоинство. Дверь за ней захлопывается с таким грохотом, что полка с посудой на стене начинает ходить ходуном.

Алла сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, а кожа на костяшках мертвенно белеет. Она застывает в неподвижности, и в этой ледяной статике я вдруг вижу прообраз ее вечности. Мысль находит неожиданное продолжение: в конце пути каждого из нас действительно ждет холод надгробного камня. Впрочем, Голицыны-то у нас не простые — их удел не скромная плита, а величественное мраморное изваяние, но от осознания этого не легче. Однажды эту хрупкую женщину заменит бездушный памятник — мне становится не по себе.

Пальцы Аллы нащупывают хрустальный бокал. Она берет его почти машинально, не отрывая взгляда от окна, где сквозь живую изгородь можно различить удаляющуюся фигуру. Медленно, почти как дирижерскую палочку, она поднимает фужер, а затем коротким, яростным движением швыряет о дверной косяк.

Алла позволила себе выпустить пар, но сделала это только тогда, когда окончательно убедилась, что Настя на безопасном расстоянии.

Бокал рассыпается на десятки мелких осколков, которые искрятся в полосе света. Алла тяжело опирается ладонями о столешницу и низко опускает голову. Я не знаю, рыдает она или просто восстанавливает дыхание, но понимаю, что сейчас она никого не хотела бы видеть, и бесшумно устремляюсь назад на чердак.

Протискиваюсь под крышу, стараюсь унять дрожь во всем теле, инстинктивно растирая озябшую кожу. Сердце стучит где-то в горле. Отодвигаю занавеску на входе, ожидая увидеть спящего Августа, но в нашем гнездышке пусто. Плед скомкан, подушки разбросаны по полу.

— Август?

— Я тут. — Соблазнительный голос раздается откуда-то сверху.

Задираю голову. Он стоит на стремянке прямо под самым коньком крыши. В одной руке у него раскрытый перочинный нож, другой он держится за балку. А на старой, потрескавшейся древесине, рядом с выцветшей надписью«Фиса + Д.= навсегда», теперь можно различить еще одно художество: геометрическое сердце, а внутри знаки —«В+∞».

У меня перехватывает дыхание. Чувствую, как по щекам разливается густой румянец, будто я снова оголилась на публике.

— Ты что это удумал? — фраза срывается с моих уст нелепо и восторженно.

— Сможешь разгадать ребус?

— «Вера» плюс «бесконечность»? — вопрошаю саркастично. — Ты что, решил актуализировать к взысканию сумму, которую я задолжала вам за стационар на дому? Бесконечную сумму?

Август прыскает со смеху, его колени подгибаются, и он упирается лбом в балку, чтобы удержать равновесие. Ощущаю, как у самой уголки губ непроизвольно ползут вверх — радостно, что мое чувство юмора ему так откликается.

— Это не «бесконечность». Это немного покосившаяся «восемь», — чуть разочарованно поясняет он. — Ну, типа «август», восьмой месяц.

Я невольно улыбаюсь — мне льстит подобное проявление тепла. Мгновение спустя ловлю себя на том, что дала слабину, и надеваю безразличную маску. Мои глаза преувеличенно закатываются.

Он крутит ножик в пальцах, ловко складывает и начинает спускаться. Движения кажутся скованными, будто даются через силу. Вместо того, чтобы спрыгнуть с последней ступеньки, как это сделал бы любой повеса на его месте, Август осторожно ступает на пол, его лицо на мгновение искажает гримаса боли. Слышу глубокий вдох, губы плотно сжимаются, а ладонь осторожно ложится на живот, точно он проверяет, на месте ли внутренности.

«Ты про лекарства не забыл?»— эхом всплывает в голове голос Аллы, и кусочки пазла, затерявшиеся в пучине моего собственного недомогания, начинают складываться в тревожную картину: слова бабы Нины про то, что он держался за ребра и про кровь под носом, эта неестественная скованность в движениях, тугая повязка, проступающая из-под футболки. Кто-то бил его в тот вечер… Жестко и изощренно.

— Что за бинты на тебе? — выпаливаю внезапно даже для себя. Голос звучит тревожнее, чем я планировала. — И о каких препаратах говорила твоя мама? Август, ты в порядке?

— А разве не видно? — Он подходит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. Чердак пахнет деревом, дождем и чем-то неуловимо приятным. — Вот, застолбил нам место в истории. Теперь мы тут навсегда.

— Не переводи тему. А это, — я тычу пальцем в свежую «наскальную живопись» и пытаюсь сделать строгий вид, — вообще вандализм.

— Это летопись, — поправляет он. Его пальцы осторожно касаются моей щеки. — Через сто лет кто-нибудь найдет надпись и будет гадать, кто же такие были «В» и «восемь» и как сложилась их судьба.

Я поднимаю на него взгляд. Луч проектора выхватывает из полумрака красивое лицо — почему-то серьезное, без тени насмешки. В его зрачках мерцает призрачное сияние киноаппарата. Все мое тело обмякает, и я поддаюсь сладкой слабости в коленях. Смотрю на него и в который раз тону в этом бездонном, игривом омуте.

Его рука скользит по моему плечу, пальцы вплетаются в волосы. Он притягивает меня к себе, но не настырно, дает шанс возмутиться, отпрянуть. Однако мое тело отвечает тихим согласием, и я доверчиво делаю последний шаг.

Второй поцелуй напоминает падение в чарующую пучину. Земля уходит из-под ног, а мир сужается до точки соприкосновения наших губ. Он не спешит, легко ласкает меня языком и, едва касаясь, гладит по спине. В висках стучит, а в ушах все еще стоит звон разбитого хрустального бокала.

Кажется, этот поцелуй длится вечность, у меня кружится голова, и я отстраняюсь, чтобы глотнуть воздуха, а на его губах начинает играть та самая лукавая улыбка, от которой у меня сердце трепещет в груди.

Глава 9. «Девятый»

— Вера! Ты тут жива вообще? Скрючилась за компом своим. Сидишь весь день безвылазно! — В дверь влетает Дашка, вся на позитиве, словно перезарядила где-то свои солнечные батарейки. — Бежим скорее в «Девятый», а то упрут все слойки по скидке!

Она уже натягивает потертую джинсовую куртку поверх мужской футболки с принтом какой-то забытой группы. Ее рыжие кудри сегодня собраны в небрежный хвост, из которого вот-вот вырвется на свободу половина пружинок.

— Даш, может, ну их? — осторожничаю я.

Не люблю покидать наше логово. Выбираться на улицу я стараюсь по минимуму, поэтому-то и держусь за удаленную работу.

— Сегодня пятница, народ уже потихоньку начинает «гулять», — пытаюсь припугнуть Дашку местными авторитетами. — Опять эти ребята приезжие будут у магазина тереться.

За окном быстро темнеет, а на асфальте от проливного дождя остается лишь блестящая гладь с масляными разводами.

— Ага, счаз! Из-за каких-то удотов оставляешь меня без углеводов? — неумело плетет она рифму, выскакивает в коридор и напяливает каблуки. Иногда мне кажется, что она носит их исключительно с целью использования в качестве оружия. — Давай, пошевеливайся, булочки за полцены сами себя не съедят!

Ее глаза горят азартом полуночной охоты за скидками, а энтузиазм заражает.

— Ладно, ладно, — сдаюсь я. — Только быстренько.

Воздух, еще недавно густой и обжигающий, теперь ласково холодит кожу, а с тротуара поднимается умиротворяющий запах мокрого асфальта — недавний ливень сумел-таки присмирить разошедшийся за несколько дней летний зной. Поселок праздно оживлен, пятница у нас официально приравнивается к всенародному гулянью: из открытых окон машин гремит музыка, из частных дворов доносится запах жареного мяса и раскатистое мужское гоготание. Мы идем быстрым шагом — до закрытия магазина всего полчаса, — и я невольно тушуюсь, стараясь не привлекать лишнего внимания.

— Расслабься, — шепчет Дашка, ловко маневрируя между лужами. — Сегодня мы просто две дамы, спешащие за булками. Никто нас не тронет, я тебе обещаю.

У железнодорожной станции на самом краю поселка располагается магазин, который местные величают «Девятым». Это «погоняло» претит не только налоговым документам, в которых указано иное название, но и выцветшей вывеске с надписью: ЗАО «Высшая Лига». Поговаривают, будто «Высшая Лига» — это не просто фирма, а целый клуб элитных предпринимателей. Двадцать с лишним лет назад, скуки ради, они заключили пари: договорились купить по захудалой лавке в разных уголках Подмосковья, а на депозитный счет в банке скинули по баснословному кушу. Условия состязания были просты: чья торговая точка вытеснит конкурентов и останется на плаву, тот владелец и обналичит солидный гонорар вместе с подросшими, точно на дрожжах, процентами!

Поначалу это была простая забава для скучающих молодых бизнесменов, но с годами игра обратилась кровавой бойней: случались и поджоги, и налеты, но самое страшное — загадочные исчезновения участников доли. Легенда гласит, что в живых остался лишь один учредитель — владелец точки, числящейся в реестрах под номером девять. Оттого-то магазин и величают «Девятым»! Его хозяин — последний свидетель той странной битвы, а местные любители почесать языками до сих пор клянутся, будто вплоть до двухтысячного года из подвального бункера, что считается владением «Девятого», доносились голоса неприкаянных призраков. Секретом, откуда берет свое начало эта легенда, я дотошно интересовалась несколько лет назад, даже кое-какие наработки сохранила. Но сейчас стараюсь те дни не вспоминать.

Чтобы добраться до «Девятого», нужно пересечь центральную улицу, обогнуть бетонный пятачок с цепью ушатанных лавочек — главную точку сбора местной молодежи, — выйти на шоссе и минут десять чапать пешком до самой станции. Освещение на протяжении всего пути крайне скудное, так что по вечерам я предпочитаю не соваться в «Девятый». Там и местные любят пригубить пузырек, не отходя от кассы, и дачники закупаются спиртным целыми ящиками, параллельно выбивая скидку за опт. В общем, так себе контингент.

Почти бегом добираемся с Дашкой до злачного места. У входа, как и ожидалось, кучкуются приезжие вахтовики — от них за версту несет перегаром и дешевым табаком. Громкие споры о футболе стихают, когда мы проходим мимо, отчего у меня возникает острое желание втянуть голову в плечи. Кидаемся внутрь еще до начала бесперспективного диалога.

— Девчата, красотки! — так и светится тетя Люда, едва мы переступаем порог. — За бубликами с красными ценниками пожаловали?

— Теть Люд, вы как всегда читаете наши мысли! — Дашка расцветает в улыбке и тут же хватает с полки лоток с заветными пышками. — И дайте две пачки творога с изюмом, пока Васька из третьего дома не прибрал все к рукам.

— Так Васька со вчерашнего дня на диете, — смеется тетя Люда, проводя влажным пальцем по краю полиэтиленового пакета, чтобы разделить склеившиеся стенки. — Говорит, есть после шести нельзя, углеводы не успевают расщепляться.

— Вот тебе на. Ну все, это возраст! — встреваю в разговор я, чувствуя, как тревога потихоньку отпускает. — Видать, готовится третий десяток разменять.

Дашка с продавщицей дружно прыскают со смеху. Я тем временем прикладываю карту к терминалу и подхватываю аккуратно собранный тетей Людой пакет.

— Все через это проходили, — с грустинкой в голосе заключает она. Тяжелый вздох становится отправной точкой ее моноспектакля о молодости, здоровье и временах, которые не вернуть.

Тетя Люда так забалтывает нас, что мы торчим в ларьке до самого закрытия. Вместо сумерек за окном воцаряется кромешная тьма, но нет худа без добра: на смену хриплому смеху вахтеров наконец приходит тишина.

Мы выдыхаем, жуем булки на ходу и почти вприпрыжку преодолеваем треть обратного пути. Однако, едва мы добираемся до перекрестка, отделяющего нас от хорошо освещенной части поселка, улыбки наши меркнут. Именно здесь, у гаражей, нас и поджидает беда.

Трое. Те самые, что давеча топтались у «Девятого». Но теперь они не просто пьяны — от них исходит та звериная, сконцентрированная агрессия, что предшествует насилию. Плотным кольцом рабочие сомкнулись вокруг своей жертвы — высокого парня, прижав его тем самым к стене. Юноша пошатывается, голова бессильно болтается на груди. Главарь, широкоплечий детина в рваной куртке, грубо толкает его плечом, тычет в бледное лицо рукояткой ножа.

— Гони бабки, трепло! — Его хриплый голос режет темноту. — Или рожу раскрою.

Переглядываемся с Дашей. Нас сковывает замешательство: то ли прибавить шаг и пытаться пройти незамеченными, а уже с безопасного расстояния звать на помощь. То ли отвлечь их, разрядить обстановку. Все же это отребье давно на нас поглядывает, может, удастся переключить их внимание и увести подальше от бедолаги.

— Эй, красотки! — Один из банды, самый крупный, отрывается от объекта пыток и поворачивается к нам. — А денег на пивко не найдется? А то этот подонок все настроение испортил, снова градус поднимать придется!

— Найдется, — бросает Дашка бодрым тоном. Идет ва-банк, достает из кармана пару сотен. — Держите. Спешите за пузырем, пока тетя Люда кассу не закрыла.

План отличный, горжусь Дашкой и какое-то мгновение даже верю, что он действительно сработает. Грозный верзила отпускает юношу, смотрит на деньги как на святой Грааль и тянет к Дашке свои лапищи. Но дай таким палец — они всю руку откусят.

— Этого на троих не хва-а-атит, — слащаво ломается головорез. — Накинь столько же и разойдемся миром.

— Денег больше нет, — четко отрезаю я, норовя остановить вымогательство. — Берите что дают и спешите к Люде, пока та домой не свинтила.

— О, это же Верка! — вдруг узнает меня второй, тот, что ростом не вышел. — Дочь местной… артистки. Вся в мамашу пошла, говорят. Только бабки зашибает побольше!

— А говоришь денег нет, — рявкает первый. — Выворачивай карманы.

От нахлынувшего чувства угрозы становится трудно дышать. Пространство словно наполняется плотной субстанцией, с трудом проникающей в легкие. Незнакомый рослый парень — прежняя жертва головорезов, медленно и безучастно сползает по стене на землю. Его тело подчиняется какой-то неведомой слабости, и не ясно, алкогольное это отупение или недомогание иного рода. Удивительно, как он стал жертвой грабителей, потому что выглядит он достаточно внушительно, чтобы дать отпор даже троим.

— Слышь, прошмандовка, я с тобой разговариваю…

Все происходит слишком быстро.

— Милый ублюдочек, мамочку твою. А ну иди сюда, говнецо ты собачкино… — вдруг раздается голос из утробы Дашки. Это не крик и не истерика. Это тихий сладострастный смертельный напев. У меня у самой кровь стынет в жилах, хоть я наизусть знаю все театральные проделки Бабочкиной. Она до неузнаваемости может изменить голос и манеры, когда нужно кого-то разыграть.

Мужики застывают, вытянув посеревшие мины. Со стороны путей тем временем доносится звук приближающейся к платформе электрички. Это значит, что скоро к перекрестку стянутся наши односельчане, прибывшие с заработков из Москвы.

— Заткнись, стерва! — рычит один из разбойников, тот, что помоложе. Однако вся честная компания уже озирается по сторонам. Не хотят привлекать внимание лишних свидетелей.

Дашу уже не напугать, она вошла в раж и понимает, что сейчас со станции появятся люди. Импровизирует: не то что сгибается пополам — ее аж выламывает в неестественной судороге. Голова откидывается, одно плечо поднимается к уху, пальцы скрючиваются в звериную лапу — спектакль набирает обороты. Но самое жуткое — ее лицо, оно искажено, мышцы дергаются, губы растягиваются в оскале. Получившаяся физиономия не выражает никаких человеческих эмоций, и мужики в замешательстве пятятся.

Я не суюсь, знаю, что она делает, да и вообще давно твержу, что по ней сцена плачет. А Бабочкина тем временем уже снимает туфлю, заносит над головой, как тесак, и с криком: «Покойтесь с миром, православные!» — готовится к атаке.

Мужики, привыкшие к страху в глазах своих мишеней, к их слезам и уговорам, на долю секунды сначала погружаются в ступор, а затем бросаются врассыпную, но Дашка не промах — выбирает самого нерасторопного и с обещанием такой боли, от которой не спасут ни покаяния, ни молитвы, по самое не хочу засаживает каблук куда-то в область его ягодиц. Начинается схватка.

Моя рука сама собой нащупывает в луже пустую пивную бутылку. Одному приемчику мама меня все-таки обучила: резко бью донышком о кирпичный угол гаража. Стекло взрывается хрустальным салютом, оставляя зигзагообразные узоры по краям. Оборачиваюсь: двоих уже и след простыл — решили не связываться с психопатками. Осталось припугнуть того, с кем Дашка, в общем-то и так справляется.

— Да что же вы делаете, дамы? Нормально же общались, — бормочет мерзавец. Сменил стратегию и притворяется добрым самаритянином.

— Пленных не берем, — вживаюсь в роль, а сама поглядываю на бедолагу, с которым не то местные подонки расправились, не то кто-то другой успел поработать — он неестественно согнулся на земле, а его губы, очертания которых кажутся слишком знакомыми, почти побелели. Начинаю размышлять о том, как скорейшим образом оказать ему помощь.

— Совсем никого? — Голос несостоявшегося разбойника граничит с истерикой.

— Нет, ну легенды же кто-то должен слагать, — моя кудрявая дьяволица пожимает плечами и слегка ослабляет хватку.

Мордоворот пользуется моментом: перекатывается на бок, с трудом поднимается с четверенек и, проваливаясь в ямы на дороге, пускается наутек. Теперь, когда бандитская спесь улетучилась, он напоминает кособокого краба, удирающего от прибоя. Бросаемся с Дашкой к пострадавшему юноше.

Мы легко отделались, но руки все еще трясутся. Разжимаю пальцы — бутылка разбивается об асфальт, ее острые фрагменты с треском летят во все стороны. Звон бьющегося стекла на мгновение возвращает меня в тот вечер, когда Алла схватила хрустальный бокал и сгоряча метнула о стену. Осколки, рассыпавшиеся по полу холодными гроздьями, оказались предвестниками беды. Той, что вошла в дом грузно и основательно, но затаилась, чтобы сдетонировать спустя время.

Глава 10. Как за «каменной» стеной

Август

Губы до сих пор горят — ее поцелуй, наивный и нежный, со сладким привкусом вишневого бальзама, кажется единственным, что имеет значение. Чувствую, как она обмякает в моих руках, слышу, как сбивается ее дыхание и с умилением наблюдаю, как жадно она хватает воздух. Жду мгновения, когда мы снова окунемся в умиротворяющий омут. С ней я забываю про ломоту в теле, про трещины в ребрах и про свинцовую тяжесть в груди. Стирается сама мысль о том, что за пределами пыльного чердака существует полный жестокости и несправедливости мир.

Но вопреки магии мгновения, реальность все же врывается в наше убежище.

Сначала слышу ненавистный голос — грубый, захлебывающийся желчью. Потом — короткий, нечеловеческий рык, будто исходящий из нутра зверя. Рев пропитан болью и раздражением. Я замираю. Вера чувствует это: пальцы судорожно цепляются за мою рубашку.

— Стекло, Август, — шепчет она. — У Аллы бокал разбился, я видела, пока была внизу.

Меня обдает волной жара. Он наступил на осколки. Сейчас его ярость, обожженная внезапным физическим страданием, обрушится на маму. Он не простит ей такой оплошности. Погром в крепости никогда не сходит нам с рук.

Тишина внизу становится натянутой, и мое сердце останавливается. Я знаю — в этом безмолвии зреет удар. Сценарий всегда один и тот же: сначала пелена перед глазами, потом вспышка бешенства.

И да, это действительно происходит. Мое тело рефлекторно сгруппировывается — узнает пьесу, которая проигрывалась множество раз. В голове проносится свист рассекаемого воздуха, всегда предвещающий оглушающую пощечину. На яву же слышен мощный грохот, будто кто-то ударился о сервант с фарфором.

Год затишья, и все по новой. Ровно триста шестьдесят пять дней он держался и сорвался в тот миг, когда я позволил себе отлучиться на карьер.

Мы с семьей понимали, что это была ловушка, но так и не разобрались, для чего он давал нам ложное ощущение безопасности. Чтобы мы подготовились? Чтобы искали лазейку из клетки и, наконец, окончательно осознали, что бежать некуда? Его влияние — невидимая сеть, опутавшая город, прятаться точно негде.

Следом по коридорам прокатывается сдавленный женский вопль. Картина в голове вырисовывается сама собой: мама на полу, волосы липнут к лицу, трясущиеся руки вслепую ищут опору. И снова удар — сокрушительный, тяжелый. Звук, от которого все сжимается внутри. Стоны уже не слышны, значит, она не в силах защищаться.

Адреналин бьет по вискам, пальцы сжимаются в кулаки. Каждый мой нерв натягивается, как трос. Надо отвлечь его от мамы, пусть оторвется на мне. Стою, стиснув зубы, и в вихре эмоций формируется холодный расчет. Нужна безоговорочная схема действий, у меня нет права на ошибку. Юлик… он, скорее всего, уже затаился в самом дальнем углу — этот ритуал мы с ним отработали до автоматизма. «Чуешь угрозу — стань невидимкой». Его инстинкты срабатывают безотказно, даже с учетом того, что отец никогда его не касался.

Вера… Я чувствую, как она сильнее сжимает мою ладонь, и в этом жесте — вся надежда, которую она на меня возлагает. Мысли о ней, о ее безопасности разжигают внутри неукротимую решимость. Однажды она уже пострадала из-за меня — это не должно повториться вновь. Никогда.

Мне нужно уберечь ее, стать той каменной стеной, которая защитит от любого удара. Я должен не просто вытащить ее из этого кошмара — я обязан исключить любую возможность повторения эпизода. Из ее памяти должен исчезнуть маршрут, пролегающий к этому дому, должно стереться ощущение страха, которое она сейчас испытывает, да и мой образ должен раствориться в небытии, не оставив и мимолетного воспоминаниям. Так будет безопаснее.

Я поворачиваюсь к ней, заглядываю в широкие, испуганные глаза.

— Слушай внимательно, — мой голос звучит тихо, но не оставляет зазора для возражений. — Ты останешься здесь. Не спускайся вниз ни под каким предлогом. Что бы ты ни услышала.

Она тут же пытается воспротивиться, хватает меня за рукав:

— Даже слышать не хочу, Август! Я пойду с тобой! Я помогу!

— Нет! — резко обрываю ее, сжимая плечи так, чтобы она почувствовала всю серьезность моего намерения. — Ты поможешь, если сделаешь, как я говорю. Ты выйдешь отсюда только когда внизу воцарится мертвая тишина, а его авто скроется из вида. Только тогда. Обещай мне.

В ее глазах плещется то ли неподдельный ужас, то ли бунт. Не могу распознать точно. Она такая хрупкая и одновременно такая несгибаемая.

— Я позову соседей, вызову полицию!

— Стоп. — Перебиваю ее на полуслове. — Я не позволю этому чудовищу даже взглянуть на тебя. Поклянись, что будешь сидеть тут тише воды, ниже травы, пока не услышишь, как он уезжает.

Мне наконец удается до нее достучаться. Медленно, будто вся сила ее воли направлена на этот минимальный жест, она кивает.

Вера

Август в последний раз оборачивается ко мне, в его взгляде смешиваются тревога и прощальная нежность. Затем он выключает проектор и спешно покидает чердак. Дверь затворяется с тугим, негромким хлопком и отрезает меня от дневного света.

Густая тьма тотчас поглощает все вокруг. В ушах нарастает звук, похожий на монотонные удары состава по рельсам, — это кровь приливает к вискам. В груди колотится мое маленькое, перепуганное сердечко.

«Поклянись», — его слова крутятся в голове, как на повторе. — «Тише воды, ниже травы». Даже вдох боюсь сделать: ощущаю себя лягушонком в огромном чане, где вода медленно, но верно подходит к точке кипения.

Сначала снизу доносится грохот бьющейся посуды. Звук, который пробирается под кожу. Потом — голос Августа. Ровный, низкий, настойчивый. Он будто дрессировщик, заманивающий в силки взбесившегося хищника.

Я прижимаюсь ухом к доскам, ловлю каждый шорох, начинаю молиться, чтобы уговоры Августа возымели силу.

Но его слова встречают неприступную стену. Слышен рубленый возглас, а потом сочный удар, от которого Август коротко стонет. Следом — тихий, бесконечно жалобный плач Аллы, больше похожий на зов раненого зверька. Еще удар. И еще. Дерево делится легкой вибрацией, а внутри у меня все скручивается и сжимается: хочу взять на себя хотя бы половину этой боли. Замираю, горло перехватывает, приходит неоспоримое осознание: «Однажды, вот так, невзначай, отец его убьет».

Обещание, данное Августу и скрепленное легким кивком подбородка, лопается, как мыльный пузырь. Нет. Нет, я не могу. Я не могу сидеть сложа руки. Надо звонить в службу спасения! Сейчас же! Влажные пальцы скользят по заляпанному экрану, набирают 112. «Вызов» — а в ответ тишина. Лихорадочно опускаю шторку уведомлений, тыкаю в иконку «Мобильные данные». Все тщетно. Чем они обшили этот чердак, что он глушит радиоволны?

Отползаю от входа, ударяюсь спиной о что-то массивное. Включаю фонарик на телефоне. Позади — здоровенный трухлявый короб, крест-накрест заколоченный рейками. Оружие. Мне нужно оружие, хоть какое-то.

Пальцы дрожат, скользят по пыльным поверхностям. Натыкаюсь на дубовый комод. С трудом выдвигаю первый ящик — наружу вырывается затхлый клуб пыли. Внутри пожелтевшие кружева да старые альбомы, из которых высыпается пачка потертых снимков. Барахло. Бесполезный хлам. Машинально перебираю фотографии, расчищаю путь к основанию, но один кадр цепляет внимание.

Трое очаровательных молодых людей — двое юношей и миниатюрная девушка — сидят на ступеньках дачного крыльца. Снимок неяркий — время и влага взяли свое: краски выцвели до пастельных тонов, а в правом верхнем углу золотистый засвет, будто само солнце попросилось на пленку. Лето, девушка босиком, в ситцевом платье, юноши в простых футболках, день клонится к исходу, но тепло еще держится. Смотрю на фото всего мгновение, но кажется, трачу бесценные минуты. На дне ничего не нахожу и с силой водружаю полку на место.

Следующий ящик — пуговицы, газеты, ничего подходящего. Я тяну одну ручку за другой, а душа уходит в пятки от каждого скрипа. Только бы не выдать свое присутствие раньше времени.

Отчаяние подкатывает комом к горлу. Я уже готова броситься вниз, вооруженная лишь кулаками, но ручка нижнего ящика наконец поддается. Дергаю изо всех сил, внутри что-то ржавое. Запускаю обе руки в темноту, нашариваю тиски, гнутый напильник, пассатижи. И кое-что еще среди отжившего хлама — короткий, увесистый лом. Он лежит в пыли, холодный и безразличный. Подойдет.

Сжимаю его покрепче и уже направляюсь к выходу, как взгляд снова упирается в заколоченный короб. Опускаюсь перед ним на колени, перекладываю фонарик. В нос бьет знакомый, горьковатый запах окислившегося металла и старого пороха. Почему-то чувствую удовлетворение. Не просто так в первом акте на стене появилось ружье.

Подсовываю зубило под планку, дерево с треском поддается — первый гвоздь вырывается на свободу. Судорожные манипуляции отзываются ноющей болью в запястьях, но в сторону отлетает второй гвоздь. За ним третий. Работаю, затаив дыхание, неустанно прислушиваюсь к тому, что творится внизу.

— Мамочка! — Меня отрезвляет пронзительный, детский голосок. Заставляет ускориться. — Мамочка, проснись!

Юлик! Бедный малыш! Он не выдержал, выскочил на помощь близким.

В столовой теперь слышны приглушенные ребяческие всхлипы и тяжелая, бессвязная брань «монстра».

Последняя рейка отскакивает в сторону. На истлевшем бархате лежат аккуратные ряды того, что кажется мне сейчас сокровищем: патроны в латунных гильзах. Различаю на металле зеленоватые разводы окиси, однако есть вероятность, что боеприпасы еще могут сработать.

Как последний катализатор, снизу доносится детский плач, полный невыносимой боли.

— Папа, пожалуйста! Больно! Пусти!

Времени на раздумья нет. Я сгребаю пригоршню тяжелых цилиндров, сую сколько влезет в карман и бесшумно выскальзываю к люку. Несусь вниз по ступенькам, сердце колотится уже где-то в пятках.

Снова громовый рев, полный лживых упреков:

— Видишь! Видишь, что ты наделала! Ты не убрала! Из-за тебя он кровью будет истекать!

Свешиваюсь с лестницы вниз, заглядываю в столовую. Подлый мерзавец оттаскивает ребенка от матери и волочит прямо по осколкам. Август без сознания. Алла — тоже.

Бросаюсь к стене, срываю с крючков обрез. Холодная сталь приветствует меня с уважением, шершавое дерево с честью ложится в руку. Движения быстрые и точные, мы с маминым «лесником» наперегонки собирали и разбирали подобные «конструкторы». Знакомый хруст — предохранитель отжат. Кладу корпус на сгиб левой руки. Нажимаю на рычаг — затвор с уверенным лязгом отходит, стволы «переламываются». Достаю из кармана два целехоньких, тяжелых патрона, закладываю внутрь. Щелчок. Стволы возвращаются на место. Заряжено.

«Самооборона, — успокаиваю себя мысленно. — Я просто припугну его».

Смиренно спускаюсь вниз. В доме воцарилась та тишина, о которой говорил Август. Может, мне и оставалось лишь несколько минут подождать, пока бездушный детина сядет в авто и скроется за горизонтом, но я обязана убедиться, что Юлик в безопасности.

Картина, развернувшаяся в гостиной, вышибает почву из-под ног. Алла лежит на полу в неестественной позе, ее волосы слиплись от пота или слез. Она не двигается. Август рядом, также без сознания, он будто загораживает маму собой.

Бесшумно преодолеваю последнюю ступень, поднимаю обрез — тяжесть приклада упирается в плечо. Вся дрожь, весь страх уходят. Их место занимает ледяная пустота.

Юлик забился в угол, его плечи вздрагивают от беззвучных рыданий. Почувствовав мое присутствие, он медленно, будто каждое движение причиняет боль, поднимает голову. Наши взгляды встречаются, и в его глазах, прежде таких ясных и беспечных, я вижу немой ужас. «Вера, помоги», — читаю я по губам.

Мужчина стоит ко мне спиной. Свет от люстры ложится на отпаренную ткань его пиджака, подчеркивая безупречный крой. Костюм сидит как влитой, обрисовывая широкие плечи и статную фигуру. Хозяин медленно расхаживает по кухне, осматривает владения и будто наслаждается проделанной работой. Он наклоняется к Августу, берет его за волосы — я вижу, как он смакует последствия каждого губительного действия, что совершил. Голицын-старший оттягивает голову сына на себя и замахивается, будто собирается ударить лбом об угол гарнитура.

— Оставьте его. — Мой голос — это не мой голос. Он низкий, плоский, как хирургическая сталь. В нем абсолютная безысходность.

Человек замирает. Медленно, с почти театральной небрежностью, он разворачивается. Его взгляд, прежде затуманенный яростью, теперь просветляется. Будто перед ним воскресшее прошлое, которое он сам когда-то приговорил к смерти. Ледяная волна отчаяния подкатывает к моему горлу — неожиданная трансформация палача заставляет меня оцепенеть. Но я сжимаю зубы, дышу ровнее. Мне кажется, он узнает в моих чертах чей-то силуэт из далекого прошлого. Некогда родной и до глубины его прогнившей души любимый. Он изучает меня с болезненной, голодной ностальгией — скользит по ногам, задерживается на изгибе бедер, впивается в вырез платья. В его глазах вспыхивает не похоть, а что-то страшнее: призрак растоптанной некогда любви. И меня чуть не выворачивает от немого обладания, которое он излучает.

Пристальный взгляд снова и снова липнет к телу, точно меня обвивает ядовитым плющом, и вот его глаза натыкаются на ружье. Лицо озаряет изумление, из груди вырывается раскат хохота — не издевательского, а искреннего и оттого еще более жуткого. Мучитель отпускает Августа, а его губы растягиваются в неумелой улыбке, будто он заново учится самому простому приему проявления человечности.

— Здравствуй… — голос становится приглушенным и сладострастным. — Я всегда тебя ждал. Знаю, что ты просто мираж, но все равно рад видеть.

Ни один мускул не дрогнул на моем лице. Все, что происходит вокруг, — сумасшествие в истинном своем проявлении, но я полна решимости и ничего не чувствую. Равнодушие ценится на вес золота, когда палец лежит на спуске.

— Патроны нынче дорогие, — подхватываю ведущий в никуда диалог. — Предупредительный выстрел делать не стану.

Его помутнение рассеивается, будто по щелчку выключателя. Томное наваждение сходит с лица, а наружу проступает грубая фактура реальности.

Глава 11. Жестокие игры

Повторяется волна гоготания, на этот раз язвительного и токсичного. Прилив хохота истощает остатки моего самоконтроля, а каждый смешок ощущается как удар хлыстом. В ушах — звон, в висках — бешеная пульсация. Чувствую себя натянутым до предела тросом, который вот-вот лопнет под натиском невзгод. Мужчина делает еще полшага ко мне, его пальцы уже в полуметре от ствола. Мертвой хваткой сжимаю орудие, костяшки белеют. Любое резкое движение с его стороны, любой вздох станет отмашкой к выстрелу. Случайному и необратимому.

Мир за пределами дома взрывается ослепительными сине-красными молниями. Свет режет глаза, наполняет комнату искаженными тенями. Не спускаю глаз с цели, даже когда звук сирены сбивает с толку. Различаю не один спецсигнал, а сразу несколько: на подъездной дорожке паркуются автомобили оперативных служб.

Хозяин замирает. Его уродливая ухмылка сползает с лица, обнажая нечто, отдаленно напоминающее человеческие эмоции: недоумение, замешательство. Приятно было бы увидеть на этой физиономии страх, однако во взгляде я читаю лишь холодный расчет. Он смотрит на мигающие огни не как на угрозу, а как на досадную помеху: точно его владение подверглось атаке наглых мух. Бьюсь об заклад, прямо сейчас он прикидывает, какой суммы окажется достаточно, чтобы сотрудники правопорядка закрыли глаза на происходящее и убрались вон.

Двери ушатанной «Лады-Приоры» распахиваются, и на гравий высыпают двое парней в полицейской униформе. Их встревоженные лица имеют оттенок землистого цвета, а взгляды блуждают по фасаду, разыскивая скрытую угрозу или оценивая риски.

Движения нерешительные — видно, что представители власти осведомлены о том, чей дом собираются брать штурмом. Они застывают на месте, будто пара новобранцев, нарушивших устав.

— Шевелитесь! Почему вы в землю вросли?! — Из-за их спин появляется Настя. Ее лицо — маска, искаженная яростью. Она бледна, но голос режет воздух, как сталь. — Там люди без сознания! Вперед!

Она бьет фактами, вкладывая в каждый слог всю мощь своей гражданской позиции. Выходит, после ссоры с Аллой Настя далеко не ушла. Увидела черный джип, заподозрила неладное, рванула назад и стала свидетельницей жестоких игр. Именно ее палец нажал кнопку вызова, и именно благодаря ей помощь подоспела так быстро.

Воинственный напор Насти выводит молодых оперативников из ступора. Через мансарду они влетают в кухню, где и встречаются лицом к лицу с хозяином дома. Их рвение угасает вновь. Отец семейства приподнимает руки в широком жесте, выставляет вперед раскрытые ладони, дает органам понять, что безоружен. Прежде чем натравить сотрудников правопорядка, он снова раздевает меня взглядом, в котором пылают остатки болезненного восхищения. Затем он коротко кивает, мол, вон где притаилась соблазнительная угроза.

— Девушка! Оружие на пол! — отчеканивает сотрудник полиции. — Немедленно!

Но я и так на шаг впереди приказа — заранее опускаюсь на одно колено и подталкиваю обрез вперед. Ствол плавно скользит по полу и мягко упирается в прорезиненную подошву его берца.

Опер мгновенно наклоняется, подхватывает обрез, направляет в безопасную сторону. Его движения выверены, быстры. Пальцы нащупывают рычаг под шейкой приклада, слышится щелчок. Он «переламывает» стволы, и затвор с характерным лязгом отходит назад. Отточенным до автоматизма движением он вытряхивает в ладонь два патрона, а затем возвращает дуло в исходную позицию. Ружье обезврежено. Теперь это просто кусок металла.

И вот тут с хозяином дома происходит главная метаморфоза.

Вся его сущность, еще мгновение назад пышущая уверенностью и анархией, будто проседает. Широкие плечи чуть опускаются, глаза, слезящиеся от приступа гогота, сужаются, а взгляд приковывается к гильзам, зажатым в руке оперативника. Из горла вырывается сдавленное бульканье, словно что-то мешает ему сделать глоток воздуха.

Наблюдаю за отвратительной рожей и смакую стремительно настигающее ее владельца осознание: он смеялся смерти в лицо. Играл с огнем, искушал судьбу, палец которой лежал на спусковом крючке. Любуюсь тем, как внезапное прозрение заставляет ноги изверга подкоситься. Еле заметно, но он обмякает, я это вижу.

Но я вижу и другое. В его стеклянном взгляде вновь проступает то порочное вожделение, что является всякий раз, стоит нашим глазам встретиться. Он то ли упивается давно позабытым вкусом сопротивления, то ли лелеет хрупкую непредсказуемую угрозу, что исходит от меня.

Козырек прячет глаза оперативника, но не может скрыть напряжение в его теле.

— Денис Юрьевич. Прошу сохранять спокойствие, — слышится утверждение без единой живой ноты в голосе. Так звучит человек, который боится, но свято следует уставу.

В кухонной нише начинается шевеление. Юлик, недышащий маленький комочек, все это время находившийся в шоковом состоянии, теперь выбирается из угла. Он не смотрит по сторонам, не обращает внимания ни на отца, ни на хруст осколков под ногами. Испуганно он пересекает комнату, добегает до меня и врезается, как в последний островок безопасности. Маленькие пальчики цепляются за подол моего платья, заплаканное лицо он прячет в складках ткани. Он прижимается так сильно, что я чувствую, как дрожь от него переходит к моим коленям. Мальчик не просто рыдает, он задыхается.

Оперативники замирают, анализируют поведение ребенка. Юлик инстинктивно ищет защиты у меня, предпочитает общество незнакомки компании родного отца. Полицейские переглядываются, фиксируют в уме эти немые показания самого главного свидетеля.

— В дом проникли грабители… — Голос негодяя обретает новую силу, наливается уверенностью. — Сначала жену ударили, потом сына… Я вовремя появился, спугнул их.

Он игнорирует Аллу, лежащую без движения, даже мельком не смотрит на Августа, скорчившегося на полу.

Мой взгляд встречается с глазами одного из оперов. Я тут же качаю головой, делаю жест отрицания. Это наглая ложь!

Он отвечает мимолетным кивком — едва уловимым наклоном головы. Его глаза, холодные и усталые, говорят яснее слов: «Молчи. Мы видим. Не нарывайся».

Второй оперативник, не опуская пистолета, подносит рацию к губам.

— Пострадавших двое. В помещении безопасно, заходите.

Почти сразу в дверях появляются медики в синей униформе с объемными тревожными сумками. Взгляды за секунду оценивают обстановку: осколки, перевернутая мебель, главный злодей. Профессиональное спокойствие на их лицах не дает усомниться в компетенции — я чуть выдыхаю: Август и Алла в надежных руках.

Первый фельдшер опускается на колени рядом с Аллой. Двумя пальцами он аккуратно запрокидывает ей голову, проверяет проходимость дыхательных путей. Второй склоняется над Августом, оценивает положение тела, нащупывает пульс. Я подмечаю, что Август как раз начинает приходить в себя и пытается сфокусировать на мне зрение.

Полицейская команда хранит видимость контроля. Старший обращается к Голицыну, избегая необходимости смотреть тому в глаза:

— Грабители, значит… Надо искать по горячим следам. Мы не могли не обратить внимание на камеры видеонаблюдения по периметру. Посодействуете в передаче цифрового архива?

Голицын медленно поворачивается, его уверенность не кажется актерской игрой.

— Камеры… — Он делает паузу. — Конечно, конечно. Предоставлю все, что нужно.

Второй оперативник делает шаг вперед, его пистолет наконец опускается, ложится вдоль бедра, но палец так и остается на крючке.

— Денис Юрьевич, прошу вас проследовать в отделение для дачи показаний. Стандартная процедура. — Голос уполномоченного не оставляет пространства для возражений. Бюрократическая процедура поможет изолировать опасного нарушителя хотя бы на время.

— В отделение?! За ребенком-то кто приглядит? — даже не взглянув на младшего сына, повышает тон Голицын. — Вы в своем уме? Что скажет полковник? Натравить на вас органы для проверки компетенции?

Опера тушуются, переглядываются. Тем не менее их корпуса чуть подаются вперед, плечи напряжены. Представители закона принимают боевые стойки.

— Пап, я пригляжу. — Августа еле слышно, он с трудом выговаривает слова. Сначала я даже думаю, что во всем этом кошмаре мне попросту мерещится его голос. Фельдшер тут же помогает ему опереться на себя. — Езжай со следователями. Надо поймать преступников, пока не поздно.

В этих словах не покорность, в них горькая ирония. Август бросает отцу вызов, играет по его же правилам, чтобы загнать в ловушку.

— Посмотри на себя, сынок, — продолжает ломать комедию Голицын-старший. — Тебе нужно в больницу.

— Не волнуйся, пап, ты же знаешь, это диабет… Сахар упал. Медики это быстро поправят, и я присмотрю за Юликом.

Диабет. Слово обжигает меня изнутри, складывая разрозненные детали чертежа в единую схему. Теперь ясно, почему Август так проникся ко мне. В день нашего знакомства, сама того не ведая, я прочла его просьбу о помощи. Угадала. Отдала свое мороженое и тем самым совершила случайную милость, о которой он не решился бы просить лично.

Я с ужасом прокручиваю сегодняшний день в голове: завтрак был так давно, а к обеду, прерванному скандалом, мы так и не успели спуститься. Август уснул во время фильма — сделал ли он себе укол? Все это время его тело сражалось на двух линиях фронта: с чудовищем в лице отца и с коварством неизлечимого недомогания.

Взгляд главы семейства, устремленный на Августа, теряет последние следы притворной заботы. В глубине зрачков разгорается смертоносный огонь. Денис смотрит на меня, на Юлика, изо всех сил жмущегося к юбке, выражение его лица сулит расправу. Голицын не роняет ни слова, но каждый в комнате понимает с абсолютной ясностью: он дает нам фору, соглашается проследовать в участок. Но скоро он вернется. И тогда — все.

Один полицейский изымает обрез для проверки разрешения на хранение, другой делает решительный выпад в сторону подозреваемого, чтобы взять под локти.

— Прошу вас, пройдемте.

Тот учтиво содействует и позволяет вывести себя с кухни, так и не обернувшись ни к бездыханной жене, ни к сыновьям. Спина прямая, походка уверенная, Голицын выставляет себя хозяином положения, покидающим владения в компании телохранителей.

И лишь когда злодея окончательно удаляют с поля боя, тело Августа вновь обмякает. Его голова бессильно опускается на грудь, сознание ускользает. Последняя капля адреналина, что позволила ему доиграть эту страшную партию — отправить отца в участок, не дав прикрыться Юликом — иссякла.

В доме наступает тишина, прерываемая лишь звуками манипуляций сотрудников скорой помощи. Затишье перед бурей.

Глава 12. Легализованное насилие

Парадная дверь захлопывается за спинами полицейских, отрезая всех участников разразившейся трагедии от ее главного злодея. Через садовый вход в кухню врывается Настя, все это время она оставалась на улице, выжидала, пока угроза не будет изолирована. Она проносится мимо меня ураганом, не обращая внимания ни на осколки на полу, ни на укоризненные выговоры медиков, и опускается на колени. Ее мир сейчас — это только Август.

Фельдшер делает резкий бросок вперед, его рука грубо толкает Настю в плечо, чтобы пресечь самоуправство: допуск к пострадавшим исключен.

— У меня есть его препараты! — объясняется она и сбрасывает со спины тканевый рюкзак, расшитый шелковыми нитками. С лихорадочной поспешностью Настя вытряхивает содержимое на кафель. — Это не в первый раз!

Натюрморт из битого стекла дополняют ключи, пауэрбанк, бесчисленное количество брендовых блесков для губ и прочая косметика. Пальцы Насти нервно перебирают мелочевку, пока не находят узкий пластиковый тубус. Крышка отскакивает вверх, и внутри я различаю шприц-ручку с надписью «Глюкоген». Судя по всему, вещество импортное, не из дешевых, такого не сыскать в чемоданчике провинциальной скорой.

Я застываю, наблюдая за столь отлаженной процедурой. Настя ни в чем не сомневается — действует. Ловким движением она вскрывает ампулу, заправляет ее в инъектор, срывает с иглы защитный колпачок.

Смотрю на эту картину, чувствуя, как по спине бежит холодок. Это не привычная дружеская забота — это сложный многоступенчатый ритуал. Знания, которые не приобретешь без пристального внимания к недомоганию, без ежедневного участия, без… чувства любви. С собой в рюкзаке она носит ключ к его спасению. Всегда. И в этом жесте вся преданность, которую она так тщательно скрывает под маской надменной стервы.

Фельдшер подстраховывает, подтягивает рукав футболки выше, выбирает место на наружной стороне плеча, стерилизует кожу антисептической салфеткой. Без промедления Настя целится точно в подготовленный к уколу участок кожи и нажимает на поршень.

Дело сделано. Настя отступает, пропуская вперед медработников, и бросает шприц-ручку в сторону, как отработанный патрон. Август еще без сознания, но мне кажется, что между ними все равно пробегает искра — короткая вспышка чего-то теплого, даже интимного.

Медбратья быстро перекладывают Августа на диван, после чего один из них достает кислородную маску, фиксирует резинку на затылке и опускает пальцы на запястье. Взгляд скользит по секундной стрелке, отмеряя пульс, а затем из чемоданчика появляется глюкометр. Через минуту мы слышим тихий звуковой сигнал, а цифры на экране подтверждают, что сахар пошел вверх. Фельдшер бросает взгляд на автоинжектор, затем на Настю и уважительно кивает:

— Четко сработала. Состояние выравнивается.

Настя выдыхает, но сотрудники скорой уже не обращают внимания ни на нее, ни на меня — занимаются Аллой, грузят на каталку. Прежде чем включить мигалки и умчать в отделение, один из медиков быстро обрабатывает антисептиком ссадины и порезы на коже Юлика, а затем поворачивается ко мне:

— С вами все в порядке? — коротко бросает он. — Нужна помощь?

Я лишь молча качаю головой, прижимая к себе дрожащее плечико Юлия.

— Кто-то сопроводит пациентку в больницу? — задает он следующий вопрос.

— Я с вами. — В тоне Насти констатация факта. Она уже делает шаг к выходу, но на полпути оборачивается. — Проследи, чтобы он поел как следует. И знаешь, я бы на твоем месте не сдрейфила. Пальнула бы в ублюдка разок-другой.

Мне становится очевидно, что Настя владеет информацией, которой не обладаю я. Отчаянно борюсь с желанием позаискивать перед ней, дать понять, что на меня можно положиться, что мы в одной лодке.

Август приходит в себя медленно, будто его сознание всплывает со дна. Я остаюсь рядом, слежу за дыханием, помогаю ему сесть, снимаю кислородную маску, даю попить сок. Он слабо шепчет «спасибо», я киваю, не задаю лишних вопросов.

Нехотя он соглашается подкрепиться, делает это почти через силу. Перед каждой следующей ложкой он замирает, глотая воздух и отводя взгляд: прислушивается к протестам в организме. Но постепенно спазмы прекращаются, а в красивых глазах начинает проступать ясность. Углеводы делают свое дело, по крупицам возвращая Августа к жизни.

Юлика, обессилевшего от слез, мы укладываем на родительской кровати, обещаем, что скоро мама приедет домой. Малыш мгновенно проваливается в сон, сжимая в кулачке край моего нового платья.

Собираю стекло и замечаю, как на подъездной дорожке паркуется темный «Форд». Из салона появляется мужчина в штатском, однако осанка выдает в нем полководца. Сердце начинает бешено колотиться, я чувствую, как кровь отливает от лица, Август это замечает и спешит меня успокоить.

— Полковник Седов, — тихо говорит он, глядя в окно. — Знает отца. Ничего с ним поделать не может.

Седов входит без стука. Его усталый взгляд скользит по разгромленной кухне, по моему лицу, по бледной коже Августа.

— Держим его на протоколах, — вступает он без предисловий, обращаясь к Августу как к равному. — Составляем фотороботы несуществующих грабителей, сетуем, что камеры по периметру оказались не подключены к сети, смеемся над его неуместными шутками. Эта игра — на пару часов, от силы на вечер, пока ему самому не надоест. Большего времени мне для тебя не выиграть.

Он смотрит на Августа с нескрываемой жалостью, а затем пускается бродить по гостиной, рассматривая черно-белые снимки.

— Твой дед… Золотой был человек. Выручил меня однажды, жизнь спас. Настоящая порода. — Седов смотрит куда-то сквозь стены, будто переглядывается с призраком. — Вижу его каждый раз, как смотрю на тебя. Господи, ну почему ты не уехал в эти свои Штаты? Поступил же! Со спортивной стипендией!

Полковник на мгновение замирает, словно борясь с нахлынувшим чувством бессилия, а затем его взгляд становится жестким.

— Слушай внимательно. Собирай загранпаспорта, деньги, вещи первой необходимости. Аллу сейчас стабилизировали, я распоряжусь, чтобы ее перевели в учреждение, где он найдет вас не сразу. Отвезу вас с Юликом туда, а дальше всем троим нужно исчезнуть. Заграницей. Первым рейсом. Там вам сменят паспорта, я договорюсь с товарищем. Большего в моей власти нет.

Август горько усмехается. От этого надломленного звука у меня сердце обливается кровью. Он не видит выхода. Он давно смирился.

— Маму с Юликом не выпустят из страны. Суд признал ее ограниченно дееспособной и отстранил от участия в воспитании. Все официально: справки, заключения, медицинское освидетельствование — он все предусмотрел, чтобы сослаться на алкогольную зависимость. Здесь он ее держит чисто для вида, как игрушку, которую не жалко сломать. Я не уехал, потому что заступиться за них больше некому.

Полковник Седов кивает, словно знает все это и сам. Его лицо становится суровым.

— Это уже не агрессия — это клиника, — выносит приговор Седов, каждый звук в его голосе будто отлит из стали. — Приступы ярости с помутнением, полная потеря контроля. Он тормозит, только когда понимает, что перед ним уже труп.

Полковник делает паузу, чтобы мы могли осознать вес каждого его слова.

— Люди, которые его покрывают, пишут правила, по которым будут жить поколения. Для них его болезнь — рабочий инструмент. Он им выгоден, и в этом весь ужас. Чем дольше его ярость остается безнаказанной, тем могущественнее он становится. Так устроена патология — она питается разрухой.

Меня будто ударяют под дых: воздух свистит, но не наполняет легкие.

Я всегда чувствовала себя песчинкой. Убогая ничтожность делала меня незаметной для системы и тем самым гарантировала безопасность. Если тебя не видно — ты никому не нужна. А то, с чем сражается Август, — совершенная форма зла.

Седов снова смотрит на Августа — тяжело, но по-отечески.

— На тебе живого места не осталось. Сколько ты еще протянешь? Уезжай. Студенческая виза ведь на руках, все документы у тебя имеются. Что ты делаешь со своей жизнью?

— Маму и Юлика я не оставлю.

— Оставишь. Просто не по своей воле, Август. Не по своей.

Полковник не угрожает, он констатирует факт. Напоминает, что Денис Голицын — не браток из лихих девяностых, а легализованное насилие. Интересы его покровителей прожали собой все инстанции. Управы на них не существует в природе.

— Я позвоню за час до того, как отпустим его. — Седов поворачивается к выходу и отдает Августу честь. — Решай что-то, сынок. Следующий залп будет на поражение.

Полковник ретируется, и мы остаемся в тишине. Вдвоем. В схватке против бесчеловечного порядка, где ставки, увы, не на нас.

Глава 13. Один нормальный вечер

Дверь за Седовым захлопывается с каким-то чрезмерным драматизмом, и это последний звук, который мы слышим, прежде чем дом поглощает гробовая тишина. Мой мозг на повторе воспроизводит слова полковника, чеканит, как мантру. Я судорожно пытаюсь сообразить, за что хвататься, с чего начинать. Цепляюсь за материальные вещи — единственное, над чем еще могу вершить контроль.

— Телефон, — выдыхаю я, слепо и безрезультатно ощупывая столешницу. — Где твой телефон? Нужно его зарядить.

Август медленно отводит взгляд в окно, изучает тяжелое небо, зелень за стеклом, а потом делает глубокий вдох. Его плечи, еще недавно напряженные, теперь обмякают и чуть ссутуливаются. Эта умиротворенность в нем не кажется следствием поражения. Думаю, так выглядит человек, который принял для себя решение. Август никак не собирается противостоять тому, что случилось.

— Документы, Август? Они здесь или в Москве? — начинаю метаться по гостиной. Убираю последние следы разгрома, верчу в руках подобранные с пола вещицы, не знаю, что с ними делать. Бросаюсь на кухню, освобождаю пространство на столе, будто внешний порядок способен обуздать разразившийся хаос. — Голицын, пожалуйста, шевелись. Нужно собрать все необходимое. Сейчас, пока еще есть время…

Я бесцельно расставляю по полкам обломки былого уюта, и сама не замечаю, как начинаю дрожать — трясет с головы до самых пят. Паника, нечем дышать.

Внезапно ладонь Августа мягко ложится на мое плечо. Он подтягивает меня ближе, заключает в объятия, вынуждает замедлиться и сделать вдох. Его прикосновения только кажутся нежными, на самом деле в них вся тяжесть бытия.

— Вер, остановись. — Не слышу в голосе ни единой нотки надежды. — Не нужно ничего собирать.

Я выкручиваюсь из его рук, поднимаю глаза, не отступаю. Хочу попытаться выполнить приказ полковника, хотя бы частично.

— Август, мы должны что-то предпринять! Ну же! — Стараюсь, чтобы голос звучал твердо, но происходит надрыв. Ненавижу себя за эту слабость.

— Самое разумное, что мы можем сделать, — притвориться, что ничего не случилось. — Он проводит большими пальцами по моим щекам, и только теперь я понимаю, что плачу. Все лицо застилают слезы. — Подари мне один скучный, человеческий вечер. Я правда этого хочу. Это то, что мне действительно нужно.

Он произносит слова как заклинание, как несбыточную мечту. Я смотрю на тени под его глазами, а внутри все обрывается. Во взгляде — безысходность, от которой опускаются руки. Мне так жалко его, что даже дышать больно, я готова на все, лишь бы вселить в Августа хоть каплю надежды.

— Пожалуйста, не сдавайся, — умоляю из последних сил.

— Давай просто… представим, что мы обычная пара. — Он мягко разворачивает меня к центру кухни, обхватывает руками талию. — У нас нет ни проблем, ни обязательств, ни всего этого ужаса. Я хочу запомнить нас такими.

«Нет, — кричит внутренний голос. — Нет, нельзя просто взять и смириться! Нужно бороться, нужно действовать!» Но, глядя в его глаза, я понимаю: эта передышка — крайняя необходимость. И если то, о чем он просит, поможет пережить невыносимую боль… Тогда я сделаю все, что от меня требуется.

Перестаю дрожать. Воздух снова начинает поступать в легкие.

— Хорошо. — Мое согласие — всего лишь шепот, ответ, однако, удовлетворяет Августа.

Вижу, как в уголках его губ проступает слабая, но от этого не менее очаровательная улыбка.

— Тогда, первым делом, — говорит он, — предлагаю включить музыку. — Он берет пульт, и пространство наполняет тихая мелодия — что-то джазовое, с плавным контрабасом. — А потом… не знаю. Может, печенье испечем?

— Печенье? — саркастично вскидываю брови, подыгрываю ему, а у самой в груди все сжимается. От боли и от странного умиления. — Это ты называешь человеческим вечером?!

Покорно начинаю выдвигать ящики в поисках ингредиентов. Август, пританцовывая под музыку, исследует холодильник — оттуда появляются масло, молоко и плитка шоколада. Наблюдаю, как грациозно он двигается, и эта картина внезапной домашней гармонии кажется чудом.

— Нашла! — торжествующе поднимаю над головой пакет с мукой.

— Отлично. — Он подходит ближе, его плечо касается моего. Приглашает на медленный танец. — Тогда начну растапливать шоколад. На водяной бане, как полагается.

Мы кружимся, и мне начинает казаться, что я могла бы прожить с ним целую вечность. Вот так, каждый вечер смеяться над его глупыми плясками, осваивать самые сложные рецепты, радовать вкусненьким и наблюдать, как из простых мгновений, шаг за шагом, складывается наше общее будущее. Хочу, чтобы его пальцы сжимали мою руку, пока наши кости не начнут разлагаться.

— Знаешь, — он наклоняется к моему уху, — мне кажется, в прошлой жизни я был кондитером.

— Ах, вот как! — улыбаюсь я. — Не думаю, Август, прости. Ты больше на дегустатора смахиваешь. И потому в новой жизни тебе ограничили доступ к сладкому!

Он хохочет.

— А ты, Вер, как думаешь, кем была?

— Провидицей. Я до сих пор будто наперед знаю, как стоит поступить в той или иной ситуации. Правда, никогда не пользуюсь своим даром по назначению.

— Ты и мое будущее видишь?

— Да, Август, — вру не краснея, без толики смущения. Хочу, чтобы ему передалась моя уверенность. — Я еще ничего не видела так ясно, как твою судьбу: тебя ждет прекрасная, долгая и самая скучная жизнь.

Он заливается заразительным смехом, и этот звук наполняет кухню теплом. Когда мы наконец выкладываем тесто на противень, а затем, в четыре руки, ставим его в разогретую духовку, наступает тишина, но теперь она не пугает. Мы завариваем чай и стоим у окна, наблюдая, как на ночном небе загораются первые звезды.

Через пятнадцать минут пространство наполняет божественный аромат свежеиспеченного лакомства. Август аккуратно достает чугунный поддон, и я вижу неровные шоколадные кляксы.

— Ну? — он смотрит на меня с детской наивностью в глазах.

Я беру одно печенье, отламываю кусочек — оно хрустит снаружи, а внутри остается мягким. Вкус горячего шоколада напоминает теплые объятия.

— Восхитительно, — говорю я, и это чистая правда. — Ладно, верю, в тебе точно течет кровь кондитера.

Хватаем еще по теплому печенью, устраиваемся на диване в гостиной и включаем кино. Духовка продолжает источать ароматы — Август отправил в печь вторую партию, для Юлика. Темень за окном становится все глубже, а минуты неумолимо бегут вперед, приближая время нашей разлуки.

Он прав, иногда единственное, что можно сделать, чтобы не сломаться — это позволить себе один скучный, человеческий вечер.

Просыпаюсь от вибрации телефона и первым делом смотрю на часы — не пора ли Августу измерить уровень сахара? Но понимаю, что мы дремали всего минут десять. Даже таймер духовки еще не сработал. Август расплетает объятия и приподнимается тоже, отвечает на звонок.

— Да, Насть. Ага, понял, спасибо.

Пауза, он хочет повесить трубку, но вынужден слушать дальше. Настя в сердцах что-то вещает на том конце провода.

— Мне получше, не надо приезжать, я справлюсь. Насть, это опасно, разговор окончен.

Снова пауза, голос Насти набирает обороты, становится громче.

— Да, — устало и сухо отвечает он. — Она все еще у меня, я сейчас закажу такси. Не вмешивайся, у меня все под контролем.

— Контролем!? — выкрикивает Настя так четко, будто ее поставили на громкую связь. Август морщится, отводит трубку от уха.

— Насть, при всем моем уважении… Я скорее пешком ее домой отправлю, чем с тобой. Ты уже выручила один раз, спасибо. — Чувствую в голосе Голицына нотки волнения и недовольства, которые он старательно маскирует.

Толкаю Августа в бок и взглядом требую объясниться со мной. Он бросает в трубку: «Насть, повиси», — а сам выключает микрофон и интуитивно опускает смартфон пониже.

— Настя караулила мою маму в больнице, — вдается он в подробности. — Началась суматоха — маму экстренно переводят в другое отделение, как и предупреждал Седов. Соответственно, Настю настойчиво попросили удалиться: полковник не хочет лишних свидетелей.

Август делает паузу, проводит рукой по лицу.

— Она же не в курсе наших договоренностей, уверена, что переполох в больнице — дело рук отца и что вскоре он придет за мной.

— И ей совсем не страшно здесь появляться? — вполголоса спрашиваю я.

— Никогда не видел, чтобы она чего-то боялась. Если продолжать разговор о прошлых жизнях, уверен, Настя чертят в аду вилами погоняла. — Он шутит, многозначительно выгибает бровь, старается разрядить обстановку. — Вер, нам пора прощаться, я закажу тебе такси.

— Мне показалось, или Настя предлагала меня подвезти? — стараюсь не выдавать возбуждение, но я рада уцепиться за эту соломинку. Чувствую непреодолимое желание пообщаться с ней один на один. Еще на карьере Настя дала мне понять, что знает, где в семье Голицыных притаились подводные камни.

— За ней в больницу отправился личный водитель. Она предлагает подбросить тебя до поселка, но это случится только через мой труп.

— Август, я не боюсь ее. Даже больше! Мне необходимо расставить с ней точки над «и».

— И слышать не желаю! — Он крепко сжимает мои плечи, в его голосе появляется сталь. — Вера, пожалуйста. — Взгляд становится жестким, Август смотрит прямо в глаза, не позволяя ослабить внимание. — Сядь в такси, доберись спокойно до поселка и пообещай, что приложишь все усилия, чтобы забыть дорогу в мой дом.

Теперь я понимаю, почему он так отчаянно требовал этот один спокойный вечер. Это было прощание. Нежное и горькое, как предсмертный поцелуй. Он мягко, но неумолимо выталкивает меня из своего мира, зная, что дружба с ним сулит опасность.

Всего несколько дней я знаю этого парня, а кажется, будто мы прожили вместе не одну жизнь. Связь, которую я ощущаю, глубже влюбленности или упрямого юношеского максимализма. Я не смогу так просто сойти с его орбиты, но чтобы помочь ему, я должна действовать хитрее.

— Я услышала тебя. — Вскидываю голову, делаю голос тихим и покорным. — Прошу, только не на местном такси, Август. Пожалуйста.

Он хмурится, и я вижу, как в его глазах разгорается тревога, на которую я так рассчитываю.

— Почему?

— Там работает один… — Я специально запинаюсь, делаю вид, что подбираю слова, отвожу взгляд в сторону. — Он постоянно звонит, пишет. Знаешь, я лучше пешком.

На его красивом лице происходит стремительная смена эмоций: от раздражения к тревоге, а затем — к мрачной решимости.

— Ночью, одна… по проселочной дороге… — Он проводит рукой по лицу, резко вздыхает, будто сам с собой пытается согласовать единственно возможное решение.

Телефон возвращается к уху, его голос становится низким и сдержанным:

— Настя, ты права. Забери Веру. Пожалуйста, подбрось до самого подъезда.

Пауза, во время которой он внимательно слушает ответ, взгляд тускнеет.

— Договорились. И, Насть… — Снова пауза, на этот раз натянутая. — Прошу тебя, как друга: все должно пройти благополучно. Я могу тебе доверять?

Вешает трубку, а я позволяю себе слабую улыбку. Знаю, что не прощаюсь, а просто меняю тактику.

— Проводишь меня к Юлику? — осторожно интересуюсь. — Не могу уйти, не чмокнув пухляша на прощание.

Он беззвучно кивает, и мы поднимаемся по лестнице. В комнате пахнет лавандой, возможно, благодаря ей сон ребенка получился таким крепким. Юлик спит, набирается сил после пережитого ужаса, его поврежденная рука покоится поверх одеяла. Сердце сжимается от щемящей нежности к обоим мальчишкам, какие же они храбрые.

Я осторожно присаживаюсь и невесомо целую Юлика в макушку, в его мягкие спутанные волосы. Задерживаюсь на секунду, вдыхая запах умиротворения. Август опускается рядом, и несколько десятков минут мы сидим в тишине, нарушаемой лишь ровным сопением ребенка. Кажется, время в этой комнате замедлилось, чтобы напоследок мы успели напитаться обществом друг друга.

Снаружи долетает звук мотора, Август подходит к окну, его плечи напрягаются, в позе читается готовность к худшему. Но в следующую секунду он успокаивается, видимо, различает знакомые очертания автомобиля. Он поворачивается и утвердительно кивает:

— Это Настя. Тебе пора.

Спускаемся в прихожую, по пути забираю свою старую одежду и косметичку, что подобрала мне Алла, дорогой сердцу подарок. Он заставляет меня чувствовать себя ценной.

— Я не знаю, что произойдет в ближайшее время, Вер, — вдруг произносит Август, в его голосе нет ни капли жизни. — Я не могу обещать, что позвоню тебе вскоре.

— Ну, как мы выяснили, видеть будущее — это по моей части.

— И что ты видишь? — Голос садится, он обращается ко мне почти шепотом.

— Вижу завтрашний день. И то, с каким удовольствием ты уплетаешь рожок. До скорого, Август. — Я легко целую его в щеку, стараясь вложить в мимолетный жест всю нежность, на которую способна.

Я обязана заставить его поверить в то, что «завтра» обязательно наступит.

Глава 14. Продать душу дьяволу

Водитель бесшумно открывает дверь — чувствую себя героиней фильма. Темный салон встречает запахом кожи, дорогих духов и холодной подсветкой. Настя сразу впивается в меня взглядом, изучает настрой.

Протискиваюсь внутрь, стараясь не удариться головой о железную каемку, и плюхаюсь на сиденье. Неловкость смешивается с чувством прельщения — меня будто пригласили в закрытое сообщество.

— Ничего себе тачка, — начинаю диалог первой, чтобы разрядить обстановку. — Какой у нас прогресс! В прошлый раз ты оставила меня в чем мать родила, а теперь на лимузине катаешь.

— Сойдет в качестве компенсации морального ущерба? — Настя усмехается, обнажая белоснежную улыбку. — Главное, к хорошему не привыкай.

— Давай сразу к делу? Зачем я тебе понадобилась?

— А можно мне первой удовлетворить любопытство? Все же я потратила время и силы, чтобы выдернуть твою невинную душу из токсичной обители. А ты взяла и нырнула обратно. В чем прикол? Тебе жизнь не мила?

— Тогда, на карьере, ты сказала, что благополучие Августа дорого стоит. Что именно тебе пришлось отдать за него? Свою совесть? — Не успеваю сдержать ухмылку, шутка кажется мне крайне удачной.

— Можно и так сказать. — Насте не до смеха. — У нас ничего не выйдет, если будем на вопросы друг другу вопросами отвечать.

— Ты молодец, что полицию вызвала, — зарываю я топор войны.

— Спасибо. Да что с них толку, как с гуся вода. Ты вот с дробовиком куда лучше выступила, — делится она встречной похвалой.

— Правильно говорить «как с козла молока», — поправляю с улыбкой. — Мне даже приятно, что Настя пытается приправить свой московский говорок простоватыми выражениями. — От ружья тоже эффект минимальный.

Диалог сходит на нет, и мы замолкаем, сложившаяся тишина вопреки всему кажется комфортной. В Настином взгляде я считываю то же немое озарение, которое зреет у меня внутри: мы могли бы стать отличной командой.

— Я поделюсь всем, что знаю, — Настя первой нарушает молчание. — Но обещай мне: Август никогда не должен пронюхать о нашем разговоре.

— По рукам, — хмыкаю я. — Выкладывай.

Настя откидывается на спинку сиденья, ее взгляд устремляется в окно, но мысленно она будто блуждает по закоулкам прошлого.

— Я знаю Августа с двенадцати лет. Он всегда был… другим. — Ее голос становится тише, мягче, мне непривычна эта перемена. — Не таким, как избалованные мальчишки из нашего СНТ. Слишком спокойный, слишком вежливый. С этими бесконечными синяками, которые никогда не сходили, и с глазами — прекрасными, но будто уже повидавшими все самое страшное, с чем может столкнуться человек. Дети дразнили его, и я, стыдно признаться, тоже поддакивала. Хотя уже тогда поражалась его манерам и галантности.

Настя замолкает, и я слышу, что она старается справиться с комом в горле.

— Когда нам было лет пятнадцать-шестнадцать, я наконец перестала кривляться и сумела завязать диалог. Мы целыми днями гоняли на великах, исследуя потаенные закоулки. Август неудержимо рвался прочь от отчего дома, а я… только и грезила, как бы скорее запереться с ним на чердаке.

Голос Насти становится еще теплее, в нем появляются те интонации, которых я раньше не слышала.

— В Москве мы встречались после школы, катались на коньках, прятались от дождя в Ленинской библиотеке. А когда приезжали загород я практически не вылезала из их коттеджа. Мы забирались под крышу, делились самыми глупыми мечтами и смотрели на звезды. Он никогда не предлагал мне встречаться, но я всегда называла его не иначе как «будущий муж» и влюблялась все сильней с каждым днем.

Она резко проводит рукой по глазам.

— Непонятно было только одно: Алла и Август почему-то делали все, чтобы я не могла пересечься с Денисом. По будням мне разрешалось бывать у них, а по выходным — ни при каких условиях. А мне… мне безумно хотелось посмотреть в глаза человеку, который создал эту семью. Я хотела понравиться ему… отцу моего Августа. Смешно, правда? Мы ведь никогда даже не были парой.

В общем, вопреки наставлениям Аллы и Августа, я нацепила самое скромное платье и без спросу появилась у них дома в разгар субботнего ужина. Заискивала, старалась быть внимательной к деталям и показать, что для меня важно мнение главы семейства. Хотела покорить его, чтобы он подсознательно одобрил выбор сына. И он действительно сделал это.

Под утро Августа увезли на «скорой». Денис запер его в ванной без лекарств и уехал. Алла, вероятно, в то время прикладывалась к бутылке сразу, как нога мужа ступит за порог. Этим-то Голицын-старший и воспользовался: проучил ее. Знал, что она не сумеет оперативно смекнуть что произошло, и не разберется со сломанным замком. А Август тем временем был уже на грани.

Помню, что дежурила у его палаты днями и ночами, а Денис, видимо, только этого и ждал. Вся постановка затевалась ради меня. Подошел ко мне со словами: «Нравится тебе мой сынок? Красавец, правда?» Потом предложил сделку. Обещал год спокойной жизни для Августа, если подпишу особый контракт.

Я тогда не придала спектаклю значения, все казалось абсурдом, фарсом, понтами. Или просто дурным розыгрышем. Мне и в голову не могло прийти, что подобный документ может иметь юридическую силу. Да и вообще, в тот момент, о чем бы он ни попросил, мне было неважно. Я бы отдала что угодно, лишь бы Август поправился. В голове мелькало: «Если что, мой папа со всем разберется. Тоже не последний человек в Москве».

Лишь позже до меня стало доходить: это была не просто бумага. Сорвись с моего языка донос, он обратился бы бедой для всех, кто мне дорог. Одно неверное слово — и я бы лишилась семьи.

Настя смотрит на меня прямо, ее глаза — два бездонных колодца.

— Что ты отдала ему, Настя? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

— Ты правильно предположила: совесть. — Она горько усмехается. — Все, что во мне оставалось светлого. На прошлой неделе срок договора истек, и он увез меня, чтобы собрать оброк. Долг платежом красен.

Он воспользовался мной, как вещью. В ту ночь из меня вынули душу, вывернули ее наизнанку, а затем многократно осквернили. Это было насилие, Вера. Единственным спасением стала мысль, что целый год Август жил без давления. Ему нужна была эта передышка.

Я все стерпела и предложила Денису новый контракт, но тот лишь рассмеялся мне в лицо. Дал понять, что я для него «сыгранная партия» и более никакого интереса не представляю.

В то же время случилась и трагедия с Юликом, Август не досмотрел за ним. Денис воздерживался от побоев целый год, и я знала: ему сорвет крышу. Так и случилось.

А еще, как по заказу, на горизонте появилась ты. Видит Бог, Вера, я не хотела для тебя своей участи, я надеялась тебя отпугнуть.

Я не нахожу слов. Что тут скажешь? «Соболезную»? Это прозвучит как насмешка. Я сижу и молча смотрю на несгибаемую девушку, которая продала душу дьяволу, чтобы купить год покоя для человека, которого любит.

— Насть, ты заслуживаешь орден за храбрость, — выдавливаю из себя. — И Август, конечно, ни о чем не догадывается?

— Узнает — начнет мстить отцу, отстаивать мою честь и вот тогда точно погибнет.

— Я сохраню твой секрет.

Машина плавно сворачивает с безупречной дороги, которую жители дач вылизывают ежегодно. Нас начинает подбрасывать, колеса проваливаются в ямы и рытвины, и я понимаю — мы уже на подъезде к поселку. Ночь за окном непроглядная и безлюдная, в темноте угадываются знакомые очертания гаражей и погрузившихся в сон домов. Разговор сходит на нет, но мне не хватает звеньев в цепи голицынских загадок.

— Насть, ты столько лет была вхожа в семью, — спешу закинуть удочку, пока мы не остановились окончательно. — Ты что-нибудь знаешь про дядю Августа?

Настя замирает, на секунду ее взгляд становится отстраненным, будто она листает записи в памяти.

— Дмитрий… — произносит она медленно. — Да, в СНТ до сих пор о нем вспоминают. И про него, и про дедушку Августа всегда отзываются добрым словом. Когда братья были студентами, они оба сходили с ума по местной особе. Красивая, говорят, была, добрая. Эта любовная история обрывается: Дмитрий с той девушкой просто исчезли. Не вернулись домой одним летним вечером, оставив хозяйство и близких. Судачат, что идея смыться из страны им показалась более гуманной, чем мозолить брату глаза своим счастьем. Жители говорят, они уехали в Штаты, разорвали связь с родней и живут там счастливо. Вроде как есть доказательства: кому-то из соседей деньгами помогали, с кем-то все еще общаются по переписке.

Она смотрит в темное окно, в котором застыли наши отражения — два юных бледных лица, столкнувшихся со слишком взрослыми проблемами.

— Их отец, дед Августа… был председателем нашего СНТ. Он от горя словно лишился рассудка. Перестал выходить из дома, почти не разговаривал. Соседи утверждают, что он был уверен, что ребята погибли. А в случившемся винил Дениса, даже смотреть не мог на второго отпрыска — выгнал со двора.

Настя ненадолго замолкает, ее ровный голос теперь звучит задумчиво.

— Собственно, Голицыны в их нынешнем составе объявились тут лет пять-шесть назад. Дедушка отправился на тот свет, и дом перешел Денису. Он привез семью и начал реставрацию. Не удивлюсь, если именно тройная потеря в прошлом — исчезновение брата, ненависть отца и безответная любовь к той девушке — гнила изнутри, пока не превратила его в того монстра, которого мы знаем сейчас.

— Значит, вот так он вымещает злость? На невинных… Нужно найти способ его остановить!

— Вера, тебе не по силам такая ноша. О чем бы ты сейчас ни думала — брось эту затею.

Глава 15. Контракт

Свет фар «Лексуса» постепенно тает, растворяясь в цветастом мареве дорожных огней. Не двигаюсь с места: хочу лично проследить за тем, как иномарка окончательно скроется за поворотом. Я еще не до конца верю в то, что собираюсь сделать, но ноги сами несут меня вглубь поселка. Бреду мимо деревянных ограждений, где на веревках качаются простыни-привидения и рубахи-оборотни, а фонари отливают теплым золотом. Их свет падает на герань, что томится у окошка на первом этаже, и я замечаю, как возле цветка шевелится занавеска. Из-за горшка появляется ухоженная рука — осторожно, по капле, хозяйка льет воду на своенравные соцветия. Из-за другой шторы высовываются два любопытных носа: мальчишки-погодки. Шутливо толкаются, льнут к стеклу, изучают ночную улицу. Их волосы взъерошены, а на губах играют беззаботные улыбки.

В гостиной у жителей этой квартиры, скорее всего, горделиво распластался потертый советский диван. Сервант, вероятно, до отказа забит разномастными наборами посуды, а на кухонной плитке застыли полувековые пятна жира. Я почти уверена, что пульт от телевизора хранится в пакетике, а самые трепетные воспоминания — в старомодных фотоальбомах. Мне не видно внутреннего убранства этого жилища, я не чувствую запаха пирога, что остывает на подоконнике, но зато по спокойным взглядам сорванцов я точно могу судить: эти стены с замызганными обоями хранят больше счастья, чем особняки с их дорогущей отделкой. То спокойное детство, которое выпало на долю этих мальчишек, не купишь ни за какие деньги.

Воздух пахнет сырой землей, болотным застоем и чуть-чуть жареным луком. С каждым поворотом все больше обращаю внимание на то, что улицы окончательно опустели, вокруг никого: ни усталых собачников, ни спортсменов на турниках. Даже из окон исчезает свет — ночь вступает в свои права.

Полицейский участок встречает спертым воздухом и запахом растворимого кофе. Дежурный сержант расправляет постную мину:

— Заявление, что ли, катать собрались?

— Вроде того. — Мои губы еле шевелятся. — Можно два листа А4 и немного чернил?

Он безынтересно протягивает погрызенную ручку, я хватаю бумагу и покидаю отделение. Пристраиваюсь на скамейке подальше от фонарей, проверяю, чтобы выход из участка хорошо проглядывался, и достаю телефон. В поисковую строку моего работающего на честном слове агрегата я не с первой попытки вбиваю сомнительный запрос.

Телефон еле дышит. Полоска сети то исчезает, то появляется вновь, а страницы грузятся с такой натугой, будто каждая буква оказывает интернету сопротивление. Картинки и не думают открываться — только серые квадраты с восклицательными знаками. Но мне и не нужна графика. Пролистываю бесконечные тексты, выискиваю точные формулировки, перечитываю одни и те же абзацы по несколько раз.

Пальцы становятся ватными, но я продолжаю выводить на листе ровные строчки. Повторяю про себя заковыристые фразы, сверяюсь с экраном, снова пишу. Каждое слово должно стоять на своем месте, а логика повествования обязана быть безупречной. Периодически поднимаю голову, проверяю, не появился ли кто у выхода из участка.

Ночь сгущается, а тишину вокруг нарушает лишь мерное шуршание пера по бумаге: принимаюсь за вторую копию.

Я вздрагиваю, когда дверь участка отворяется. Прямоугольник желтого света падает на асфальт, и в его периметре проступает внушительная тень. Голицын покидает отделение, словно зал заседаний совета директоров: чувствует свою власть, доминирует над участниками встречи. Его движения спокойны, полны уверенной силы, а взгляд холодный и ясный.

Точно преданная королевская свита, за ним выходят двое в униформе. Старший по званию теперь знаком и мне — полковник Седов. Его выправка статная, будто шинель все еще лежит на плечах, а взгляд строевика старой закалки по привычке дробит пространство на секторы: улицы, крыши, окна. Мою фигуру он тоже выхватывает из темноты. Во взгляде не злость и не удивление: тревога. «Уходи. Сейчас же». Он едва заметно качает головой, но я уже сделала свой выбор.

Голицын что-то втирает им, его губы растягиваются в улыбке, лишенной естественности. Они жмут ему руку, он хлопает их по плечам: происходит обмен любезностями между хищниками разных прайдов. Ритуал завершен. Денис поворачивается, достает телефон, и в тот миг, когда его палец замирает над экраном, я выступаю на открытый участок дороги, материализуюсь из самого воздуха. Делаю шаг из глубокой тени, за ним — еще один. Ступаю беззвучно, плавно. Лечу по воздуху, точно призрак. Свет обволакивает меня, подчеркивает мою ангельскую беззащитность, и в этой уязвимости — вся моя сила.

Он поднимает голову, его тело замирает. Глаза, эти два бездушных черных омута, на секунду теряют фокус. И снова этот взгляд, который я не могу разгадать с самого начала. Что в нем? Животная похоть? Желание обладать? Холодная ярость, жаждущая крови? Или бесконечная тоска? Он будто видит во мне кого-то другого.

Обжигающий холод пронзает меня с головы до пят, мышцы сводит болезненным спазмом. Сердце вырывается из груди, колотится уже где-то в горле. Для меня этот человек — ходячее олицетворение всего самого страшного, что может случиться, но я не отступаю. Подхожу ближе, сокращаю расстояние между нами, оставляю ровно столько места, чтобы в случае чего можно было увернуться от удара. Страх накатывает новой волной, сжимает легкие и не дает дышать ровно, но этот трепет и есть топливо для моей решимости.

Я протягиваю документы, а сама представляю, будто в моих руках не бумага, а огнестрельное. И дуло направлено злодею прямо в лицо.

— Я ждал, что покажешься. — Его голос низкий, басистый. Он коротко усмехается. — Думал, с дробовиком явишься, будешь строить из себя героиню, завершишь начатое. Чего не шмальнула-то?

— А зачем было стрелять? «Грабители» к тому моменту уже скрылись, — подстраиваюсь под игру, которую он начал ранее. — Палить в воздух — только ребенка пугать, соседей стращать и портить свежий ремонт. Нерационально все это.

— Прагматичная. — Его губы искривляются в новой усмешке. — Нравишься ты мне. Всегда нравилась.

Дрожь в коленях усиливается, но голос все еще мне повинуется. Чувствую, что пальцы сильнее сжимают бумагу, а на оборотной стороне проявляются влажные отпечатки.

— Я же вижу, вы человек порядка, педант. Любите, чтобы все по регламенту, а каждое серьезное решение должно быть скреплено документом.

Он принимает из моих рук бланки, и я в последний раз бросаю взгляд на столь старательно выведенные строчки. Сейчас вся надежда на них. Текст струится ровными линиями, поля соблюдены, формулировки выверены до малейших деталей. Каждый пункт имеет вес и значение.

— Это деловое предложение, Денис Юрьевич. Внизу не хватает вашей подписи.

Голицын неспешно извлекает из нагрудного кармана тонкий футляр. В этих простых жестах — раскрытии дужек, протирании стеклышек — вдруг проявляется что-то почти человеческое. Он надевает очки, а те тут же съезжают на переносицу и вынуждают его недовольно фыркнуть. Ворчливо он подправляет их, и на секунду кажется, что этот уставший мужчина средних лет не имеет ничего общего с тем хищником, что смотрел на меня мгновение назад. Как будто болезнь его души отступила, оставив в свете фонаря лишь измотанного дядюшку, сосредоточенного на листе бумаги.

Он кивает, бормочет что-то невнятное, ведет пальцем по строчкам. В этой сцене нет ни угрозы, ни насмешки, он поистине увлечен чтением.

— Интересно, — произносит он наконец. Его голос звучит задумчиво, почти уважительно. Он отрывает взгляд от бумаги и изучает меня сверху вниз. Так оценивают скаковую лошадь перед покупкой. — Дорогое платье, добротный крой. Ты из девушек, принадлежащих определенному кругу.

Я машинально поправляю юбку, и этот жест — нервный, выдающий внутреннее напряжение — он, вероятно, считывает как привычку следить за внешним видом.

— Формулировки… — продолжает он и щелкает пальцем по листу. — «Обязательства сторон», «санкции за неисполнение», «конфиденциальность»… Это не реферат. Это правовой документ. Пусть примитивный, но структурированный. Юридический факультет? МГУ или МГИМО?

Стою столбом, не знаю, как реагировать, но в одном уверена точно: он принял меня за богатенькую зазнобу вроде Насти, и мне это на руку. Нужно держать марку. Поднимаю подбородок выше.

— И со стволом обращаться умеешь, — вспоминает он наше недавнее знакомство, будто пазл собирает. — Не тряслась, прицел держала уверенно. Не каждый мой подчиненный так сможет. Из военной семьи? Как говоришь звать тебя?

— Там все написано, Денис Юрьевич.

— Венера Добронравова, — зачитывает он мою фальшивую подпись.

Я как следует подошла к вопросу выбора инициалов: прошерстила списки «Форбс», теневые форумы и отчеты благотворительных фондов. Венера Добронравова — фигура из закрытого общества, члены которого не мелькают в сводках светской хроники, а их облики — дело государственной важности. Голицын никогда не видел ее лица и не увидит. Социальная реальность, в которой Денис господствует, на несколько десятков иерархических ступеней ниже. Эти миры не переплетутся случайно. Логика моего плана железная: безликая ровесница — идеальный двойник.

— Слыхал о таких. Думал, за границей живешь, а ты, оказывается, патриотка? Уважаю.

— Взаимно, — ответ срывается с моих уст точно плевок. Хочу, чтобы Голицын четко осознавал, что ни о каком почтении речь не идет.

— Ну надо же, — вдруг громко усмехается он. Этот звук, короткий и сухой, похож на треск ломающейся кости. — Мой-то сопляк! Тише воды, ниже травы… Каков, а? Так со стороны и не скажешь! Сидит себе, в книжках ковыряется, на коньках катается, глазки в пол опускает. А какие женщины на него бросаются! Сначала Настасья — штучка с характером, твоя приближенная, я полагаю? А теперь… вот ты. И что же такого вы все обнаружили в тщедушном молокососе? Любопытно. О времена, о нравы.

— Вам ручку одолжить? Или своя найдется? — холодно подначиваю его. Нельзя, чтобы сейчас он сорвался с крючка.

Прием срабатывает. Денис вытаскивает из внутреннего кармана дорогую перьевую ручку, бросает на меня разгоряченный взгляд, а затем, подложив плоский очешник под бумагу, уверенным, размашистым почерком выводит на обоих экземплярах свою подпись.

— На. — Он протягивает одну копию, и его пальцы на миг касаются тыльной стороны моей ладони. Чувствую обжигающую волну тошноты. — Требования в срок и в полном объеме, Венера. Если думаешь, что прислуга твоего папашки могущественнее моих людей, сразу скажу: ошибаешься. А за ошибку поплатятся все поколения. Готовь оброк через год, в это же самое время. — Он вдруг мягко касается моей руки, потирает онемевшую кисть шершавыми пальцами. До того, как меня вывернет на его дорогущий костюм, остаются считанные секунды. Держусь до последнего. — С тобой приятно иметь дело, сработаемся. Я обязуюсь выполнить ряд запрошенных тобой положений.

Он еще раз окидывает меня пронизывающим, собственническим взглядом, но теперь в нем читается не одно только обладание — в нем интерес и некое подобие признания. Я равный игрок, достойный противник.

— До скорого, Венера. Время пролетит быстро, оглянуться не успеешь, — бросает он через плечо, поворачиваясь к паркующемуся у тротуара автомобилю премиум-класса. Шофер открывает дверь. — Меняй маршрут, едем на Москву. Ровно на двенадцать месяцев я здесь персона нон грата.

Габаритные огни длинного черного седана скользят по асфальту, описывают дугу на повороте, а после исчезают на шоссе в направлении столицы. И только теперь мое тело начинает реагировать: кожа покрывается испариной. Я опускаюсь пониже к земле на случай, если начну терять сознание, стараюсь восстановить дыхание. Он купился, принял иллюзию за чистую монету.

Дрожь начинается где-то глубоко внутри, но быстро пробирается наружу. Спазмы сотрясают ребра, воздух с трудом циркулирует по сжатым путям. Я делаю объемный вдох, и он звучит как всхлип, делаю выдох — он похож на болезненный стон.

В глазах темнеет, я окончательно опускаюсь на колени, наклоняюсь вперед и только и успеваю отложить «договор» подальше. Желудок сжимается в тугой узел, а вместе со следующим спазмом наружу выплескивается все мое отношение к ситуации. Контракт подписан, и теперь моя душа принадлежит дьяволу.

— Дура.

Сильные руки подхватывают меня под мышки и плавно водружают обратно на ноги. В глазах все еще плывут черные пятна, но я различаю профиль Седова. Одной рукой он придерживает меня, другой расправляет бумагу и подносит к глазам. Читает быстро, его лицо почти не меняется, только губы сжимаются плотнее.

— Ну что за поколение выросло! Думаете, что бессмертные?

Взгляд перестает блуждать по строчкам. Седов замирает на середине текста, затем медленно возвращается к началу. Лицо не смягчается, но из него уходит та вспышка негодования, которая обрушилась на меня в самом начале. Тяжелая дума накрывает его с головой.

Спустя мгновение он коротко щелкает языком, будто хочет поставить точку в разразившемся внутреннем споре. Пальцы разглаживают помятый лист, глаза впиваются в мое лицо.

— Безрассудство… Запредельный риск, — говорит он тихо, почти себе под нос. — Но с этим можно работать.

Глава 16. Лучший год в моей жизни. Лето

Несусь по лестничной клетке, перепархивая пролеты и перепрыгивая по две-три ступени за раз. Распахиваю подъездную дверь, и меня накрывает волной горячего воздуха, пропитанного сладким ароматом жасмина. Так пахнет утро, с которого начинается новая жизнь. Так пахнет свобода. У меня есть ровно год. Целых триста шестьдесят пять дней для того, чтобы все предусмотреть и продумать наперед. Но главное — я не одна. Полковник Седов сказал, что условия составленного мной контракта дают делу лазейку.

Август разбудил меня сообщением:«Твое пророчество, кажется, сбылось. Жду у нашего места». А после я только и успела, что заглянуть в комнату мамы — убедиться, что визит к немощной дочери она отложила, плеснуть в лицо ледяной водой и натянуть на пятую точку первые попавшиеся шорты. Даже зубы чистила в турборежиме, не могла оттягивать встречу ни на мгновение. Хоть мы и расстались каких-то часов десять назад, я уже соскучилась.

Замечаю Голицыных еще с крыльца: Август сложил руки на груди и плечом подпирает дверной косяк у ларька. Его необъятная хоккейная сумка льнет к ногам, как верный пес. На ступеньках, поднявшись на цыпочки, балансирует Юлик. Маленький нос липнет к стеклу с ассортиментом, и, вероятнее всего, с той стороны прилавка баба Нина наблюдает любопытный поросячий пятачок. Вид у Юлика серьезный. Еще бы! Эскимо, рожок или фруктовый лед? Старший брат разрешит купить всего одну сладость, прогадать точно нельзя.

Бесшумно подскакиваю сзади. Ступаю тихонько, чтобы Август не слышал шагов, и закрываю ему глаза. Он вздрагивает, но не отстраняется, наоборот, мягко накрывает мои костлявые руки теплыми ладонями.

— Угадай кто. Одна попытка, — говорю я, а сама чувствую, как его губы растягиваются в улыбке. Скорее бы увидеть его сияющую мордашку.

— Так… Дай-ка подумать… Крадется, как ниндзя, умеет обращаться с оружием, балуется предсказаниями. Кунг-Фу Панда?

— Ты проиграл, это всего лишь я, — убираю руки с его лица, разворачиваю к себе и целую в губы — горячо и жадно. — С тебя мороженое.

— Вера, приве-е-е-т, — Юлик бросается ко мне с объятиями, да так, что едва не сбивает с ног.

Август раздает нам по шуршащей, дышащей морозом упаковке, тут же разворачивает свой рожок и с таким детским восторгом впивается в него, что я начинаю хохотать. Мое предсказание действительно сбылось, Август в безопасности. Все как я и говорила: он в полуметре от меня, с удовольствием уплетает рожок. И, кажется, это то самое зрелище, которое я хотела бы наблюдать каждый день. До конца жизни.

Август вытирает рот ладонью, но на лице все равно остается мороженое. Хочу снова наброситься на него с поцелуями и облизать эти сладкие губы, но стараюсь держать себя в руках. Он подбирает с асфальта спортивную сумку, перебрасывает через плечо.

— Мама в порядке… — начинает он, голос звучит ровно. — Врачи говорят, сотрясение сильное, но без осложнений. Через пару дней выпишут.

Я молча киваю, знаю, что ему тяжело вспоминать вчерашний день.

— И еще… — Он делает шаг ко мне, его лицо становится совсем серьезным. — Мне жаль. Прости за все, что тебе пришлось пережить у нас дома. Я буду осторожнее впредь и прослежу, чтобы вы с отцом больше никогда не пересеклись.

Его слова обжигают. Август не в курсе, что вчера я добровольно подписалась на то, от чего он так рвется меня оградить. Пусть я и внесла в документ вымышленное имя, но моя персона, во всей красе представшая перед мучителем, состояла из плоти и крови. Денис Голицын знает, что найти меня проще простого: я никуда не денусь от Августа. Он все это уже проходил с Настей.

Поправляю ремень на плече Августа, чтобы не встречаться с ним взглядом. Я сделала осознанный выбор и довольна тем, что Денис купился на мою уловку. Теперь главное — не выдать свою тайну.

— Август, спасибо за опеку, но я взрослый человек. Думай лучше о собственной безопасности: кислородную маску в первую очередь стоит надеть на себя.

— Кстати о масках. — Он лукаво выгибает бровь, достает из сумки хоккейный шлем и водружает мне на голову. — Как смотришь на то, чтобы остудить пыл? Сгоняешь со мной на тренировку? Последишь за Юликом, пока я буду на льду, посмотришь, как я катаюсь. — Он подмигивает мне, кокетничает, и я чувствую себя смущенной семиклассницей.

— Не рановато ли для тренировок? Дай ушибам пройти. Как ты себя чувствуешь?

Тяжелый шлем съезжает мне на лоб, волосы лезут в глаза, и я неловко пытаюсь сдуть непослушные пряди. Юлик тычет в меня пальцем и заливается:

— Ты похожа на космонавта!

— Спасибо, — фыркаю я. — Очень лестно.

Август смотрит на меня, и в его глазах — смесь нежности и озорства, от которой у меня каждый раз подкашиваются колени. Все внутри замирает и одновременно поет, меньше всего я хочу занудствовать. Больше всего я хочу на каток! Все это так ново — быть кому-то нужной.

— Ладно, космонавтка, — Голицын легонько щелкает пальцами по каске, игнорируя мою неумелую заботу, — электричка через тринадцать минут. Ты в деле?

Я беру Юлика за руку, крепко сжимаю его липкие пальцы, и мы втроем мчимся к платформе. Впереди настоящее лето. Такое, о котором я даже мечтать не смела.

Дни несутся вперед неумолимо, как поезд, в последний вагон которого мы так ловко заскакиваем. Череда разнообразных событий сливается в жаркое, счастливое пятно.

Лето пахнет скошенной травой и клонящимися к земле пионами. А его звуковая дорожка — это скрип велосипедных цепей и раскатистый гром. Главным вкусом этого лета становится необъятный урожай клубники, от сладости которой жжет губы, а на руках проступает сыпь.

Вечера такие длинные, что мы с Августом успеваем наговориться обо всем на свете. Кроме одного, конечно: я молчу о цене, которую уплатила за это лето. Пятьдесят две недели. Ровно столько времени у меня есть, чтобы навсегда обезвредить угрозу.

Алла возвращается домой в тревожном состоянии. Сначала она вздрагивает от каждого шороха, прислушивается к шагам на крыльце. Но дни идут, а опасность так и не объявляется. И лишь одной мне известно почему: Голицын-старший связан по рукам и ногам собственной одержимостью. Пункт 4.4, который я добавила в рукописный контракт, работает против него — он не смеет показываться в окрестностях поселка ближайший год. Если нарушит условие, то уже не сможет пригрести к рукам столь желанный трофей. И судя по тому, как терпеливо он соблюдает положения договора, цель оправдывает средства.

Оставшаяся без грозного покровителя семья потихоньку выдыхает. Человек — существо, которое быстро адаптируется к заданным условиям. То же самое случилось и год назад, когда Настя по неопытности выступила случайным громоотводом. Сейчас эту роль взяла на себя я, но разница в том, что время, которое удалось приобрести, я собираюсь использовать продуктивно.

Мне необходимо начать проработку подушки безопасности, Седов твердит об этом изо дня в день. Но прежде чем перейти к холодному расчету и манипуляциям дорогими мне людьми — в частности Августом, — я хочу, чтобы он получил свои долгожданные каникулы. Скучные, человеческие, настоящие. Те, что показывают в нашумевших фильмах: с велосипедными гонками по пыльным дорогам и проникновением в дома с привидениями, со спонтанным купанием на закате и ночными разговорами на крыше. А еще — с поцелуями, которые умеют не просто останавливать, а даже обращать время вспять.

И только когда лето, перенасыщенное праздным безобразием, переваливает за экватор, я рискую завести разговор о будущем: мне нужно, чтобы через год Август мог восстановиться в американском университете, куда поступил.

— Вера, я никуда без вас не поеду. Без мамы, без Юлика. И без тебя… Оставь уже эту затею, — сопротивляется он.

— Я знаю, что моей мечты — навсегда смыться из поселка Воровского — недостаточно, чтобы ты принял меры. Но Юлик и Алла достойны начать все с чистого листа. Сам посмотри, отец уже сейчас по каким-то причинам сменил гнев на милость. Ты же видишь, что он присмирел. Может, он ментально исцеляется, может, работает над собой. В кругах, где он вращается, было бы крайне престижно похвастаться сыном — игроком НХЛ. Ради подобного статуса не грех и жену с младшим отослать в Штаты, чтобы сопровождали звезду спорта. И на этот случай у вас все должно быть предусмотрено: документы о поступлении, паспорта, визы, знание языка.

Он молчит, и я вижу, как внутри у него сражаются две личности. Первая — рациональная: нужно жить сегодняшним днем, решать проблемы по мере поступления. И вторая — глубинная, которую своей методичной промывкой мозгов я осторожно выманиваю из скорлупы.

Идея, что я ему навязываю не туманная картинка, а четкий кадр, который теперь должен периодически вспыхивать перед глазами: он на льду, в униформе с логотипом НХЛ, а где-то на трибунах, в безопасности, сидят мама и Юлик. Я знаю, что это видение окрылит его. Да, он не верит в исцеление отца, по опыту знает, что тот взял лишь временную передышку от раздачи телесных наказаний. Но мой настойчивый, почти детский оптимизм пробивает брешь в его броне. Он не может сказать «нет» моей из ниоткуда взявшейся американской мечте, даже если считает ее наивной и глупой. Это не в его правилах. Сам того не ведая, он плавно поддается на манипуляцию.

Дни сменяются неделями, за которые у нас с Августом складывается новая, особая рутина. Сначала утренние пробежки, пока солнце еще не палит: чтобы через год он без проблем приступил к обучению в зарубежном спортивном вузе, ему нужно упорно тренироваться. Днем мы помогаем Алле с ремонтом: строители завершили черновую работу, теперь необходимо уделить время деталям. А еще три раза в неделю мы гоняем на арену.

Сижу на холодных трибунах с учебником по английскому и украдкой поглядываю, как Август режет лед. Восхищаюсь его мастерством и тем, как он не дает команде противника перевести дух. С каждым новым заездом он все стремительнее набирает форму: его организм, привыкший к нагрузкам, восстанавливается несказанно быстро.

Лавина снежных уроков цепляет и меня: Август берет за правило арендовать каток на час в промежутке между тренировками взрослых команд и терпеливо пытается сделать из меня «чемпионку». Начинаем с самого простого — со стойки.

— Вера, колени полусогнуты, всегда. Ну же, не горбись, смести центр тяжести. Представь, что несешь хрустальную вазу. — Август встает передо мной, держит за обе руки и медленно катится назад, заставляя скользить вслед за собой. — Подружись со льдом, он — твоя опора.

Первый заход оказывается полным провалом: голеностопы, не привыкшие к лезвиям, подворачиваются внутрь при малейшей попытке оттолкнуться. Я жмурюсь сильнее обычного, тело беспомощно раскачивается, а руки хватаются за воздух. Лед под ногами кажется не твердой поверхностью, а зыбучими песками. В итоге вместо грациозного скольжения я покоряю Августа тяжелыми, шаркающими шагами.

Но Август не сдается. Он упорно возвращает меня к бортику.

— Стой. Дыши. Смотри на меня, а не под ноги. — Его голос всегда крайне спокоен. — Расслабь щиколотки, а вот коленями поработай как следует, вот так, пружинь.

Он сам инстинктивно приседает, норовя убедить меня пользоваться амплитудой. Его руки, надежные и твердые, ловят меня всякий раз, как я начинаю заваливаться.

На самом деле мне очень нравятся наши морозные свидания, потому что все время, что нахожусь на льду, я имею полное и безоговорочное право не выпускать из рук ладони Августа. Во всей этой амуниции, да еще и в роли тренера, он щекочет мне нервы даже сильнее, чем когда косит газон без футболки.

Август свято верит, что мы в ловушке — его мать и брата не выпустят из страны из-за судебных постановлений, которые сфабриковал его отец. Он не видит выхода из ситуации. И моя задача — сделать так, чтобы он обнаружил свет в конце тоннеля. А полковник Седов на подхвате: он вышел на людей, которые занимаются сложными релокациями. Программа защиты обеспечит Голицыным новые документы, позаботится об адаптации в чужой стране и даст убежище. Но есть железное условие, которое невозможно обойти: чтобы Юлика пропустили через границу с матерью, имеющей судебную метку о недееспособности, и старшим братом, на паспортном контроле должен лично присутствовать законный опекун — Денис Голицын. Это не бюрократическая формальность, а непреложный закон.

И тут нам помогает мой контракт — при его составлении я в первую очередь думала именно о том, как обойти запрет на выезд несовершеннолетнего Юлика. Пункт об «оброке», который я должна уплатить «заказчику», гласит, что предоставить «расчет» я согласна только за рубежом. Строила из себя элитную пассию — он и принял условие. Голицын должен вывезти семью и меня в краткосрочную поездку, а в финале этого путешествия его ждет награда — моя покорность. Конечно, он прекрасно понимал, чего я добивалась, и, вероятно, ввязался в игру из интереса. Мои подколодные игры, циничная выдержка и в придачу умение обращаться с оружием только раззадоривают его. Он видит родственную душу в том ужасном человеке, которым мне пришлось стать, чтобы защитить близких. Но в любом случае это мне на руку.

Мы с Седовым пока не раскрываем Августу деталей, его неведение — часть плана, но Аллу полковник потихоньку начинает подготавливать. Она уже распорядилась, чтобы с сентября я приступила к занятиям в лингвистическом учреждении и с головой погрузилась в английский, ведь если все получится, мы с Августом будем вместе жить в Миннесоте. Он будет учиться, а я найду работу по душе.

Глаголы, времена, идиомы. Мой мир теперь — это лед арены, кухня Голицыных и разложенные на столе учебники. В институт меня пристроили за деньги — о подобном я отродясь не мечтала. В моей старой жизни высшее образование располагалось в той же категории, что и идеи о полетах на Луну — бессмысленно даже думать. Мне выпала небывалая возможность, и я хочу не просто пройти курс, а проглотить его целиком, так что за лето нужно подтянуть успеваемость.

Алла кропотливо собирает бумаги: свои, Юлика, Августа. А еще она оплатила пошлину на изготовление моих загранпаспортов — никогда бы не подумала, что обзаведусь подобным документом, а теперь у меня целых два. Правда, один она тут же забрала, чтобы подать на визу.

День рождения Августа — двадцать пятого августа — мы встречаем на даче. Разгоняем ремонтников, принаряжаем дом и приглашаем соседей. Праздник выходит крайне домашним и очень трогательным. Тут-то, в разгар веселья, и прилетает первая весточка — тревожное сообщение от главы семейства.

Первой его видит Настя — СМС всплывает в тот момент, как она фоткает нас за столом. Она меняется в лице, а я подмечаю, как сильно начинают трястись ее руки: не страх — ярость. Надеюсь, что у меня получится отомстить и за нее тоже.

Август читает послание, и его лицо становится непроницаемым, затем он передает телефон мне:

«Уезжаю в длительную командировку. За границу. Раньше конца весны не ждите. Будь мужиком, заканчивай пользоваться благами своей барышни. Правильно я понимаю, что вас обслуживает ее шофер? Позоришь меня перед кругом избранных!

Изучи, какие на рынке есть тачки, сопоставь цену-качество, а результат пришли мне. Раз не можешь раздобыть приличные колеса, сумму на покупку дам я. А вообще, имей в виду, что в твоем возрасте я давно заработал на иномарку. Тебе же, видимо, нравится быть содержанкой? С ДР».

В послании нет и намека на поздравление: между строк читается, что Голицын-старший держит руку на пульсе. Если захочет, будет знать о каждом нашем шаге или действии. Просто сейчас ему не до нас, мы мелкая рыбешка. А он решает вопросы исключительной важности, ведет дела за границей. Даже там у него свои люди, бежать, в случае чего, некуда.

Взгляд Августа медленно плывет по комнате и останавливается на мне. Я судорожно пытаюсь понять, о чем он думает: наверняка крутит в голове строчку про моего несуществующего личного водителя. Опускаю глаза и все равно подозреваю, что он видит меня насквозь.

Это «заботливое» сообщение от «отца года» ставит под угрозу всю операцию. Август чует неладное, но пока не может соединить нити: отец упоминает деталь, которую он не в силах верифицировать. Ущемленная гордость не волнует его, хоть частично и выбивает почву из-под ног: под ударом нечто большее. Та версия нашей жизни, которую Август принимал на веру, дает трещину. Теперь он будет искать нестыковки и не успокоится, пока не найдет.

— Как ты думаешь, что он имел в виду, когда говорил про шофера? — спрашивает меня Август, когда мы остаемся вдвоем.

Я загружаю посудомойку, не поднимаю головы. Судорожно соображаю, что бы сморозить.

— Август, я не думаю, что Денис подозревает о моем существовании. Он видел меня пару раз в жизни: у палатки с мороженым да в ту ночь, когда перед глазами была пелена сумасшествия. Зато Настя крутится в поле его зрения беспрерывно. И у нее как раз есть шофер. Скорее всего, он говорил про нее, — довольно умело вру я, с каждым разом получается все лучше и лучше.

На просторах интернета Август откапывает «Мини Кантримен» — не хищный автомобиль, но с характером: он темно-зеленого, почти черного цвета, с серебристыми матовыми вставками на приборке и, конечно, кожаными креслами. Бывший владелец сбывает его в срочном порядке: нужны наличные средства. Скидка за такую спешку существенная, именно она и становится решающим аргументом: Август не хочет брать у отца лишнего, но идти на поводу обязан. Иначе будет хуже.

Хоть Голицын-старший и вручает сыну автомобиль как надменную подачку с унизительным напоминанием о его подневольности, он все же становится нашим убежищем на колесах. Когда двери блокируются тихим щелчком, а радио играет полюбившиеся мелодии, внешняя реальность перестает существовать. Мне кажется, сквозь тонированные стекла и приглушенный свет салона к нам не способно пробиться давление извне. Пока Август за рулем, а я рядом, на пассажирском сиденье, нам доступны любые направления, пусть они и ведут в никуда. Ощущаю призрачный вкус свободы.

А вот кто получает настоящую вольную — так это моя мама. Где-то далеко, в Иваново, она наконец-то находит свое простое, глупое счастье в объятьях водителя-дальнобойщика. Она звонит мне все реже, ее голос звучит растерянно и смущенно, но я рада за нее как никогда. Ее война закончилась, она освободилась от предвзятых суждений, косых взглядов и, кажется, даже от меня.

Глава 17. Лучший год в моей жизни. Осень

Слышу, как с улицы доносятся гудки: два быстрых, один протяжный. Особый условный сигнал, который теперь звучит нечасто. С начала учебного года наши встречи становятся эпизодическими: мне ежедневно требуются два часа на дорогу в университет и потом столько же обратно. Любые будничные встречи исключены: я едва успеваю за программой. Сразу же после универа я спешу домой, чтобы до утра грызть гранит науки.

Алла настаивает, чтобы я пожила в их московских апартаментах. С Августом… В одной квартире… Ага, как же! Вот тогда мы точно перестанем заниматься: я вылечу из вуза, а он похоронит карьеру. Его график, как игрока молодежки в разгар сезона, и без того представляет собой непрерывную цепь тренировок, выездов и матчей.

Но сегодня он сделал мне сюрприз. Приехал. Не могу дождаться того, чтобы стиснуть его в объятиях. Хватаю телефон, ключи, набрасываю на плечи куртку и выскакиваю на улицу. Август ждет меня, прислонившись к открытой двери железного зверя.

— Ну привет, красотка! — улыбается он, изучая мое взмыленное лицо. —Завожусь…Куда помчимся?

Я останавливаюсь, перевожу дыхание. Наблюдаю, как холодный осенний ветерок треплет его непослушные локоны.

— Приспусти лошадей, Шумахер. Давай просто погуляем? Корни пустишь скоро в сиденье своей машины.

Его улыбка заметно тускнеет — все не может натешиться новой игрушкой.

— Дождь же сейчас польет!

— А ты что, сахарный? Растаять боишься? — дразню его я.

Август делает рывок, скручивает меня и задает игривую трепку, в финале которой я получаю долгожданный поцелуй. После он бросает короткий, почти прощальный взгляд на темно-зеленый капот, отполированный до блеска, и нехотя соглашается со мной:

— Ладно, уговорила.

Слышу звук блокировки замков, а затем его пальцы — теплые, мягкие — находят мои онемевшие кочерыжки.

Мы не выбираем конкретное направление, просто разрешаем ногам нести нас по неказистым закоулкам. Снижаем темп, замедляем шаг, рассматриваем фасады кирпичных многоквартирников — типичную застройку шестидесятых. Их состояние — летопись жильцов. Один подъезд сияет свежей краской, на подоконниках — цветы, у входа — аккуратные клумбы. Другой встречает осыпавшейся штукатуркой и агрессивными надписями, сделанными при помощи баллончиков. Дом — это не стены, а люди за ними и их ежедневный выбор: сохранить красоту обители или махнуть на все рукой.

На фоне тусклого панельного здания возвышается не памятник, а местный арт-объект, ставший настоящей святыней. В это сложно поверить, но ангельская фигура из обрезков металлолома с годами обрела душу. Покровительница сидит на невысоком постаменте, железные крылья сложены за спиной, будто после долгого полета, а ее лицо, намеченное несколькими линиями, обращено к земле. Сейчас, осенью, местные жители, как и всегда, приодели свою красавицу: стальной корпус оплетен гирляндами из атласных лент и гроздьями дикой рябины. Алые, уже прихваченные морозцем ягоды выделяются на сером фоне — зрелище грубое и прекрасное.

Август с любопытством начинает рассматривать стихийный монумент.

— Безымянная стражница, — тихо говорю я, отпуская его руку, чтобы прикоснуться к каркасу. — Ее поставили задолго до нашего рождения. Сколько себя помню, ангел всегда приглядывал за поселком.

— Вот оно, настоящее искусство. — В голосе Августа слышится уважение. — Очарование. От нее веет одновременно печалью и нечаянной радостью.

Воздух тяжелеет. Ветер, до этого лишь играючи шевеливший наши локоны, теперь обретает новую силу: срывает с постамента несколько рябиновых веток, уносит прочь вереницу цветастых лент.

Первая холодная капля падает мне точно на темя, вторая — Августу на щеку. Мы одновременно поднимаем лица к небу и ощущаем на коже тяжелую дробь.

Дождь обрушивается на нас стеной, я хватаю Августа за руку и делаю порыв к спасению под крышей, но он и не думает двигаться с места: заставляет наблюдать, как вода красиво струится по его лбу, ресницам, губам. Так и знала, что поплачусь за шутку про сахар — теперь вымокнем до нитки из-за моего строптивого язычка.

Его пальцы медленно, будто преодолевая сопротивление стихии, касаются моей щеки, убирают в сторону мокрые пряди. Рука скользит вниз, опускается сначала вдоль шеи, затем ложится на плечо и осторожно поглаживает. Чувствую, как под распахнутой ветровкой моя футболка начинает тяжелеть от влаги, однако, вопреки непогоде, мне становится жарко. Обнимаю Августа покрепче, льну к нему всем телом, прислушиваюсь к тому, как учащенно бьется его сердце. Поднимаю голову, закрываю глаза и жду, когда он поцелует меня. Это случается без промедлений: глубоко, властно, решительно. Мои руки ныряют под его куртку, впиваются в ткань пуловера, ощупывают рельефы мышц в надежде уцепиться за них как за якорь. Все вокруг теряет очертания и форму.

Мы растворяемся друг в друге посреди потопа, и, если сейчас в нас ударит молния, я ничуть не удивлюсь. Воздух трещит от напряжения.

Август останавливает поцелуй так же внезапно, как и инициировал. Его взгляд прилипает к моему промокшему до нитки телу, глаза сужаются.

— Вер, прости. Это было тупо. — Он срывает с себя водонепроницаемую куртку, одним порывистым движением укутывает меня и тянет за рукав. — Надеюсь, не простудишься. Давай, бежим!

Мы устремляемся прочь от ангела к темной двери музея. Забегаем в фойе, озираемся, с нас текут реки-ручьи, которые моментально образуют под ногами лужи. Из-за стойки поднимается женщина в вязаной кофте — Мария Георгиевна, в началке она была моей классной руководительницей.

— Вера? Сколько лет прошло, а все такая же тощая. Ну и промочило же вас, голубков!

— Здравствуйте, Марья Георгиевна! Простите за беспорядок, где у вас тряпка? Я сейчас все уберу.

— Не надо, — отмахивается она. — Хоть какое-то дело на сегодня образовалось, а то сижу, к месту приросла. Идите в зал скорее, сушитесь! Там теплопушка.

Мы пробираемся к стендам, влажная одежда тяжело провисает, но от ветродуйки тянет сухим жаром. Жмемся с Августом к ней поближе и не перестаем ржать.

Марья Георгиевна появляется с подносом — два железных подстаканника, сдерживающих пышущее жаром стекло. Чай внутри черный, как смола. Мы присаживаемся на скамью у стены, пьем напиток с ароматом шишек и понемногу согреваемся. Август потягивается, разминает плечи и принимается изучать пожухлые фотографии.

Его внимание привлекает большой стенд «Наш быт в 1990-х». Взгляд скользит по подборке заламинированных снимков и газетных вырезок, среди которых затесался незатейливый кадр: женщины готовятся к смене на заводской кухне. Их фартуки, вероятно, перепачканы свеклой: темные пятна расползлись по ткани в разные стороны. В центре, между ними, — массивное дубовое корыто, отполированное донельзя, а внутри лежит сечка — специальный нож с широким, как лопатка, изогнутым лезвием на деревянной рукояти. На земле в плетеных лукошках — горы белых кочанов капусты, которые из-за низкого качества изображения всем посетителям во все времена напоминали отсеченные головы.

— Стойте, погодите. — Он оборачивается то ко мне, то к Марье Михайловне, лицо выражает панику. — Это что, секира? На фото же девяностый год указан. Как это вообще возможно?

Я не могу сдержать улыбку, подхожу ближе. Вглядываюсь в знакомые с детства снимки: сколько раз нас от школы водили в этот музей. Марья Георгиевна фыркает, поправляя очки.

— Как, как — да вот так и возможно! По сей день используем, — заговорщически шипит она. Я узнаю игру, которую она проворачивала с нами в третьем классе. — У нас в каждом сарае такая стоит.

Август не верит ушам, трясет головой, протирает глаза и снова присматривается к стенгазете, а Марья Георгиевна тем временем бесшумно подкрадывается к нему сбоку. Ее лицо выдерживает степенное выражение.

— Да-да, милок, — говорит она нарочито серьезно, медленно приближая палец к его ребрам. — Дело житейское. А осенью, как начинается сезон… рубим хорошеньких московских мальчишек на кусочки!

Ее палец впивается Августу в бок ровно в то мгновение, когда он концентрируется на лукошках с «головами». Август взвизгивает — делится с нами негромким, сдавленным, но по-настоящему встревоженным криком и отпрыгивает в сторону, натыкаясь на меня. Его глаза круглые, как те самые кочаны на фото.

Марья Георгиевна то ли давится, то ли кашляет, то ли заливается: ее плечи вздрагивают от беззвучного смеха. Я хватаю Августа за руку, чтобы он не опрокинул стенд, и сама хохочу во весь голос.

— Да это же капуста белокочанная! — выдыхаю сквозь смех и тычу пальцем на снимки. — Секира, скажешь тоже! Это сечка называется! Для шинковки. Ой, Август, такой ты мажор, конечно. Жизни не видел.

Паника в его глазах медленно сменяется озорным смущением, и он проводит рукой по лицу, смахивая несуществующий пот. Я все еще хихикаю и машинально перевожу взгляд на соседний снимок. Та же группа молодых женщин, но кадр крупнее, четче. Мой взгляд блуждает по их лицам, и вдруг я замираю: узнаю девушку с фотографии, которую летом обнаружила на чердаке Голицыных. Она держит в руках кочан, смотрит куда-то мимо объектива и улыбается. Та же легкая поза, те же черты.

— Марья Георгиевна, а кто эта особа? — привлекаю внимание бывшей классной руководительницы.

Я смотрю на учительницу. Ее лицо смягчается, взгляд становится отсутствующим, обращается куда-то в прошлое.

— Анфиса-то Ланина? Мал золотник, да дорог, — начинает она привычную экскурсионную песню. — Она сирота, выросла в московском детдоме, а как восемнадцать стукнуло — приехала к нам. Помогала старичкам-дальним родственникам, в будни трудилась при заводе, а в выходные дни чего только не выдумывала для сельчан: и праздники, и культурные программы, и спортивные состязания с самодельными сладкими призами. Вот же фотоотчет! Гляньте, какие кубки и медали пекла из песочного теста! Лучшие годы это были для Воровского!

Марья Георгиевна с ностальгией вздыхает и продолжает:

— А расписные стены у дома культуры видели? До сих пор краска не сошла — это тоже Анфиса рисовала, собрала единомышленников. Фотоаппарат у нее был дорогущий! Никогда пленки на сельчан не жалела, большинство кадров, что есть на стенде, — ее рук дело. Ой, а с детьми занималась… Хотела студию-театр открыть. Сердце у нее нараспашку. Но понятное дело, зачем вам, молодым, в поселке-то прозябать. Старички-родственники ее ушли один за другим на тот свет, а к концу лета девяносто пятого и она куда-то пропала. Вроде поехала большой мир покорять. Одним днем собралась, без каких-либо прощаний. Будто сквозь землю. Поселок не сразу осознал, что одно маленькое сердце качало кровь за нас всех, а когда поняли — было поздно. Говорят, она за океаном теперь живет, процветает.

— И что же, вы не пытались связаться?

— Ой, Вера, ну какие годы были. Это сейчас у всех сотовые — звони, строчи сообщения — не хочу, хоть на Марс, хоть на Луну. А тогда? Да и куда писать-то было? Адресов она не оставила. Ну гуляла она с мальчонкой, вон как ты со своим! Такой же был пижон московский. — Марья Георгиевна шуточно треплет Августа за щеку. — С ним, говорят, и укатила.

Мы с Августом переглядываемся, я чувствую, как по спине бежит недобрый холодок.

Влетаем на чердак и начинаем перерывать пожитки из прошлого. Обнаруженную мной ранее фотографию откапываем почти сразу и пристально изучаем со всех сторон. В правом нижнем углу еле проступает оранжевая отметка — июнь девяносто пятого года. В пленочных фотоаппаратах была такая опция. Переворачиваю карточку, подношу ближе к глазам и не могу сдержать звонкого возгласа.

— Ох, Август! Тут послание!

Голицын замирает и устремляет на меня все внимание, а я читаю вслух:«Спасибо, дорогой Д., за этот подарок. Я всегда мечтала обладать магией — останавливать время, и ты наделил меня ей. В память о наших беззаботных летних днях. С любовью, Фиса».

— Так это, получается, она, — безжизненно заключает Август. — Та самая Анфиса. Девушка, которая вкладывала сердце и душу в благополучие поселка. — Голицын делает короткую паузу. — Да только благими намерениями вымощена дорога в ад…

Слова про «дорогу» и «ад» на секунду вгоняют меня в ступор. Зажмуриваюсь и делаю медленный вдох. Хочется верить, что одно-единственное благое намерение, которое совершила я, не обернется маршрутом в преисподнюю. Август тем временем продолжает:

— Выходит, мы с ней почти родня. Именно с Анфисой дядя принял решение оставить семью, в миг собраться и покинуть Родину…

Мы обмениваемся сокрушенными взглядами.

— Столько сил вложить в проекты и мечту, — пускаюсь в размышления вслух. — Так радеть за местное сообщество и так верить в силу своего замысла, а потом бросить все в одночасье. Исчезнуть одним днем. Что-то здесь не сходится, Август.

— Не могу не согласиться.

— А ты никогда не пробовал выходить на связь с дядей?

— Мы ведь не были знакомы лично, не думаю, что ему есть до меня дело. Я слышал, что он присылал гуманитарную помощь нуждающимся приятелям, помогал соседям, когда у тех дом сгорел. Иным товарищам он какие-то открытки подписывал, но не более того. Мама его не знает, не застала до отъезда за рубеж.

— Голицын, помнишь, ты расспрашивал меня о городских легендах?

— Вер, мне уже страшно.

— Ты в детстве не слышал о сказании про девушку на просеке?

— У нас Настя была главная по байкам. Только и делала, что наводила ужас на детвору.

— Знаешь же отрезок лесной дороги, через который можно сократить путь до карьера? Так вот, каждый житель наших окрестностей помнит печальную присказку, связанную с этим местом. Все рассказчики преподносят легенду так, словно той страшной ночью видели случившееся собственными глазами. Слух распространился с такой скоростью, что запечатлелся в коллективной памяти как личное переживание, а родилось поверье жаркой августовской ночью в середине девяностых! Ты понимаешь, куда я клоню?

— Что случилось на том участке? — настороженно уточняет Август и сразу начинает бледнеть. Достаю из кармана глюкометр и вручаю ему.

— Очевидцы утверждали, что в слепящем свете фар различили фигуру, выскочившую на поле из пролеска. Размахивая руками, девушка в белом платье неслась навстречу автомобилю, ее подол окаймляли алые влажные пятна. Губы кривились в безмолвном крике о помощи, а пальцы, казалось, пытались ухватиться за свет. Поговаривают, что свидетель сперва даже притормозил, но потом испугался, резко дал по газам и скрылся за поворотом. Случайный проезжий вскоре вернулся и привел с собой помощь, но к тому времени на траве остались только лоскуты ситца с бурыми разводами крови. Кем была та барышня и что с ней стало, так и осталось мрачной загадкой.

— Не могу поверить, что водитель не остановился!

— Говорят, вез семью с детьми. Страшно было за своих, да и свободных мест в салоне не оставалось. Доехал до ближайшего города, высадил близких, вызвал милицию и вернулся. Но было уже поздно.

— Ты думаешь, это была Анфиса?

— И она боролась за свою жизнь в ту ночь.

Прибор сообщает, что сахар Августа стремительно падает, так что я заканчиваю мрачные россказни, не имеющие подтверждений, и отправляюсь на поиски перекуса. Голицын так и остается сидеть в нашем укромном уголке, молча изучая портрет незнакомки, к которой он так проникся.

Я спускаюсь вниз, мое физическое тело покидает чердак, но сознание остается среди пыльных реликвий. Анфису знал весь поселок, ее доброту не принимали как данное, а ценили по-настоящему. Результаты ее труда радуют сельчанам глаз даже теперь, два десятилетия спустя. Однако всеобщее признание не стало для нее оберегом — Анфиса исчезла. Зато остался вопрос: это был ее выбор или воля внешних обстоятельств?

История добродетельницы заставляет меня задуматься о собственном положении в обществе: я — тень, живущая на окраине того же поселка. В отличие от Анфисы, все эти годы я палец о палец не ударила, чтобы заявить о себе, моя роль — пассивный наблюдатель. Нехитрый анализ приводит меня к закономерному выводу: если я исчезну, кто-то вообще заметит мое отсутствие?

Глава 18. Лучший год в моей жизни. Зима

Канун Нового года на даче оказывается одним из тех, о которых я читала в запылившихся на антресолях романах из маминой юности. Алла приступает к подготовке почти за месяц, так что уже к седьмому декабря дом преображается до неузнаваемости. Гостиная пахнет хвоей, мандаринами и имбирным печеньем, которое Юлик таскает без спроса и уплетает за обе щеки. Август все чаще маячит перед моими глазами в ужасном свитере с оленями — прошлогоднем подарке членов его команды.

В уютном гнездышке, которое я уже привыкла считать и своим домом, нет ничего показного. Здесь тепло семейного очага, треск поленьев в камине и общее молчаливое понимание: мы в безопасности лишь на неопределенное время. Расслабляться не стоит.

В обед тридцать первого декабря я бросаю домашние хлопоты, натягиваю угги и стремглав несусь в ларек бабы Нины. Оставила заказ на торт-мороженое, хочу презентовать его Августу вместе с другими подарками. Идея мне нравится и кажется крайне символичной, с учетом истории нашего знакомства. Да и домашние будут в восторге — съедим вместо десерта.

Машу бабе Нине еще издалека, она наверняка заждалась: сегодня же сокращенный рабочий день!

— Да не беги ты так, вся запыхалась! — как обычно кричит она мне через окошко. Глаза бабы Нины сияют, разглядывая мою румяную физиономию. — Пока мчишься вот так, без оглядки, жизнь проносится мимо.

На протяжении целого семестра эта фраза настигала меня всякий раз, стоило проспать электричку. Полгода Нина Михайловна со своего дозорного пункта наблюдала разные зарисовки: то ранним утром я с тетрадями в руках лечу в сторону платформы, то возвращаюсь в потемках, волоча на плече пару коньков.

В конце октября она то и дело грозила кулаком в стекло, лицезрея, как я мерзну на перекрестке в ожидании Августа. Зато уже к началу ноября кнут сменился пряником: я дефилировала перед ларьком в дорогущей брендовой куртке, которую Голицын купил мне, заполучив первый хоккейный гонорар. Баба Нина все хлопала в ладоши. Она стала не только свидетельницей всех наших теплых улыбок и приветственных поцелуев, но и присяжной по делу о первой ссоре. Думаю, история нашей любви для нее лишь мимолетный эпизод из той мыльной оперы, что непрерывно крутится перед окошком палатки. Но мне также кажется, что мы — ее самые любимые герои.

Смена декораций в «кинобудке» происходит на сезонной основе: летом — очередь ценителей легендарного фруктового льда, осенью — толпы романтиков, нуждающихся в глотке горячего чая, зимой — отважные авантюристы, пронюхавшие о самодельном глинтвейне, который баба Нина разливает из-под полы. Ее память — живой архив, хранящий тысячи зарисовок из жизни односельчан. Глядя на ее морщинистые, проворные руки, я ловлю себя на мысли: сколько же поколений выросло на ее глазах? И тут меня осеняет: она работает здесь так давно, что наверняка помнит Анфису! Нет сомнений, что она застала ее короткое, но неимоверно яркое появление в округе.

— Баб Нин, это вам подарочек от Аллы Голицыной, — протягиваю коробку «Рафаэлло», которую Алла и Юлик столь предусмотрительно напичкали купюрами. — А это от меня и Августа.

Нина Михайловна разворачивает сверток и ахает. Август ездил на матч в Оренбург, а я подсуетилась, попросила его купить для бабы Нины пуховый платок. Задачу он выполнил на отлично: нашел палантин с узором из шариков мороженого и вафельных рожков.

— Ах, Вера, ну какие подарки!

— Самого крепкого вам здоровья, баб Нин! Чтобы продолжали радовать нас зимой и летом.

— Спасибо вам, дорогие мои!

— Это вам спасибо! Как праздновать будете?

— Дочь с зятьком из Москвы приедут, внуков привезут. Посидим по-домашнему.

— Это ли не лучшее решение? — улыбаюсь я и выдыхаю: как здорово, что близкие будут рядом.

— А как матушка-то твоя? Здорова? Совсем не появляется!

— Будет встречать грядущий год в Иваново, ей там хорошо. — Баба Нина кивает, поджав губы, жалеет меня. Спешу перевести тему: — Баб Нин, а вы с какого года в поселке живете?

— Так всю жизнь! В институте только когда училась, жила в общежитии в Нижнем Новгороде, а потом сразу вернулась. В будни на заводе трудилась, а по выходным в палатке приторговывала.

— А вы слыхали про девушку по имени Анфиса, которая жила тут в середине девяностых? Мне про нее в краеведческом музее рассказывали. Ее фамилия Ланина.

— Еще бы! У нас все старожилы ее добрым словом поминают. Давеча только за здравие бокал поднимали в клубе «Долголетие». Она же там стены расписывала — до сих пор краска не слезла!

— А вы не знаете, где она теперь?

— Все говорят, эмигрировала с ухажером своим, да только я не верю в эти россказни.

— И какая у вас теория?

— Вера, давай не будем в канун праздника былое ворошить…

— Баб Нин, я перерыла весь интернет и на уши поставила форум «Жди меня», стараясь разузнать хоть что-то о девушке. Анфиса Ланина — имя редкое, я сразу нашла детдом, из которого она выпустилась, съездила туда, пообщалась. Они сказали, что Анфиса души не чаяла в младших воспитанниках: приезжала, проводила мероприятия. Собиралась встать на ноги и оформить на кого-то из младших опекунство. Двадцать лет прошло, а сотрудники до сих пор считают ее родным человеком, да только сетуют, что связь с ней оборвалась летом девяносто пятого года. Мне, как и вам, кажется, что сказки про заграничную жизнь — это пыль, которую кто-то умело бросил в глаза обществу. А на самом деле, много лет назад Анфиса пропала без вести и никто ее не искал. Тогда у нее не было близких, которые бы взялись за поиски, а теперь у нее остались только мы — люди, в чьей памяти еще не угас огонь ее добродетели.

— Право, Вера, я испугалась, когда узнала, что твой сладкоежка — наследник особняка Голицыных. Меня бросило в дрожь от того, как идентично повторялись события, некогда уже происходившие на моих глазах. Но потом я присмотрелась к Августу: хороший мальчишка. Преданный, надежный, заботливый. Не стала я свой старческий нос совать в дела молодые. Только приглядывала за тобой, чтобы знать, что все хорошо.

— А что за история случилась на ваших глазах?

— Вера, Голицыны твои… Род-то хороший, дворянские крови, но в семье не без урода.

— Так, так, я слушаю.

— Лишь урывками я наблюдала короткие, но теплые этюды из быта Анфисы: всегда улыбчивая, светлая, жизнерадостная. Поселковые парнишки глаз с нее не сводили и не давали проходу. Но хитра была, лисица: знала, как грамотно крутить ухажерами и умела отбрить так, чтобы не только сердце не разбить, но и дружбу укрепить. Мужская половина поселка головы бы за нее сложила, причем что в те времена, что сейчас.

Но сердцу не прикажешь, и на горизонте нарисовались Голицыны. Оба! Папашка Августа твоего — я в этом году впервые за двадцать лет его увидела, не признала сразу — и его младший брат, Дима. Оба красавцы: знать, порода. Здесь-то и познакомились они с Анфисой в девяносто пятом: как увидали ее — рты пораскрывали. Бросились угощать, груди выпячивать, сорить деньгами. И ты знаешь, попала она в западню: младшенький был задирист, остер на язык, душа любой компании, а Денис, наоборот, скромный, спокойный. Тише воды, ниже травы, как говорится. Все мыкалась она, никак не выбирала… Думаю, не хотела вставать между братьями… Говорят, Дима в итоге добился ее, взял харизмой и напором. Да и по возрасту он ей был ближе, Денис-то сильно старше. Младший сразу увез за рубеж: отца-старика оставил, хозяйство бросил, а брата вычеркнул из жизни.

Да только в тот вечер, когда пара якобы покинула поселок, я видела всех троих: сначала Анфиса и Дима появились — без спешки, вещей, чемоданов. Закупились у меня, взяли по привычке вафли и лимонад. Обмолвились, что путь держат на карьер встречать закат. А то я и смотрю: пикниковая корзина виднеется на заднем сиденье, под стеклом плед в клеточку. Поехали на отцовской машине. Зуб даю, и в мыслях у них не было сматываться из поселка в тот вечер.

А как только темнеть начало — у палатки нарисовался Денис. Все крутился вокруг да около, разнюхивал информацию. Говорит: «Нет их давно, отцу машина нужна, волнуется». Ну я с дуру и сдала голубков с потрохами, сказала, что на карьере они, пикникуют. Тут он и дал по газам на своей иномарке, а я стала палатку закрывать. Не успела кассу закрыть, как сосед — возьмись из ниоткуда. Пузырь притащил и умоляет: «Жена из дому погнала, давай в ларьке разопьем». Пустила на свою голову, пригубили, а когда в глазах поплыло — стала его выпроваживать. Палатку кое-как заперла, и вдруг слышу визг тормозов, за ним негромкий шлепок и жалобный скулеж соседа. Побежала на помощь, глядь, а водителем оказался Денис. Высунулся из отцовской машины, ругается, матерится, а на помощь к соседу не выходит. Тут уж я на него набросилась: что ж он не человек, что ли, хоть и понятно, что стукнул не сильно, но неужели помочь встать нельзя? И то ли наваждение, то ли взаправду было: заглянула в окно, а вся футболка у него в крови.

Потом пару дней ни от Голицыных ни от Анфисы ни слуху ни духу, а позже поползла молва: молодые уехали, от отца с братом отреклись. Может, так все и было. Если действительно уехали подобру-поздорову, то и слава богу. Но если нет, то что-то ужасное произошло с голубками в ту ночь.

— А где Анфиса проживала?

— Так в доме дальних родственников. Ухаживала за старичками, пока те живы были, держала хозяйство. А как пенсионеров не стало — они друг за другом, с разницей в месяц, на тот свет отправились, — объявились все, кому они при жизни не были нужны. Со всех концов страны загребущие лапы потянулись: внуки, племянники, даже воскресший сын с поддельными документами от несуществующего первого брака. Анфиса в то время все больше у Голицыных ночевала, хотя кров кто только ей не предлагал в поселке.

— Баб Нин, а дом стоит еще?

— Конечно! Родственники разжились, пристройку из кирпича сделали, на первом этаже строительный магазин открыли.

— «Усадьба», что ли?

— Она!

Слова бабы Нины так и роятся в уме, пока я плетусь в СНТ по сугробам: ее версию я считаю неопровержимой. Аксиома, иначе не скажешь! Но как заставить остальных обратить внимание на факты? Быт селян устроен таким образом, что пока беда не постучится в двери, они будут делать вид, что ничего не происходит. «Моя хата с краю — ничего не знаю» — не поговорка, а инструкция по выживанию в наших окрестностях.

По пути домой набираю номер Седова, чтобы поздравить с наступающим, но вместо этого погружаюсь в детали расследования.

— Нет тела — нет дела, — выдыхает в трубку полковник. — Хватит чужие могилы ворошить. Свою бы голову берегла, дуреха! Я Анфису не знал, но наслышан. Поступил на службу в девяносто шестом, и мне сразу же передали архивные дела для разбора. Среди них было и ее ходатайство — целая папка. Она билась за выделение пустующего служебного помещения под школьный театр. Все инстанции прошла: собрала подписи жителей, составила смету на ремонт, даже техзаключение о состоянии электропроводки приложила. Бумаги были оформлены безупречно, но начальство велело замять прошение, да к тому же и след активистки к тому времени простыл. Все, Вера, с наступающим. Учись хорошо, зубри свой английский. Сплавлю вас всех за рубеж и чтоб глаза мои больше не видели.

Хоть картина и вырисовывается сама собой, а ее ужас очевиден, Седов все равно прав: слишком много времени прошло. Любые мои попытки приплести Голицына-старшего к делу об исчезновении брата и его возлюбленной обернутся против меня же самой. Его люди сотрут меня в порошок, и поминай как звали. Но все же: Анфиса, Дмитрий… а сколько еще безымянных судеб исковеркал Денис?

Добираюсь до дома, натягиваю на лицо улыбку, подкрашиваю глаза и принимаю волевое решение оставить тяжелые думы за порогом. Не хочу, чтобы что-то омрачило скучный и спокойный праздник, о котором так грезит Август. Он встречает меня в коридоре, обнимает, а я машинально проверяю засовы на дверях. Надеюсь, никто не ворвется сегодня в нашу обитель.

Настя под руку с Лёлей и в компании родителей прибывают на дачу за пару часов до боя курантов. Лёля тайком подсовывает под елку подарки для Юлика, а Настя вытаскивает из рюкзака коробку дорогущего французского шоколада, чтобы отвлечь любознательного непоседу. И у нее получается: не успевает лакомство приземлиться на стол — Август с Юликом выхватывают презент и вступают в сражение. Настя же одаривает меня фирменным взглядом: «Ладно, я умываю руки, сама разбирайся» — и идет на кухню за шампанским. Со мной Настя всегда холодно-вежлива, однако мне кажется, что с каждой новой встречей в ее глазах плещется все меньше ревности. Она видит, как Август поправляет спадающий с моего плеча пуловер, как его рука находит мою под столом, и отводит взгляд. Такое терпение требует особой силы, и мы с Августом, не сговариваясь, стараемся не выставлять нашу близость на показ. Я не знаю, есть ли что-то более трудное, чем заставить себя отпустить того, кого любишь. Настя это сделала, и ее поступок достоин уважения.

Про дружбу говорить рано, но мне вполне достаточно перемирия, построенного на противостоянии общему врагу.

За десять секунд до наступления Нового года мы замираем с фужерами в руках. Одного хрустального бокала в комплекте не хватает, и я на мгновение переношусь в тот день, когда узнала, откуда берет начало первородное зло. Гоню прочь мрачные мысли, чтобы, не дай бог, не перетащить эту тяжесть в Новый год. Август стоит позади, его руки обвивают мою талию, подбородок касается макушки. Я чувствую его тепло и мерный стук сердца, хочу, чтобы эти ощущения сопровождали меня по жизни.

Когда часы бьют полночь, он мягко разворачивает меня к себе. Весь шум — крики «ура», звон бокалов, музыка — становится фоном. В его глазах я вижу свет гирлянд, свое отражение и призрак возможного совместного счастья. Но между настоящим мигом и видением из будущего я ощущаю немыслимую дистанцию: прекрасное кажется слишком далеким. Я обнимаю Августа, притягиваю его поближе и загадываю желание: «Что бы ни стряслось, пусть мы всегда будем в силах найти дорогу друг к другу».

Взгляд Августа медленно скользит по мне, он не спеша наклоняется. Его губы сначала легко касаются моей переносицы: это едва ощутимое прикосновение заставляет меня трепетать. А затем он целует меня. Давление нарастает, меня пьянит чуть сладковатый вкус шампанского и затяжное погружение в пучину эмоций. Рука мягко скользит по моей щеке к затылку, слегка придерживает непослушные пряди. Поцелуи с Августом — мои самые любимые мгновения, они обладают свойством растягивать интервалы. Когда мы не вместе, я только и делаю, что подмечаю: жизнь утекает сквозь пальцы. Но стоит Августу показаться в поле зрения, как меняются законы восприятия времени. Мы переносимся в солнечное лето, когда длительность измерялась не часами, а насыщенностью впечатлений.

Когда он отрывается от меня, шум зимнего праздника с новой силой бьет по перепонкам. Мы набрасываем куртки, обматываемся шарфами и выскакиваем во двор: мальчишки затевают обстрел снежками, мы с Настей и Лёлей отбиваемся. Пальцы немеют от холода, мороз щиплет щеки, а глаза слезятся, но мне все равно: на губах теплится вкус жаркого лета.

Глава 19. Лучший год в моей жизни. Весна

Зима в этом году рано сдает позиции, уступая место сырой, бурлящей жизнью весне. Никогда не видела, чтобы снег сходил так рано: начало марта на дворе! По случаю оттепели и не самой мерзкой погоды, я выпросила у Августа право выбирать место для свидания в Международный женский день. С боем — наверняка заранее готовил мне сюрприз, а я испортила его мажорные планы, — но он согласился.

Жду Голицына на остановке возле универа, как вдруг ко мне подсаживается Демьян. Дёма Сенченко — староста нашей группы. Если бы мое обучение в вузе не было формальностью и я не надеялась со дня на день укатить с Августом в Штаты, я бы проявляла чуть больше социальной активности. А Дёма, наверняка, попытался бы навязаться мне в друзья. У нас много общего: оба старательны в учебе, оба из маленьких ПГТ — на тему чего с доброй иронией периодически подтрунивают однокурсники, — оба умеем жить по средствам и знаем цену простым вещам.

Дёма — неплохой парень, вот только законченный чистоплюй. А еще он слишком настырный — никак не хочет уважать дистанцию, которую я очертила. Окружающие прекрасно знают, что у меня есть вторая половинка. Многие уже знакомы с Августом — бывает, он забирает меня после пар, и его появление у корпуса никогда не проходит незамеченным. Он не просто ждет в своей броской машине, а всегда выходит, здоровается, уделяет моим приятелям минуту-другую. Этих коротких мгновений вполне достаточно, чтобы гламурные однокурсницы млели и распускали слюни, а потом провожали Голицына хищными взглядами. Август не то что самую скептичную неформалку с нашего факультета сумел очаровать — даже ректорша от него без ума! Врожденная харизма и великолепное воспитание, что я могу сказать. Меня в группе любят и завидуют по-доброму: понимают, что подобных «принцев» нужно разбирать щенками.

Дёма плюхается возле меня, не стесняясь, перекидывает руку через спинку скамейки и небрежно накрывает ладонью мое плечо.

— Хеллоу, Бесстыжева! Принц твой опаздывает? А еще говорят, «точность — вежливость королей».

Я тут же сбрасываю руку и вмазываю ему подзатыльник за наглость.

— Еще раз — и в глаз, Сенченко.

Он лишь посмеивается, не отодвигается.

— Ну ты и дикарка! Я ж по-дружески. Кстати, вообще не участвуешь в университетской жизни. Ни на одной тусовке так и не видел тебя. Пора бы высунуть клюв за пределы своей золотой клетки — весенний бал скоро. Благотворительность, все дела. Тебе полезно показать себя обществу.

— Не интересует, — скептически сообщаю я, косясь в сторону, откуда должен появиться Август.

— В смысле не интересует?! А как же помощь ближнему своему?

— Демьян, вас целый факультет. Справитесь с гуманитаркой для малоимущих и без меня.

— Под «ближним» я, вообще-то, подразумеваю себя, — хмурится Сенченко. — Как староста, я не могу явиться на вечер без достойной пары. Это же официальный прием — хозяину бала нужна леди под боком. Так что… — Он с важным видом достает из внутреннего кармана два изящных позолоченных билета и демонстративно помахивает ими перед моим носом. — Один для тебя, один для меня. Это престижно, Вера. И для общего блага полезно.

Я не могу сдержать улыбки, глядя на его серьезную мину. Меньше всего меня волнует появление на псевдосветском мероприятии.

— Ты в курсе, что мой парень — хоккеист? — мягко спрашиваю, наклоняясь к нему поближе, чтобы словесная угроза точно достигла сознания адресата. — Клюшкой давно не получал?

В этот самый момент к остановке с легким визгом шин подлетает «Мини Кантримен» и встает на аварийку. Окно со стороны пассажира опускается, и в проеме показывается невозмутимое, как всегда блаженное лицо Августа. Его взгляд скользит по мне, затем вопросительно осматривает Демьяна.

— Здорóва! — с ухмылкой бросает Голицын.

— И тебе не хворать, — вполне себе вежливо отвечает Демьян. Он ничуть не смущается, даже наоборот, оживляется и сует мне в руку один из билетов.

— Вера, это дружеский жест! Я староста, мне негоже идти на мероприятие одному! Подумай, обсуди со своим! Который он там из двенадцати месяцев?

— Август! — напоминаю ему уже в который раз.

— Как скажешь, — отмахивается он, поднимается и лукаво кивает Августу на прощание. — Увидимся на парах, Пыжева-Бесстыжева!

Я с раздражением швыряю рюкзак назад и шлепаюсь пятой точкой на пассажирское место.

— До чего бесцеремонный тип! — выдыхаю, глядя в лобовое стекло. — Словно границы для него не существуют.

Август плавно трогается с места, его профиль спокоен. Он не ревнует — в этом есть что-то почти царственное, уверенность человека, который доверяет своей половинке и знает себе цену.

— Куда он там тебя заманивает? — Август комично прищуривается. — Дай-ка посмотреть.

— Следи за дорогой, — брюзжу я.

Август останавливается на светофоре и выхватывает из моих рук позолоченную карточку. Внимательно изучает, переворачивает, проводит пальцем по тисненому логотипу университета

— Дело хорошее. Стоит сходить, — неожиданно заключает он, откладывая билет на торпеду.

— И ты туда же?

— Первый курс, Вера. — Его голос звучит мягко, с легкой, едва уловимой грустью. — Это уникальное время. Я вижу, как стремительно меняется твоя жизнь из-за меня. И я бесконечно благодарен тебе за этот выбор. Но прежде, чем ты окончательно примешь судьбоносное решение, я хочу, чтобы ты попробовала на вкус московскую жизнь, она не так плоха. Ты должна понимать, от чего отказываешься, если план с учебой в Штатах выгорит.

Алла убедила Августа, что визит в Миннесоту в июле — лишь короткое знакомство с кампусом. Поездка якобы продлится неделю и должна смотивировать его на учебу в зарубежном вузе. А меня берут за компанию, чтобы я могла поразмыслить о будущем. Именно акцент на короткий срок пребывания и стал решающим аргументом: иначе Август ни за что не согласился бы оставить маму. Седов, в свою очередь, гарантировал уладить формальности с Голицыным-старшим, сказал, что науськает того по-дружески. Август пока не знает истинного плана. Ему неизвестно, что мы подготовили операцию по переправлению несовершеннолетнего Юлика через границу, смене документов и полному погружению в жизнь Среднего Запада.

Обо всем этом мне и самой страшно думать. Если что-то пойдет не так, последствия могут быть фатальными для участников замысла. Обнадеживает только полковник, который уверен в силе своих связей и желает отдать долг дружбы деду Августа.

— А ты… пойдешь со мной на бал? — неуверенно спрашиваю я, прогоняя из головы тревожные мысли.

Он мягко улыбается.

— Какое в билете число указано?

— Конец апреля.

— Я еще буду в Сочи, — уныло проговаривает Август, сворачивая на шоссе. — Скорее всего мы дойдем до финала плей-офф. Но мне бы хотелось быть с тобой в этот вечер.

Я отворачиваюсь к окну. Может, Август и прав: если все получится, мы, вероятнее всего, покинем страну надолго. Возможно, стоит собрать копилку приятных воспоминаний о Родине. Я готовлюсь к переменам и эмиграции: сделала несколько душевных визитов к маме, убедилась, что она в надежных руках и не станет страдать из-за разлуки со мной. Седов пообещал, что найдет способ передавать нам весточки друг от друга, а через пару лет можно будет заговорить об организации очной встречи на нейтральной территории. Мама, естественно, ни о чем не знает, мы все держим в секрете, но она всегда мечтала побывать на курорте. Если я заработаю достаточно денег, мы сможем встретиться инкогнито где-нибудь в буферной зоне. Она прилетит по старым документам, а вот я уже буду щеголять с новым именем.

— Вера, расскажи мне, почему в праздник Восьмого марта ты выставила на карте точку, которая ведет в магазин строительных материалов в поселке? — недовольно вздыхает Август, выдергивая меня из мрачных дум.

— Во-первых, купим шпалеры для винограда. Твоя мама уже десять раз намекала, что хочет озеленить веранду. А во-вторых, проведем небольшое расследование.

— И мы не могли сделать это в любой другой день?

— Ну в какой, Август? У обоих завал по учебе, и это я молчу, что ты скоро на сборы отчалишь.

— Такая ты деловая. — Он игриво треплет мне волосы. Тонкие пряди наэлектризовываются и, подобно головам медузы-Горгоны, ползут вверх, демонстрируя мое негодование. — Никак не могу побаловать тебя радостями, от которых пищат все девчонки.

— Обещаю благоговеть от покупки стройматериалов.

— Ну Бесстыжева! А о каком расследовании идет речь?

— Я долго не знала, стоит ли соваться туда, но я выяснила, что дом, в котором располагается магазин «Усадьба», раньше принадлежал родственникам Анфисы. Именно там она жила в девяносто пятом. Почему-то хочется взглянуть на магазин другими глазами.

— А почему раньше не сказала?

— Не хотела, чтобы у тебя голова была занята лишними фактами. Не стоит тебе сейчас отвлекаться от поставленных целей.

— Это оскорбление? — начинает ржать он. — Хочешь сказать, мозг спортсмена не способен удержать в голове так много информации?

— Боюсь, твой мозг, как и твое расписание, должны быть переведены сейчас в режим жесткой оптимизации.

Август улыбается, берет меня за руку и вдавливает педаль газа в пол. Устремляет нас навстречу сомнительному приключению. Мне нравятся наши доверительные отношения, он никогда не ставит под сомнение мои идеи, вместо этого он расчетливо анализирует их, изучая, к каким последствиям задумки могут привести. Если проблем не обнаруживает, всегда помогает воплотить намерение в жизнь. Я никогда и ни от кого не получала большей поддержки.

Аккуратно уложив купленные шпалеры на крышу авто и закрепив их ремнями, Август обменивается с продавцом парой небрежных фраз о качестве древесины.

— Крепкая сосна, — уверенно заключает он, похлопав по одной из планок. — Долго прослужит.

Владелец магазина, мужчина лет сорока пяти с добродушным, уставшим лицом, на мгновение замирает, и уголки его губ трогает сдержанная усмешка.

— Лиственница, — мягко, почти извиняясь, поправляет он и вытирает руки о фартук. — Сосна для внутренних работ, а в земле сгниет быстро. А эта хоть сто лет простоит. Выбор правильный сделали.

В его голосе нет и тени высокомерия, только спокойная уверенность мастера, которому приятна похвала даже от дилетанта. Август, чуть смутившись, одобрительно кивает, и они заводят непринужденный разговор о плотности древесины, о пропитках, о том, что за качеством стоит ехать только сюда. Вижу, как владельцу льстит уважительный тон городского франта.

— Спасибо вам за труд, — встреваю, почуяв лазейку. — А то сейчас пришлось бы в Ногинск гнать за досками — удовольствие так себе, оценка ниже средней.

Мужчина усмехается, одобрительно поглядывая на наш загруженный автомобиль.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло. На отца внезапно свалилось наследство. Так мы и перебрались поближе к Москве в девяностые годы, — делится он воспоминаниями, обводя широким жестом территорию. — Получили здесь землю, какой-никакой дом и сразу принялись ремонтировать. А пока строительные работы велись, поняли: мотаться за каждой гайкой по области — настоящее разорение. Вот и открыли свою точку. Так, с нуля, по кирпичику.

— Наследство, — повторяю я с нарочитым, мечтательным вздохом. — Звучит как сказка. Кстати, я слышала, в этом доме когда-то жила местная знаменитость. Нам задали в универе подготовить материал для студенческой газеты. В свет выйдут статьи о людях, которые оставили след в истории, но сами при этом скрылись в тени. Девушку звали Анфиса Ланина. Нам в школе часто про нее рассказывали, надеялись, что когда вырастем, пойдем по ее стопам и будем поднимать на ноги поселок.

Владелец на мгновение замирает, его взгляд становится отстраненным. Видимо, мысленно бороздит просторы памяти.

— Анфиса, значит? — произносит он. В его голосе не слышится удивления. — Да, припоминаю! Она уехала почти сразу, как бумаги о наследстве вступили в силу. Даже вещи свои не забрала. Отец до сих пор чемодан с ее пожитками в кладовой держит. Все ждет, вдруг вернется: родная кровь, как-никак.

— Это очень… благородно с его стороны, — осторожно замечаю я, чувствуя, как учащается пульс.

— Да, папа у меня такой, — пожимает плечами мужчина, и в его простых словах слышится безмерная любовь. — Он и кров ей предлагал, думал, заживем сообща и работу. Я тогда пацаном был. Не срослось, как-то, она решила заграницу податься. Честно, не думаю, что Анфиса вспомнит когда-то про нас или свое скромное имущество. А если вам для статьи… могу показать, что осталось. Мало ли, какая безделушка поможет раскрыть «внутренний мир» благодетельницы.

— Ой, отличная идея! Это было бы здорово!

Хозяин кивает и ведет нас сквозь магазин к заднему двору. Далее мы попадаем в жилой дом и по узкому коридору проследуем к подсобке, заставленной ящиками и повидавшей виды утварью. Возле дальней стены под стопкой старых одеял стоит небольшой чемодан из искусственной кожи. Пыль лежит на нем ровным, нетронутым слоем.

— Вот он, изучайте. Я на точке буду, — говорит мужчина и выходит, оставляя нас наедине с прошлым.

Я приседаю, руки покрываются мурашками. Чувствую, что вот-вот прикоснусь к чужой истории. Август молча стоит рядом, его рука ложится мне на плечо. Опускаю кладь на бок и поднимаю крышку — наружу вырывается запах запылившегося постельного белья, которое некогда было безупречно отутюжено и сложено аккуратной стопкой.

Перебираю сокровища, нахожу два платья из легкого ситца с мелким цветочным узором: одно — голубое, другое — бледно-желтое. Ниже — шерстяной клетчатый платок, деревянный гребешок с выцветшей росписью и несколько вышитых салфеток, где петухи и цветы ярко очерчены крупными стежками. На самом дне — стопка книг в потрепанных переплетах: «Анна Каренина», сборник стихов Ахматовой, учебник по истории искусств. Целая жизнь хрупкой девушки уместилась в одном саквояже.

Между книг угадывается черный каркасный чехол. Август сразу тянется за ним: в свете лампочки Ильича возникает брутальный корпус и блестящий объектив. Импортный пленочный фотоаппарат, который наверняка было не достать в девяностых. Голицын осматривает технику как святыню, проводит пальцем по холодному металлу, находит заметную царапину на корпусе и хмурится. Потом его пальцы скользят к боковой защелке.

— Вер, — его голос звучит приглушенно, будто мы в библиотеке, — здесь есть пленка.

Он аккуратно открывает отсек. Внутри, на бобине, видна темная лента — я закрываю глаза, словно взглядом боюсь засветить драгоценную находку.

— Курок затвора ходит туго, значит, кассета использована до конца, — объясняет Август.

— Осторожно. Главное, ничего не повредить. Август, это же… это могут быть последние кадры из жизни Анфисы.

Он осторожно закрывает отсек, и его взгляд встречается с моим. В глазах то же самое осознание. Мы вертим в руках не просто вещь, мы нашли капсулу с остановившимся временем. Здесь, на этой пленке, законсервировано лето девяносто пятого года. Двадцать четыре кадра хранят в себе последний взгляд Анфисы на окружавший ее мир.

Глава 20. План-капкан

Мы договариваемся с владельцем магазина, что заберем чемодан. Уверяем, что хотим создать не просто статью, а сделать для студентов полное погружение в мир лирической героини. «Во имя науки», — согласовывает он нашу затею и, помимо обещания бережно хранить памятное имущество, просит оставить контакты.

Салон «Кодак» на окраине ближайшего крупного города встречает нас наглухо запертой дверью. Хотя, судя по табличке, до окончания работы еще целый час. Мы с Августом слышим, как внутри кто-то копошится, шаркает ногами, а еще присутствие незадачливого сотрудника выдает свет, льющийся сквозь замочную скважину. Не сдаемся, напористо стучим. Дверь нехотя отворяется.

Мужчина в выцветшем халате, кажется, искренне удивлен появлению на пороге его конторы живых клиентов. Он берет кассету с подчеркнутой осторожностью и обещает сделать все «по высшему разряду», хотя на стендах висят образцы фотографий с желтизной и размытыми контурами. Следующий час, который тянется как резина, мы сидим в напряжении: чтобы разрядить атмосферу, Август показывает мне мемы на телефоне и периодически щекочет.

Получаем долгожданный пакет. Конверт теплый, будто только из печки.

В машине Август включает максимальное освещение, а я с треском разрываю упаковку. На колени высыпается стопка снимков — несколько дублей каждого кадра, как мы и просили. Мы склоняемся над ними, отгородившись от внешнего мира тонированными стеклами, и перебираем картинки одну за другой.

Первые кадры — просто грядки: кусты клубники, ломящиеся под тяжестью собственного веса. В Подмосковье она поспевает к началу июля. Солнце яркое, листва сочная, почти изумрудная. Анфиса смогла передать вкус при помощи пленки.

Август медленно перебирает фотокарточки, листает их, как страницы в календаре. Вот уже не клубника, а колючие ветки крыжовника с крупными плодами-бусинами. А это значит, еще одна неделя лета пронеслась мимо объектива Анфисы. Следующий кадр — густая синева васильков на обочине полевой дороги, а за ней — ветка дикой малины с крупными ягодами. Сквозь пространство и время мы видим, как лето девяносто пятого года набирает силу, щедро одаривает обывателей плодами и обнимает солнечными лучами. В каждом кадре я узнаю родные окрестности, чувствую сочные запахи, ощущаю сладкое дуновение ветра.

Памятные изображения сменяют друг друга, и на снимках вырисовываются грозди черной смородины и ветки яблонь, плоды которых потихоньку наливаются румянцем.

— Уже середина августа, — шепчу я, а у самой глаза на мокром месте. — Во все эпохи время бежит неумолимо.

Больше всего я хочу узнать, что случилось с доброй девушкой, но раскрытие этой тайны необратимо приведет к краху иллюзии о ее светлом будущем, в которое все верили.

Голицын тихонько перекидывает через меня руку, хочет поделиться теплом. Он подтягивает меня все ближе и ближе и мягко целует в висок. Я знаю, что ему тоже тяжело: вот-вот на пленке проявится черный прожег, и эта бездушная пустота, вероятнее всего, носит имя его отца.

Чувствую внутри болезненный толчок и замираю.

Судя по всему, вторая половина августа. Вечер, карьер, длинные тени. На краю песчаного обрыва на пледе в черно-зеленую клетку стоит плетеная корзина с откидной крышкой. Из нее выглядывает бутылка тархуна и упаковка шоколадных вафель. Рядом — небрежно брошенная мужская рубашка и пара розовых сланцев с бабочками. Это один из тех пикников, о которых рассказывала баба Нина.

Я кладу снимок поверх стопки и медленно выдыхаю.

— Август. Мне нужно тебе кое в чем признаться. Я вытянула из Нины Михайловны немного информации в Новый год.

Он отрывает взгляд от фотографий. Его лицо — маска спокойствия, но я вижу, как напрягаются мышцы скул.

— Не пугай меня, — просит он сдержанно.

И я рассказываю всю историю, которую баба Нина нашептывала мне через окошко палатки, пока хлопья снега ложились на мои плечи и застилали глаза. Вещаю про двоих вечно соревнующихся братьев: Дмитрия и Дениса — задиристого младшего и тихого старшего. Про безграничное внимание, которым они одаривали Анфису. Про последний вечер неразлучных голубков — Фисы и «дорогого Д.» — и про то, чем он закончился: Денис вернулся в поселок на отцовской машине, а его футболка была в крови.

Август не перебивает. Он сидит неподвижно, глядя в лобовое стекло на проплывающие мимо огни. Когда я заканчиваю, в машине повисает давящая тишина.

— Где-то на уровне подсознания мы с тобой знали, что начало этой трагедии положил мой отец, — наконец произносит он. — Я привык думать, что окружающие в безопасности до тех пор, пока его руки смыкаются на моем горле. Но страшно представить, что будет, когда сцены насилия с моим участием перестанут удовлетворять его полностью. Больше всего я боюсь, что он возобновит прежние игры. Те, в которых однажды уже фигурировала чистая, неискушенная душа.

Август сжимает руль так, что костяшки пальцев белеют. Это не истерика и точно не нервный срыв. Это ярость. Вспышка гнева, которая случается так же редко, как снег в августе.

Он откидывается на спинку кресла, зажмуривается. Видно, как под тонкой кожей век бегают глазные яблоки. Я не трогаю его, досматриваю пленку в одиночку.

Меня сражает следующий кадр: стол, чернильное перо и крупным планом заснято положение документа с названием ООО «Театр-студия "Высшая Лига"». Внизу подпись и расшифровка: директор — Денис Юрьевич Голицын.

Анфиса запечатлела день покупки помещения новым владельцем. И в далеком девяносто пятом им оказывается Денис. Соединяю факты воедино: Ланина мечтала открыть актерские курсы, а Голицын учредил фирму и за немыслимые по тем временам деньги выкупил под это дело помещение. Школьный театр в поселке в середине девяностых — проект заведомо убыточный, и я уверена, Денис прекрасно это осознавал. Но он был готов на все, чтобы угодить любимой. Интересно, кому в итоге он сплавил это гиблое место?

Бегло кладу снимок под низ стопки, а сама уже изучаю следующий кадр — прототип современного селфи: на фоне кирпичного здания, ныне известного как магазин «Девятый», двое лиц крупным планом — Денис и Анфиса. Улыбаются. Стоят так плотно друг к другу, что щека касается щеки.

Что это значит? Одно фото сменяется другим, и глазам тут же открывается новый снимок: хрупкая женская ладонь, по центру лежит колечко с тонкими золотыми ободками. Наверху шесть мелких бриллиантов, собранных в маленький цветок: вероятно, мода тех лет — неброско, но с намеком на достаток. Но это же обручальное кольцо… Что-то не сходится. И меня вдруг осеняет: «дорогой Д.» — это не обязательно Дима. Это может быть и Денис.

Помогаю Августу собрать чемодан, работаю на автопилоте. Разум блокирует факт, что через пару часов самолет вылетит в сторону Сочи и на целый сезон плей-офф заберет у меня ненаглядного бойфренда. Складываем джинсы, футболки, термобелье. Я уже точно знаю, сколько носков положить, чтобы ему реже приходилось отвлекаться на стирку, и куда припрятать сладости, чтобы обеспечить сохранность стратегического запаса глюкозы.

Раньше я не имела привычки привязываться к людям. Зависимость от окружающих казалась мне непростительной уязвимостью, хитрой ловушкой. Но Август изменил все: мне жизненно необходимо ощущать его присутствие. Держать теплую руку, упиваться ароматом парфюма и смеяться над глупыми шутками. Его близость дарит мне парадоксальное чувство безопасности.

Какая же нелепая ирония: я вступила в сделку с тьмой, чтобы оградить его светлый мир от угрозы. Моя душа стала платой за его неприкосновенность. Теперь злой рок следует за мной по пятам, но когда я в обществе Августа, то чувствую, что меня окружают неприступные стены. Рядом с ним я всегда в безопасности, даже от последствий собственного выбора. Его отъезд — это не временное неудобство, а настоящее нарушение гармонии в моей природе.

Август удаляется сделать звонок и возвращается в комнату уже одетый, собранный. Он видит сложенный чемодан и мои руки, теребящие молнию на толстовке.

— Я позвоню, как только приземлюсь, — обнимает меня, подтягивает ближе. — Вера, время пролетит быстрее, если окунешься в студенческую жизнь. Сходи на мероприятие с друзьями, развейся.

— Они мне не друзья. Временные одногруппники, — сопротивляюсь я.

Август вздыхает, но не настаивает. Он не говорит «не грусти», знает, что это бесполезно. Вместо этого он обнимает меня так, будто хочет впечатать мой силуэт в свою мышечную память. Я слышу стук его сердца, чувствую тепло: наступает время для прощального поцелуя.

Как только Август ступает за порог своей московской квартиры, я пакую рюкзак и отправляюсь в поселок. Без Голицына столичная жизнь мне не мила.

С начала весны Алла с Юликом перебрались жить обратно на дачу: там воздух посвежее, да и ремонт не терпит отлагательств. Весь свой гонорар Август тратит на то, чтобы во время его отсутствия у мамы была помощница по хозяйству. Надежный компаньон, который присмотрит за мелким в случае, если я вовремя не окажусь поблизости, а Алла снова запрется в комнате и начнет погружение на дно. Несчастный брак и невозможность обеспечить безопасное будущее для сыновей тянут ее в хмельную пучину.

Пока Алла отчужденно готовит еду или гладит одежду, я прокручиваю в голове каждую шестеренку нашего плана. Ее взгляд всегда где-то там, за океаном, прощупывает призрачную тропу к счастью. Но я вижу в ее глазах тихую капитуляцию: она не верит в успешный исход операции, хоть и тщательно потрудилась над каждой деталью. У всех по два паспорта: в один вклеены американские визы, другой нужен для мнимого полета в Турцию. Наличка разменяна мелкими купюрами и хранится в потайных отделениях нескольких дорожных сумок. А в случае, если нам не сразу одобрят страховку, запасов медикаментов для Августа хватит на целый квартал.

Чем ближе дата отъезда, тем прозрачнее становится ее лицо. Губы теряют цвет, глаза тускнеют. Она не говорит об этом вслух, но я знаю: ее терзает страх. Если Денис разоблачит замысел, он навсегда заберет у нее младшего сына. А гнев, который обрушится на Августа, страшно даже вообразить.

О «деле» мы с Аллой почти не говорим, все нити координирует Седов. Насколько я поняла, он не стал ей рассказывать о моем «горе-контракте». Он лишь заверил, что нашел к Денису подход и может держать его на коротком поводке до дня вылета. Ложь настолько многослойна, что я уже начинаю путаться.

Первый сценарий для Августа и Юлика: мы летим в Турцию в семейный отпуск. Отец после длительной заграничной командировки хочет вывезти родных в свет, меня тоже приглашает. Невинная неделя у моря. Август в шоке от этого мероприятия, Юлик — тоже. Но слово Голицына-старшего — закон.

Второй сценарий для Дениса: семейный отпуск — это чистой воды постанова, чтобы собрать с меня должок. Он ожидает, что в президентском номере отеля я произведу с ним расчет — стану его собственностью. Трофеем. Эта слабость великого и ужасного господина — главная приманка и наш самый серьезный рычаг.

Третий сценарий — реальность, известная только нам с Седовым и Аллой: никто не полетит в Турцию. Никто не сядет в тот самолет. Наш билет в один конец — в новый свет.

И вот, как мы это исполним: эпизод первый — одна счастливая семья прибывает в международный аэропорт. Денис, Алла, Август, Юлик и я. Заполненный ненужным барахлом увесистый багаж будет сдан на погрузочные ленты. В ручной клади только самое необходимое, документы с визами и деньги. У всех на руках посадочные талоны на рейс в Анталью и пустой паспорт.

Эпизод второй: паспортный контроль. Здесь мы с Аллой будем вынуждены работать над расстановкой фигур. Нам с Августом важно пройти к дальней будке, чтобы Голицын-старший не услышал мое настоящее имя и не имел возможности заглянуть в паспорт. Мы проходим в зону вылета и ждем остальных по ту сторону барьера. Денис, Алла и Юлик должны попасть к офицеру чуть с опозданием. Седов обо всем договорится со своими людьми в пограничной службе.

Эпизод третий: разделение. Денис, Алла и Юлик успешно проходят погранконтроль, но как только Голицын-старший касается турникета, к нему вежливо обращаются двое в форме. Они приглашают его пройти в служебное помещение для дополнительной проверки документов. Это стандартная процедура в рамках межведомственного соглашения — задержание выглядит как случайная выборочная проверка. Дениса уводят в изолированный кабинет Службы авиационной безопасности, а мы действуем без промедлений.

У нас считанные минуты, пока его будут «проверять», задавая уточняющие вопросы и сверяя данные по базам. Его телефон окажется в специальном боксе, так что он не сможет отзвониться своим людям.

Пока Денис будет находиться в кабинете, к Алле, Августу, Юлику и ко мне подойдет женщина в униформе авиакомпании. Она вежливо сообщит, что нас приглашают в зал для вип-клиентов. Всех проведут к служебному выходу, куда будет подан армейский микроавтобус. За рулем будет сам Седов. Никакого рейса в Анталью: военный транспорт въедет на охраняемую территорию аэродрома для бизнес-авиации. Нас будет ждать не терминал, а бетонная полоса и ангар с частным самолетом — заправленным и готовым к перелету через океан.

После ряда пересадок с дозаправками конечная цель — город Миннеаполис на берегу Миссисипи. Там нас встретят люди из программы защиты свидетелей. Мы получим новые имена, местные социальные номера и временный патронаж спецслужб. Высшие чины, которые имеют влияние на работу программы защиты, — именитые выходцы из СССР, а по совместительству верные товарищи Седова. Им отойдут все средства, которые Алла сумела вывести на счета номинальных держателей в обход мужа.

Август будет в ужасе, у него, скорее всего, упадет сахар, но на этот случай мы с лихвой запаслись медикаментами. Он-то думает, что в Миннесоту мы должны поехать в середине лета, причем с согласия отца и всего на неделю — ознакомиться с кампусом. Он верит, что, если мы оба захотим там остаться, у нас впереди месяцы подготовки, честных переговоров и легального оформления.

Но честных переговоров с Денисом Голицыным не существует. С ним возможен только обман, подлог и побег. Да и нет у меня в запасе целого лета.

Глава 21. Одна ошибка

На смену марту нехотя приходит апрель. Месяцы тянутся мучительно долго: я переписываю конспекты лекций, беру на дом дополнительные задания и, надо признать, здорово преуспеваю в учебе. Но время будто застыло, ничто не помогает поставить разлуку на перемотку. После пар наведываюсь в гости к Алле, от нечего делать вычищаю каждый уголок, пересаживаю цветы на веранде. Чтобы развлечься, придумываю себе задачи-квесты: прочитать пятьдесят страниц, разобраться со сломанным механизмом в часах с кукушкой, заполнить рецептами поваренную книгу.

Я так невыносимо скучаю по Августу, что даже решаюсь на крайние меры: принимаю приглашение Демьяна совместно посетить благотворительный бал. Идея разнообразить быт студенческой жизнью уже не кажется такой уж абсурдной — глядишь, и правда, время пойдет быстрее.

Как только расправляюсь с домашкой и бытовыми делами в особняке Голицыных, выныриваю на улицу. На сегодня у меня большие планы: нужно посетить рынок и попытаться раздобыть вечернее платье.

— Верунь, куда собралась? — кричит мне Алла из дверного проема. — Когда ждать?

С тех пор как мы с Августом вместе, домашнее тепло Аллы периодически изливается и на меня. Вижу, как ей хочется окружить меня заботой, но она держит себя в руках: я не ее дочь и давно не ребенок. Что до меня, то, не избалованная материнской лаской, я лишь рада чувствовать себя кому-то нужной. Выходит, все в плюсе.

— Я только на рынок сбегаю и сразу обратно!

— Что покупать собралась? Я все через доставку заказала!

— Мне нужно платье для университетского мероприятия.

— С рынка? — Алла комично крякает, и из ее рук выпадает кухонное полотенце. — Ну-ка зайди обратно в дом.

Начинаются суматошные сборы, Алла упаковывает Юлика и объявляет, что мы едем на шопинг.

Через пару часов мы уже бороздим лабиринты бутиков премиум-класса на окраине Москвы. Это какое-то многоуровневое царство стекла и света! Мне чудится, что воздух пахнет не только дезинфекцией и ароматами кофе по завышенным ценам, но и деньгами. Алла, за этот год привыкшая рассчитывать бюджет, изучает скидочные купоны. Все деньги, которые удается раздобыть, «отмывая» средства, которые Денис выделяет на ремонт, она переводит в валюту и откладывает подальше. Готовит подушку безопасности. Алла сама-то давно не одевалась в дорогих магазинах: себе и Юлику она берет практичные вещи по скидкам в масс-маркете, но для меня вдруг жаждет лоска. Как будто хочет одним красивым платьем компенсировать мне лишения из прошлой жизни. Юлик, которого вытащили из-за компьютера, ковыляет за нами, изображая пленного спартанца.

— Смотрите! — Он указывает на манекен в бахроме и коже. — Вера, если наденешь это на бал, с тебя точно никто глаз не спустит. Настоящая ковбойка будешь!

— Ага, Юлик, спасибо! — журю я его сквозь смех. — А то мало меня «деревенщиной» дразнят.

— Вера, не слушай его. Идемте сюда, тут дополнительный процент на коктейльные платья!

Примерочная становится моей импровизационной площадкой, а Юлик с Аллой — строгой, но ценящей качественный юмор аудиторией. Натягиваю очередное платье — в облипку и цвета ядовитого лайма, Юлик начинает жмуриться, как от яркого света.

— Ну что еще? — спрашиваю, выпуская импровизированный пар через нос.

— Ничего, — отмахивается он и надевает лучезарную улыбку. — Просто вспомнил, как мы с мамой клопов из малины вытаскивали. А так очень славный образ. Для мероприятия на тему защиты окружающей среды — самое то.

Алла мягко заталкивает меня обратно в гардероб и задвигает шторы. Следующий наряд на очереди — бледно-розовый «тюльпан» с оборками на плечах.

— Мило, очень женственно, — говорит Алла, поправляя складки, хотя ее взгляд кричит: «Сними это немедленно!»

— По-моему, это платье ждет, когда его купит женщина, которая вылезает из торта, — комментирует Юлик, набивая щеки мармеладом.

— А этому ты где нахватался? — хором изумляемся мы.

Я хохочу до слез, примеряя пятое, шестое, седьмое одеяние. Юлик все более умело изображает фэшн-критика, а Алла то помогает мне зашнуровать корсет, то сокрушается, приступая к спасательной операции по извлечению меня из челюстей неподдающейся молнии.

И наконец, происходит чудо!

Не списывая со счетов сектор с вывеской «брак», Алла изучает вешалки и вдруг извлекает бархатное темно-синее платье с укороченной юбкой. Оно напоминает мне безоблачное ночное небо в августе. А его свод усеян падающими звездами. Бархат такой нежный на ощупь, что я не перестаю мусолить юбку в руках. Безупречный крой, изящная отделка. Правда, кто-то из обладательниц пышных форм явно польстил себе, когда пытался втиснуться в этот наряд. Молния сзади не просто расходится — ее вырвали «с корнем».

— Ерунда, починим! Надевай! — командует Алла, и в ее голосе звучат нотки азарта.

Когда я выхожу к зеркалам, в примерочной воцаряется тишина. Даже Юлик перестает жевать. Алла медленно обходит меня кругом, поправляет ткань на плече.

— Берем, — тихо говорит она. — А украшения я тебе из своих подберу.

Я хочу возмутиться. Ну как берем? Дорого же! Опускаю глаза на бирку в поисках ценника и предполагаю, что даже с учетом всех возможных скидок платье окажется нам не по карману.

Но кассир приятно удивляет: на клубной карте Аллы обнаруживается какой-то волшебный накопительный бонус, и мы получаем наряд почти по человеческой стоимости! Уверена, примеряя в лучшем случае вологодские кружева на нашем рынке, меня ободрали бы ровно на такую же сумму. Только там не было бы бархатных банкеток в примерочной, а я бы стояла босыми ногами на грязной картонке.

— Спасибо, — кротко приобнимаю я Аллу. В ответ она начинает сиять.

Я не сомневаюсь, что воспоминание об этом дне запишется на подкорку и будет всплывать в голове всякий раз, когда мир покажется слишком холодным.

Мы обедаем на фуд-корте, таскаем с Юликом друг у друга картошку и болтаем на перебой. Материнское тепло, которое дарит Алла, смешивается с легким безумием выходного дня в компании названого брата. Спектр эмоций, которые я испытываю, греет меня куда сильнее, чем лучи весеннего солнца. Я чувствую себя частью семьи. И в этом главное сокровище.

Недоброе чувство одолевает меня еще на мраморной лестнице отеля, в котором университетские активисты арендовали помещение для банкета. Знаю ведь, что нахожусь не на своем месте: сейчас бы снять все эти жемчуга, накинуть толстовку да прыгнуть на электричку до поселка. Конец апреля, погода великолепная — самое время набрать у бабы Нины мороженого и разыскать на участке Голицыных Юлика. Он наверняка уже построил шалаш, в котором проводит все свободное время. Нырнуть бы в его домик из веток, угостить эскимо и всласть обляпаться шоколадом на пару, а не вот это все. Но я покорно тащусь в актовый зал.

Нарядный танцпол озарен светом хрустальных люстр, звуки классического струнного квартета радуют слух, а вот непрекращающийся звон бокалов кажется неуместной партией в сложившейся симфонии. Тосты льются рекой, бутылки шампанского исчезают из ведер со льдом одна за другой. В воздухе, смешиваясь с разнообразными духами, висит сладковатый запах алкоголя.

Я вижу, как лицо Демьяна меняется, когда он встречается со мной глазами. Все его привычные ужимки сходят на нет, во взгляде сверкает истинное изумление. Он замирает в двух шагах от меня и не находит слов. Молча и пристально он изучает мой образ: от носков туфель, купленных на «Авито», до темно-синего банта, который я с таким трудом закрепила на коротких волосах. Демьян выглядит не грозным старостой, а растерянным мальчишкой, которого поймали за просмотром похотливого журнала.

— Бесстыжева… — обретает он наконец дар речи. — Вера, ну ты просто превзошла себя!

Он берет мою руку осторожно, кончиками пальцев, и на мгновение задерживает в своей, прежде чем поднести к губам и поцеловать.

Я отдергиваю кисть и брезгливо вытираю ее о юбку со словами:

— Знаешь, где эти пальчики только что побывали?

Демьян почему-то решает, что я с ним флиртую:

— Дай-ка поразмыслить… Они скользили вглубь запретного сада? Касались бутона нежной розы?

— Ну какой же ты идиот! — подавляю неприятный спазм, ощущаю, будто проглотила слизня. — А вот и не угадал! Я чесала попу бездомной собаке.

Мозг Демьяна, настроенный на волну галантного флирта, не сразу декодирует шутку, а помешательство на почве чистоты берет свое. Он непроизвольно отшатывается, его взгляд, еще секунду назад томный и уверенный, теперь мечется по мне с мольбой в глазах. Хочет, чтобы я забрала слова обратно. Тыльной стороной ладони он немедленно проводит по губам.

— Ладно-ладно, шучу. Не истери, — выпаливаю я. Спешу успокоить, пока у него не случился припадок.

Он берет меня под руку и ведет вглубь зала, на нас концентрируется внимание шушукающихся сокурсниц. Кто-то даже снимает наше появление на камеру. Хорошо, что Август сам настоял на мероприятии, иначе я бы волновалась за снимки и чувствовала себя неловко.

Слышу шквал восторженных криков: девчонки с факультета — Аня, Лера, Катя — окружают нас с визгом, похожим на разноголосый гвалт чаек.

— Вера! Божечки! — Аня хватает меня за запястье, разглядывая браслет. — Винтаж, что ли?!

— И платье! — Лера даже не трогает его, лишь водит ладонью в сантиметре от бархата. — Ты в нем… ну космос просто.

Катя, самая язвительная и остроумная, скрещивает руки на груди и смотрит на меня с преувеличенной серьезностью.

— Так, все! Я устала завидовать! Ты говорила, у Августа есть брат? Можешь нас познакомить?

— Кать, ему до тебя еще расти и расти, — улыбаюсь я, а самой на секунду становится грустно. Однажды ведь Юлик и правда вырастет. Не будет таскаться за мной по пятам, звать играть в настолки. Так хочется, чтобы он остался мелким навсегда. — Слушайте, девчонки, вот же у нас староста неприкаянный. Забирайте!

Девушки понуро поджимают губы.

— Да он нищеброд, — шутливо толкает Демьяна в бок Катя.

Барышни весело заливаются, а Сенченко замирает. Привычная самоуверенность внезапно сходит с лица, обнажая уязвимость. От едких слов его броня будто дает трещину, а на поверхность проступает незажившая некогда обида. Он бледнеет, уголки губ мелко подрагивают.

— Ненадолго, — цедит он.

Смотрю на девиц с укоризной. Прекрасно понимаю, что чувствует Дёма, не ясно только одно: как он до сих пор не научился пропускать мимо ушей подобные глупые выпады.

— Знаете. — Слова вырываются из моих уст против воли. Обычно я предпочитаю держаться в тени. — Все мы почему-то измеряем счастье деньгами, в то время как настоящие сокровища — здесь. — Я слегка постукиваю пальцем по виску, намекая сокурсницам на существование интеллекта. — Деньги приходят и уходят, а ум и доброе сердце — это капитал, который не промотать.

Перевожу взгляд на Демьяна, дарю ему теплую улыбку поддержки. Он же, вместо моих дружеских жестов, распознает некое окно «возможностей».

— Отлично, Вера, тогда давай, как договаривались: с меня билет, с тебя балет, — грубая рука с неуместным напором скользит по моей талии. Движение не приятельское, а вызывающее.

— Я не танцую, — отрезаю с шипением. Не могу даже представить, что буду кружиться с кем-то, кроме Августа.

— Да чего ты такая напряженная? — криво усмехается Дёма. — Сейчас помогу тебе расслабиться!

К нам как раз подходит официант с подносом, уставленным узкими фужерами. Демьян берет столько бокалов, сколько может удержать в двух руках. Раздает девчонкам, а один протягивает мне.

Отвожу его руку.

— Не переношу алкоголь.

— Не танцует, не пьет. М-да, Бесстыжева, совсем свою фамилию не оправдываешь. Что бы сказали твои предки!

— А они прямо сейчас с нами! Шепчутся в моей голове! — Голос падает до таинственного шепота, я сужаю глаза в щелочки и чуть наклоняюсь, будто делюсь страшной тайной. — Советуют прокусить тебе шею и высосать кровь!

Напрягаю кисти, превращаю их в две когтистые лапы и в шутку атакую Демьяна. Тот даже не смеется, вот болван. Только оборачивается по сторонам, проверяя, не смотрят ли на нас косо. Август бы сразу выкупил прикол и погнался бы за мной. А больше всего мне нравится в Голицыне, что ему абсолютно плевать, осуждают ли нас со стороны: он всегда не прочь подурачиться.

Время тянется как резина, а в голове сгустился кисель. Одногруппники трансформируются в размытые, хаотичные пятна, ну хоть Демьян трезвый. И как всегда назойливый: подносит мне очередной стакан — в нем что-то красное и вязкое: то ли морс, то ли гранатовый сок. Я цежу эту жижу, чтобы занять руки и чтобы он отстал.

Скука перерастает в физическую тяжесть. Сначала слабеют колени. Потом в висках начинает тихо стучать, а зал медленно вращается по часовой стрелке. Я вспоминаю, что почти ничего не ела — рассчитывала на светский ужин, а на столе лишь холодные канапе.

Мне нужен воздух. Срочно. Сейчас!

Поднимаюсь из-за стола слишком резко, это становится фатальной ошибкой: голова сразу идет кругом. Ноги не слушаются. Держась за спинки стульев, я кое-как бреду к выходу. Лестница превращается в эскалатор и плывет вниз перед глазами. Кто-то хватает меня за руку выше локтя.

— Бесстыжева, все-таки наклюкалась? — Голос Леры неестественно громкий. — А строила из себя недотрогу! Проводить в уборную?

— Нет, — бормочу я и вырываюсь. Не охота, чтобы меня нянчили и видели слабой. — Сейчас вызову такси.

— Спущусь с тобой вниз, идем.

— Лер, не надо, отдыхай. Мне просто нужен воздух.

— Напишешь, как домой доедешь?!

— Угу.

Наконец удается отделаться от непрошеной компании, а тем временем ступени сливаются в мраморную гладь. Я все еще надеюсь самостоятельно преодолеть спуск: кое-как справляюсь с парой пролетов, а на третьем спотыкаюсь и падаю на колени. Чьи-то неуверенные руки отрывают меня от земли, обнимают за талию. Я пытаюсь связать хоть два слова, хочу спросить, кто со мной, но язык не поворачивается, а перед глазами то темнеет, то вспыхивает яркая полоса.

Меня ведут, придерживая под локоть, вдоль длинного коридора с мягким ковром. Я уже почти ничего не чувствую. Последнее, что слышу, — скольжение пластиковой карты по магнитному замку и продолжительный сигнал. Сознание отключается, меня словно поглощает черная дыра.

Открываю глаза, пытаюсь сообразить, откуда исходит робкий, непрекращающийся стук. В голове туман и тупая, пульсирующая боль. Медленно фокусирую взгляд на незнакомом потолке с матовым плафоном. Где я? Сердце начинает колотиться сильнее.

Стук повторяется — ненавязчивый, почти вежливый. Я пытаюсь подняться, с плеч сползает простыня. Прохладная струйка воздуха касается кожи, и я с ужасом осознаю, что под тканью я совершенно обнажена. Паника, острая и тошнотворная, сжимает горло. Вчерашний вечер обрывается на моменте падения с лестницы. Дальше — провал в памяти.

— Здравствуйте… Извините за беспокойство! — Женский голос за дверью пропитан тревогой. — У нас выселение в двенадцать. Нам нужно подготовить номер для следующих гостей.

Я не могу ответить, связки не подчиняются. Голосов в коридоре становится больше, происходит тихий щелчок.

На пороге замирают две женщины. Одна — в строгом костюме, вероятно, администратор. Другая — в синей униформе горничной. Их взволнованные взгляды скользят по моему лицу, по простыне и по хаосу в комнате.

— У вас все в порядке? Может, врача позвать? — мягко интересуется администратор.

— Прошу прощения, — наконец выдавливаю я, мой голос звучит хрипло и неузнаваемо. — Я… я сейчас.

Они понимающе кивают, пятятся и осторожно затворяют дверь.

Одиночество, в котором меня оставляют, не приносит облегчения, мое состояние близко к истерике. Держусь, стараюсь не поддаваться эмоциям. Надо действовать: оглядываю комнату, ищу свои вещи. Колготки, словно сброшенная змеиная кожа, висят на спинке кресла. Бюстгальтер пристроился на подоконнике. А мое новенькое бархатное платье скомкано и небрежно валяется на полу. Почему-то именно эта картина меня добивает: слезы начинают струиться по щекам, я закрываю рот руками, чтобы по ту сторону двери не были слышны всхлипы. Боль, стыд и острая жалость к самой себе накатывают волной. Я бережно поднимаю наряд, расправляю складки. Это платье, подаренное с такой любовью, купленное с таким трудом, — мой личный символ счастья. Никому не позволю его растоптать. Последним нахожу телефон: заряд еще держится. Есть пропущенные звонки от Августа и Аллы, а еще сообщение от неизвестного номера.

Трясущимися руками открываю послание. Внутри — длинная ссылка, текст и снимок экрана: вижу на нем чей-то облачный альбом. Кадры настолько миниатюрные, что без увеличения не разобрать. Подношу дисплей ближе к глазам, и тут сердце замирает. Пальцы немеют, а телефон начинает казаться настолько тяжелым, будто его отлили из чугуна.

На снимках я узнаю себя — беспомощную и абсолютно обнаженную, спящую на груди незнакомого юноши. Его лица не видно, в кадре лишь торс, покрытый моим почти бездыханным телом, словно тогой. Мышцы чужака рыхловатые, кожа белесая и лишенная жизни. Там, где у Августа проступает жесткий рельеф, у этого человека красуются лишь неприглядные складки. Это тело делится первой зацепкой: у человека напрочь отсутствует любовь к спорту или уважение к самому себе.

Горячие, соленые струи заливают щеки, я сдавленно всхлипываю и стараюсь не забывать делать хотя бы крошечные глотки воздуха. Мне больно от страха перед неизвестностью, от унижения и беспомощности. Кто был здесь вчера? Что они со мной сделали?

На меня накатывает ужас и отвращение. Начинаю думать об Августе: что он почувствует, когда узнает?

Ссылку открывать страшно, так что я протираю глаза пододеяльником и перехожу к тексту. Он суховат, в нем нет ни угроз, ни восклицаний:

«Чтобы файлы не попали в руки твоему мажору, соберешь сегодня пятьсот тысяч рублей наличными. В полночь привезешь пакет к конечной остановке трамваев в Медведково. Будешь у дороги, пока не подъедет тонированная девятка без номеров и не приоткроет заднее окно. Пакет с деньгами засунешь внутрь, а после мы квиты: фотографии будут удалены со всех серверов. Вовлечешь полицию или устроишь облаву — пожалеешь. Мне сидеть не впервые, поболтаюсь за решеткой годок-другой да и выпустят по УДО. А вот твои снимки облетят интернет.

Кожа моих глаз настолько воспалена, что я уже не могу прикасаться к ней, даю слезам литься беспрепятственно. Остановить истерику помогает звонок, на экране мерцает номер Аллы.

— Алло, Вера? — Ее голос, ровный, спокойный. — Ты что-то запропастилась. Хорошо погуляли?

Я не могу выговорить ни слова, только всхлипываю в трубку.

— Вера? Верунь, что стряслось? Где ты? — Ее тон мгновенно меняется, становится твердым и собранным.

— Я… я не знаю, в номере, — срывается у меня шепотом. — Гостиница какая-то, видимо, то место, где проходил бал. Меня просят уйти, выселение.

— Ты цела?

— Я только пришла в себя, ничего не помню и не понимаю. Голова болит.

— Дыши. Слушай меня внимательно. — Она обращается вкрадчиво, нежно. — Отель, значит? В комнате есть проводной телефон? Позвони на ресепшен, попроси продлить номер еще на пару часов, а после скинь мне геолокацию. Я приеду и все улажу. Никуда не выходи, слышишь? Я одеваюсь, пробок сейчас нет, я быстро. Все хорошо, моя девочка.

Ее слова не снимают тревогу, но становятся для надежным фундаментом: во всем этом ужасе я не одна.

Белоснежные стены тихого, пахнущего чистотой кабинета частной клиники немного успокаивают. Я сижу на кушетке, завернутая в хлопковый халат, и трясусь. Врач — женщина лет сорока пяти с усталым, но добрым лицом — только что закончила осмотр и садится за компьютер.

— Никаких повреждений, все чистенько, — сразу говорит она, чтобы рассеять мои страхи. — Я не вижу следов какого-либо контакта. Анализы будут готовы через пару дней, и я вам отзвонюсь, чтобы сделать трактовку.

Воздух, который я неосознанно задерживала, наконец вырывается наружу вместе с облегченным возгласом.

Алла встречает на выходе из приемной, обнимает, прижимает к себе. Ее губы касаются моей макушки. Фотографии, сделанные аферистом, я переслала ей, как только мы встретились в отеле. А затем я по минутам расписала все, что помню о прошлом вечере.

— Все позади, все хорошо, — заверяет меня она. — Поехали к нам, отдохнешь, наберешься сил. А я тем временем встречусь с Седовым, наведу справки, как скорейшим образом наказать вымогателя.

Я качаю головой, слова, которые я так тщательно подбирала, превращаются в комок колючей проволоки, застрявшей у меня в горле. Нечем дышать.

— Вы не должны тратить на меня время, — наконец выдавливаю. — Я сама нарвалась… Не досмотрела. Позволила превратить себя в товар… — Голос срывается. — Мне и разгребать. Это только моя проблема.

— Вера, ты семья, так что это наша «проблема». Да и вообще. — Она вдруг с озорством улыбается. — Ситуацию и проблемой-то не назовешь: тут главное — что ты цела, а воришка-то — явно дилетант. Не знает, на кого нарвался! Я всю жизнь существую бок о бок с исчадием ада, уж с мелким паразитом разберусь.

Забираемся в машину, я сворачиваюсь калачиком на пассажирском сиденье и молчу до самого МКАДа. Скорее на дачу. За окном мелькают уже знакомые пригородные пейзажи. В колонках играет легкая, умиротворяющая музыка, а я все тереблю край юбки.

— Алла, — мой голос звучит хрипло и неестественно, — я бы никогда не предала Августа.

— Я знаю, Верунь, тебе ничего не нужно объяснять.

— Состояние, в котором я оказалась… — продолжаю оправдываться. — Я… я не брала в рот ни капли! И я… — Мне не хватает воздуха. — Даже если бы мне угрожали дулом пистолета, я бы не поступила так с Августом.

— Девочка, дорогая, я знаю. Ваши чувства видны невооруженным глазом, тут слова не нужны. Я безумно счастлива, что вы есть друг у друга.

Оставшуюся часть пути я пребываю в прерывистом сне. Мне чудится бал: меня снова оглушает музыка, слепят прожекторы. В толпе мелькают расплывчатые лица, среди которых я различаю Демьяна. Он стоит слишком близко, его глаза сосредоточенные и холодные. Он протягивает мне один невкусный прохладительный напиток за другим, а я от скуки то и дело касаюсь жидкости губами. Даже во сне я ощущаю горько-сладкие нотки. Вкус не кажется отвратительным, но на языке остается подобие пленки. Меня резко мутит, я хочу проснуться, распахнуть глаза: неужели именно он что-то мне подмешал?

Глава 22. Несуществующее расследование

Август возвращается в Москву через три недели после инцидента. Мы с Аллой договариваемся ни о чем ему не рассказывать, тем более полиция раскрыла дело в считанные часы.

Знакомый Седова запросил в отеле записи видеокамер, на них мы увидели незнакомца: долговязого парнишку в неуместном смокинге. Я думала, меня будет трясти, когда на экране монитора появится физиономия обидчика, но этого не случилось. Наоборот, я прыснула со смеху, когда перед глазами предстал образ «злодея». Горе-грабитель путался в собственных широких штанинах, его шнурки волочились по полу, а окуляры безостановочно сползали на нос. Казалось, он впервые в жизни имел дело с дамой: придерживал меня исключительно под локоть и боялся даже коснуться лишний раз, пока вел в номер. Ни я, ни мои одногруппницы ранее никогда его не видели и опознать не смогли. Одно было ясно точно: на мероприятие он попал в обход контроля: кто-то пустил его изнутри.

Часом позднее полиция раздобыла паспортные данные злопыхателя, а вскоре и вовсе доставила его в участок. Допрос тоже вышел коротким: подозреваемый признался, что «мастером ужаса» выступил Демьян Сенченко, мой сокурсник. Он подмешал в морс сильнодействующее рецептурное снотворное, украденное у бабушки, и нанял соседа-неудачника за пять тысяч рублей, чтобы тот отнес меня в номер, раздел и сфотографировал.

В итоге расследование было завершено к полуночи того же дня, только вместо конверта с наличными на полмиллиона староста нашей группы отправился в обезьянник и получил повестку в суд. Там он пытался скостить срок чистосердечным признанием и сыпал раскаяниями. Что же касается университета, то хоть Сенченко и отчислили в мгновение ока, молва о его бизнес-моделях и стратегиях обогащения все же расползлась по учреждению.

От размышлений о Демьяне и его поступке становится тоскливо и горько. Пятьсот тысяч. Сумма, которую он, способный и упертый, мог бы честно скопить еще до окончания бакалавриата. Вместо этого он позволил колкостям — «нищеброд», «голодранец», — брошенным однокурсницами без задней мысли, точить его изнутри. День за днем он прокручивал эти слова в голове, пока они не разъели самоуважение и не подтолкнули к преступлению.

Теперь вместо диплома — приговор. Я сделала все, что требовалось: дала показания, поставила подписи, но когда следователь спросил, буду ли я настаивать на жесткой мере пресечения, я ответила «нет». Мне не хотелось ломать жизнь нерадивому юноше, уверена, он и так наказан сполна. Внутри у меня не осталось ни злорадства, ни гнева, лишь жалость: он не чудовище, а глупец, разменявший честь и достоинство на попытку завоевать фальшивое признание общества.

Все это мы утаили от Августа: он и так на пределе. Дата «семейной» поездки приближается, и с каждым днем он замыкается в себе все сильнее. Все чаще он просыпается от кошмаров, но что конкретно в них происходит, он не рассказывает. Я знаю, что он боится повторения старой песни: в его детстве такие «семейные выезды» всегда заканчивались катастрофой. А теперь на отдых берут еще и меня с Юликом. Август не уверен, что сможет защитить всех, если отец снова сорвется, а наши истинные планы ему неведомы.

Сахар мы теперь проверяем в два раза чаще, цифры беспорядочно скачут. Стресс берет свое и вскоре после возвращения из Сочи Август попадает в больницу. Но, если честно, от этого мне спокойнее: рада, что он под постоянным присмотром специалистов и что к дате отъезда его хорошенько подлатают.

На дворе конец мая. В благодарность за то, что я стойко перенесла все злоключения и не подала на университет в суд, все экзамены мне проставили автоматом. Сессия закрыта с отличием, так что я свободна как ветер.

Приемные часы истекают, и сиделка решительно направляет меня к выходу.

— Соскучился по дому? — интересуюсь у Августа напоследок. — Может, принести в следующий раз что-то, что о нем напоминает?

— Приноси себя, — ухмыляется он. — Мой дом там, где ты.

Я едва успеваю коснуться губами щеки Августа — он уже выглядит гораздо бодрее, — как на меня обрушивается праведный гнев молоденькой дежурной сестры:

— Все-все, вон! Быстро! Пациенту отдых нужен, а не лобызания! — Она буквально выпихивает меня за порог.

В строгости проскальзывают ревнивые нотки. Она явно положила глаз на Августа даже в его болезненном состоянии. Но меня это нисколько не колышет, наоборот, если персонал будет следить за ним особенно тщательно, это к лучшему. Как же это здорово доверять и не сомневаться друг в друге. Наши чувства — настоящая крепость.

— Люблю тебя, — тихо говорит Август, и эти слова, такие простые и неожиданные, на миг парализуют не только меня, но и вездесущую медсестру. Мгновением позже дверь палаты с яростью захлопывается перед моим носом, но я не собираюсь сдаваться! Встаю на цыпочки, дышу на холодное стекло и быстро рисую в запотевшем круге сердечко. Правда, успел ли Август увидеть послание, мне узнать не дано: изнутри задернули шторку.

Выхожу на улицу, сияя, как новогодняя елка. Щеки я придерживаю руками — улыбка такая широкая, что расползается по всему лицу. Остается только дождаться выписки Августа, озвучить собственное признание и пережить судный день в аэропорту. А пока помчусь в родные края: до отъезда за рубеж я хочу успеть отдать дань уважения Анфисе и проверить кое-какую теорию. Вдруг удастся пролить свет на ее исчезновение и передать дело в руки полиции.

Электричка выплевывает меня под полуденное майское солнце на платформу с названием «Крапуново». Воздух уже напоен сладостью цветущих лип, а асфальт делится накопленным за утро теплом. Мне не нужно сворачивать с тропинки — она приведет меня прямиком к кирпичному бараку магазина «Девятый». Как маяк, ночной свет которого манит уставших путников, он пристроился в двухстах метрах от выхода со станции. В это время дня у входа, как всегда, пустынно — местные любители покуролесить повылезают только после захода солнца. Я толкаю тяжелую дверь, та приветственно бьет в колокольчик.

— О, Вера! Давненько не виделись! — несменная продавщица тетя Люда озаряет унылую лавку сияющей улыбкой. — Теперь, небось, только в «Азбуке вкуса» закупаетесь со своим городским мальчишкой?

Я улыбаюсь, не могу отрицать: с тех пор как Август впервые привез мне сыр из упомянутого гастрономического бутика, я регулярно наведываюсь туда, как только удается раздобыть денег: взяла первоклашек на репетиторство и уже неплохо поднатаскала их по программе.

— Ну вы же знаете, что мое сердце навсегда отдано пышкам с красными ценниками? Упакуете мне пару штук?

Кассирша умиляется, поправляет ободок на голове и принимается набирать в пакет самые симпатичные булочки.

— Теть Люд, мне тут одно старое фото попалось…

Я открываю галерею в телефоне, нахожу снимок, некогда сделанный Анфисой, а затем бережно оцифрованный мной, и увеличиваю его так, чтобы в кадре остались лишь фасад здания и старая вывеска. Лица скрываю.

— Вот это, кажется, ваш «Девятый»? — протягиваю ей телефон, а сама слежу за реакцией. — Как магазин поживал раньше, в девяностые?

Она наклоняется, щурится, приближает кадр сильнее.

— В девяно-о-о-стых, скажешь, тоже! — тянет она. — Я-то в двухтысячных сюда пришла трудиться и сразу цивилизацию навела. А то до меня народ шарахался от этого места как от огня. Сотрудники бывшие — так вообще менялись, как перчатки! Не магазин, а проходной двор, честное слово. Чего только не выдумывали, лишь бы свинтить пораньше со смены. Главной страшилкой у них была, не поверишь, грузовая машина! Одну фуру, что днем приезжала, еще как-то терпели, разгружали. А вот вторую, ночную, видите ли, призрак водил. За рулем мужик с инвалидностью — немой. От него, естественно, ни «здравствуйте», ни «до свидания» не дождешься: подъедет в потемках вплотную к бойлерной, откроет своим ключом — второй был только у хозяина — и копошится там, пока работу не выполнит.

Она хмыкает, будто разоблачает детскую ложь.

— Котельная, — пускается она в разъяснения, заметив, как взмывают вверх мои брови, — являлась ничем иным, как сердцем магазина. Там чан отопительный, щитки электрические, все трубы. Чтобы зимой не замерзнуть и чтобы всегда был свет, нужно поддерживать топливо: солярку заливать, мазут. Это сейчас у всех газгольдеры зарыты, а в те лихие годы топили чем попало и возили все это по-дешевке, в обход бумажек. Ночью, тишком. Ничего сверхъестественного. А раздули-то!

Я ухмыляюсь. Ну и харизматичная же тетя Люда, ей бы на сцену! Тон ее слегка меняется, становится более загадочным.

— Маринка, предшественница моя, клялась, что только водитель откроет засов, как из-под земли вырывались нечленораздельные крики. Ты представляешь, ну фантазерка! — Тетя Люда качает головой, и в ее глазах мелькает тень осуждения. — Однажды, говорит, стоны такие утробные были, что она даже милицию вызвала, а на помощь никто не приехал. Естественно! Пить надо меньше! Кто ж ей поверит, когда она лыка не вяжет. Говорит, в итоге сама нос сунула в бойлерную и тут же огребла от водилы: погнал ее метлой поганой, ведь надо технику безопасности соблюдать! — Продавщица делает паузу, и ее голос становится чуть более тихим. — Маринка, егоза, на том, конечно, не остановилась! Она стала одержима идеей докопаться до сути и все пыталась прорваться в подвал. Божилась, что завывающих голосов прибавилось: стало два. Один женский, как обычно… а второй писклявый, будто младенческий. Выперли ее в итоге. Что с ней сталось, я даже не слыхала. А все потому, что место свое знать надо! Вот такие сказки, Верка.

Тетя Люда снова пожимает плечами, ее лицо принимает будничное выражение. Она хватает цветастый пипидастр, трясет им, будто сметает с прилавка всю эту мистику.

— А я вот уже больше двадцати лет здесь стою. Ни разу ничего такого не слышала. Грохот от старого котла? Бывает. В трубах сквозняк свистит? Еще как. Да и крысы в подполье порой такой концерт закатывают — хоть уши затыкай. Вот и вся нечистая сила. Люди работу делать не хотели — вот и сочиняли небылицы. А у меня с тех пор, как пришла, никаких проклятий, никаких призраков. Порядок и спокойствие. Потому что дело люблю и на пустые россказни времени не трачу.

Тетя Люда заканчивает свой монолог, а у меня в ушах стоит писклявый плач, будто младенческий. И мне страшно от той догадки, что рождается в моей голове.

Возвращаюсь в свою опустевшую квартиру во власти глубоких раздумий. Мне неймется позвонить Августу, поделиться этой леденящей историей, но он последний, кого стоит сейчас грузить. Отъезд слишком близок, и он нужен семье в добром здравии. Опускаюсь за стол и провожу пальцем по слою пыли — такому же нетронутому, как материалы в деле Анфисы Ланиной. Мы с Голицыным неплохо продвинулись, распутывая этот клубок, но, объективно, не успеваем принести больше пользы.

Школьная папка для чертежей обретает вторую жизнь и становится первым томом в несуществующем уголовном расследовании. Я выкладываю на стол все, что удалось собрать. Не улики, конечно, так, наработки, но если взглянуть на них под определенным углом, картина перестает казаться легендой. Она становится гипотезой.

Кропотливо тружусь над каждым параграфом, скрупулезно оформляю их на отдельных листах и подшиваю в папку. Сначала факт исчезновения Ланиной летом девяносто пятого и данные, которые удалось нарыть в музее и детдоме, затем показания свидетелей — небольшая авария на пешеходном переходе, Денис Голицын за рулем, пятна на футболке. Далее мотив — любовный треугольник и финансовые вложения Дениса в мечту Анфисы. Доказательства контроля над «Девятым», факты о загадочных криках из бойлерной, которые перестали быть слышны к нулевым. Надписываю и прикладываю все дубликаты кадров с пленки: бытовые снимки, зарисовки с кольцами, документы, снятые крупным планом. С особенной тщательностью вывожу текст на обороте фотографии с пикником на карьере. Одна из таких вылазок на природу, предположительно, стала для жертв последней. Каждый лист пронумеровываю, выстраиваю хронологию. Аккуратно скрепляю папку зажимами — незаметно передам Седову или его людям в аэропорту. Я должна помочь делу увидеть свет.

Глава 23. День «икс»

Папка с «несуществующим» расследованием покоится в дорожной сумке, придавленная стопкой сменной одежды. Ее угол упирается мне в бок, ненавязчиво напоминая о себе. Вся жизнь Анфисы, ее доброта, свет, надежды, теперь умещаются в картонной обложке. Больше у нее нет ничего: ни близких, кто бы помнил, ни покровителей, кто бы заступился. Только я, чужая девчонка, и это досье с неоднозначными фактами. Если я отступлюсь, Анфису окончательно настигнет забвенье.

Правая рука непроизвольно скользит в карман брюк. Пальцы находят и стискивают пластиковую зажигалку, я проверила правила перевозки — с ней не будет проблем на досмотре. Это не средство обороны, конечно, но я не могла позволить себе явиться на встречу с дьяволом совсем уж безоружной. Пусть этот предмет, которому подвластно управлять одной из стихий, станет моим амулетом. Я могу сжимать его в кулаке, когда столкнусь лицом к лицу с первобытным злом.

Половину прошлой недели я провела в Иваново. Обняла маму, сказала, что летим с Голицыными на море и что связь может быть перебойной. Она кивала, гладила меня по голове и очень радовалась тому, как стремительно меняется моя жизнь. Незнание — сила.

По возвращении я помыла полы в нашей полузаброшенной квартире, вытерла пыль, отключила воду, газ и щелкнула рубильником на электрическом щитке. Сердце щемило, когда я в последний раз бросила взгляд на вид из моего оконца: сколько лет я мечтала распрощаться с ним, а теперь не могу налюбоваться. Родные улочки.

Скрепя сердце я заскочила в «Девятый» за ватрушкой — тетя Люда, естественно, сунула мне две, — а после я отправилась обивать порог ларька бабы Нины. Время для прощального десерта.

Продавщица будто все раскусила: вышла из палатки, вынесла два рожка, и мы молча опустились на крыльцо.

— Берегите друг друга, — произнесла она тихо, когда мы управились с лакомством. Я лишь кивнула, вымолвить «до свидания» оказалось мне не под силу.

Последней остановкой на моем маршруте стал дом Насти, которая как раз приехала за город на пару недель. Думаю, она прекрасно понимала, что вопреки ее наставлениям я ввязалась в контракт: видела, что уже год от Голицына-старшего ни слуху ни духу.

— Насть, мне нужны какие-нибудь брендовые шмотки, — заявила я прямо с порога. Не видела смысла заискивать.

Она осмотрела меня с макушки до пят и сокрушенно покачала головой. Вероятно, винила себя в том, что тогда, в машине, не удержала язык за зубами.

— Сколько времени у тебя осталось? — спросила она со знанием дела.

— Немного. — Я выбрала тактику не отнекиваться, но при этом и не вдаваться в подробности.

— Заходи. — Она повела нас наверх в просторную спальню.

Дверцы шкафа-купе разъехались, и меня накрыло волной дорогих ароматов: духи, пудра, натуральная кожа. Нотки заставили фантазировать о неспешной и беззаботной жизни. С неким азартом Настя извлекала с полок набор «артефактов»: кашемировый кардиган, мягкий как облако, шелковую блузу, идеально скроенные брюки цвета темного шоколада.

— Ну-ка, а вот это попробуй, — вошла она во вкус, и я на миг позабыла горечь своего положения.

Мы снимали с вешалок платья, прикладывали к ним пиджаки, вертелись перед большим зеркалом. Настя разглаживала складки на моей юбке, застегивала крючки на спине, но от этих простых ритуалов разило чем-то трагичным. Наверное, осознанием того, какой могла бы быть жизнь, если бы ее не отравляло пагубное влияние Дениса Голицына. Этот уютный миг в девичьей спальне был лишь короткой передышкой.

Едем в аэропорт. Август почти не спал этой ночью — лицо бледное, а под глазами тени. Он проверяет сахар каждые полчаса, хочет быть уверенным в собственном тонусе на случай непредвиденной ситуации. Я стараюсь бодриться, шутить, вселять в него уверенность и с каждым разом все крепче сжимаю его руку. Юлик, прижавшись к Алле, тихо напевает себе под нос, вероятно, размечтавшись о море.

Я столько тревожилась о сегодняшнем дне, что, кажется, попросту выжгла последние сомнения. На их месте остался только холодный расчет. Мы подготовлены, план действий доведен до автоматизма. Седов тысячу раз проводил нам с Аллой инструктаж, у нас от зубов отскакивают все запасные варианты и правила поведения при отклонении от сценария. Все просто как дважды два: любой ценой мы должны оторваться от Дениса, затолкать Августа и Юлика в микроавтобус и дать по газам. Даже если службы аэропорта не сумеют надолго задержать Голицына, полковник все равно выиграет для нас какое-то время.

Онпоявляется из зала ожидания бизнес-класса и застывает посреди терминала, как монумент. Я избегаюеговзгляда, бегло осматриваю периметр: вижу, что снимеще двое — кто они, телохранители или приспешники, я не знаю. Больше всего меня тревожит, не всплыло ли вегополе мое настоящее имя. Хоть Седов и заверил меня, будто «предприниматель» позабыл о контракте еще в день подписания, а вспомнит лишь накануне «сбора оброка», я все равно сомневаюсь. Не могу свыкнуться с мыслью, что для этого человека нет большего наслаждения, чем сознательно отнять у сына то, что по-настоящему дорого его сердцу. Я и есть этот «трофей» — живое доказательствоеговласти. Этой извращенной демонстрацией силы и питаетсяегопатология.

Денис встречает нас без улыбки, нависает тяжелой глыбой, а в его молчании таится угроза. Сначала смотрит на Аллу — быстрый, деловой кивок. Потом на Юлика — жесткая ладонь ложится на плечо мальчика, заставляет его встать по стойке смирно. Потом — Август. Взгляд отца скользит сверху вниз, задерживается на бледных пальцах, сжимающих ручку чемодана. Лица обоих выражают перекрестное презрение по отношению друг к другу и ничего больше. В моей душе рождается вопрос: что должно произойти с порядочным семьянином, которому жена подарила наследника, чтобы вот такая холодная ненависть стала его единственным проявлением чувств?

Следующие часы я словно нахожусь под местным наркозом. Окружающее пространство утопает в тумане, но он не снаружи, он у меня в голове. Силуэты размыты, шумы приглушены. Действую на автопилоте: улыбаюсь, когда следует, веду светскую беседу, если того требует ситуация, пытаюсь разряжать обстановку. Единственное, что я слышу отчетливо — это мерный стук собственного сердца где-то в висках. Удар. Пауза. Еще удар.

Мы подходим к стойке регистрации, Денис галантно помогает мне погрузить чемодан на ленту и невзначай кладет ладонь на мою поясницу. Жест с виду отеческий, покровительственный, но его истинная цель — демонстрация власти. Он без слов намекает Августу, кто здесь хозяин и кому я вскоре буду принадлежать. Сильные пальцы прожигают ткань блузки, мне противно, я хочу сбросить его руку и закричать, но вместо этого беру волю в кулак. Нужно играть умнее.

Августа начинает колотить крупная дрожь, под кожей набухают и пульсируют вены. Он сбрасывает руку отца, встает между нами, закрывает меня собой. Если он сейчас потеряет самообладание, всему конец. Денис на долю секунды замирает, руку он непроизвольно отводит назад — характерный жест, предшествующий пощечине. В эту секунду мы встречаемся глазами, он видит мое лицо, вспоминает положения контракта и усмиряет свой пыл. Он из тех, кто играет по правилам, и сейчас они нашептывают ему: ударишь — и договор автоматически будет расторгнут. Алла, бледная и неестественно улыбчивая, затевает с Юликом игру, вовлекает в нее старшего сына, забирает его внимание. В этот раз обошлось.

Наши чемоданы, набитые бутафорией, уползают по ленте. Взгляд Дениса провожает их, и в его глазах читается циничное удовольствие. Он прямо-таки светится от мысли, что везет нас прямиком в клетку, которую сам и изготовил. А еще наверняка думает, что сделает меня своей. Как бы не так!

Паспортный контроль. Пульс бьет по вискам так настырно, что я ощущаю, будто у меня вот-вот лопнут сосуды. Идем с Августом первые: сначала я, он сразу за мной. Кладу паспорт, ловлю взгляд офицера в будке — мне даже чудится, что он делает мне едва заметный кивок. Штамп. Прохожу в зону вылета, все получилось.

Меня всерьез беспокоят двое в штатском, что сопровождают Дениса. Если им велено сидеть у нас на хвосте — дело плохо. Даже если главу семейства задержат на контроле, эти двое пройдут его беспрепятственно. Они станут глазами и ушами Голицына, установят причастность Седова и его людей к нашему побегу, а там по следам выйдут уже и на нас: хоть в Штатах, хоть на краю света.

Август получает свой штамп, догоняет меня и инстинктивно перекидывает руку через мое плечо — хочет оградить от всего мира. С напряжением следим за оставшимся семейством, ждем.

Денис идет к будке контроля, за руку тащит младшего сына. От этой картины мне становится не по себе, он сжимает маленькие пальчики слишком крепко, чуть ли не волочит мальчишку за собой по полу. Пограничник долго изучает документы, сверяет какие-то данные, вбивает информацию в компьютер и делает пару служебных звонков. Нам очень плохо видно, что у них там происходит, минуты превращаются в вечность, я чувствую, как рука Августа, накрывающая мои плечи покрывается испариной. С меня самой течет холодный пот. И вот Голицына с младшим сыном пропускают к турникетам, наступает момент «икс». Алла в соседнем окне тем временем тоже получает свой штамп, спешит, догоняет сынишку, крепко берет за вторую руку. Семья прилично отдаляется от турникетов, а ведь пограничники уже должны были пригласить Дениса на разговор.

Мне очень страшно. Мы с Аллой незаметно переглядываемся, стараемся сильно не крутить головами, но все же озираемся по сторонам: справа и слева из толпы уже материализовались местные сотрудники, нанятые Седовым. Двое крепких мужчин в униформе с логотипом аэропорта словно взяли нас в кольцо, а серьезная дама в брючном костюме не спускает взгляда с Дениса. Их установка — проводить нас в «лаунж», как только погранконтроль отрежет главе семейства путь в зону транзита.

Но это все никак не происходит: Голицын неумолимо удаляется от турникетов, волочит за собой Юлика, который семенит и спотыкается. То и дело он шлепается на коленки, а Алла с напускной вальяжностью помогает ему подняться, отряхивает, перешнуровывает ботинки. Я знаю: она тянет время, все еще надеется, что произойдет чудо.

Вижу, как наши «конвоиры» заметно теряются. Выражения их прежде непоколебимых лиц сменяются недоумением. Один резко отворачивается к информационному табло, делая вид, что следит за порядком. Другой достает рацию и начинает отдавать какие-то распоряжения. Действия не слажены — это импровизация людей, которые не знают, что делать.

План рухнул.

Этой мысли хватает, чтобы все внутри оборвалось, на шее будто смыкается удавка. В висках стучит, в ушах — высокочастотный пронзительный звон, заглушающий все остальные звуки. Мы с Аллой смотрим друг на друга, и в ее взгляде я различаю то же немое осознание, что поселилось и у меня внутри: нас предали.

Больно. Страшно. Что теперь с нами будет? Все, на что мы рассчитывали, пошло прахом. Руки опускаются сами собой.

Денис подходит вплотную, давит на нас своим авторитетом: его взгляд — холодный и раздраженный. Он чует неладное, оценивает обстановку, сканирует наши лица. По громкоговорителю как раз объявляют окончание посадки на наш псевдорейс.

— Чего застыли, как памятники? Двигаемся на посадку.

Этот властный приказ отсекает путь к отступлению. Мы опускаем головы, повинуемся, бредем в сторону гейта. Каждый шаг приближает семью к точке невозврата, где в скором времени любые слова, сорвавшиеся с уст коварного лицемера, станут нерушимым законом. Все инструкции, которые Седов заставил нас намотать на ус, более не имеют значения.

Хочется впасть в отчаяние, но паника — это роскошь, на которую сейчас нет времени, ведь дистанция до трапа неумолимо сокращается. Мысли расталкивают друг друга с частотой смены эпизодов при перемотке пленки — быстро, решительно, без переходов. И тут перед взором вспыхивает двадцать пятый кадр: побуждение к действию, явившееся из самых недр моего подсознания. Вытаскиваю руку из кармана — во влажном от пота кулаке сжимаю последний символ сопротивления.

Прежде чем Денис успевает почувствовать угрозу да и вообще что-либо сообразить, я вырываю паспорт из его рук. Тут же слышу едкую брань, но мне уже все равно — бросаюсь в сторону, набираю скорость, несусь как можно дальше из поля его зрения. Расталкиваю опешивших от происходящего пассажиров, вырастающих на моем пути.

Мне нужно выиграть хоть пару секунд: большой палец находит ребристое колесико, без промедления чиркает, и крошечный, но непокорный огонек приходит мне на выручку. Язычок сражается с пластиковой страницей, откуда на меня смотрят чернеющие от копоти глаза бездушного изверга. В этот момент на мое темя обрушивается тяжелый удар. Голова идет кругом, слышу хруст собственных зубов, и тотчас во рту проступает медный привкус крови. Я сгибаюсь, падаю на холодный кафель, закрываю собой документ. Над головой нависает смертоносная тень Дениса.

Август возникает из ниоткуда и сносит отца с ног. Он действует сокрушительно, как ураган, в сердце которого годами копилась мощнейшая энергия. Раздается сочный удар, затылок Дениса встречается с плиткой, затем завязывается схватка, в которой Август одерживает краткосрочную победу. Глаза Голицына-старшего на мгновение теряют фокус: его вестибулярная система нокаутирована. На пару секунд он оказывается контужен и этого времени мне хватает, чтобы подпалить нетронутые страницы. Едкий дым щиплет глаза, а жар уже касается блузки, но я не сдаюсь: должна уничтожить удостоверение монстра.

До ушей долетает поток чудовищных оскорблений, но на выручку уже подоспели дружинники. Двое из них оттаскивают Августа, остальные вырастают между мной и объектом угрозы. В эскалирующем хаосе я успеваю заметить, что группа быстрого реагирования тушит сапогами обуглившийся кусок пластика. У меня получилось! Документ уничтожен. А нас с Денисом тем временем растаскивают по разным сторонам и заключают в наручники.

Чуть поодаль, за моей спиной, разворачивается продолжение яростной битвы. Я слышу голос Августа, оборачиваюсь. Фрагменты его куртки периодически мелькают в просветах между фигурами зевак: сначала вижу, как он резким движением вырывается вперед, сбивает с ног одного из своих конвоиров, цепляющихся за него мертвой хваткой. Другой наваливается со спины, но Август, не сгибаясь под тяжестью веса, делает рывок и умудряется продвинуться ближе ко мне. Его лицо искажено, но не болью, а гримасой чистого ужаса — ему страшно за меня. Глаза широко распахнуты, они лихорадочно ищут меня в людском месиве. И находят.

Взгляды встречаются всего на несколько секунд, которые кажутся вечностью: он смотрит на меня с любовью, позабыв обо всем на свете. Я запоминаю это мгновение, понимаю, что гляжу в его прекрасные глаза в последний раз. Короткого мига, проведенного в нерешительности, оказывается достаточно, чтобы охранник почуял слабину. Он заламывает Августу руки за спину, тот же снова взрывается. Август не прекращает бороться за меня, но теперь сопротивление кажется почти бесполезным: вокруг него столпилось слишком много людей в униформе.

— Август, идем! Давай же, быстро за мной, — слышу осипший, почти отчаявшийся голос Аллы. — Милый, шевелись.

— Уберите руки! — Август снова подается мне навстречу, но его валят на колени. Он не понимает, кто эти люди и почему они удерживают его. — Мам, Вере нужна помощь! Нужно вызвать адвоката! Это какое-то недоразумение. Дайте мне пройти к ней!

Оперативник обхватывает Августа сзади, и вместе с товарищем они почти полностью обездвиживают его. Я вижу, как Алла опускается перед сыном на пол, хватает его за лицо, заставляет посмотреть на себя. Ей нужно, чтобы он подчинился и проследовал, куда велено. В ее руке появляется телефон. Вкрадчиво, но очень быстро она что-то говорит сыну, а затем принуждает взглянуть на экран.

Я не слышу диалога, но вижу, что нежное лицо Аллы пронзает чувство немыслимой боли, а затем ему на смену приходит решимость. Что бы ни было там, на дисплее, это ломает Августа. Его взгляд не просто тускнеет, он гаснет, плечи оседают.

Он прекращает сопротивление, его тело обмякает. Я понимаю: он больше не видит смысла бороться. Голова бессильно опускается, и как бы я ни пыталась встретиться с ним глазами, это больше у меня не выходит. Конвоиры, пользуясь моментом, подхватывают Августа под руки, поднимают и волочат прочь. Его ведут, почти несут, вслед за Аллой, которая с трудом тащит на руках испуганного Юлика.

Меня отрезвляют боль, кровь на губах и холод наручников на запястьях: через минуту Голицыных погрузят в микроавтобус, за рулем которого ждет Седов. Вопреки всему их доставят на частный самолет, а сутками позднее нас с Августом навсегда разлучит океан. Мой план сработал: любовь всей моей жизни и его семья вскоре окажутся в безопасности. Но что станет со мной?

Найдет ли Август способ выйти на связь? Сможет ли он когда-либо обрести путь домой?

Глава 24. Прошлое стучится в дверь

Перекресток близ магазина «Девятый», наши дни

Чем ближе мы с Дашей подходим к юноше, тем сильнее что-то сжимается у меня внутри. Мозг еще не успевает сформировать поток мыслей, а тело уже откликается на невербальные сигналы. Узнаваемый размах плеч — мое сердце начинает биться чаще. Из-под капюшона виднеется темная челка непривычного оттенка, но эта форма завитков, текстура волос — мои ладони мгновенно становятся влажными. Опускаемся рядом с парнем на землю, сырость грунта мгновенно касается колен.

Бабочкина пытается проверить его пульс, прыткие пальцы скользят под ткань худи и тянутся к шее, она тут же присвистывает:

— Материальчик-то! Да и вообще, шмот, по ходу, забугорный. Кроссы какие, а?! Не, ну ты глянь! Я бы душу за эти "найки" продала. Голубчик явно свернул не туда, раз оказался в нашем поселке.

Я не слышу ее, все внимание приковано к крепким рукам: ладони широкие, на тыльной стороне крупные, резко очерченные вены. Из ниоткуда в памяти всплывает картинка, как эти кисти сжимают клюшку. Воздух становится гуще, в зобу спирает дыхание.

— Давай-ка в органы звонить, что ли? Бедолага еле дышит, — продолжает Дашка и сразу достает телефон. — Хах, или в бюро находок, — усмехается она. — Скажем: нашли заплутавшего принца. Ветровка с мембраной, кроссы из лимитированной коллекции, челка с укладкой — явно не наш пацан. Походу, блогер-путешественник, заблудившийся в поисках «настоящей России».

Слово «органы» срабатывает как щелчок предохранителя. Вызов оперативных служб повлечет за собой конкретную процедуру: протокол, проверка документов, занесение в базу данных. На интуитивном уровне чувствую, что сейчас нельзя этого допускать. Мои пальцы касаются капюшона незнакомца — ткань мокрая, — я стягиваю головной убор назад.

Скулы. Брови. Губы — верхняя с едва заметным шрамом посередине, нижняя — пухлая и аппетитная. Я целовала их тысячу раз. Я даже знаю, в каких точках на этих чуть осунувшихся щеках проступят ямочки, если парень сейчас улыбнется.

Мыслительный процесс дает сбой, а разум пытается сопоставить два факта и не справляется. Первый: Август здесь, прямо передо мной. Второй: этого не может быть. Между нами должен простираться океан и тысячи километров. Визуальная информация, которую считывает мой мозг, не укладывается в возможную картину вселенной. Я не могу пошевелиться и уж тем более отвести взгляд. Вся реальность теперь — это его лицо. Звуки шагов за спиной — люди толпой идут с электрички, — кто-то посмеивается, мол, «вот загуляли, как теперь поделите ухажера», шум машин на дороге, голос Дашки, холод земли под ногами — все это перестает существовать.

Выхожу из оцепенения, беру под контроль одну конкретную задачу: диабет. Низкий сахар. Лекарства должны быть у него при себе! Мои руки, действуя на автомате, принимаются выворачивать карманы брюк наизнанку, шарить по внешним отсекам ветровки. Затем я вскрываю основную застежку в поисках внутреннего отделения. Молния движется бесшумно — дорогая фурнитура, а на изнанке — гладкая, шелковистая подкладка.

Чувствую его тепло и биение сердца — ритм, без которого я разучилась засыпать и пять лет подряд не знала покоя. Моя ладонь ложится на грудь Августа и задерживается там на мгновение. Из складок материала поднимается шлейф давно позабытого аромата — его несменный парфюм. Запах, который заключал в себе вечное лето: знойные ночи, свежесть ветра и едва уловимые хвойные нотки.

— Воу-воу, Вер, — слышу удивление в голосе Даши. — Наше положение, конечно, бедственное, но мы же не будем обчищать мажора? Парень и так натерпелся.

Игнорирую полушутливый выпад Бабочкиной, а мои пальцы тем временем нащупывают во внутреннем кармане ветровки долгожданный клад: жесткий пластиковый футляр. А еще связку со слишком знакомыми изгибами. Сердце ухает вниз: это ключи от дачи! Закрывала ворота тысячу раз, пока Август парковал свой ненаглядный «Кантримэн».

Делаю несколько глубоких вдохов, насыщаю мозг кислородом — нужно прочистить голову. Извлекаю глюкометр, а за ним шприц-ручку с инсулином и блистер с какими-то импортными препаратами. Чуть медлю, прежде чем вскрыть упаковку: надо как-то обеспечить стерильность.

— О, внезапно. — Тон Дашки заметно меняется. Она видит медикаменты в моих руках, начинает спешно соображать. — Вер, что происходит?

— Даш… это… Это Август, — с трудом выдавливаю я дорогое сердцу имя. Многие годы язык просто не поворачивался произнести это безобидное слово. — Судя по всему, у него упал сахар. Нужна инъекция.

— Эм…ЭтоАвгуст? — Голос Даши лишается последних красок. Она осторожничает, боится пробудить демонов тоски и апатии, захвативших мою душу в заложники. В моих потускневших глазах она видит отражение непроходимого болота, на дно которого я добровольно опустилась пять лет назад. Тем не менее все это время она была рядом, возглавляя спасательную операцию имени меня. — Ты уж прости, — кривит она лицо, — но он больше смахивает на конец ноября…

Много лет Бабочкина наблюдала не просто клиническую депрессию, а трансформацию, в которой от человека из плоти и крови остается лишь бесформенная оболочка. Я не различала, где день, а где ночь, не реагировала на смену сезонов и даже не откликалась на собственное имя. Но Даша, как упрямый садовник, поливала засохшую почву, удобряла ее терпением и добрыми словами, заставляла совершать незначительные подвиги каждый день: умыться, съесть фрукт, выглянуть в окошко. Она была рядом, не опускала рук и просто ждала, зная, что первые росточки обязательно проклюнутся. Имя Август для нее — это не просто печальная романтическая история из моего прошлого, а катализатор катастрофы, последствия которой растянулись на целую пятилетку.

Спустя время Седов отправился трудиться за рубеж — его бывшие сослуживцы предоставили возможности, от которых не принято отказываться, — мы простились наспех. На смену себе он привел человека, который перенял все обязательства, включая и заботы о моей судьбе. Новый куратор всесторонне изучил ситуацию и в итоге согласовал с Седовым возможность для меня вернуться в родной поселок. Риски сочли минимальными: дом Голицыных уже много лет как простаивал без визита хозяина, сам Денис был командирован в страны третьего мира, а я, как была мелкой никому не нужной песчинкой в этой истории, так и осталась. С отъездом полковника из моей жизни исчезла последняя точка соприкосновения с миром, где с новыми документами и неизвестным мне именем теперь обитал Август.

Физическое напоминание в виде инсулинового шприца, зажатого в моей ладони, помогает отодвинуть прошлое с его мучительными деталями на второй план. Я снова изучаю бледное лицо Августа, его сомкнутые ресницы и синеватый оттенок губ. Нужно действовать. Сейчас.

От шумной толпы, вывалившейся с электрички, отделяется фигура, свистит и направляется к нам. Мы с Дашей вздрагиваем: широко улыбаясь и размахивая над головой пластиковым пакетом, сквозь толщу людей к нам продирается коренастый парень.

— Бабочкина! Ну и где пропадаешь? — Голос, наполненный юношеским задором, приветствует Дашу. — Трубку не берешь, я уж думал, тебя похитили!

— Витька «Холодильник», — шепотом, чуть склонившись к моему уху, поясняет Даша. — Парень, который «снабдил» нас кухонной техникой.

— Вить, ты несказанно вовремя! Но как ты тут оказался? — говорит она уже громче, обращаясь непосредственно к нему.

Я подмечаю, что Даша сражена наповал появлением «принца». Ее глаза горят, а щеки рдеют, наблюдать подобные метаморфозы мне приходится не часто.

— Так это, я же яйца к тебе подкатил. — Витя самодовольно выпячивает грудь, а затем вынимает из пакета прозрачную пластиковую кассету с рядами круглых ячеек. — А вот подставка, чтобы все культурно было.

Брови Дашки ползут вверх, и она прыскает со смеху. А я диву даюсь: ну надо же, каков шутник! Все таки ищет путь к ее холодному сердцу.

Витька тем временем опускается к земле, осматривает Августа и сразу переходит к делу:

— Ну что, вызываем такси и грузим нашего героя? Где вы так загуляли? И почему меня не позвали?

Машина, напоминающая ни что иное, как консервную банку с колесами, вписывается в поворот к моему двору. Витька настолько обходительно выгружает Августа, — придерживает его голову, чтобы избежать лишних травм, дает на себя опереться, — что мое сердце просто тает. Дашкин ухажер подкупает меня еще и тем, что не сетует о неудачном положении вещей: не задает лишних вопросов, а просто делает то, что сейчас от него требуется. Настоящий товарищ! Бабочкина тоже выступает на правах феи-крестной: открывает двери, сначала в машине, потом в подъезде, следит за процессом с дотошностью регулировщика.

— Так, аккуратнее, товар штучный, импортный. Лимитированная коллекция! Лифт у нас отсутствует, так что, — она демонстративно начинает делать разминку, — разогреваем плечевые суставы.

Эти двое создают буфер между мной и свалившимися на голову превратностями судьбы. Я бы не смогла выдержать подобный удар в одиночку. Ребята проводят Августа через порог квартиры и укладывают в мою постель. Я тем временем нахожу спиртовые салфетки и уже подготавливаю кожу к инъекции. Витька поправляет подушку, Дашка приглушает свет — вместо ночника она развешивает над изголовьем запутанную, как вся моя жизнь, гирлянду со звездочками. Даже в теории я не могла предусмотреть подобного развития событий: призрачные очертания прошлого не просто обретают плоть, они еще и уютно зарываются носом в плед, скомканный у изголовья моей кровати.

Теплый свет озаряет лицо Августа. Я смотрю на него и не могу сказать, минута прошла или десять: с момента, как я села на край матраса, время остановилось. Мой мозг пытается обработать информацию, сравнивает черты лица с тем эталоном, что хранился в памяти долгие годы, происходит верификация. Почти каждая линия находит совпадение с базой архивных данных даже с учетом того, что Август неприлично возмужал, а его волосы перекрашены в темный оттенок. В моем организме начинает происходить химическая реакция.

Его сон будет глубоким и продолжительным — организму потребуется время, чтобы устранить последствия тяжелой гипогликемии. Мне очевидно, что появление Августа здесь не было запланированным: диабетик с опытом не допустил бы столь критического снижения сахара. Его визит в поселок связан с каким-то кризисом, а не с моей персоной. Вряд ли он приехал, чтобы повидать меня.

Ставлю на тумбочку сок, фрукты, подготавливаю глюкометр. Все должно быть под рукой. В мире, который перевернулся с ног на голову, я цепляюсь за эти простые алгоритмы.

— Добрых снов, Август.

С Дашей мы познакомились на фабрике в индустриальном городке — в том месте, куда меня «сослал» Седов. Мера была жесткой, но необходимой: скоропостижный отъезд сохранил мне жизнь. После инцидента в аэропорту, в ходе которого я подожгла паспорт высокопоставленного гражданина, меня задержали и изолировали как потенциальную террористку. Мир сузился до размеров камеры и бесконечных циклов допросов. Полковник Седов в тот момент занимался эвакуацией Августа и его семьи, поэтому не сразу смог разыскать меня и взять следствие под собственный контроль.

Когда он, как хладнокровный профессионал, перенял бразды правления, я получила долгожданную, но последнюю весточку о дорогих людях. Седов кратко изложил, что я подарила Голицыным жизнь и свободу и что он никогда не встречал человека, в чьем хрупком теле была бы заточена столь безумная сила. Комплимент, безусловно, лестный, но добрые слова не гарантировали мне смягчения наказания. Тюрьма все еще маячила на горизонте.

Тем не менее Седов пообещал сделать все, что от него зависит, чтобы справедливость восторжествовала. Слово он вскоре сдержал: благодаря его связям удалось передать дело доверенным людям, которые вывезли меня из региона и не дали рассекретить личность. Денис не знал, над кем вершить возмездие.

Так я и залегла на дно в городе, где никого не знала и никому не была нужна. Хоть вероятность, что здесь наши с Голицыным-старшим пути вновь пересекутся, близилась к нулю, но эта вынужденная изоляция стала ловушкой для моего ментального здоровья. В тишине и монотонном однообразии то, что начиналось как предсказуемая реакция на стресс, методично перерастало в тяжелое депрессивное расстройство. Сон если не изобиловал кошмарами, то представлял собой череду коротких забвений, а еда утрачивала вкус. Болезнь проникала в каждую клетку, замедляя ход мыслей и превращая простые процессы — поднять руку, встать с кровати — в невыполнимые задачи. Мое состояние приобрело клинический характер, который местному государственному медицинскому учреждению показался неукротимым.

Поначалу я старалась оказать себе помощь самостоятельно — весь мой заработок уходил на визиты к дорогостоящему психологу, а затем к психиатру. Седов тоже принимал участие: поддерживал деньгами и не редкими звонками, помимо отеческой заботы он ежегодно дарил мне полисы медицинского страхования в частных клиниках и снабжал контактами именитых специалистов. Но поставить меня на ноги могло лишь одно противоядие — весточка от Августа, к мольбам о получении которой и сводились все мои с полковником разговоры. Всем участникам операции строго-настрого было запрещено регистрироваться в соцсетях, поэтому связаться друг с другом без посредника у нас с Августом не было возможности.

В ответ на мои уговоры Седов с негодованием напоминал, что мне, как никому другому, должно быть очевидно: пытаться выведать конфиденциальные сведения — верх безответственности.

Наблюдая, как день ото дня я чахну все сильнее, Седов, видимо, решил пойти на крайние меры и сорвать заскорузлый пластырь: он обрушил на меня утверждение, что Август давно живет полной жизнью, обрел тесный круг общения и обзавелся новой любовью. Чего искренне и мне желает.

Только со временем я поняла, что полковник — мужчина советской закалки — думал, что подобный прием встряхнет меня: заставит расправить плечи, выбраться из кокона и влюбиться в какого-нибудь парнишку с фабрики. Он правда верил, что я возьму себя в руки и начну новую жизнь. Но вопреки всему, эти известия, достоверность которых я не могла ни проверить, ни опровергнуть, погасили последнюю животворящую искру, что тлела внутри меня в ту пору. Если раньше я держалась за призрачную надежду, что Август думает обо мне, ждет и обязательно найдет способ забрать к себе, то теперь она окончательно рухнула.

Венцом распада моей сущности стала весть о трагической смерти Венеры Добронравовой, особы, чей облик — строжайшая тайна, но чье доброе имя всегда на слуху. Именно ее личность я столь безнравственно присвоила себе в ночь заключения «контракта». Я и представить не могла, что таким образом подпишу ни в чем не повинной девушке приговор: была уверена, что принадлежность к кругу избранных гарантирует ей абсолютную неприступность.

Хотя формальных доказательств у меня не было и я не знала, что конкретно случилось с Венерой — подробности не просочились в сводки новостей, — в глубине души сомнений не оставалось: ее кровь была на моих руках. Имя «Венера Добронравова» стало для Дениса единственной зацепкой. Ему нужно было с кем-то поквитаться за побег семьи, сожженный паспорт и нарушение условий «контракта» — правил его любимой игры. Череда событий дискредитировала его мощь в глазах влиятельных покровителей. Уничтожая Венеру, он, вероятно, тешил эго, затирал следы публичного унижения и возвращал себе статус властелина, способного дотянуться даже до самого неприкосновенного небожителя.

Месть наемников Дениса Голицына была настолько чудовищной, что тело, некогда искрящееся жизнью, превратилось в бесформенную массу. Ни он, ни его люди так и не поняли, что за всеми перипетиями стоит совершенно иной человек.

Вместе с Венерой в тот день умерла и я. Точнее, мое физическое тело еще сражалось за существование, но ментально я растворилась в небытие.

Глава 25. Каждое лето — это история

С тихим скрипом входная дверь закрывается за Дашей и Витей, а после их шаги растворяются на просторах лестничной клетки. Услышав, что за стеной Август начинает приходить в себя, они благородно решают смыться. Дают нам пространство, а сами отправляются на поиски провианта к завтраку.

Минувшую ночь мы втроем не сомкнули глаз: присматривали за Голицыным. Я настояла на том, чтобы не вызывать ему скорую: не знаю, в каком статусе он прибыл в Россию, но если он все еще в розыске, то лучше бы ему не попадать в городские реестры. Протокол действий при диабете у меня доведен до автоматизма — эти знания пережили и пять лет разлуки, и клиническую депрессию. От них не избавиться просто так.

Но даже при стопроцентной уверенности в стабильности состояния Августа сон прошлой ночью был для меня невозможен. Любовь всей моей жизни сопит сейчас на расстоянии вытянутой руки. Прямо тут, за тонкой панельной стенкой. Это не метафора, а неоспоримый факт, отменяющий любую биологическую потребность.

В неестественной для нашей квартиры тишине я слышу биение собственного сердца. Сижу на кухонном подоконнике, колени прижаты к груди, а стекло приятно охлаждает спину. Иначе я бы точно покрылась испариной. За окном, в сизом утреннем свете, гордо возвышается ларек — наша отправная точка.

Звуки полного пробуждения не заставляют себя долго ждать, сначала слышится скрип кровати, а за ним — сдерживаемый стон. Реальность насильственно врывается во временное убежище, которое мы предоставили Августу, и застает его врасплох. Я слышу, как он поднимается, как ступни тяжело опускаются на половицы. На секунду он затихает, наверное, осматривается, изучает территорию. Не думаю, что он забыл, как выглядит моя комната, мы провели здесь не одну бурную ночь.

Представляю, как его взгляд, мягкий и растерянный, скользит по гирлянде, по стакану с соком, по несменным обоям. Каждый из этих бытовых предметов — элемент самодельной машины времени.

Мне не терпится обнять ненаглядного «мальчишку», коим он, конечно, давно не является. Хочу скрестить руки у него за спиной, прижаться покрепче и больше никогда не отпускать. Не было и дня, чтобы я не думала об Августе, но эта одержимость не дает мне права на слабость. Наши пути разошлись много лет назад, он с легкостью отрекся от своих чувств, чего и мне пожелал.

Шаги приближаются, становятся все отчетливее, он покидает спальню и направляется к обшарпанной кухонной двери. Костяшками пальцев он делает несколько номинальных, коротких ударов по косяку, а затем распахивает створку. Я замираю.

Август нависает в проеме, массивный, как скала. Мне не хватает кислорода. Его плечи заполняют все дверное пространство. Делаю глотки воздуха чаще, пытаюсь решиться на то, чтобы посмотреть ему в глаза. Скольжу по губам, по скулам, и вот мы встречаемся взглядами: мой ласковый и немного испуганный, а его потухший и надменно-суровый. Я всматриваюсь в его лицо пристальнее, ищу хоть какие-то проблески былого тепла, он настороженно разглядывает меня в ответ.

— Сколько я здесь? — Август будто не вопрос задает, а выдвигает требование. Его сухой и низкий голос лишен какой-либо интонации. В речи слышится легкий налет американского акцента.

— Как ты отдохнул? Тебе было комфортно? — лепечу какую-то околесицу. Не успела даже прикинуть, с чего бы начать разговор.

— Ты действительно думаешь, что меня волнуют удобства?

Его вторая реплика — булыжник, сорвавшийся со склона и ударившийся о воду. Валун тянет за собой веревку, второй конец которой примотан к моей шее.

— Август… — Я прокашливаюсь, но даже не успеваю начать предложение, он перебивает меня.

— Сколько я здесь? — повторяет он громче. — Я что, недостаточно четко формулирую вопрос?

— Часов десять-одиннадцать. — У меня стучат челюсти, зуб на зуб не попадает. Но это не страх, внутри кипит злость. Почему он так со мной разговаривает?

Выразить протест я не успеваю, он разворачивается на сто восемьдесят градусов и, даже не взглянув на меня, следует прочь из квартиры. Вчера я обшарила все его карманы, у него нет с собой ни денег, ни документов, ни карт, ни рюкзака, в котором все это могло бы поместиться. Он ранил меня своим грубым тоном и уничижительным приветствием — мне больно и очень обидно, — но здравый рассудок берет верх: что, если после приступа он все еще чуток не в себе? Иначе нельзя объяснить его поведение.

Бросаюсь вдогонку.

— Август, — свешиваюсь с площадки и сдержанно окликаю его, стараясь не привлекать внимание любопытных соседей. — Куда ты ломишься? Не будь кретином, вернись внутрь!

Он останавливается, достигнув цоколя, и вскидывает на меня взгляд. Ледяной. Безжизненный. Без всяких сомнений я понимаю: наша любовь мертва. Ее либо преднамеренно погубили, либо она не существовала в помине. Я жила иллюзией, которую лелеяла все эти годы.

— Переадресуй свои указания тому, для кого выполняешь роль подстилки, — выдавливает он сквозь зубы.

Я не верю, что он произнес это вслух. Слово «подстилка» действует как реагент и вступает в химическую реакцию с болезненными воспоминаниями из детства. Его язвительная реплика метит аккурат в самое больное место и разрушает барьер между настоящим и прошлым. Голос Августа, сознательно применившего против меня столь губительное оружие, сливается с перекличкой дворовой шпаны, которая не давала мне проходу все детство. Именно местные подростки с их злыми языками и положили начало глубинной травме.

На миг в его некогда прекрасных глазах все же проскальзывает что-то живое. Парадоксально: он хотел ранить меня, но по каким-то причинам обжегся сам. Мышцы на его скулах напрягаются, он поджимает губы, и я наблюдаю, как с уст готовится сорваться раскаяние. Не нужна мне его жалость! Не позволяю Августу даже рта раскрыть, работаю на опережение.

— Смотрю перед собой и вижу пустое место, — заявляю ледяным тоном.

Я выставляю этот щит, хотя последний трос, на котором держалось мое самообладание, давно уже лопнул. Можно было бы и промолчать. Единственное, чего мне хочется, — запереться сейчас в комнате и прорыдать ближайшее столетие.

Подъездная дверь отворяется, пропуская в затхлый предбанник глоток свежего воздуха и немного солнечного света. На пороге возникает Дашка — лучезарная и, как всегда, невозмутимая. Она тут же спихивает Августу в руки пятилитровую бутыль с водой.

— Ой, как хорошо, что встретил. Вера упоминала, какой тыджентльмен.

По тону Бабочкиной до конца не ясно, обращается она к Августу с укором или же нет. Я почти ничего не рассказывала о нем. Отмечала лишь один факт: Август Голицын — причина, по которой мое сердце оказалось расщеплено на миллиард разрозненных частиц.

За Дашей в холл вваливается Витя — затаскивает увесистые пакеты.

— Овсянка, сэр? — радостно предлагает он, перехватывает сумки одной рукой, а второй дружески похлопывает Августа по плечу. — С коричкой, с орешками! Прочли про твой сахар. Геркулес для диабетика, оказывается, — самое полезное блюдо. Как себя чувствуешь?

Я вижу, что Август в шоке от излившейся на него доброты и теплоты. Он замирает, словно от удара в солнечное сплетение, а затем поднимает на меня растерянный взгляд. Похоже, только сейчас до него доходит, что ни лекарств, ни даже денег у него с собой нет. Рана, оставленная острием его искренних оскорблений, все еще кровоточит, но я не могу выгнать его прямо сейчас, не возьму грех на душу. Вот пополню его карманы инсулином, а потом пусть катится на все четыре стороны.

Возвращаемся в квартиру. Мы с Августом держимся подальше друг от друга, стараемся не пересекаться взглядами и избегать любых прецедентов для общения. Напряжение можно резать ножом, но Дашке с Витей все нипочем, они по-очереди представляются, потом начинают кулинарить, задорно шутить и подготавливать почву для конструктивного разговора. Чтобы помочь Августу, нам необходимо понимать, с какой целью он пожаловал в поселок, куда делись его документы и какой вообще у него план.

По истечении получаса я собираю пустые тарелки, засовываю их в раковину и принимаюсь мыть. Отличный способ спрятать глаза и занять руки, пока Дашка, как бравый парламентер, сражается с раздувшимся по непонятным причинам эго Августа. Она вытирает стол, пританцовывает, ловко создает иллюзию отлаженной жизни. Витя разливает заварку по кружкам, а потом громко прихлебывает ароматный чай, заполняя хлюпаньем неловкие паузы. Напряжение никуда не испаряется, но все немного притираются друг к другу.

— Ну все, дружочек, время — деньги. Выкладывай, какой у тебя лор? — атакует Дашка Августа молодежным сленгом.

Тот ничуть не теряется, видимо, в Штатах тема ходовая.

— У вас тут сейв-зона? — снова с легким осадком американского акцента уточняет он.

— Пф-ф, мне точно можешь доверять, я, может, и тарелочница, но язык за зубами держать умею, — сдувает Бабочкина с лица кудрявую прядь. — А вот этого грин-флага я, кстати, второй раз в жизни вижу.

Она треплет Витю за чуб.

— Да камон, — Витька усмехается. — Я вполне себе нормис! Даш, знаешь, я же с первого взгляда понял, что ты моя симпа.

— Говорят, любви с первого взгляда не существует, — уныло встреваю я, и не подумав оторваться от мытья посуды.

— С тобой поспорят те, кто так и не смог исцелить шрамы от первой влюбленности, — слышу голос Августа и даже чувствую на себе его взгляд.

Я не понимаю, относится этот выпад ко мне или нет, но я все еще разгорячена предыдущим его выступлением, так что за словом в карман лезть не собираюсь:

— И почему люди придают такое большое значение первой любви? — поворачиваюсь к ребятам лицом и складываю руки на груди. — На самом-то деле важна последняя.

— Ладненько, брейк, — встает с места Даша. — Август, расскажи нам, что с тобой приключилось? Мы можем чем-то помочь?

Я бросаю на Голицына короткий взгляд и внезапно подмечаю, что новый темный цвет волос ему очень к лицу. Трясу головой, отгоняя непрошеные мысли.

Он откидывается на спинку стула, и его взгляд, прежде беспорядочно блуждавший по комнате, останавливается на мне. Мое лицо — единственный знакомый ориентир в разразившемся вокруг хаосе. Он и раньше так смотрел на меня, например, прежде чем принять судьбоносное решение или сказать что-то важное.

Мое сердце, облитое кислотой, совершает предательский толчок. Почему он до сих пор делает это: цепляется за меня, как за якорь?

— Пять лет назад мы с семьей — мамой и моим младшим братом Юликом — покинули страну. Это было необходимо, чтобы избежать… скажем так, смертельной угрозы, исходящей от отца. Мы спрятали оригинальные паспорта, а взамен обзавелись новыми именами и документами. Все происходило официально, под патронажем программы защиты свидетелей. Нам нельзя было поддерживать связь с прежним миром или… — Он заминается, ерзает на стуле. — Передавать весточки любимым. Несмотря на тяжелую адаптацию в чужой стране и проблемы, с которыми сталкиваются все эмигранты, мы кое-как справлялись. Брат начал ходить в школу, мы с мамой нашли заурядную, ничем не примечательную работу. Никто из нас не мог заниматься привычными вещами, ведь именно через эти лазейки, связанные с прошлой жизнью, на нас могли бы выйти люди отца. Я, например, вместо карьеры профессионального хоккеиста выбрал службу в пожарной части. Городок, где мы осели, настолько миниатюрный, что в нем никогда и ничего не происходит — идеальное место для конспирации.

— И что же пошло не так? — с участием спрашивает Бабочкина.

Август медленно выдыхает, его взгляд плавно скользит по моему лицу, прежде чем уткнуться в пол.

— Пожарная команда стала для меня второй семьей. Для человека, коротающего жизнь в незнакомом городе под чужим именем, любая искренняя поддержка — это глоток свежего воздуха. По иронии судьбы, в части тренировалась любительская сборная по хоккею — кумиры города и его единственная гордость. Много лет парни прокладывали путь в высшую лигу, но я, конечно, туда не совался, просто следил за новостями и болел за своих. Ровно до момента, пока напарники впервые не вышли в полуфинал регионального чемпионата. За неделю до решающей игры их лучший бомбардир сломал ключицу. Делать было нечего, и ребята пришли ко мне с просьбой постоять на замене: они не искали профессионала, им нужен был хоть кто-то, кто сумеет продержаться на коньках три периода по двадцать минут. Для них это было не просто состязание — это был итог многолетних тренировок. Мое спортивное сердце не позволило разрушить надежды стольких людей разом, да и парни многое для меня сделали, отказ был бы приравнен к предательству. Ну а рассказать правду об истинных причинах ухода из спорта я, разумеется, не мог.

Он чуть прокашливается и делает глоток, чтобы увлажнить горло.

— Мне казалось, я все предусмотрел. Вдобавок объемная форма, шлем, маска, балаклава — мой внешний облик никак не должен был привлечь внимание. Играл я вполсилы, стараясь вообще не выделяться. Но для глухой провинции, где время течет иначе, даже такое «явление» обществу стало событием. Местные газеты и телеканал начали охоту за «таинственным нападающим», а из спортивных клубов за мной потянулись скауты. Это маленькое пламя оказалось столь разрушительным, что целая пожарная бригада не сумела справиться с огнем. Каким-то образом люди моего отца, видимо, все-таки вышли на наш след.

Август старается говорить ровно, но я вижу, как его пальцы сжимаются. Он не может простить себе эту роковую оплошность.

— Однажды, вернувшись из части, я застал дома разгром. Мамы и Юлика нигде не было, а вместе с ними исчезли и их российские документы. Я обращался во все инстанции, и благодаря активности друзей из команды, поиски даже получили огласку, но следы моей семьи так нигде и не были обнаружены. Еще через неделю на меня совершили покушение.

В голосе Августа нет ни одной звонкой ноты, на секунду он замолкает.

— Двенадцать дней комы и мучительная реабилитационная терапия, — спустя мгновение завершает он рассказ.

Я вижу, как Даша прижимает руку к солнечному сплетению, старается удержать сердце в груди. Витя закрывает рот ладонями. У самой меня душа покидает тело: Август рассказывает очень страшные вещи.

— По истечении месяцев, что меня возвращали к жизни, американские службы так и не смогли пролить свет на исчезновение близких. Несколько зацепок, однако, привели следователей к взлетной полосе. Я понял, что единственный шанс найти родственников — это вернуться в Россию. У меня не было четкого плана, я просто надеялся, что после пересечения границы по старым документам мне удастся выиграть немного времени, что у меня и получилось. А чуть позже я нарыл информацию про Юлика: он жив и здоров, находится в пентхаусе отца под наблюдением 24/7. Ворваться туда и забрать подростка у меня не выйдет. Не думаю, что смогу противостоять силовому ведомству, которое обслуживает владения. Меня успокаивает, что брат невредим, а значит, можно тщательнее подготовиться к поединку с отцом. Но что убивает меня оперативнее диабета — то, что следы мамы я так и не обнаружил. Чем дольше я бездействую, тем сильнее вероятность, что я никогда не увижу ее вновь.

Голицын замолкает, его рассказ упирается в тупик. Мое сердце обливается кровью не только из-за услышанного, но и от видения о будущем, которое встает перед глазами: я знаю, что Август собирается делать дальше.

— Я так понимаю, ты хочешь осмотреть папин особняк? Проверить, не держит ли он Аллу взаперти? — нарушаю я тишину. — Гений, нечего сказать. Ты же понимаешь, что именно там отцовские наемники завершат начатое?

— По-твоему, я должен сидеть сложа руки?! — тут же воспламеняется Август. Он вскакивает из-за стола, не находит себе места и устремляет на меня потемневшие от горя глаза.

— Думаешь, отбросив копыта, принесешь близким больше пользы? — отвечаю сарказмом на повышение его тона.

— Ты просто невыносима! — В порыве гнева он разгоряченно ударяет кулаком о стенку новенького холодильника. На металле проступает крупная вмятина.

Витька вскакивает, хватается за сердце и притворно ужасается.

— Так, братишка, тихо-тихо. На святую морозилку не покушаемся, а то я сэкономил на гарантии. — Он с понимаем кладет руку Августу на плечо. — Есть идейка, как можно безболезненно проверить твою теорию.

Глава 26. Родной порог

Витя заявляет, что вернется в поселок к вечеру, и вылетает за порог.

— Отлично, — радуюсь я, когда дверь за ним закрывается. — Хотя бы от одного избавились! У меня эфир через пятнадцать минут.

Только я усаживаюсь перед камерой и стараюсь настроиться на «рабочую» волну, как слышу звонкие нотки голоса Дашки. Крайне умело, подобно наезднице, седлающей необъезженного коня, она управляется с Августом и его буйной спесью. После череды громких наставнических тирад Голицын все же сдается и соглашается погрузиться в сон на пару часов. Вот только Бабочкина забывает, что уложить его мы договорились у нее в комнате!

В итоге Август вваливается в мою спальню и столбенеет. Дар речи к нему возвращается не сразу, сначала он придирчиво оценивает жокейский «лук», который я заготовила для сеанса с пользователем под ником «Фишер».

— Вы уздечки-то расцепить потом сможете? — заливается он таким шкодливым смехом, что я невольно вспоминаю, как в юности мы вместе угорали над мемами.

А теперь я для него мем…

Только ближе к полудню, сплавив с глаз долой обоих парней, мы отправляемся штурмовать аптеки: необходимые препараты, скорее всего, придется собирать по соседним населенным пунктам.

Со времен возвращения из «ссылки» я не появляюсь на улице без камуфляжа. Мои волосы всегда собраны под кепкой, непримечательная одежда болтается мешком. Невооруженным глазом различить во мне девушку действительно сложно. Первое время я только и делала, что озиралась, ходила до дома козьими тропами, пряталась от несуществующего преследователя. Вопреки утверждениям Седова, а затем и его преемника, которые в один голос заверяли, что след Голицына-старшего давненько простыл из окрестностей, мне казалось, смертоносная рука все еще тянется к моей шее. Но годы шли, и стало понятно: я настолько ничтожна, что никому и дела нет до моего бренного существования. Хоть паранойя потихоньку спадала, я всеми силами продолжала держаться за постыдную удаленную работу. Свято верила, что деятельность на дому — и есть залог моей безопасности.

Теперь же, когда Август здесь, в поселке, моя мания преследования расцветает с новой силой. Я чуть не сворачиваю себе шею — так активно кручу головой и озираюсь по сторонам. Как следствие — получаю подзатыльник от Бабочкиной.

— Ну что ты крутишься как сова, — ворчит она на меня. — Ты так только больше внимания привлекаешь, шагай спокойно. Сейчас накупим лекарств твоему дятлу и сразу домой, хватит дергаться.

Мне смешно и грустно: в какие же непроходимые дебри заносит нас жизнь-жестянка. Казалось бы, все мы уже столького натерпелись… Когда закончится эта вселенская проверка на прочность?

Волочу ноги и стараюсь отгонять тревожные мысли о судьбе Аллы. Мрачные думы, однако, берут верх: ее местоположение до сих пор неизвестно, а Юлик, тем временем, находится под влиянием бандитской свиты. То, что Голицын не тронул младшенького сына, — это чудо. Выходит, как и любому дворянину, ему нужен послушный наследник: так было во все времена. Но что же он сделал с непокорной женой, которая обманом вывезла из-под его надзора детей? Мне страшно представить, какая кара ее постигла. Август прав, время утекает как песок сквозь пальцы, и шансы спасти Аллу тают на глазах.

Нужно как-то объявить ее в розыск, но написать заявление таким образом, чтобы цепочка не вывела оперативников к нашему порогу. В обратном случае Денис расквитается с нами в два счета. Всем причастным будет несдобровать.

Витя появляется во дворе моего дома уже в сумерках, подгоняет к подъезду покрытую ржавчиной «Газель» и замазывает грязью ее номера. На нем экипировка электрика.

Август, которого Дашка нарядила в свои безразмерные шмотки — джинсы-трубы и футболку с «Королем и Шутом», — сходит за местного. Я закатываю глаза и прыскаю со смеху. Пока мы считались парой, стоило опробовать эту ролевую игру: она мне откликается. Улыбка у меня выходит слишком теплой, и я тут же возвращаю лицу кислую мину.

От чего мы избавиться не смогли — так это от эксклюзивных найков: стопу Голицына не удалось впихнуть даже в паленые кроксы с рынка. В общем, будем надеяться, эта деталь не выдаст нас с потрохами.

Даша с Холодильником прыгают в салон, мы с «Королем и Шутом» вынуждены терпеть общество друг друга в кузове, расположившись на не прикрученных к полу банкетках. План таков: Витька выставляет себя электриком. Далее прикатываем в СНТ под видом бригады выездной службы, паркуемся близ особняка Голицыных и пробуем навести справки. Понятное дело, что дом, скорее всего, под наблюдением, но мы и не планируем высовываться сразу. Сначала будем собирать разведданные, наблюдать из окошек. Очень многое о простаивающем доме и его возможных обитателях могли бы рассказать Настя с Лёлей. Но одна, слава богу, родила второго ребенка и счастливо воспитывает непосед на своей Кипрской вилле, а вторая защищает докторскую в Европе. Рада за обеих девчонок безмерно.

Газель подскакивает на колдобине, и меня с неистовой силой швыряет в сторону стенки. Сгруппировываюсь, готовлюсь принять удар железного полотна, но этого не происходит. Август выставляет руку вперед и фиксирует меня на месте, ловко предотвращая грядущее сотрясение мозга.

— Ты можешь держаться как следует? — с негодованием выпаливает он, даже его американский акцент дает слабину.

— За что, интересно, за твое раздутое самомнение?

Разговор в который раз не складывается, мы недовольно ропщем, громко выдыхаем и отворачиваемся в разные стороны.

Тусклое освещение кузова, которое я организовала при помощи фонарика от сотового, очерчивает профиль Августа. Мы на месте. Впервые за пять лет он оказался на родной земле, возле дома, который хранит в себе разнообразные воспоминания. Сложно представить, какие чувства он сейчас испытывает. Ностальгию? Страх перед мрачной неизвестностью? Или смятение первой любви? Одно я знаю наверняка: бесконечная тревога за маму следует за ним по пятам. Я вижу, как он нервно отбрасывает с лица темную челку, как облизывает губу. В любую секунду он готов рвануть Алле на выручку.

Мне и самой хочется выскочить, позвать Аллу во все горло, броситься к порогу и надеяться, что она отворит дверь — целая и невредимая. Уставшая, но такая любимая. Она точно будет знать, что сказать, чтобы примирить нас с Августом, она наверняка уже разработала план и собрала команду, которая поможет вернуть младшего сынишку под опеку. У нее все под контролем, а мы с Августом обязательно ей поможем.

Приглушаю фонарик, выглядываю в окно: дом возвышается мертвым великаном. Жизнь, некогда бившая из него через край, сошла на нет. Обшивка осыпалась, вьющиеся растения просочились в щели каркаса. Зеленые вены пытаются реанимировать чахнущее строение. Трава за воротами выросла по пояс, а вот протоптанных сквозь нее тропинок не видно. Кажется, будто никто не появлялся здесь много-много лет. Тем не менее, камеры, развешенные по периметру, дежурят неустанно. Скорее всего, они и сейчас пишут на цифровой носитель наше бесстрашное появление.

Витька стучит по стенке, просит сидеть и не рыпаться, предупреждает, что идет на разведку. Даша притихла, наверняка озирается по сторонам, изучает тылы.

Мы проводим в газели битый час. Периодически то в правом окне, то в левом мелькает оранжевая рабочая куртка Вити. Он на показ возится с проводами, доступ к которым открыт, заводит разговоры с прогуливающимися мимо собачниками и пенсионерами: выставляет себя профессиональным электриком. В какой-то момент жители дач даже начинают просить у него номер телефона на случай проблем с проводкой. А он хорош, нечего сказать: наша газелька полностью втерлась к жителям в доверие.

Даша выключает фары, Витя забирается на водительское, и тихонько, без света, на одних габаритах мы перепарковываем авто к задней калитке. После они с Дашей пересаживаются к нам в кузов и созывают срочное совещание.

— Я пойду внутрь, осмотрюсь, — с порога заявляет Холодильник.

— Еще чего! — шипит на него Бабочкина. — Так я тебя и отпустила! Только нормального мужика нашла…

— Даш, — Витя кокетливо склоняет голову, и я подмечаю, что, когда он хочет, может выглядеть до нельзя очаровательным, — никуда я от тебя уже не денусь. А если серьезно — я допросил соседей и все как один утверждают, что с девятнадцатого года на пороге особняка не появлялось ни души. Все заколочено, дети уже даже окрестили коттедж «домом ужасов». Соседи справа и напротив крайне бдительны, если бы кто-то появлялся на территории — сразу бы передали председателю. Я сказал всем любопытным зевакам, что провода, которые тянутся к зданию, подлежат замене. Аварийный случай. Объяснил, что по регламенту обязан собрать всю возможную информацию на объекте и поэтому придется брать особняк штурмом. Во имя благополучия СНТ! — Он выпрямляет спину и кладет руку на сердце. — Все пожелали мне удачи, а я тем временем перерубил подачу электричества. Осталось отключить генератор, если он есть, и можно лезть внутрь: камеры будут обесточены.

— Я пойду с тобой, — тихо произносит Август.

— Ну уж нет, — отрезает Даша. — Мордашку свою голливудскую оставь в кузове. Еще не хватало, чтобы соседи слетелись посмотреть, как ты возмужал. Я схожу с Витей: перелезем через забор, обшарим подвал и чердак, чтобы убедиться, что твоей мамы здесь нет. Далее дадим по газам: остальные версии будем отрабатывать уже дома.

— Ладно, возьмите ключи, — Август засовывает руку в задний карман и выуживает оттуда знакомую мне связку. — Через забор лучше перелезть, а то соседи не поймут откуда у электрика ключ от ворот. Зато в дом без проблем войдете.

Витьки с Дашей нет так долго, что мы с Августом вынуждены заключить короткое перемирие. Не без обмена колкостями, конечно. Тревога за товарищей — их не слышно, не видно, да и сеть совсем не ловит — наконец берет верх над укоренившейся враждой.

— Вер, пересядь пока что за руль. Пойду поищу их.

— Переадресуй свои указания той, кто натирает тебе клюшку, — цитирую я его утренний выпад, немного коверкая суть. — Мной помыкать не стоит.

В этот раз Август, кажется, даже не слышит меня. Его брови сведены, а глаза беспорядочно сканируют темное пространство за окном.

— Идем. — Он встает и будто по инерции или по привычке подает мне руку. — Будет безопаснее, если ты подождешь на водительском. Двери не забудь заблокировать.

— У тебя совсем мозги отказали? Неужели не ясно, что не стоит светить в окрестностях своим лицом? — Слышу, как возмущенно он выдыхает, и наблюдаю, как сжимаются его челюсти. Хочет сказать что-то в ответ, но сдерживается. — За ними пойду я, умник. На, возьми мой сотовый, на всякийпожарный.

Непреднамеренно я делаю язвительный акцент на последнем слове, и получившийся каламбур заставляет меня ухмыльнуться. Новая профессия Августа, надо признать, не уступает хоккею в сексуальности.

— Не боишься, что я взломаю твойпортативныйисточник дохода? — Август смотрит на меня с издевкой.

— Не думаю, что твойпортативныйрезервуар для хранения серого вещества в состоянии разблокировать что-то кроме айфона. Надеюсь, разберешься, как «112» набрать в случае чего?

Я выбираюсь из авто и в сердцах хлопаю дверью, хотя прекрасно знаю: последнее что сейчас стоит делать — привлекать внимание жителей СНТ к нашей «Газели».

Август выбирается следом.

— Что во фразе «не светить в окрестностях своим лицом» было тебе не понятно? — срываюсь на него.

— Я не отпущу тебя одну.

Он блокирует машину брелоком, который оставил Витя, и устремляется к запасному выходу помрачневшего дома. Я понуро чешу следом. Все равно, перелезть через ворота без помощи Августа, скорее всего у меня бы не вышло.

Глава 27. Назад в будущее

Плотнее прижимаясь к холодным стенам особняка, мы продвигаемся вдоль кирпичной дорожки. Каждая тень кажется подозрительной, а скрипы и шорохи заставляют вздрагивать. Август держится чуть впереди, его фигура почти полностью загораживает мне обзор, но я все равно стараюсь подмечать детали. Вижу, что Даша и Витя срезали насквозь через сад — трава примята. В дом они прошли через боковую дверь — она отворена настежь.

— Вера, держись рядом, — рычит Август, когда я отстаю от него и поднимаюсь на цыпочки, чтобы заглянуть в окно гостиной.

— Я не комнатная собачка, — шиплю в ответ. — Прибереги команды для своих американских бульдожек.

Он недовольно выдыхает и качает головой.

Ступаем на порог, внутри абсолютная темнота, пахнет сыростью, пылью, а еще чем-то очень родным. Домом…

С чердака доносится отчетливый металлический скрежет — звук мне знаком: мамин гражданский муж в своей мастерской часто прибегает к услугам ножовки. Мы с Августом замираем, прислушиваемся. Интуитивно, будто под влиянием рефлексов, он кладет руку мне на спину. Я помню все его повадки, знаю, что он хочет оградить меня от неведомой опасности, но все равно тут же пихаю его локтем в бок. Удар выходит точным, и я слышу, как он тихо стонет, чуть согнувшись вперед.

В горле у меня сразу встает ком, а в голове проносится фраза: «Двенадцать дней комы и мучительная реабилитационная терапия». Вместе с болью, что ощущает Август, я испытываю тяжелейший укол совести — я ведь даже не поинтересовалась, полностью ли он восстановился. Сердце сжимается от раскаяния, мне хочется извиниться, но вместо этого я отворачиваюсь в сторону. Стыдно. Прячу глаза.

Мы поднимаемся по лестнице, стараемся красться как можно бесшумнее. На площадке перед самым чердаком видим Дашу, сидящую у стены с завороженным видом и подпирающую щеки руками. Она не сводит глаз с Вити, который, согнувшись в три погибели, ковыряется с массивным амбарным замком. С усилием он водит ножовкой по толстой стальной дужке, а на его лбу, поблескивая в свете фонарика, проступает пот.

— Что у вас стряслось? — с тревогой спрашивает Август, выступая из темноты.

Даша вздрагивает и роняет фонарик, а Витя разгибает затекшую спину.

— Вы что тут делаете? — прикрикивает на нас Бабочкина. — Мы же четко сказали: сидеть в машине!

— Еще вы сказали, что быстренько все осмотрите и вернетесь на базу. А в итоге от вас ни слуху ни духу битый час! — парирую я. — За это время можно было успеть родить ребенка и свозить его на крестины! Вот, решили проверить, не нужны ли вам крестные.

— Подвал мы сразу проверили, — отчитывается Холодильник. — Дверь оказалась почти картонной: вынес ее плечом на раз-два. Признаков жизни, как и во всем остальном доме, там обнаружено не было. Зато наткнулись на пару предметов искусства — кропотливейшая ручная работа! Целый комплект садовой мебели, а еще кресло-качалка, светильник и журнальный столик из гнутой арматуры. Аккуратные сварные швы, даже декоративные завитки на концах прутьев имеются! Август, если тебе вдруг срочно понадобятся деньги, я знаю покупателя, который с руками оторвет этот «арт-брутализм».

— Мой дедушка увлекался металлопластикой, — делится Август. — Это наследие. Надеюсь, не докачусь до того, чтобы торговать его творениями.

— Ну это я так, к слову, — пожимает плечами Витя. — А застряли мы потому, что чердачный замок никак не поддается. Советский! Небось, еще при Брежневе изготовили. Повидал все: перестройку, развал СССР, лихие девяностые. Наверняка и нас переживет.

— Попробуй длинный ключ с полым стержнем, — предлагает Август.

Витя перебирает связку, его пальцы быстро отсеивают неподходящие короткие экземпляры. Мгновение спустя замок испускает недовольный щелчок — признак сопротивления. Витя раскачивает ключ вверх-вниз, прислушиваясь к скрежету, а затем надавливает сильнее и снова поворачивает. Дужка сменяет гнев на милость и свободно отходит в сторону. Путь на чердак открыт.

Дверь отворяется с протяжным приветственным скрипом, и мы по одному протискиваемся внутрь. Первым делом Витя направляет луч фонаря к противоположной стене и проверяет углы помещения. Нам сразу становится ясно: Аллы здесь нет и не было, дом действительно пустует много лет.

Подмечаю, как Август, без лишнего ажиотажа, но и не пренебрегая теорией вероятности, проводит инвентаризацию пустоты.

Когда он завершает обход периметра, его плечи чуть опускаются. Он не находит следов матери, этот факт одновременно радует и удручает. Я, в свою очередь, стараюсь верить, что сценарий не обязан быть негативным: все еще есть надежда, что она где-то в безопасности. Лицо Голицына, освещенное косым светом фонаря, становится похожим на маску, за которой скрывается борьба: он хочет верить в лучшее, но годы жизни с тираном-отцом велят готовиться к обратному. Мне трудно представить, что он чувствует в эту минуту: боль от того, что не уберег семью, смешанную с толикой призрачного тепла, исходящего от родных стен? Эмоции превращаются в переменные сложного уравнения, которое ему предстоит решить.

— О, нифига себе, древний аппарат, — присвистывает Витька, переключая свое внимание на проектор. — Интересно, работает еще?

Сколько я его помню, он так и стоял на груде коробок из-под обуви. Думаю, если подключить его к сети, то, как и в былые времена, помещение наполнится мистическим светом. Как же я любила пересматривать старые фильмы, зарывшись в подушки и приткнув нос к плечу Августа. Я помню каким плед был на ощупь, слышу приглушенные реплики героев фильма. Даже улавливаю тихий смех, который Август с трудом сдерживает в груди, чтобы не тревожить мой сон.ТотАвгуст был совсем иным человеком — чистым и искренним. Он был добр, обходителен, а еще он смотрел на меня так, будто я была главным сокровищем в его жизни.

Подобно изысканной шкатулке, эта каморка под самой крышей хранит драгоценные воспоминания. Мой взгляд непроизвольно скользит выше, ровно в ту точку, куда мысленно я себе смотреть запретила. Вижу две надписи, которые время и сырость стереть не смогли: верхняя, выцветшая, гласит «Фиса + Д. = навсегда. 1995», а нижняя сообщает «В+∞». Обе проглядываются более-менее четко.

Теперь, когда я собственными глазами вижу начертанные на древесине имена, воспоминания обретают материальную плотность. Я прокручиваю в голове тот день, когда Август нацарапал это сердечко, и будто взаправду слышу стук дождя за окном, вдыхаю запах стружки, ощущаю вкус жарких поцелуев. Сердце колотится где-то в горле, а ритм моего дыхания дает сбой.

Вынужденно закрываю глаза и опускаю лицо к полу. Не хочу, чтобы ребята подметили, как сильно увлажнились мои глаза, но даже так я чувствую, будто кто-то сверлит меня взглядом.

Даша тем временем методично проводит инспекцию. Проверяет содержимое массивного комода, перебирает картонные коробки, расползающиеся от сырости, и, наконец, останавливается на пыльном кожаном чемодане, который стоит у стены, будто ожидая своего часа.

— Пока вы любовались ретротехникой и наскальной живописью, я обнаружила по-настоящему ценный артефакт, — рапортует она, указывая на поклажу. — Стоит проверить.

Даша протискивается вглубь, склоняется над чемоданом, расстегивает его и принимается перебирать содержимое. Я знаю, что внутри — мы с Августом уже перерывали собственность Анфисы: платья, книги, вязание. А пленку из фотоаппарата мы забрали, чтобы проявить. Тем не менее Бабочкина достает предмет, до которого наши руки не добрались: ковыряться в чужом белье при владельце «Усадьбы» как-то не пристало, ну а после нам уже было не до «наследия» Ланиной.

В Дашкиных руках появляется тетрадь с плотной обложкой. Бабочкина безынтересно принимается листать страницы и причитать:

— Эх, никаких зацепок. Тоже «антиквариат» какой-то: рецепты, списки покупок, календарь. Чей-то бывший бортовой журнал.

Мы с Августом одновременно открываем рты. Он, правда, тут же замолкает, предоставляя мне возможность высказаться первой.

— Мы когда-то возились с одним делом, у которого истек срок давности, — поясняю я. — Этот чемодан принадлежит девушке, которая пропала без вести. Мы пытались сдвинуть несуществующее расследование с мертвой точки и хотели передать наработки в архив. Август, если ты не против, я бы забрала чемодан. Попытаюсь покопаться в уликах в свободное время.

Август хмыкает:

— Прекрасный способ разнообразить досуг. Может, и «луки» какие-то новые подберешь для своих «сессий».

— Ой, чья бы корова мычала! Вот уж кому не мешало бы образ сменить, прежде чем светить своей физиономией в телевизоре, так это тебе, умник!

Бью в самое больное место. Я прекрасно понимаю, что Август изводит себя из-за того, что одна нелепая оплошность выдала пятилетнюю конспирацию. Он натянул балаклаву, спрятал лицо, но не смог скрыть почерк профессионала — и этого хватило, чтобы спалить убежище и потерять семью. Я знаю все это. И все равно не могу удержаться от удара ниже пояса.

Вижу, как он закрывает глаза и делает характерное движение: хочет коснуться не то сердца, не то дырки, оставшейся на месте души. Конечно, он никогда не простит себе промах, даже если мы найдем Аллу в целости и сохранности и беспрепятственно заберем Юлика. Голицын будет нести этот крест до скончания своих дней.

Итогом моего выпада становится рефлекс, выработанный годами: Август достает глюкометр. Адреналин от нашей перепалки ударяет в кровь, и теперь необходимо проверить последствия. Я сожгла его последние нервы.

— Стоп-стоп, тайм-аут, — жалеет Августа Витя и влезает между нами. Он подносит фонарик ближе, помогает посветить на прибор. — Давайте тогда решать, куда отправимся дальше. Служебная машина у меня всего на пару дней, надо успеть объездить все закоулки.

Даша решительно встряхивает плечами:

— Нам нужна помощь полиции. Напишем заявление!

— Исключено, — отзывается Август, его прибор тем временем сообщает о скачке глюкозы. — Если в органах засвечусь я или Вера, отец выйдет на нас в два счета.

— А если мы с Витей? — напирает Бабочкина.

— Начнут копать, откуда у вас информация, каким образом вы с мамой знакомы, и все равно выйдут на нас. Просто днем позднее, — сопротивляется Август. — Да и вообще, любые третьи лица вызовут у органов подозрение.

Наступает тишина. Витя смотрит в пустоту.

— Особняк пуст, полиция мимо. Не может же это быть тупик? — задает он вопрос, который застыл у всех на устах.

И тут мой взгляд снова скользит по чемодану. Мы проверили не все адреса.

— Знаете, — говорю я почти шепотом. — Кажется, у Дениса есть еще недвижимость в поселке.

Лица ребят вытягиваются.

Глава 28. Висяк

Дома, пока мы быстренько варганим ужин, Август делает себе укол инсулина. Прежде чем приступить к трапезе, нужно погасить последствия всплеска адреналина.

Когда вкуснейшие Дашкины блинчики, приготовленные с использованием Витькиных яиц, делают всех добрыми и сговорчивыми, я выношу в зал самодельную папку. При суховатом участии Августа я подробно пересказываю Даше с Витей все детали псевдорасследования. Холодильник, как типичный сорванец, выросший в соседних окрестностях, тут же радуется ожившим байкам:

— Ого! Сколько еще городских легенд ты собираешься воскресить?

— Надеюсь, больше никакая из них не обретет плоть и кровь, — сетую я.

— А ты слышала про кладбище домашних животных за «Тихой рощей»? Когда расквитаемся с вашими передрягами, можем взяться за новое дело!

— Ой, Вить, не начинай, — отмахиваюсь я, и он заметно сникает. Уже вообразил себя охотником за привидениями.

Меня приободряет озвученная им мысль о «финале» передряг. Хочется верить, что все наладится: Алла окажется в порядке, Юлик вернется к семье, и все они укатят назад в свои Штаты — да и Августа заберут, глаза б мои его больше не видели.

И вот тут сердце предательски сжимается. Где-то глубоко внутри, на уровне подсознания, я бесконечно рада видеть его кислую мину на своей кухне, даже невзирая на едкие выпады. Да и вообще, с чего я, собственно, ждала радушной встречи? Он не знает, какие подвиги во имя его благополучия я совершила, и не ведает о мытарствах, которые стали последствиями этого геройства. Пять лет назад он взял на себя смелость и принял единственно верное для нас обоих решение — отпустить друг друга. Ведь мы не могли не то что поговорить — у нас не было шансов когда-либо встретиться. На что я вообще надеялась?

Достаю фотографии, на которых запечатлен день приобретения Денисом Голицыным помещения под студию-театр, и пускаю по кругу. А сама думаю, что надо найти время полистать ежедневник Анфисы. Это наверняка кладезь улик.

— Ныне это — магазин «Девятый», — комментирую я, пока ребята по очереди разглядывают снимок. — Я знаю, что управляющий наведывается в лавку раз в два месяца — это тощий человек с нездоровым цветом лица. Но он не владелец, а посаженный ревизор, который следит за успехами точки. Еще пять лет назад я пыталась копнуть в эту сторону, но уперлась в схему номинального владения — многоступенчатого процесса, когда истинного хозяина скрывают за цепочкой подставных фирм и лиц. От всех, включая поселковых старожил, настоящий покровитель «Девятого» был засекречен.

Август, заметно притихший, листает папку с фотографиями и перебирает «вещдоки». Что-то из этих деталей ему знакомо, чем-то я занималась одна, стараясь не отвлекать его от главного: тренировок, здорового сна и грядущего отъезда.

— В общем, можем проверить еще и это место. Ну, скажем, чтобы просто исключить вероятность, — подытоживаю я. — Сам магазин нас не сильно интересует, там барак три на три, а за ним просторное складское помещение, которое сплошь заставлено коробками. Тетя Люда — продавщица — ежедневно мимо них курсирует, не думаю, что от нее можно что-либо спрятать. А вот бойлерную на территории осмотреть стоит. Загадочное помещение, да еще и легендами обросло.

— Новые байки? Хочу все знать! — тут же оживляется Витя. — Раз на дело едем, пойду-ка я колеса подкачаю, чтобы мы могли свинтить от погони в случае чего. И надо еще инструменты перебрать, как мы в котельную-то попадем? Замок небось болгаркой пилить придется. Пойдем со мной, Вер? Как раз успеешь пересказать все легенды.

— Ну пойдем, любитель страшилок, — соглашаюсь я. — Подкачать колеса — дело хорошее. А то неизвестно, что ждет нас этой ночью.

Август

Пока Даша возится с посудой, я топчусь возле холодильника. Примеряюсь. Пытаюсь приладить неширокую присоску к стенке, где темнеет вмятина от моего кулака. Отыскал у Вити в багажнике. Глупая, почти детская надежда, что последствия эмоций, с которыми не удалось совладать, можно исправить вот так просто. Прижимаю резиновый колпак к холодному металлу, сначала надавливаю пальцами и разглаживаю резину, а затем резким движением пытаюсь вытянуть погнутую часть каркаса наружу. Видел, как парни из пожарной части таким образом устраняют последствия неудачной парковки. На удивление, с глухим коротким щелчком жестянка действительно поддается. Не до конца, конечно: маленькая лунка — памятник моему гневу — все же останется на панели. Но смотрится уже гораздо лучше.

— Даш, ты прости, что пришлось свалиться на вас вот так, как снег на голову, — как только слышу, что Вера с Витей скрываются за порогом, позволяю себе минуту сантиментов. Хочу поблагодарить Дашу за участие в судьбе моих близких.

— Как град летом, ты хотел сказать? — дружелюбно усмехается она. — То, с чем ты столкнулся, и врагу пожелать нельзя, Август. Я надеюсь, мы найдем способ помочь твоим близким.

В ответ я молчу. Страшно даже думать о том, чем для мамы может закончиться моя авантюра.

— Слушай, — тон Даши вдруг меняет оттенок, — а чего вы с Верой-то все собачитесь? Неужели нельзя как-то иначе поприветствовать друг друга после долгой разлуки? Понимаю, много времени прошло и воды утекло, но я же вижу, что ты нормальный парень. Да и Вера рассказывала, что ты принц на белом коне.

— А что еще она рассказывала? Не говорила, как променяла своего принца на какого-то позера без штанов?

Даша сдвигает брови:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну вот и спроси у нее.

— Понятия не имею, в чем соль, но, кажется, это именно тот вопрос, который вам стоит обсудить вдвоем. Сколько я знаю Веру — а времени немало прошло, — одно могу сказать точно: слово «верность» для нее — не пустой звук. И если ты хочешь убедить меня в обратном — не выйдет. Ты где-то допустил просчет.

Даша принимается убирать со стола оставшиеся чашки, я активно помогаю, а сам в голове прокручиваю ее слова. Как эхо в пустой пещере они одолевают меня вновь и вновь. «Верность». Черт, да. Если бы пять лет назад меня попросили описать Бесстыжеву одним словом, я бы выбрал именно его. Морально-этическое понятие, на котором держится все. Редчайшая ценность. Что ж, видимо, я оказался недостоин подобной роскоши. Она выбрала другого мужчину и решила остаться в Москве, на что имела полное право. И пусть она подарила нам с семьей бесценную свободу, но я все же имел прерогативу на последний разговор. Несостоявшееся прощание — это рана, рубец от которой остается навсегда.

Вера

Я завершаю экскурс в мир мифов и легенд поселка Воровского, а Витя перестает шуровать насосом. «Газель» готова к новым приключениям: колеса подкачаны, в кузове есть генератор, болгарка и все необходимые провода для того, чтобы привести электрические инструменты в действие. Как нам проникнуть в бойлерную, пока не ясно, вероятно, придется сносить замки.

— Карета подана, — с гордостью заявляет Холодильник. — Можно звать мать драконов и твоего принца.

— Тоже мне, принц нашелся, — фыркаю я.

— Как вышло, что вы перестали ладить? — будто невзначай интересуется Витя. Он смотрит в сторону, вытирает руки о заляпанное маслом полотенце, но я знаю, что именно с целью разведать амурные вопросы он и вытащил меня на улицу. Наверняка Дашка науськала.

— Да почему мы должны ладить? Мы чужие люди, временно оказавшиеся привязаны друг к другу.

— Странно, из обрывков ваших разговоров и обмена воспоминаниями я сделал вывод, что вы, наоборот, самые близкие люди.

— Были. То время прошло. У Августа новая жизнь, и мне в ней нет места.

— И с чего такой вывод?

— Он все для себя решил еще пять лет назад. А его нынешнее появление и слова, которыми он меня поприветствовал, только сильнее это подтверждают. Он презирает меня.

— Пацан многое пережил, Вер. Столько всего свалилось разом: потеря связи с родными, кома, возвращение на родину, встреча с первой любовью… И все это под соусом из чувства вины и угрызений совести. Я бывает и в спокойном-то разговоре не всегда пару слов могу связать, а тут такой стресс… Попробуйте объясниться снова. Дай ему шанс, он неплохой парень.

Мы накладываем дополнительный слой грязи на номера Витькиной «Газели» и выдвигаемся в путь. На дворе уже за два часа ночи, электрички давно не ходят, так что помешать нашему плану могут только заблудшие путники… или души. Или душнилы!

Болтаемся с Дашкой внутри кузова, нас мотает от стены к стене, как мешки с картошкой. Слава богу, до «Девятого» ехать не более десяти минут.

— Слушай, Вер, — вдруг обращается ко мне Бабочкина. — А как вы с Августом расстались?

— Даш, мы были вместе давно и неправда. Забей.

— Если ты вдруг сама захочешь поговорить об этом, знай, я рядом.

Дашка позволяет себе надавить на меня, только если дело касается бытовых вопросов или рабочих моментов: за булками сходить, холодильник заменить. Но когда мы говорим о делах душевных, она не спрашивает лишнего.

— Нас разлучили обстоятельства, — отвечаю сухо.

— А эти «обстоятельства» могли ошиваться вокруг тебя без порток?

Я впадаю в ступор. Гул мотора, дребезжание кузова, стук колес по стыкам плит — все это внезапно отходит на второй план. В голове всплывает травмирующий эпизод из прошлого — вымогательство, организованное Демьяном. Слова застревают в горле, я отвожу взгляд.

Дашка видит это, считывает мою неестественную скованность и дает мне возможность выполнить маневр для отступления. Она ободряюще треплет меня за коленку, а потом залипает в телефон. Вопрос не снят, но мы, не сговариваясь, ставим его на паузу, и пока «Газель» катится к магазину, я вспоминаю, как чуть не покатилась по наклонной.

По неудачному стечению обстоятельств возле мини-маркета оказывается слишком светло — вовремя управа округа заменила фонари, ничего не скажешь. Мы паркуемся как можно дальше от освещенной площадки и плетемся к магазину пешком. Торговая точка оснащена двумя камерами наблюдения: одна смотрит на парадный вход, вторая контролирует задний двор, на территории которого и располагается интересующая нас бойлерная.

Изучаем периметр со стороны: чтобы пробраться в котельную и не засветить лица, нужно как-то приостановить видеонаблюдение.

— Можем опять электричество рубануть, — переходит Витя к делу. — Причем сразу весь участок обесточим, а то от фонарей светло, как днем.

— Как считаешь, через сколько аварийная служба явится для устранения неполадок? — уточняет Август.

— Ну, дежурная бригада точно стоит на посту, — начинает размышлять Витя. — Пока заявка поступит, пока найдут, на какой линии неполадки. Полагаю, от тридцати до сорока минут у нас будет. Должно хватить с лихвой.

— Только давайте наперед действовать, — встреваю я. — Нужно подумать, что с замком делать будем. Наверняка спиливать придется.

— Вер, мы не сможем подобраться ко входу, пока камеры не обесточены, — напоминает Даша. — Придется импровизировать.

— Ну уж нет, экспромта мне в жизни хватает. Смотрите, сбоку есть деревянная лестница, может, я заберусь под крышу да прилеплю на линзу камеры жвачку или что-то подобное? Должна дотянуться.

— С ума сошла? — реагирует Август первым. — Я тебя туда не пущу. Этой крыше сколько лет? Доски прогнили сто процентов. Еще провалишься внутрь.

— Как раз поэтому я свою кандидатуру и предлагаю, — пожимаю плечами. — Я легкая.

— Предлагай свою кандидатуру в местах, которые уже прощупала, — ерничает Голицын, намекая на приложение, в котором я подрабатываю. — А на крышу лезть не вздумай.

— Ой, слушай, а ты не слишком ли осведомлен о деятельности моего приложения? Там что ли нашел себе американскую подружку? Тоже мне, эксперт многопрофильный.

— Следи за языком, — обиженно советует мне Август.

— А ты за крышей своей следи, чтобы не протекла, как у… — Я еще не договорила фразу, но уже понимаю, как сильно перегибаю палку. — Папаши…

Кроме короткого шумного выдоха, с уст Августа больше не срывается ни звука. Наглость, которую я себе позволила, доводит его до предела, до так называемой точки «кипения». Я знаю, что в этой крайней степени ярости он всегда старается «замедлиться». Берет некий тайм-аут, чтобы перевести дух и не натворить глупостей — вот как сейчас: его будто на паузу поставили.

Этой передышкой я и решаю воспользоваться: крадусь бочком в обход «Девятого», с трудом прислоняю лестницу к стене, несколько раз пружиню, чтобы проверить устойчивость, и карабкаюсь вверх. Нелогичность моего взявшегося из ниоткуда геройского плана дает о себе знать на полпути: жвачка и так была слабоватой идеей. На троечку. Но что хуже всего — у меня нет ее с собой. Крадусь вдоль кромки пологой крыши и гляжу на ребят, которые замерли в сосредоточении и не сводят с меня встречных взглядов. На Дашке я вижу клетчатую рубашку, подвязанную к поясу — похожая надета сейчас и на мне. Точно! Попробую обмотать ее вокруг камеры. Манипуляции выходят долгими и неуверенными, но через пару минут я справляюсь и начинаю осторожный спуск. Не хватало навернуться с лестницы сейчас, когда мы так близки к кульминации.

Август уже стоит внизу, видимо, пробрался моим же путем. Возвышается неподвижно, как статуя, и придерживает основание лестницы, чтобы меня не шатало. Я готовлюсь к тому, что он выльет на меня поток едкой брани, на формирование которого у него был запас времени, но, к моему удивлению, он молчит. Просто дожидается, пока я коснусь земли, а затем идет в направлении бойлерной.

Витя с Дашей уже там — вижу их сквозь решетку, — перелезли через ограждение и теперь изучают замки. Август подсаживает меня на ворота, наблюдает за тем, как я переправляюсь через прутья, ждет, пока мои ноги опустятся на асфальт, и только потом перебирается сам.

Подходим к котельной, где нас поджидает сюрприз: дверь оказывается незапертой. Ее подпирает лишь обломок кирпича, чтобы не болталась от ветра. Мы с ребятами озадаченно переглядываемся.

— Ну, если ее снаружи камнем придавили, стало быть, внутри никого нет, — заключает Бабочкина.

Все невольно озираются. На долю секунды я пугаюсь: уж не появился ли на территории сторож? Однако все тихо, вокруг ни души. Витя отпирает тяжелую створку и светит внутрь фонариком: нам предстоит крутой спуск по узкой бетонной колее со ступенями. Изнутри тянет сыростью и безысходностью.

— Ужасно тупо получится, если мы спустимся туда вчетвером, а кто-нибудь запрет нас снаружи, — вдруг передергивает меня.

Перед глазами бегут все самые идиотские сюжетные повороты из фильмов ужасов.

— Да уж, не будем так рисковать, — соглашается Витя, делает кокетливый полупоклон, выставляя руку и указывая на подвал. — Пройдемте, сударь, — зовет он Августа внутрь.

— Нелогично как-то двоих девчонок оставлять на стреме. Что мы сделаем, если вдруг облава братков случится? — возмущается Дашка.

Я улыбаюсь, в первый раз вижу, чтобы она струхнула. Или что еще может означать выражение ее лица? Не поймешь: то ли испуг, то ли кокетство.

— Думаешь, логичнее внутрь нас отправить? — усмехаюсь я.

— Чешите-ка вниз с мистером хмурым Ноябрем, — прищуривается Бабочкина. — А мы с Витей тут покараулим.

— Спасибо, я и без провожатых справлюсь, — отрезает Август.

— Вот еще, не нужны нам тут свидетели, забирай паркурщицу с собой, — пихает меня в бок Дашка, а после хватает Витю за пояс и подтаскивает к себе. Новоиспеченная парочка сливается в поцелуе. Ну и ну, надо же, как адреналин подогревает пыл людей.

Делать нечего. Мы с Августом поджимаем губы, забираем из рук Холодильника, который мысленно уже выходит в астрал от счастья, фонарик и понуро ползем вниз.

— Подожди здесь, прямо возле двери, — настаивает Август. — Я быстренько проверю все и вернусь.

— Ага, благодарю. Не хватало еще причмокивания их подслушивать, — отрезаю я. Не хочу отпускать его одного. Одна голова хорошо, а две лучше.

Держим путь в бездонную пасть подвала, я след в след ступаю по пятам Августа. Лестница крутая и довольно скользкая, а местами она вообще поросла мохнатыми островками. Чем ниже мы спускаемся, тем сильнее ощущается запах могильной сырости. Фонарь выхватывает из темноты лишь ржавые грани ступеней да плесневелые бетонные стены. Бездонная чернота впереди представляется входом в царство вечного мрака.

— Бесстыжева, у меня не было шанса поблагодарить тебя за поступок в аэропорту. — Для благодарности голос Августа звучит чрезмерно сухо. Он даже не оборачивается ко мне. — Взять на себя отца было очень смело, ты подарила мне и моей семье жизнь.

Не знаю, как реагировать на признательность, которая скорее напоминает укор, так что просто молча шагаю дальше.

— Спасибо, что помогаешь и сейчас, — продолжает Голицын монолог, от которого веет чем-то неладным. — Ответь мне лишь на один вопрос. Он мучает меня долгие годы.

— Ну что еще, Август? — Я так глубоко закатываю глаза, что мне даже чудится, будто я вижу сквозь затылок.

— В какой момент у тебя появился другой?

Я перестаю дышать. Сердце камнем обрушивается вниз, и уже где-то в животе начинает биться с новой силой. О чем он вообще? Моргаю и прокручиваю не имеющий смысла вопрос Голицына в голове еще раз. Август держится чуть впереди, не оборачивается, но и не спускается дальше. Время на этом отрезке, ведущем в преисподнюю, замерло специально для нас.

— Август, у меня не было никого, кроме тебя, ты и сам это прекрасно знаешь. Шевели булками, пока мы тут не задохнулись, — сухо отвечаю я и чуть подталкиваю его кончиками пальцев в спину, но он стоит не шелохнувшись.

— Не лги мне хотя бы сейчас.

— О чем ты говоришь, Голицын?! Я осталась в аэропорту, чтобы не дать твоему отцу помешать ходу операции. Седов с Аллой тщательно спланировали эвакуацию, все предусмотрели, но на финальном этапе кто-то подвел нас. Дениса должны были отвлечь на паспортном контроле, а мы тем временем прыгнуть в самолет. Когда задержания не случилось, я сожгла его паспорт, чтобы выиграть вам немного времени. Откуда во всей этой цепочке событий взяться другому мужчине? Только если ты учитываешь оперов и конвоиров, которые сутками глаз с меня не спускали.

Август разворачивается и чуть прижимает меня к стене, хочет видеть глаза. Его ладонь, объемная и теплая, ложится на плечо, и по моему телу пробегают щекочущие мурашки.

— Ну что ты вылупился? Неужели мама ничего из этого тебе не разъясняла?

— Мама уверяла, что ты выбрала себе другого спутника жизни и пожелала остаться в Москве. На это ты имела полное право, я прекрасно осознавал, что ты не обязана менять свою жизнь ради меня. Со временем я бы понял это и принял. Но забрать у меня возможность сказать «прощай» — это бесчеловечно. Ты понимаешь, что моя жизнь оборвалась в тот момент, когда я увидел тебя в объятиях чужого человека?

— Август…

— Вера.

— Все не так, как тебе кажется.

— Ну сейчас-то ты для чего меня обманываешь? Я видел ваши снимки.

— Алла придумала эту историю, чтобы увести тебя за собой по трапу. Иначе бы ты не сел в самолет. Шуруй вперед, пожалуйста. — Мне удается проскользнуть под его властной рукой, и я спешно устремляюсь вниз, мелко и часто перебирая ногами.

— Кто же тогда был с тобой на этих фотографиях? — Август догоняет меня в два счета.

Слышу его шаги за спиной, а после чувствую горячее дыхание на своей шее. Адреналин и этот подвал как-то нездорово на меня действуют. Хочется заткнуть Августа… поцелуем.

— Голицын, это был мошенник. Он опоил меня снотворным на университетской вечеринке и затащил в постель. Пока я была без сознания, он раздел и сфотографировал. Все. На утро мне прислали счет на полмиллиона и сказали, что если не принесу кэш в определенное место к определенному времени, то снимки облетят интернет. Что с этим делать, я не знала. Повезло, что твоя мама оказалась рядом: я доверилась ей и все рассказала. Фотографии я ей отправила, чтобы она могла понимать конкретнее, с чем имеет дело.

Я достигаю пологой платформы, передо мной дверь. Душа в очередной раз ухает куда-то в пятки. Август притих и стоит позади так близко, что я слышу биение его сердца. Понимаю, ему приходится переваривать непростую информацию, но мы вообще-то в склепе, напичканном призраками, если верить местным легендам. Надо делать отсюда ноги.

— Ты… — Ему не хватает воздуха, да и сахар, вероятнее всего, стремительно падает. — Никто не обидел тебя в ту ночь?

— Нет, Август. Это были глупые первокурсники, которые решили срубить легкого бабла. Дело раскрыли еще до наступления полуночи, а мы с Аллой тем временем съездили к врачу. Физически я оказалась в полном порядке, так что не бери в голову и дыши, пожалуйста, глубже. Нам надо выбраться наверх, прежде чем твой сахар вычудит что-нибудь.

— Почему ты не рассказала мне о вымогателях?

— Август… — Я толкаю дверь от себя, она отворяется с проникающим под кожу зловещим скрипом. — Ну все же обошлось. Тебе было не до разборок, нам всем было не до них. На горизонте маячили проблемы посерьезнее.

— Я бы этого так не оставил.

— Вот именно! Засунул бы незадачливым стартаперам клюшки по самое «нехочу» и схлопотал бы подписку о невыезде. Пойми, нам важно было держать тебя в неведении, чтобы спокойнее переправиться через океан. Любое отклонение от сценария могло разрушить и без того хлипкий план.

— Фак… — Ругательство выходит у Августа не резким. Оно рождается низко, в его грудной клетке, протискивается сквозь сжатую челюсть и становится протяжным выдохом. Я ловлю себя на том, что перестаю дышать.

Мне нравится его новый, чуть искаженный акцент и то, с какой чувственностью он произносит слова. Это чертовски привлекательно.

— Вера… Прости.

Я делаю вид, что не слышу, а сама внезапно ощущаю волну желания, которая рождается в солнечном сплетении и разливается по всему телу.

Глава 29. Узы крови

Луч выхватывает из мрака бетонную коробку, тесную и до дрожи жуткую. Внутри царит та особенная, гробовая тишина, которая заставляет поджилки трястись. Воздух спертый, пропитанный запахом сырой земли и плесени. Встаем на пороге как вкопанные: лучик надежды, что нас окрылял, бесследно рассеивается в угрюмом пространстве.

Август замирает и, кажется, даже не дышит, но по его внезапно осевшим плечам, по тому, как безвольно опускаются руки, я понимаю: его постигло то же разочарование, что и меня. В глубине души мы оба уповали на одну и ту же наивную иллюзию: вот мы распахнем эту дверь и увидим ее — Аллу. Может, бледную и испуганную, но целую и невредимую. Мы шли сюда за спасением, а нашли лишь голые стены, по которым, словно слезы, струятся потоки гнилостного конденсата.

Я достаю телефон — без второго фонаря не обойтись — и принимаюсь водить световым пятном по поверхности бетона. Наружу проступают «послания», в которых закодирована история чужого быта. Считываю их: детали еле заметные, но неоспоримые. Там, где штукатурка немного светлее, угадывается ряд четких прямоугольников со следами бывших креплений — похожие контуры проявляются при демонтаже навесных шкафчиков. Кухня общежития, которое нам с Дашкой любезно предоставляла фабрика, была наводнена «духами» канувшей в лету фурнитуры. Свет скользит дальше: в углу, у самого пола, видны четыре массивных отверстия — дырки от анкерных болтов, в которые когда-то мог быть ввинчен унитаз. Поднимаю глаза выше, смотрю левее — там такие же, будто для раковины. По периметру как раз остались ржавые печати. Изучаю стены пристальнее, веду рукой по поверхности — и точно! Нащупываю шероховатости застывшего цемента, на котором некогда держалась плитка.

— Господи, — вырывается у меня шепотом. — Неужели тут кто-то жил?

Август молча опускается на корточки. Пятно от его фонаря ползет вдоль основания стен, местами по периметру сохранились плинтусы. Где-то они держатся основательно, а где-то — на полосах засохшего клея и кривых гвоздях, торчащих из цемента. Август поддевает пальцем одну полуотставшую планку, покрытую пухом плесени, — навыки, приобретенные в квест-румахах не прошли даром — и резко дергает. Древесина с хрустом поддается.

Его фигура замирает в сосредоточенном напряжении. Сначала он проводит подушечками по обнажившейся части кладки, затем опускается на колени, чтобы еще лучше изучить основание, и направляет туда точечный пучок света. Теперь даже мне видно, что в луче проступают линии. Глубокие, врезанные в штукатурку канавки. Сотни стройных колонн одинаковой глубины и длины. Все они перечеркнуты, разбиты на сектора и сгруппированы по годам: «1995, 1996».

Август поднимает на меня взгляд — в его глазах констатация факта:

— Тот, кто здесь обитал, — голос дает слабину, — оставался внутри не по своей воле.

Я опускаюсь рядом, тяну за соседнюю рейку. Под ней еще больше таких же засечек с заголовками:«1997, 1998, 1999, 2000».Они сгруппированы по семь штук: недели, месяцы, годы. Все, кроме последней зарубки, перечеркнуты косыми линиями от шариковой ручки с синими чернилами, однако я замечаю небольшую разницу. Последние девять месяцев… почерк меняется. Линии становятся другими: они будто округляются. Я медленно веду рукой по заключительным секторам… Каждая следующая метка — все более и более выпуклая дуга.

Мой палец замирает на самом последнем штрихе, том, что так и остался не перечеркнутым. Возле него, в самом низу, виднеется рукописное послание, выведенное все той же синей ручкой: «Познакомимся в конце лета, сынок. Август — и имя, и срок».

Воздух застревает у меня в горле. Я отшатываюсь, будто от удара, и смотрю на Голицына. Он запись еще не прочел.

Возвращаемся к ребятам, обуреваемые мрачными думами. Дверь на выход заперта, даже щелочки не видно. Ну шутники, блин.

Стучу пальцами по металлической обшивке и сразу рычу:

— Даш, не смешно! Открывайте.

Слышу, как Дашка с громким причмокиванием отклеивается от Холодильника. Интересно, а если она зимой вот так будет его лизать — то язык примерзнет, как к любому другому металлу?

— А вы зарыли топор войны? — ехидно вопрошает она, восстанавливая дыхание. — Будем держать вас там, пока не заключите перемирие.

— Сейчас такой топор тебе устрою!

Дверь отворяется, вываливаемся наружу с кислыми минами.

— У вас лица такие, будто вы призрака увидели, — теперь уже Витя обретает дар речи. — Мы не пошли с вами, потому что были уверены: подвал заброшен и кроме плесени там ничего не встретится.

Август молча проходит мимо и направляется к машине, а я судорожно придумываю, как бы приспустить напряжение. Острóты не приходят на ум, любые слова кажутся неуместными.

— Что ж, эти апартаменты созданы исключительно для ценителей камерной атмосферы, — хмуро начинаю вещать я. — Вид из окон непревзойденный: монолитные бетонные стены по всему периметру, система кондиционирования как в склепе, а интерьер включает в себя летопись, состоящую из отзывов бывших постояльцев. Даже полтергейст оценил бы комфорт пребывания в ноль из десяти.

— Каких еще постояльцев? — хрипит Бабочкина.

— Кого-то удерживали в этом подвале в конце девяностых. Засечки сообщают о том, что последние дни пребывания узника датируются августом двухтысячного года, — я прокашливаюсь. — Это месяц рождения нашего Сахарочка, если что. А еще мы нашли вот такую запись.

Достаю телефон и показываю ребятам фотографию послания, нацарапанного на штукатурке. Наблюдаю, как глаза Дашки расширяются, а Витя принимает закрытую позу, старается сдержать эмоции в узде.

Добираемся до дома в молчании. Уверена, каждый прокручивает в голове варианты слов, которыми можно было бы поддержать Августа, но о чем думает сам Голицын, боязно даже вообразить. Конечно, надпись, оставленная рукой неизвестного автора, — это вовсе не повод всецело отметать незыблемые факты: так или иначе, Алла растила Августа в абсолютном принятии и безусловной любви со своей стороны. Но и содержание улик, найденных нами сегодня, тоже нельзя оставлять без внимания. Шутка это чья-то, ловушка, расставленная Денисом, или нечто большее — все это нам предстоит разузнать.

Заводим с Бабочкиной разговор о размещении по комнатам этой ночью. Витьку решаем положить на кухне, поближе к ненаглядному холодильнику, сами ляжем в Дашкиной комнате, а Августу выделим отдельные покои, чтобы он мог как следует отдохнуть.

Отыскиваю в шкафу мужскую футболку — пошире и попросторнее. Этого добра навалом, благодаря презентам Бабочкиной на всевозможные праздники. То же дело обстоит и с пацанскими баскетбольными шортами. Дополняю набор самым пушистым, новеньким полотенцем и все это вручаю Августу.

— Какая-никакая пижама. — Чуть кокетливо наклоняю голову. — Хоть некоторые части твоего тела окажутся прикрыты.

Выдавливаю из себя подобие дружественной ухмылки. Август принимает комплект, благодарственно кивает и с удивлением разглядывает мое лицо.

— Улыбка очень тебе идет. — Он протягивает руку и, как в юношестве, треплет меня по голове. Волосы тут же наэлектризовываются.

— Август, я рада, что мы успели поговорить. Главное, чтобы ты понимал: я не жалею о поступке в аэропорту. Ни тогда, ни сейчас. Да, мысль о девушке, которую ты встретил сразу по переезде в другой город, ранила меня, но знаешь, что было важнее? Твердая уверенность в твоей безопасности.

Он поджимает губы и чуть насупливает брови. Если раньше он хмурился подобным образом, я набрасывалась на него с поцелуями. Способ безотказно помогал стереть с его лица кислую гримасу. Теперь я этого сделать не могу, так что просто наблюдаю, подавляя порывы нежности.

— Вер, впервые после переезда в США я заговорил с особой женского пола лишь спустя год. И чтобы ты понимала — это была психолог. — Он опускает глаза в пол и чуть прокашливается. — Я не буду лукавить, что по истечении лет у меня не появлялись девушки. Но все эти отношения были рассчитаны на одну ночь. С чего ты взяла, что я был с кем-то близок?

Я надуваю щеки и громко выдыхаю.

— Седов сказал. Он также передал от тебя одну-единственную весточку: напутствие, чтобы и я себе кого-то подыскала.

— Понятно. Они с мамой соврали нам обоим.

Не знаю, куда себя деть, топчусь на одном месте, зачесываю волосы за уши, поднимаюсь на носочках. Негативные эмоции наполняют чашу, но здравый смысл позиций не сдает. Алла с полковником хотели защитить нас от безрассудных и импульсивных решений, на которые способна молодая и влюбленная кровь.

— Ни в чем не могу их упрекнуть. — Я набираю полную грудь воздуха. — Старшие намеренно учили нас жить друг без друга. Хочется злиться, конечно, но логика в их действиях была.

— Я не знаю, что сказать, Вер. Мне очень жаль.

— Ладно, иди освежись и располагайся поудобнее. Утро вечера мудренее. — Я начинаю пятиться и разворачиваюсь, пока не поддалась порыву чувств и не ринулась осыпать его ласками.

По пути в спальню сую нос в кухонный проем: ба! И что я вижу: Витя с Дашей угнездились на крошечном надувном матрасе. Да, эти двое смогли бы пережить крушение «Титаника». Не то что Джек и Роуз! Выключаю в коридоре свет, чтобы не мешал голубкам, и заваливаюсь в Дашкину кровать. Я так вымоталась за сегодняшний день физически и эмоционально, что сон накрывает меня в одночасье. А спустя какое-то время меня накрывает еще кое-что: теплая, тяжелая рука, пахнущая гелем для душа.

Я не знаю, сон это или реальность, но на всякий случай стараюсь не пробудиться. Я не забыла, как мое тело отзывается на прикосновения Августа.

Глава 30. Подводные камни

Открываю глаза и обнаруживаю себя в той же позе, в которой и провалилась в сон, — на боку, поджав колени. Сразу же ловлю себя на мысли: «Не помню, когда в последний раз я спала столь безмятежно». Следом подмечаю еще одно ошеломляющее открытие: «Мои ноги не замерзли! За всю ночь ни разу не поежилась от привычного озноба. Кто-то меня согревал…»

Лежу неподвижно, изучаю сложившийся набор чувств и ощущений, которыми внезапно оказалось преисполнено сердце. Осторожно, почти не дыша, поворачиваюсь на спину — кровать пуста. Сердце екает — не то от облегчения, не то от досады. На смену недоумению сразу приходит другая волна — стремительная и всепоглощающая потребность увидеть Августа. Прямо сейчас.

Я выпрыгиваю из кровати, на одном дыхании вылетаю в коридор, а оттуда несусь в кухню. Крошечная каморка уже изобилует ароматами кофе и подсолнечного масла. Даша с Витей копошатся у плиты.

— Проснулась, наконец?! — приветствует меня Дашка, оживленная до неприличия. — Пушкой не разбудить было! Иди скорее поднимай с кровати своего сахарного принца, глазунья стынет.

Я стучу в дверь своей же комнаты — робко, почти неслышно. И ответа, соответственно, не получаю. Вхожу. Кровать заправлена ровно так, как я ее оставила вчера, постелив Августу свежее белье. На стуле, формируя идеальную стопку, пристроились пижамка и полотенце, что я ему выдала. На письменном столе обнаруживаю разложенную папку с моим «несуществующим» расследованием. Поверх рукописной картотеки лежат фотографии, сделанные Анфисой летом девяносто пятого. На самом верхнем снимке запечатлена традиция Ланиной и Димы Голицына — встреча заката у воды. Все, что мне поведала баба Нина, помню будто вчера.

Мне начинает казаться, что сердце стучит неровно. Иду к ванной комнате, но уже знаю, что в ней никого нет: рычажок смотрит вниз — свет выключен. Тем не менее все равно стучу, а после заглядываю внутрь — пусто. По инерции возвращаюсь в комнату Даши, хотя понимаю бессмысленность сего мероприятия — Августа там тоже нет. И вот здесь меня накрывает волна тревоги.

Тело реагирует раньше сознания: в животе скручивается узел, ладони становятся влажными, а в кончиках пальцев появляется легкая, неприятная дрожь. Тепло, что согревало меня всю ночь, окончательно улетучивается.

Возвращаюсь на кухню и, должно быть, выгляжу со стороны чрезмерно потерянной, потому что Дашка тут же перестает щебетать и впивается в меня взглядом.

— Что еще стряслось? — Ее голос становится серьезным. — Где Август?

Я как-то неоднозначно качаю головой — то справа налево, то сверху вниз — и пожимаю плечами. Витя вытирает руки о кухонное полотенце и заявляет:

— Ну что ж, пойду заводить «Газель».

У холодильника он на секунду задерживается и проводит рукой по месту, где должна располагаться вмятина. На губах проявляется косая улыбка.

— Ну вот, совсем другое дело, — бормочет он себе под нос. Затем поворачивается к нам и говорит уже громко: — Девчонки, след взял! Жду вас в машине.

Шаги Вити затихают по мере того, как он спускается по подъездной лестнице, а Дашка удрученно падает на стул.

— Вот Август дурачок, ну куда он поперся? — злится она. — И где теперь его искать? Вы опять поцапались, что ли?

— Наоборот, — плюхаюсь я на табуретку рядом. — Мы хорошо поговорили. Ни единого оскорбления ни в одну из сторон. Наш личный рекорд.

— Что он думает про послание в бойлерной?

— Вот это я обсуждать с ним побоялась. Но зато, кажется, мы заснули в обнимку.

— Ну надо же! И такой откат после триумфального прогресса?! — Руки Дашки взмывают вверх. — Где он растворился?

— Знаешь, есть мыслишка. — Я бегу в комнату за папкой и возвращаюсь в мгновение ока.

Протягиваю Дашке стопку изображений. Она перебирает их в недоумении: овощи, фрукты, ягоды, цветы. Наконец ей попадается фотография нашего карьера: позади переливаются лазурные воды, а на переднем плане расположилась пикниковая корзина. Это одна из тех немногих зарисовок Ланиной, которые несут в себе конкретику: а именно — точную локацию. Пункты, где Анфиса сделала остальные кадры, нам неизвестны, если не брать в расчет фотки у магазина «Девятый». А тут очевидно все: Анфиса запечатлела одно из мест, где любила бывать.

— Если Август хотел побыть в одиночестве, — вытаскиваю снимок из Дашкиных рук, — и нуждался в том, чтобы прикоснуться, так сказать, к «духу» Анфисы, то логично было бы отправиться сюда. К тому же это фото было верхним в стопке, он словно подсказку оставил. Ну-ка, переверни. Видишь, на оборотной стороне увековечены мои мыслишки: это одно из предполагаемых мест преступления.

— Ну, жуй остатки Витькиных яиц и погнали, чё. — Дашка допивает кофе одним глотком.

Витя пристраивает машину метрах в пятистах от песчаной косы — дальше не проехать: глина, топи, глубокие рытвины. Идти придется пешком. Сквозь заросли рогоза продираемся к возвышающейся на несколько десятков метров насыпи, сбрасываем обувь и начинаем восхождение. Горячий песок приятно обволакивает ступни, мелкие камушки щекочут пятки — природные процедуры, которым СПА-салоны и в подметки не годятся. В прямом смысле слова.

Августа мы замечаем еще на полпути к вершине, он сидит на самом краю обрыва, спиной к нам. Красивый, неподвижный силуэт на фоне зелени и голубого неба. Я замираю на секунду, а затем, ничего не сообщая ребятам, начинаю подниматься быстрее. Я почти бегу по сыпучему склону, не обращая внимания на тяжесть в ногах.

Витя с Дашей специально отстают и принимаются кидаться камнями с вершины. Играют, дурачатся, как дети малые. Август, заприметив наше появление, разворачивается вполоборота и салютует мне коротким движением руки. Я так спешила к нему, а теперь почему-то даю заднюю. А в добавок — начинаю злиться. Расселся тут, мечтатель безмятежный, облака, значит, разглядывает. А мы с ног сбились, разыскивая его!

— Привет! Давно проснулись? — заботливо интересуется он. — Хороший денек.

Мне не хватает зла, зато Август улыбается во всю ширь своей голливудской улыбки. Почти как раньше. И действует она на меня, надо признать, с прежней эффективностью. Уголки его губ приподнимаются, формируя ямочки на щеках — а у меня внутри происходит химическая реакция: всегда млела при виде них.

— Я сейчас тебе такой денек устрою, балбес! — решаю сразу наорать на него для профилактики.

Мой боевой настрой заставляет Августа сгруппироваться и от греха подальше отступить от края.

— Что случилось? — удивляется он.

— Август! Ну неужели ты не понимаешь, что мы волновались! У тебя нет телефона, случись что — и как нам тебя искать?

— А холодильник у вас для красоты стоит, что ли? — Он улыбается шире, пытается положить мне руки на плечи. Я сбрасываю их, естественно, и тут же отстраняюсь. — Это вообще-то негласный накопитель данных. Во все времена семьи при помощи него обменивались посланиями.

— Я не в настроении для шуток, Голицын. Может, как раз благодаря этой практике ты и не можешь досчитаться некоторых членов семьи?

Удар ниже пояса. Я начинаю чувствовать вину еще до того, как завершаю предложение. Веду себя как стерва… Ну зачем я набросилась на него, да еще и ткнула в самое уязвимое место?

Август заметно сникает, его лицо становится привычного серого цвета, а от лучезарной улыбки не остается и следа. Одной фразой я окунаю его назад, в чан с кипятком, откуда он с таким трудом выбирался.

— Мне не спалось и будить вас не хотелось. Я прилепил записку магнитом и отправился проветрить голову.

Не спешу извиняться, но думаю, муки моей совести и так написаны на лице.

Витя с Дашей, почуяв начало перепалки, подходят ближе. Готовятся пресечь накал страстей.

— Вер, Даш? — Витя вдруг встревает в разговор. — А каким макаром, по вашему мнению, мы сюда добрались? Локацию-то мне никто из вас не озвучил.

Мы с Дашкой вскидываем брови. Я чешу репу, она искривляет рот.

— И правда, — заключает Бабочкина. — Ты как-то по наитию сюда вырулил.

— Какому еще наитию? — усмехается он. — Я думал, вы видели записку. Снял ее, чтобы вбить координаты в навигатор.

Витя достает из кармана и разворачивает клочок бумаги в клетку.

Я заливаюсь краской и лепечу неразборчивые извинения:

— Август, прости, пожалуйста. — Смотрю на него, он кивает и отмахивается, а я едва сдерживаюсь, чтобы не стиснуть его в объятиях. — Вот вам и следопытка! — продолжаю сетовать. — Неудивительно, что я веду дело Анфисы уже пять лет. С такими темпами все концы в воду канут.

— Кстати, об этом! А вы же в курсе главной местной легенды? — оживляется наш Холодильник. — Мне она с детства покоя не дает! Сколько помню себя, вечно с одноклассниками пытались люк открыть.

— Ты про железобетонный модуль? — подхватывает Август. — Тоже не раз ныряли к нему с соседскими подростками. А что конкретно гласит легенда?

— Ну, основные россказни касаются коллектора-убийцы, — пытаюсь реабилитироваться и выступаю на правах спикера, обладающего компетенцией. — Говорят, таинственная дверь ведет к подводной братской могиле. В далекие годы трудившиеся здесь инженеры установили насосы с завышенной мощностью. Когда систему приводили в действие, над водозабором образовывалась воронка такой чудовищной силы, что затягивала даже опытных пловцов. Говорят, от ночных купальщиков только сланцы на берегу оставались.

— Ну что ж, Бесстыжева, — потирает руки Витя. — Почти все твои легенды обернулись явью. Вызываю трактор?

Солнце припекает плечи, ветер шевелит волосы, а легкие улыбки сами собой растекаются по лицам — из-за хорошей погоды и приятной компании. Вот только повод, из-за которого наша банда стала на время неразлучной, омрачает картину. Любуемся с Августом, как Витя собирает на берегу плоские камушки и учит Дашку правильно запускать «лягушек». Бабочкина все время с ним соревнуется и норовит побить не существующий рекорд. Мы сидим с Голицыным на песчаной вершине, болтаем ногами и осторожно, будто скользя по тонкому льду, нащупываем безопасные темы для разговоров. Мимо проносится летний день, который легко можно было бы принять за счастье. Я вдруг ловлю себя на мысли, что именно так могла бы выглядеть жизнь, которую Денис Голицын у нас отобрал.

На самом деле, грех жаловаться: мы, в отличие от других жертв его злодеяний, хотя бы еще живы. Не знаю, надолго ли…

Зачем Денису понадобилось губить столько прекрасных душ и счастливых судеб? Вероятно, потому что не умел находить счастья в простых мелочах: в смехе друзей, в теплых разговорах с возлюбленной, в возможности просто помолчать рядом с близкими и ничего из себя не строить.

Не сноси его Земля по какой-то причине, не случилось бы этих пяти лет страха, бегов и горькой разлуки. Наши с Августом заботы ограничивались бы успешной сдачей сессии — у каждого в своем вузе, — громкими спортивными достижениями и спорами о том, как по-дешевке смотаться на море: все как у обычных людей.

Я имела бы простую человеческую привилегию — злиться на Августа из-за разбросанных носков, а он, в свою очередь, мог бы не переставая ворчать, что я явилась на каток без шапки. По выходным мы бы наведывались в гости к Алле и Юлику, вместе готовили, смотрели кино и играли в настолки.

Если бы не годы вынужденного отчуждения и затаенных обид, вполне вероятно, что мы бы уже готовились к свадьбе: ломали бы сейчас голову, как рассадить неказистых гостей со стороны невесты среди персон высшего общества, пришедших поздравить жениха.

Вместо всего этого нам отведен лишь один счастливый миг на песчаном карьере. И тот ознаменован тем, что мы планируем раскопать чью-то безымянную могилу.

Порыв теплого ветра обдает меня дождем из песчинок, я часто моргаю, не могу избавиться от режущего ощущения. Август легонько берет меня за подбородок, разворачивает лицом к себе. Доверяюсь его пальцам — шершавым, но чутким и осторожным — и вспоминаю, что раньше такие простые прикосновения были обыденностью, а теперь стали небывалым событием.

— Посмотри наверх, — просит он.

— Ай, не могу, щиплет.

— Сейчас, потерпи секунду. — Его мизинец осторожно касается кожи и отодвигает нижнее веко. Жжение отступает, я свободнее открываю и закрываю глаза. Взгляд фокусируется на сосредоточенном лице Августа, который теперь находится слишком близко.

Отстраняюсь, потому что уже не уверена, что окажусь в силах противостоять нарастающему влечению.

Про тягач Витя не пошутил… Когда в ответ на его предложение вызвать бригаду мы с Дашкой необдуманно закивали, а Август удивленно вскинул брови — нам и в голову не могло прийти, что он говорит серьезно. В итоге, в нашем распоряжении оказались несколько часов на берегу водоема, чтобы дождаться буксир. За это время я успела почувствовать себя по-настоящему живой: сидела, свесив ноги с обрыва, и представляла, каково это — быть обычной девушкой? Той, у которой все по ГОСТу: учеба на отлично, приличная работа, досуг в компании верных друзей и заносчивого, но любимого хоккеиста. Доброе братство милее богатства.

С высоты наблюдаем, как на горизонте появляется тягач, подъезжает к неказистому КПП и ждет, пока откроется шлагбаум. Этого не происходит. Карьер — частное предприятие с особым режимом: никто не позволит наемной бригаде заниматься самодеятельностью на его территории. Уж не знаю, как Витя и его знакомые собираются все это провернуть.

Однако, вопреки обстоятельствам, между сторожем и водителем тягача происходит разговор, который заканчивается длительным и радушным рукопожатием. Смотрю на Витька, кажется, даже он дивится успеху операции. Служебный транспорт его приятелей пробирается на территорию. Сегодня выходной, работы на карьере не ведутся, и территорию захватили отдыхающие: расположились на полотенцах и надувных кругах по всему периметру. Начало июня — вода еще холодная, но дачников это мало волнует.

Август вдруг наклоняется ко мне, и я чувствую, как его губы касаются моего обнаженного плеча. Контакт длится всего лишь какое-то мгновение, но мурашки уже бегут по коже. Внутри закручивается вихрь эмоций, с которыми тяжело справиться. Хочется разрыдаться и рассмеяться одновременно. Хочется обнять его и никогда не отпускать, хочется идти по жизни рука об руку и делить все радости и невзгоды пополам. Опускаю голову ему на плечо и позволяю взъерошить себе волосы. А после, он крепко-крепко прижимает меня к себе. Водитель тягача тем временем приветствует Витю, и они начинают разгонять детвору с пирса.

— Пойдемте, что ли, к ним? — предлагаю, когда Дашка усаживается к нам поближе.

— Не-а, Витя сказал физиономиями не светить, — отвечает она. — Сейчас туда потянутся зеваки, подростки со своими телефонами. Небось, будут все снимать. Не каждый день на глазах появляются разрушители легенд.

— Как сторож вообще пропустил на территорию левый транспорт? — интересуется Август.

— Витя велел дать ему пятак, — усмехается Бабочкина. — Сказал, что ночью утопили в воде квадроцикл, а без тягача никак не вытянуть. Тот и поверил на свою голову.

— Ну, головы ему теперь не сносить, — жалею я бедолагу. — Сейчас они потянут за монтажную петлю и поволокут за собой часть внутрянки. Установка хоть и упразднена давно, но ее коммуникации, наверняка, переплетаются с новым оборудованием.

— Ну, что уж теперь гадать, — пожимает Дашка плечами. — Остается наблюдать, чем дело обернется.

И то, что происходит дальше, не поддается никакому рациональному объяснению. Правду ведь говорят: среди людей, обладающих одинаковыми стартовыми условиями и грезящими о схожих вещах, встречаются два типа — хранители фантазий и творцы своей судьбы. Пока одни десятилетиями вздыхают о недостижимых мечтах, другим для их воплощения порой хватает и часа. Главное — чтобы желание переросло в потенциал.

Вот как у Вити. Его детский гештальт — узнать тайну городской легенды — годами тлел внутри. Но стоило компании незадачливых следопытов, таких как мы, появиться на горизонте, как из искры разгорелось пламя.

Я, правда, даже не берусь подсчитать, во сколько Холодильнику обойдется эта авантюра: наличные для сторожа, аренда техники, работа оператора… Но, похоже, когда дело касается одержимости, деньги не сильно его волнуют. Витя действует на том самом импульсе, который превращает «хочу» в «имею». И это не может не вдохновлять.

Приняв от водителя тяжелый железный трос с крюком на конце, Витя сбрасывает с себя футболку с шортами и ныряет в воду. Даша мгновенно вскакивает на ноги. Она обхватывает себя руками и, не отрывая взгляда от водной глади, следит за расходящимися по ее поверхности кругами.

Как только Холодильник всплывает, Дашка выдыхает и вновь опускается на песок. Ну надо же! Влюбилась! Я улыбаюсь и не могу нарадоваться за подругу. Все еще помню это первое, неповторимое чувство настоящей влюбленности.

— Август, — наклоняюсь к нему и стараюсь шептать потише. — Ты хочешь обсудить послание, которое мы нашли в бойлерной? Если нужно выговориться — я рядом.

— Если честно, пока некогда было поразмышлять об узах крови. Голова занята близкими и их благополучием. Но уверен, когда мы найдем маму, у нее будут ответы на все вопросы.

Я киваю и кладу голову обратно ему на плечо. Он прав, надо жить в моменте и решать проблемы по мере поступления.

Глава 31. По следам призраков

Мы наконец-то прикупили Августу дешевый смартфон и вставили в него левую симку — одну из тех, что можно выудить у рыночных спекулянтов без паспортной волокиты. Сделали это на случай, если он вновь решит улизнуть из дома, а координаты прилепить на холодильник. Но вот в чем ирония: уже несколько дней минуло с тех пор, как Дашка, Август и я залегли на дно в поселке Воровского и не суем носы за порог. Новенький телефон валяется без дела, да и мы болтаемся по квартире как неприкаянные.

О событиях, развернувшихся на карьере, напоминает теперь не только песок, который до сих пор сыпется из ботинок, но и ленты всевозможных новостей: то бегущая строка на экране телевизора, то всплывающие окна в ноутбуке, то нескончаемый поток оповещений из мессенджеров. Наше частное расследование обрело статус государственной важности. Каждый новый заголовок кричит громче предыдущего: «Братская могила в Подмосковье: найдены останки более десяти тел», «Дренажный коллектор-убийца», «Что скрывал подмосковный карьер?». Следствие уже присвоило преступлению прошлых лет статус «особо тяжкого», назначены экспертизы: генетическая, патологоанатомическая, трасологическая. А еще по сети ползают сливы об уликах, которые удалось обнаружить среди останков. Говорят вещественными доказательствами могут выступить некие предметы личного пользования.

Я читаю сухие формулировки, а перед глазами всплывает черная пасть люка — там, на дне водоема, все это время покоились чьи-то близкие люди. Предприятие сейчас оцепили, карьер на жестком карантине, но это лишь подливает масла в огонь. Шумиха притягивает к месту происшествия все новых посетителей: криминальных блогеров, журналистов и тиктокеров, желающих хайпануть на новости с пометкой «молния».

Ажиотаж превратил поселок в муравейник, потревоженный палкой. Пустующие дачи, которые не могли сдать и за копейки, теперь уходят в наем за бешеные деньги, продажи в магазине «Девятый» бьют все рекорды: это первая торговая точка, встречающая гостей на пути со станции. Даже палатка Бабы Нины стала золотой жилой! Все кишмя кишит не просто зеваками, а настоящими любителями тру-крайма и охотниками на маньяков. Всем причастным важно показать свою принадлежность к инфоповоду и снять ролики для соцсетей.

Каждое утро я вижу из окна новые лица: они снуют по поселку, надеются добыть провиант, прежде чем отправиться на карьер «пилить контент». Кто-то из местных предпринимателей даже проявляет находчивость и запускает проект с частными экскурсиями. «Тайны Богородского округа: по следам призраков». Теперь по нашей главной улице курсирует раздолбанный желтый автобус, а из мегафона доносится голос гида. Наши страхи и тайны превратились в местный колорит.

Даша сворачивается калачиком на кухонном подоконнике и утыкается лбом в заляпанное стекло: скучает по Холодильнику. По тому, который из плоти и крови, железная-то его замена стоит прямо тут, у нее под носом. Но Витя прав: прямой контакт с ним — сейчас риск для всех нас. Если Денис действительно имеет какое-то отношение к останкам, найденным в братской могиле, то точно начнет копать в сторону «инициативной группы», которая посмела разворошить его склеп. В два счета он выйдет на Августа, да и на мне живого места не оставит: припомнит подвиги минувших лет. Так что Витя занимается привычными делами в родной Электростали, беспрерывно мелькает то в соцсетях, то в новостях на правах местной знаменитости, а попутно заметает следы и отводит от нас подозрения. Бабочкина на работу не ходит, временно взяла отпуск. А развлекается она тем, что зачитывается дневником Анфисы и переписывается с Витей в зашифрованном мессенджере.

Легенда для внешнего мира, если спросят, следующая: ночью Витя утопил в водоеме свой квадроцикл, а пока искал тягач и гнал его на точку, игрушку подняли со дна другие лихачи и укатили прочь. В мутной воде сориентироваться удалось не сразу, так на поверхность и всплыл коллекторный модуль. Уже на земле от рывка сорвало крышку люка, а сам короб развалился на составляющие. Кроме ила и водорослей на свет явились человеческие черепа. Десятью минутами позднее все уже было оцеплено полицией.

Мы с Августом и Дашей стали самыми настоящими пленниками этого спектакля. Чувствуем себя некими закулисными деятелями, которым запрещено появляться на сцене. Витя верно подметил: броская внешность Августа может засветиться в ролике какого-нибудь журналиста-любителя или, того хуже, — попасть в официальный репортаж федерального телеканала. Вот тогда Денис с ним и расквитается.

Август ходит, как в воду опущенный, он снова и снова перелистывает папку с рукописным делом Анфисы и сопоставляет факты. Алла исчезла несколько месяцев назад, а характер разрушения останков, найденных в коллекторе, если верить комментариям патологоанатомов, указывает на сроки, исчисляемые десятилетиями. Эта простая арифметика вселяет в него немного надежды, но не приносит облегчения, ведь к делу Ланиной, которое мы начали расследовать в прошлом, добавилась чудовищная запись. Она свидетельствует о том, что после пяти лет заточения в затхлой темнице Анфиса принесла на свет малыша. Появился ребенок в тот же год и тот же месяц, когда родился и наш Август.

Факт смутный и непроверенный, но «призрак» Анфисы уже много лет пытается что-то нам сказать, так что к ее весточкам мы относимся с особым вниманием. Кроме нас, у девушки никого не осталось.

— Я больше не могу сидеть сложа руки. — Август решительно захлопывает папку и вскакивает на ноги.

Дашка, не отрываясь от окна, вздыхает:

— Присоединяюсь, я уже на стену лезть готова. Жру себя изнутри.

«Отлично, вовремя они бунтовать вздумали», — сокрушаюсь я про себя. У меня как раз рабочий эфир намечается: мне надо, чтобы на час эти двое остались без моего присмотра и, желательно, не вляпались в неприятности. Проверяю оповещения на телефоне и, не поднимая глаз, сообщаю:

— У меня через пять минут, кхм, — прокашливаюсь, — рабочая встреча. Так что, пожалуйста, посидите смирно до обеда. И чтоб никаких выкрутасов.

Воцаряется гробовая тишина, которая мне, собственно, и была нужна для работы, но что-то подсказывает, что это молчание складывается не к добру. Слышу едкое ругательство на английском. Впиваюсь в Голицына холодным взглядом.

— Что-то не так? — сразу перехожу в атаку.

— Встреча, значит? — цитирует он надменным тоном мои же слова. — Не надоело сидеть в темноте и разговаривать сладким голоском с извращенцами из интернета?

— Перестань, — резко осекаю его. Чувствую, что закипаю. — Это работа, Август. Она позволяет мне не мотаться каждый день в город и много лет не попадаться на глаза твоему папаше. Напомню, если он увидит меня в толпе и узнает, непременно захочет сжить со свету. Благодаря эфирам удается платить за еду, квартиру и… — Я заминаюсь. Стараюсь удержать язык за зубами, но слово не воробей — фраза уже покидает мои уста. — …с некоторых пор за инсулин.

Голицын закрывает глаза и недовольно выдыхает. Я вижу, как плотно смыкаются его веки, подмечаю, что он начинает считать про себя и делает размеренные глубокие вдохи. Старается не сорваться, в отличие от меня. Похвально.

— Не знала, что ты работаешь вебкам-моделью из-за страха выйти из дома, — делает попытку снять накал страстей Дашка.

Конечно же, ей ничего не известно о моем прошлом. О таких вещах не трепятся направо и налево.

— Думала, это обратная сторона твоейзолотоймедали, отличница, — усмехается она с надеждой, что отсрочила конфликт.

— Вела бы ты лучше канал с расследованиями, — наконец справляется с гневом Август. Он не хамит и не наезжает в ответ, за что я крайне ему благодарна. — Оглянись вокруг, судя по тому, сколько журналистов-любителей принесло в поселок, это сейчас самое прибыльное дело.

— Август…

— Вера.

— Такой ты… — подбираю словцо поострее, как вдруг меня осеняет: — …гений, конечно.

Глава 32. Постскриптум

От: Фиса Ланина

Тема: Я сейчас не совсем оффлайн…

Место: 55.7ZZ411, 38.32776Z

Хотела бы я сидеть сейчас на дачном крылечке и попивать травяной чай из термоса — мне кажется, я начинаю забывать аромат ромашки. Вместо него — постылый запах сырой земли, от которого никуда не денешься… А утро в родном поселке, смотрю, выдалось суматошным? Улицы наводнены новыми лицами — людей притягивают недобрые вести, которые ветер гонит с карьера. Но знаете, это всеобщее единение на фоне трагедии не может не вдохновлять.

Помню, как впервые сошла с электрички на платформу станции Крапуново: несмышленая сиротка, которую без подготовки отправили в большое плавание. Мне некуда было приткнуться, и я поддалась течению, которое любезно прибило меня к берегам поселка Воровского. В кармане адрес дальних родственников, которых я в глаза не видела, и использованный билет со счастливым номером. Больше за душой ничего.

Местные жители, однако, встретили меня радушно: проводили к нужному двору, помогли донести вещи, приняли в узкий круг. Именно здесь я обрела настоящий кров, тут мне помогли с работой и подарили веру в себя. Эти три самые дорогие вещи были дарованы мне бесплатно. Вы только прочувствуйте, какая здесь глубина!

В благодарность в ближайшую же субботу я организовала для жителей веселые старты. Отличный повод повеселиться, развеяться и познакомиться ближе друг с другом.

Золотых трофеев добыть было негде, но кое-что я все же придумала: испекла печенье в виде кубков и медалей!

Кто помнит тот день? Отзовитесь!

Ваша Фиса,

Добавлено сегодня, в 12:00.

— Ну, с Богом. Первый пошел… — выдыхаю я и тут же обновляю страницу. Не знаю, на что я надеюсь: с момента публикации провокационного поста прошло всего несколько секунд. Но это машинальное действие помогает держать иллюзию контроля.

Дашины кудри щекочут мне правое ухо. Слева нависает Август: чувствую, как напрягаются его мышцы, когда он упирается руками в стол. Экран ноутбука на секунду гаснет — страница со скрипом перезагружается. Четыре просмотра. Ноль лайков.

— Как думаете, сработает? — Дашка тянется к клавише «F5» — обновляет страницу снова. Двенадцать просмотров, один лайк.

— Прогнозировать сложно, остается только ждать, — пожимаю плечами я. — Мой аккаунт немного раскручен, таргет тоже оплачен наперед — все это добавляет нам форы. Хоть мы сменили имя пользователя и перекроили профиль, алгоритмы все равно должны сработать.

Незадачливая шутка Августа о журналистах и канале с расследованием вдруг натолкнула меня на безумную мысль: мы ведь обладаем целой кладезью весомых улик! Проблема лишь в том, что пока мы сидим в заточении, нам сложно их проверить. Но что, если подключить общественность? Журналисты снуют тут и там в поисках шокирующих материалов, а именно ими мы и богаты. Благодаря шумихе пропавшая много лет назад девушка может вновь обрести голос.

Чтобы наша теория окончательно окрепла и набрала вес, нужно подключить как можно больше свидетелей: опросить местных жителей, взять интервью у тех, кому Ланина успела стать дорога. Наша задача — напомнить людям, сколько добра одна хрупкая девушка принесла поселку, и повторно выстроить некий культ вокруг ее личности. Анфиса обладала уникальным магнетизмом, не исключено, что даже спустя время она все еще способна повести людей за собой.

Мы изучили соцсети и поняли, что раскачивать проект с нуля — бессмысленно. На привлечение аудитории уйдет слишком много времени, а действовать нужно прямо сейчас. Платформа, где я подрабатываю, конечно, не новостной портал, но там у меня много подписчиков. Быть может, кто-то из них окажется репортером, а кто-то неравнодушным адвокатом. Одни могут начать копать в правильном направлении, другие — подключить нужных людей.

На аватарку мы поместили фото Анфисы — взяли одно из тех, что сохранилось на пленке, а информацию «о себе» заполнили на основании тех данных, что удалось выведать от общих знакомых. Сам блог мы назвали «Всплыть со дна в поселке Воровского» — очень говорящее название. Да, охотники за горячими стримами не получат от цифрового призрака интимных откровений, но мы приготовили для них нечто иное: серию постов, которая имеет все шансы превратиться в сенсацию. Все манипуляции мы осуществили через зашифрованный трафик и случайные точки мира.

Используя цепочку прокси, с анонимного телефона Августа мы делаем пересылку послания в группу «Подслушано Воровского» — со времен появления интернета этот чат живет особенной жизнью. Новости и сплетни, попавшие туда, в миг разлетаются по округе.

— Ого, — присвистывает Август. — Кажется, дело пошло! Они припоминают не только выходные движухи, но и даже вкус печенья, которое Анфиса им пекла в качестве награды.

— Дай-ка глянуть! — Вскакиваю с места и в два прыжка настигаю Голицына. Подхожу вплотную, мне нужен его телефон.

Он, негодник, тут же вздымает руку над головой, и аппарат уносится прочь из зоны моей досягаемости. Я знаю, что действия Августа — провокация, но все равно ведусь на эту уловку: делаю шаг вперед, вторгаюсь в его личное пространство. Тут же чувствую, как напрягаются его мышцы. Подпрыгиваю, висну у него на локте, а он в качестве обороны применяет запрещенный прием — щекотку. Слегка пробегается пальцами по ребрам — я тут же прыскаю со смеху, скукоживаюсь и подаюсь вперед. Оказываюсь прижата к нему.

Теперь мы находимся в непосредственной близости, обе мои руки застывают на его торсе в нерешительности: то ли пощекотать в ответ, то ли цапнуть когтями как следует. Его дыхание резко замедляется. Мое — тоже. Тепло его тела, озорной взгляд и учащенное биение сердца заставляют меня перенестись в прошлое, когда подобные шалости традиционно заканчивались урегулированием конфликта в горизонтальном положении.

— Вот, посмотри. — Он хрипло прокашливается, глотает слюну и пресекает наше ребячество.

Я машинально беру телефон: комментариев под сообщением столько, что они так и пляшут на экране пестрой рябью. Похоже, нам действительно удалось создать резонанс!

— Так, за работу! — подключается Дашка. — Куй, пока горячо! Нужно строчить второе послание Анфисы.

Я сажусь за ноутбук.

— Даш, ты вычитала в ее дневнике что-нибудь пригодное для манипуляций общественным сознанием?

— Есть пара наработок, но я пока в процессе.

— Вер, — Август обращается ко мне, и у меня екает сердце. Та же теплая интонация, с которой раньше он окликал меня на регулярной основе. Когда-то… будто в другой жизни.

— М? — мычу в ответ, а сама глаз с него не свожу. Похоже, мне не дано привыкнуть, что он снова рядом. Каждый раз хочется его потрогать: проверить, не призрак ли, точно ли состоит из плоти и крови.

— А напиши пост о том, как поселковые вместе с Анфисой дом культуры разрисовывали. Помнишь, нам в краеведческом музее рассказывали? Мне кажется, это было ярким событием, и многие смогут извлечь его из памяти.

Сажусь за ноутбук, и слова сами складываются в предложения.

От: Фиса Ланина

Тема: Последние штрихи…

Место: 55.7ZZ411, 38.32776Z

Давненько я не видела красочных снов. Знаете, мир по эту сторону — он черно-белый, и все только и делают, что говорят о море. Хотела бы я добавить пространству красок!

Ребята, помните, как мы расписывали стены ДК? Старшие говорили: «Одумайтесь! Культурное заведение портите!» А мы взяли и нарисовали море! Бесконечный синий простор… Мне даже казалось, что я чувствую запах соли и слышу шум прибоя. Как же мы мечтали броситься однажды в бурлящую теплую пену.

У меня так и не сложилось… Ощущаю на губах лишь пресный вкус глины и илистый застой воды — той, что плещется в нашем карьере.

А у вас получилось скататься на море? Расскажите, как это было?

Ваша Фиса,

Добавлено сегодня, в 15:00.

Я публикую новый пост от лица Анфисы, а заодно просматриваю успехи предыдущего текста. Негативных отзывов много, еще больше — отписок. Клиентскую базу, собранную мной с таким трудом, уже не вернуть. Пользователи платформы — люди серьезные, они не дадут стримерам впустую тратить их драгоценное время.

Но есть и успехи: Август выкладывает скриншоты сообщений в местный чат, отчего активность перенаправляется в нужное русло. Приток незарегистрированных комментаторов на моей бывшей странице может быть следствием деятельности сарафанного радио или работы «акул пера», которые сканируют геолокации в поисках интересных сюжетов — неважно. Главное: в сети появляется все больше и больше вопросов о тайнах, которые хранят здешние места. Я активно отвечаю всем от имени Анфисы, Август занимается тем же, но в мессенджере. Наша цель — закрепить в сознании аудитории неоспоримую истину: Анфиса Ланина была не просто жителем, а настоящей душой этого места. И тропинка, и лесок, и поле — каждый колосок изнывает от тоски по ней.

Вижу, что щеки Августа заливаются румянцем, глаза краснеют. Он открывает форточку, пускает в кухню летний воздух и вытирает лицо рукой.

— Ты в порядке? — начинаю волноваться я. — Давай-ка сахар проверим?

— Нормально, — отмахивается он и отворачивается.

— Август, ну что за упрямство! — начинаю давить на него. — Ведешь себя как малый ребенок, где глюкометр?

Поднимаюсь из-за стола и напираю на него своим авторитетом.

— Ну я же сказал, все нормально! Отстань.

Смотрю в его глаза, а они блестят. Ну точно что-то не так! Открываю рот в порыве сорваться на него, как вдруг слышу Дашкино хлюпанье носом. Ну что за сопливая эпидемия?

— Даш, ты-то чего?

Она вытирает глаза краем футболки, ее нос розовеет.

— Уф, хорошо написала. Особенно про море… — Она хватает ртом воздух, а из ее глаз вырываются две шустрые слезинки. В мгновение ока они скатываются по щекам, оставляя за собой мокрые дорожки. — Бедная Анфиса… — шмыгает она снова. — Все эти люди… Последнее, что они ощутили на губах — вкус воды из карьера. Страшно…

Я возвращаю взор к Августу, его глаза тоже на мокром месте. Понятно, сахар тут ни при чем: не знала, что мои тексты могут возыметь такую силу.

— Ребята, не расклеивайтесь, — подбадриваю их я. — Это же просто… художественный прием. Мы делаем хорошее дело.

— И кажется, оно двигается с мертвой точки. — Август совершает пару бесшумных глотков воздуха, а затем продолжает: — Люди в чате все активнее подключаются к переписке. Вспоминают день у ДК: кто-то присутствовал лично, орудовал кисточкой, с кем-то близкие не раз делились воспоминаниями о былых временах. Жители начинают интересоваться, не пишет ли это Анфиса из Штатов. Или еще откуда. Спрашивают, не планирует ли она возвращаться на Родину — хотят организовать совместную встречу. Всеобщий подъем действительно чувствуется.

— Как это все трагично, — выдыхает Бабочкина. — В ее дневнике много записей о том, что люди здесь были поистине дружны. За время, что Анфиса провела в поселке, ей удалось обрести много верных товарищей. Сквозь строки сочится невероятная привязанность к окрестностям и их жителям. А еще…

Дашка заминается, а мы с Августом замираем в ожидании.

— Знаете, кажется, Анфиса была влюблена. По-настоящему. Я помечаю цитаты, по крупицам пытаюсь собрать картину. И боюсь, то, что у меня выходит, вам не понравится…

Август приобнимает меня, легкое касание, просто рука на спине, а по моему телу уже разливается тепло. Мы подходим ближе к подоконнику, на котором расположился штаб Бабочкиной, и склоняемся к ней. Готовимся слушать.

— Вот, смотрите. — Дашка разворачивает тетрадь шире, бережно проводит рукой по страницам и начинает зачитывать. — Она пишет:

18 августа, 1995 г.

Наша с Димой дружба дала трещину. Он чувствует: что-то не так. И хоть я поклялась, что ни с одним из братьев Голицыных не заведу отношений, так и не смогла противостоять собственным чувствам.

Меньше всего на свете я хотела встать на пути семейных уз. Когда они оба — Дима и Денис — с разницей в сутки признались мне в любви, я заявила: быть между нами только дружбе. Соврала, что иных чувств ни к одному не испытываю. И сама же не сдержала слово… Денис, он… такой кроткий, спокойный. Он никогда не напирал на меня, не давил, не добивался, как Дима. Он молча был рядом тогда, когда это было нужнее всего. Он слушал меня сердцем: я заикнулась, что хочу останавливать время — он купил фотоаппарат. Продал для этого свою магнитолу… Я вслух мечтала, что когда-нибудь подарю детям театр — он нашел помещение. Сама того не ведая, я по уши влюбилась, и дело тут не в материальных ценностях. Он слышит мою душу и помогает ей обрести голос.

Пришло время сказать Диме правду. Сделаю это сегодня, на карьере, когда по традиции пойдем встречать закат.

Постскриптум: Дорогой Д., именно сейчас, когда я наконец решилась — хочу кричать твое имя во весь голос! Мой Денис, я тебя люблю!

Дашка заканчивает и с тревогой косится на Августа. Все, что мы знали о Денисе Голицыне — то, что он бездушная машина для убийств. Человек, в котором напрочь отсутствует человеческое начало. И услышать сейчас, что когда-то этот изверг был кротким юношей, способным любить — все равно что найти сердце у ленточного червя. Этот диссонанс дарует всем тошнотворное чувство дезориентации.

— Вер, — подает Даша голос. — Как думаешь, сможешь вплести в рассказ любовную линию? Поселок уже вспомнил Анфису, ее облик вновь стоит перед глазами людей. Нам надо, чтобы они прониклись, начали сопереживать.

От: Фиса Ланина

Тема: Говорят, любовь с первого взгляда — это частая болезнь, но еще никто от нее не умирал…

Хоть в чем-то я преуспела.

Место: 55.7ZZ411, 38.32776Z

Когда ты пересекаешь финишную черту, нет ничего приятнее, чем разговоры о старте. Помимо гибели физической, когда тело прекращает бренное существование, есть еще одна смерть — та, что наступает в момент полного забвения.

Я не знаю, есть ли хоть кто-то на этой планете, кто вспомнит мое заурядное имя… А мою кроткую улыбку и негромкий смех? Не знаю, успела ли я оставить после себя что-то. Подарила ли людям моменты радости, минутного счастья. Не думаю… Но я очень старалась.

Говорят, первая любовь не забывается, а ведь я была для кое-кого первой любовью! И если того человека еще носит земля, он меня помнит. Надеюсь, мой облик является ему в кошмарах…

Когда я закрываю глаза и втягиваю носом воздух, мне кажется, я снова вдыхаю дорожную пыль и терпкий запах нагретого солнцем сена. Странно, но это одни из любимых ароматов. Я снова там, на обрыве: солнце играет с водой, подкрашивает рябь рыжими мазками, и кажется, что гладь полыхает огнем. Как мое сердце. То был последний вечер, когда я видела свет дня, когда ощущала лучи солнца на своей коже, когда легкие наполнял чистый воздух.

Все, что случилось после, — это тьма. Я не различаю в ней грани: не понимаю, где заканчивается мое «я» и начинается небытие. Единственное, что я все еще ощущаю отчетливо, — это холод металла, тисками вцепившегося в мой безымянный палец. Кольцо, сулившее мне любовь, вгрызается в плоть, прорезает ткани до крови и смыкается вокруг кости.

Поде́литесь историями первой любви?

Ваша Фиса,

Добавлено сегодня, в 18:00.

Я дописываю последние строки, вот уже и по моим щекам текут горячие слезы. Хочется верить только в одно — что собирательный образ, который у нас получается, даже на толику не имеет ничего схожего с реальной историей Ланиной. Слишком горько. Прикладываю к посту фотографию с пикника для антуража и снимок кольца — первые материальные улики в деле, покрытом илом. По сети ходят сплетни, что у полиции имеются какие-то артефакты, принадлежащие жертвам, так что, наша задача — выставить напоказ как можно больше предметов личного пользования Анфисы. Вдруг цепь на чем-то замкнется.

Мы с Дашкой готовим ужин — у нее из рук все валится: я вижу, что ее голова занята какими-то нелегкими раздумьями. Август следит за соцсетями и периодически комментирует происходящее.

— Хм, местные жители уловили отсылку к загробной жизни. Кто-то начинает припоминать, что за Анфисой по пятам ходили двое столичных парней. Кто-то сетует, что она сбежала одним днем, даже не попрощалась. Кто-то выдвигает теории, что москвичи что-то с ней сделали.

— Ну что ж, этого мы и добивались. Даже если власти захотят замять шумиху, независимых журналистов это уже не остановит.

— Стоп-стоп, секундочку… — Август в нетерпении поднимается с места. — Девочки, следствие обнародовало улики! Среди них есть, так, посмотрим. — Он увеличивает картинку. — Бензиновая зажигалка с чьими-то инициалами, мужские часы, брелок от автомобиля, армейский медальон и, кажется… какое-то кольцо. Оно сильно обезображено…

— Дай взглянуть! — Я выхватываю у Августа телефон, увеличиваю картинку, прищуриваюсь.

Дашка появляется справа и нависает над экраном.

— А ведь похоже! — восклицает она.

— Не верю глазам! — Прокашливаюсь. — Это же оно! Теперь-то уж полиция точно сложит два плюс два.

— Да, они, кстати, активно разыскивают автора, публикующего посты от имени Ланиной… Хотят получить полный доступ к портфелю с вещдоками. — Август хмыкает. — Зашифрованный туннель через удаленный хост сделал свое дело. Все логи уперлись в поддельный Ай-Пи. Но это укрытие — временное. Скоро в нашу дверь постучатся.

Радость наша длится не долго.

— Ребят… — Бабочкина выглядит бледнее обычного. — Витя не отвечает на телефон уже несколько часов подряд.

Мы с Августом переглядываемся, и Голицын тут же строчит Холодильнику анонимное сообщение со своего нового номера.

— Не доставлено, — объявляет он через пару секунд.

Мне на ум приходят стандартные фразы, которые было бы уместно сказать в текущей ситуации: «Да у него телефон, небось, разрядился» или «Вызвали по работе во вторую смену», но язык не поворачивается произнести эти дешевые обмолвки. Витя знает, как Дашка, да и мы с Августом будем волноваться. Он не допустил бы отсутствия связи. Что-то случилось. Нам сейчас важно смотреть на мир без розовых очков и думать наперед.

— Даш, Август… — обретаю я голос. — Мне кажется, Витю могли забрать в отделение. Слишком уж масштабную огласку получили его неофициальные подводные раскопки. Думаю, полиция могла выяснить, что не было у него никакого квадроцикла, и насесть с расспросами.

— Он тут вообще ни при чем, — сокрушается Август. — Я так и знал, что кто-то из вас пострадает из-за меня.

А я так и знала, что Август сейчас почувствует вину и начнет геройствовать. Ну и точно:

— Я пойду в участок, и будь что будет, — выпрямляется Август.

— Голицын, — говорю я твердо, перехватывая его взгляд. — Мы вообще-то взрослые люди. Сами решаем, какие меры предпринимать, и отдаем полный отчет своим действиям. То, что мы с Витей и Дашей решили тебе помогать, — это наш осознанный выбор, а не твоя вина. Так что давай без драматургии. Нужно хорошенько поразмыслить, какой ход нам сделать дальше. Такое чувство, будто нужный ответ плавает где-то на поверхности, но мы его не находим.

— Вер, я не могу снова рисковать тобой… — Август осекается. — Вами. Я хочу, чтобы ты и твои друзья продолжили жить ту жизнь… м-м… — У Августа, судя по всему, вылетают из памяти подходящие речевые обороты. Так бывает с людьми, кто много времени провел в иной языковой среде. Он заминается, щелкает пальцами, мысленно перебирая слова. — В общем, ту, что была до моего появления.

Дашка захлопывает дневник с таким остервенением, что мы оба вздрагиваем.

— Продолжали влачить свое бренное существование, ты хотел сказать? — Она поднимает бровь. — Да мы только жить по-настоящему начали, когда ты появился. Верка, уж по крайней мере, точно.

— Эй! — возмущенно фыркаю я, но уголки губ чуть тянутся вверх.

— Ладно, теперь к делу! — в глазах Даши загорается недобрый огонек. — Есть мыслишка, как можно отправить вашего грозного папика на корм рыбам. Вера, он ведь почти не встречался с тобой, правильно я понимаю? Какова вероятность, что он припомнит твою внешность?

— Эм, — заминаюсь я.

— Один раз он видел Веру с ружьем в руках у нас дома. Появление яркое, но он был в приступе аффекта. Второй раз встреча произошла в аэропорту. Это все, — отчеканивает Август так, словно не один раз прокручивал сцены в памяти.

— С ружьем? — раскрывает рот Бабочкина. — Вот это новости! Кажется, вам надо многое мне рассказать! Хотя… даже так моя тема может сработать. Что, если нам подлить масла в огонь с помощью видеообращения?

— Август, — смотрю на него, понимаю, что пришло время признаться. — Мы с Денисом встречались еще раз. После того рандеву он узнает меня из тысячи.

Даша замолкает, а Август напрягает челюсти, склоняет голову и уставляется на меня во все глаза.

Глава 33. Последнее «прощай»

Когда я думаю обо всех нелегких испытаниях, что выпали на мою долю, а также на долю Августа и его мамы с братом, когда думаю о самоотверженном поступке совсем юной Насти, когда вспоминаю о доброте Вити и его готовности без колебаний прийти на помощь ближнему, а также о задорной жизненной позиции Даши, не сдающейся даже под натиском самых тяжких невзгод, — я невольно ловлю себя на мысли: главное богатство — это не что иное, как человеческие сердца.

На пути Анфисы Ланиной также возник смертельный квест. Однако, его последний уровень остался непройденным, как она ни боролась. А объединяет нас одно: в разные периоды времени все мы оказались связаны одной цепью, звенья которой носят фамилию Голицыны. Что за разрушительная патология встроена в цепочку их ДНК? Родовое проклятие? Неотвратимая карма? Можно ли как-то разорвать эту смертоносную сделку с дьяволом?

Мы с Августом все еще ищем общий язык и пытаемся нащупать подход друг к другу, но лед точно тронулся. Минувшим вечером домашним советом нашего маленького племени было решено сорвать маски. Мы выложили друг другу все, что скрывали с первой минуты знакомства и утаивали по сей день. Я рассказала Августу и Даше свою историю с самого начала, включая эпизод с «контрактом». В какой-то момент мне показалось, что спасительная инъекция теперь требуется не одному Августу: с таким трудом Даша высидела мой рассказ. То и дело ей приходилось отлучаться в ванную, чтобы умыться.

Август сначала впал в ступор, но затем его ярость стала разрастаться как снежный ком. Пришлось долго приводить его в чувства: под влиянием недомогания или же просто обезумев от горя, он рвался пойти на отца с голыми руками. Мы еле сдержали его, клянусь, я видела в его глазах ту толику безумия, которое некогда наблюдала и в зрачках Дениса Голицына. Меня пронзил ужас.

Когда солнце стало клониться к закату и первая волна эмоций прошла, мы понемногу стали приходить в себя. Каждый справлялся с новостями по-своему.

В тишине Август сделал тяжелое признание: мать целенаправленно формировала в его сознании ложную картину. Алла сочинила историю о моем малодушии, о том, что я разлюбила Августа, испугалась переезда в Штаты и попросту сбежала к другому избраннику.

Но одной лишь лжи оказалось мало: для убедительности требовались «доказательства». Так, мой жест доброй воли с уничтожением документов Дениса в аэропорту превратился из прощального «подарка» в дорогостоящую услугу. Алла сказала Августу, что вознаграждение было настолько щедрым, что я со своим новым женихом буду жить припеваючи до скончания дней.

Я не злюсь на нее, я знаю, что она сделала это, чтобы навсегда убить в сыне любые теплые чувства, направленные в мою сторону. Только так он смог бы жить дальше, не прорабатывая план возвращения за мной на Родину.

Мы с Дашкой поведали Августу, как трудились на фабрике, где и познакомились. Мы обе с удивлением отметили, что вспоминаем то время с ностальгией. Оборачиваясь назад, я вижу, сколько искренней заботы и тепла мы подарили друг другу в ту пору и какими сильными стали. Нам все по плечу. Да и вообще, если бы надо было прожить тот период снова, я бы сделала это, не раздумывая: ни на что на свете я бы не променяла дружбу с Дашкой.

Слушая рассказ о коммуникации с Седовым, чьи методы советской закалки постепенно доводили меня до депрессии, Август непрерывно проверял сахар. Все мы многое пережили, но теперь, когда скелетов в шкафу не осталось, мы как никогда прежде готовы дать отпор Денису Голицыну. Пришло время человеку, который исковеркал десятки судеб, пройти свой жизненный урок.

Сплю тревожно, постоянно просыпаюсь: то мне чудится холодный омут карьера с черной пастью коллектора, то подвал бойлерной с его посланиями и неистовыми завываниями. Потом снится трап самолета, по которому от меня навсегда уходит Август. Просыпаюсь в поту. Единственное, что помогает заземлиться на время и вновь задремать, — теплая рука Августа, лежащая на моей талии.

Прежде чем провалиться в поверхностный сон, который был необходим, чтобы оставаться в здравом рассудке, мы с ребятами опубликовали последнее письмо от имени Анфисы. К нему мы прикрепили фотографии засечек, сделанных в котельной «Девятого». Наши телефоны то и дело тренькали от бесперебойно сыплющихся оповещений: имидж, который мы выстроили со знанием дела, образ, который мы возродили из пепла, воистину явил себя миру. Прощальное послание Ланиной, созданное моими руками, сорвало пломбу и развязало толпе руки.

От: Фиса Ланина

Тема: Вся жизнь — это цепь расставаний

Место: 55.7ZZ411, 38.32776Z

Легенды не рождаются на пустом месте. А мифы — это эхо реальных человеческих судеб. Проезжая в ночи мимо просеки, вы все еще вспоминаете девушку в белом, молившую о помощи? Ту, от платья которой на траве остались лишь лоскуты?.. Для кого-то это — леденящая душу сказка. А для меня — быль. Прошу, не терзай себя, усталый шофер. Тот, кто приметил беглянку, но в смятении пронесся мимо. Ты не мог и подумать, что безобидный мотылек летит на твой свет, спасаясь от тьмы.

Друзья, а вы бы остановились?

Давно ли вы перестали судачить о стенаниях, доносящихся из-под земли? Кто-то крестился, проходя мимо, кто-то плевал через плечо. А кто-то уверял: «Так пищат крысы».

На самом же деле, так звучат муки истерзанной души, заточенной в бетонную коробку. Время в той каменной утробе текло иначе — его нельзя было измерить часами. Дни исчислялись засечками на штукатурке: неделя за неделей, год за годом. Жалкая попытка оставить хоть какой-то след в истории.

Мучитель пользовался моим телом без спроса, но я держалась, выжидала, готовилась дать отпор. Думала, что душа моя при всех унижениях останется чистой, нетронутой… Как же я ошиблась. К моему ужасу стало понятно: к концу лета стены склепа наполнит биение еще одного сердечка. Совсем крохотного и безобидного. Самого невинного.

А приходилось ли вам искать выход из подземелья? Делитесь лайфхаками в комментариях, вдруг еще кому пригодятся столь редкие знания.

Изверг-то остался на свободе…

Ну что ж, приходит время сказать «до свидания». И у меня для вас последняя сказка: там, где ил мягче бархата, вода темнее ночи, а глубина объемнее человеческой памяти, мы наконец-то и встретились. Все те, чьи имена давно позабыты, но чье эхо ветер носит по округе. Друзья по несчастью любят шутить, называют себя «Высшей Лигой».

Мы благодарны Ангелу, что помог нам всплыть со дна. В тот момент, когда резная тень от медных крыльев легла на воду, красивый профиль проявился на черной глади, а крупные слезы растворились в пучине — стальная рука сжалась в кулак. Одним рывком нас подняли из бездны, чтобы в последний раз мы могли сказать: «Прощай».

Спросите у своих сердец: чью фамилию носят ожившие легенды? Кто забрал наши жизни?

Ваша Фиса,

Добавлено сегодня, в 21:00.

Хватаю с тумбочки телефон — на дворе сильно заполночь, — изучаю последние новости. Волнения не утихали много часов к ряду, мы и не рассчитывали на такой резонанс: поселковые старожилы взяли штурмом «Девятый», хотели своими глазами увидеть засечки. Независимые журналисты тем временем пронюхали адрес особняка Голицыных и наведались в гости — искали хозяина, жителям СНТ пришлось вызывать полицию. Тут и там всплывают сводки о беспорядках на объектах карьера, а общее напряжение достигает критической отметки и грозится перерасти в неконтролируемый бунт. Окрестности гудят, как растревоженный улей, и все громче звучат призывы к самосудной расправе.

К накалу ночных страстей и мстительного безумия прибавляется искусное проявление скорби: крылатую заступницу за ночь увили цветами шиповника, жасмина и одуванчиками. Односельчане несли к подножию пожелтевшие фотографии с Анфисой — у кого какие сохранились, — выкладывали мягкие игрушки, зажигали свечи в жестяных банках, писали письма. Каждый счел своим долгом поделиться изображениями мемориала в сетях, но вскоре снимки покинули границы местного чата и добрались до экранов федерального телевидения. Горько и очень красиво: это не поминки Анфисы — это ее возвращение домой. Она снова здесь, среди своих, окружена светом, теплом и заботой.

Жар рук Августа согревает и не дает расщепиться на атомы в эпицентре этого разрушительного шторма. Снаружи — хаос. Внутри комнаты — наш маленький мир. Его губы касаются моих, и от этого простого движения, такого нового и одновременно привычного, я ощущаю пьянящее головокружение. Его язык совершает легкий толчок, а моя сердечно-сосудистая система вынуждена справляться с небывалой нагрузкой. Не хочу, чтобы этот поцелуй заканчивался, даже если это будет стоить мне последнего глотка кислорода. Мы держимся за суровую реальность, в которой, вопреки всем противоречащим обстоятельствам, снова имеем шанс существовать вместе.

Идиллия длится ровно три вдоха. Из комнаты Даши вырывается звук, от которого кровь стынет в жилах. Не крик, не вопль — короткий, сдавленный хрип, будто одним движением у человека из груди вырывают сердце.

Даша сидит на полу, скрючившись, телефон валяется у ее ног. Мертвенный свет ложится на бледное лицо, делая его совсем безжизненным. Ее руки обмякают, широко распахнутые глаза смотрят в одну точку, по щекам бегут слезы. Все тело бьет крупная дрожь.

Не произнося ни слова, Август поднимает телефон, смотрит на дисплей долю секунды, затем его лицо становится каменным.

Обнимаю Дашку за плечи и тоже заглядываю в экран: мессенджер, который Холодильник с Дашей используют для конспирации, оповещает об одном новом сообщении.

Витя сидит на каком-то железном стуле в темноте, силуэт выхвачен вспышкой. Руки заведены за спину, кисти туго обхвачены кабельными стяжками. Залитые кровью пальцы неестественно вывернуты, голова бессильно опустилась на грудь. Никаких намеков, в сознании он или нет. Только эта беспомощная, сломленная поза.

Под фотографией контрольный выстрел:«Что, сопляк, в этот раз спрятался не за юбкой? Удивил старика, вот честное слово! Приезжай, постой за себя как мужик».

Ниже — набор координат.

Глава 34. Рыбам на корм

— Стой, стой, стой! — кричу, бросаясь Августу в ноги. Стараюсь задержать его хоть на долю секунды. — Ну не тупи, это же ловушка, он этой реакции от тебя и ждет!

— Его нельзя там бросать!

— Конечно нельзя! Только, чтобы через час вы с Витей оба не всплыли на поверхности карьера, лучше подумать головой. Послушай, Август, не мне тебе рассказывать, что матч на домашнем поле дает команде весомое преимущество.

Мне видны судороги, которыми сводит его мышцы, каждая клетка рвется в бой. Но упоминание игры заставляет его застыть на мгновение — срабатывает рефлекс. Взгляд перестает пылать безумием, голова проясняется. Он медленно поворачивается ко мне.

Отлично, уловка работает! Я продолжаю:

— На своем льду ты знаешь каждую впадину, каждый бугор, — говорю почти шепотом, держу на мушке призрачный фокус его внимания. — Здесь наши стены, наши болельщики. Мы не бросимся вслепую покорять чужую площадку. Мы заставим врага играть на нашей территории, по нашим правилам.

Август готов меня выслушать, но я все равно запираю входную дверь изнутри, а ключ забираю с собой. Удаляюсь в комнату и по пути прошу Голицына сделать Дашке чай — короткое, бытовое задание, якорь в бушующем море эмоций.

А мне нужно время, чтобы подготовиться к главному стриму в своей «ослепительной» карьере.

Открываю потертый чемодан и надеваю платье Анфисы — то, в котором чаще всего видела ее на фото, покрываю плечи ее шалью, чуть подкрашиваю ресницы, а щеки выбеливаю пудрой. Устанавливаю кольцевую лампу — холодный свет неона бликует в зеркале, и я вглядываюсь в свое отражение.

Есть в наших с Анфисой образах что-то общее, но тут речь вовсе не о генетике. Сходство порождено средой обитания: бледность кожи — не наследственная черта, а результат посуточных смен в непропускающих солнце стенах предприятий. В отличие от дачников, поселковым трудягам некогда понежиться на шезлонге. Длинные волосы — вообще непозволительная роскошь! Локоны требуют дорогостоящих средств и времени для ухода. Короткое каре — вот самый практичный вариант: и женственно, и мыть легко, и укладка не требуется. Болезненная худощавость — результат изнуряющего распорядка. Мы с Анфисой — продукты единой реальности, бойцы, вышедшие с одного поля боя. Нашего сходства достаточно для воплощения моей цели. Думаю, именно сила духа, заточенная в хрупкой фарфоровой оболочке, и привлекает Дениса. Типаж, на который он так падок.

Приготовления окончены, ставлю Дашкин телефон на штатив, вооружаюсь дневником Анфисы, усаживаюсь перед объективом вполоборота: мое лицо сокрыто тенью, а тетрадь я держу так, чтобы каждую строчку в ней было видно. С теплотой в голосе, от которой меня выворачивает, зачитываю признание в любви. Уверена, до сегодняшней поры Денису Голицыну не суждено было слышать подобных речей в свой адрес. Из-за слепой жажды власти и собственной нетерпимости он так и не узнал, что желанная девушка сделала искренний выбор в его пользу. Без принуждения, не под давлением силы, а по любви. Эта рукопись хранит в себе последнее свидетельство шанса, который Денис упустил.

— Пришло время сказать Диме правду, — читаю вслух, отыгрываю свою роль, управляю эмоциями в голосе. — Сделаю это сегодня, на карьере, когда по традиции пойдем встречать закат.

Постскриптум: Дорогой Д, именно сейчас, когда я наконец решилась — хочу кричать твое имя во весь голос! Мой Денис, я тебя… — обрываю фразу специально. Держу интригу.

Он захочет увидеть заветное признание своими глазами. Встаю, не поворачиваюсь в кадр, но добавляю:

— Через час свидетелем нашей встречи станет посланник, зависший меж небом и землей.

Пересматриваю видео: справилась одним дублем. Что сказать, профессионалка со стажем…

Отправляю файл на Витин номер: Голицын держит аппарат под своим контролем. Руки трясутся. Сердце колотится, отбивает обратный отсчет. Гадаю, не перегнула ли с провокацией, направив вместо точных координат поэтичный шифр.

«✓ Доставлено».

Тишина. Время останавливается.

«✓ ✓ Просмотрено».

Ловлю себя на мысли, что перестаю дышать. Назад дороги нет.

Ответ приходит без промедления:

v_holodos

«Возомнила себя бессмертной?

Ну, жди в гости, коли не боишься»

Он все понял. Ввязался в игру. Строчу и отправляю дерзкий ответ, моя задача вынудить его действовать в одиночку:

dasha_abuser

«Сколько патронов-то брать?

Много головорезов заявится?»

v_holodos

«В твою черепушку хватит и штуки».

Он оставляет за собой последнее слово.

Спустя пару минут Даша с Августом досматривают отправленное Денису видео и случившуюся с ним же лихую переписку. Инстинктивно они хватают друг друга за руки: приятно смотреть на то, как они успели подружиться. Бабочкина вздрагивает, лицо Августа теряет цвет. Он садится на табурет, движения становятся слишком медленными. Дышит часто и глубоко. Гипогликемия. Стресс сжигает его глюкозу.

Прибор он пытается достать сам, но пальцы скользят мимо молнии на кармане. Спешу помочь: проделываю все необходимые манипуляции.

— Даш, — поворачиваю голову, не отрываясь от Августа, — у меня в комнате гель с глюкозой. А в холодильнике сок — тащи сюда скорее.

Дашка вздрагивает на слове «холодильник» и поджимает губы, я понимаю, как ей сейчас тяжело, но у меня все под контролем. Я знаю, что этот мерзавец не тронул Витю: приберег для того, чтобы изувечить у Августа на глазах.

Сделать этого он не успеет, первым сыграет в ящик.

Август сидит с закрытыми веками, его плечи слегка подрагивают. Дашка вручает ему сладкую бомбу.

— Голицын, мне нужно, чтобы ты остался дома, — включаю приказательный тон. — Я сейчас пойду к мемориалу и подложу туда дневник.

— Только через мой труп, — хрипит он и сразу пытается подняться.

Тащить на такое дело диабетика — что ни говори, задача не сахар. Но я знала, что не смогу от него отделаться.

— Понятно, — смиряюсь довольно быстро. Нет смысла спорить, нам надо спешить: Денис явится к памятнику в любую минуту. — Тогда давайте сделаем так: я буду тянуть время, выводить его на разговор, а ваша с Дашей задача — записать все на видео. Проверьте память и заряд на своих телефонах. Один заснимет общую картину, другая будет вести прямой эфир в поселковом чате.

Я наспех излагаю друзьям отчаянный план, не так давно родившийся в недрах моего сознания. По мере рассказа наблюдаю, как их лица все сильнее омрачаются, а в глазах тлеют угольки: им страшно, они испытывают тихий ужас перед грядущим противостоянием. Тогда я включаю силу убеждения на полную мощность, напоминаю про железный аргумент: нам надо разведать, где держат Витю, а вытянуть это из Голицына можно лишь хитростью. Под моим давлением, под тяжестью нашего положения воля ребят постепенно ослабевает, и они начинают понуро кивать головами.

Даша и Август принимают мои условия с молчаливой покорностью людей, осознающих, что иного пути не существует.

— Нужно идти, ребята, времени мало, — поторапливаю друзей, не даю им до конца переварить замысел и найти фатальные огрехи.

— Если он хоть пальцем тебя тронет… — шипит Август, стиснув зубы.

— То ты будешь рядом, — подыгрываю ему, хотя самой страшно представить, куда нас заведет моя авантюра.

На полицию надежды нет, все структуры прожаты покровителями Голицына. Добиться справедливости для Анфисы, для нас, для других жертв и их семей поможет только рука народа. Я верю в наших односельчан: всплеск солидарности, подъем единства, которые случились сейчас в Воровского, и те глубинные чувства, которые пробудил в людях воспрявший из пепла дух Анфисы, — все это неукротимая энергия. Только она сейчас способна вершить правосудие.

Я делаю последний шаг. Ноги ватные и с трудом подчиняются — я будто вязну в смоле. Каждая мышца протестует, посылая в мозг сигналы бедствия. Но я заставляю себя двигаться вперед.

Выхожу в свет фонаря намеренно. Встаю так, чтобы холодные лучи падали мне на лицо, чтобы он четко понимал, с кем имеет дело. От приступа паники кожа под теплой шалью покрылась испариной, но я виду не подаю. Держусь уверенно: позвонок за позвонком выправляю осанку, расправляю плечи. За моей спиной возвышается крылатая заступница, я чувствую ее силу и мощь, вздергиваю подбородок решительно, почти вызывающе.

Из общей массы ночных силуэтов, состоящих из парковых зарослей, выделяется грузная тень. Денис идет пешком от главной улицы, тоже выступает на свет.

Он сокращает дистанцию, но все же останавливается в паре метров. Смотрю на физиономию и не угадываю в ней прежнего монстра. Усталый возрастной господин. Его дорогой пиджак висит мешком, заломы ткани напоминают изношенную кожу рептилии. Плечи стали покатыми, на лице раздражение и утомленное недоумение. Он не сверкает мощью, его ментальное заболевание — безумие, которое он выбрал лелеять, а не лечить, — поступательно жрало его изнутри все эти годы. Я больше его не боюсь.

Гаснет последняя искра страха: он не всесилен. Вся его власть, все богатства — это пыль, клуб которой почти рассеялся и обнажил гнетущую пустоту. Тиран понял, что обречен на одиночество, и, похоже, это единственная вещь, которая вселяет в него ужас. За моей же спиной — нерушимая сила дружбы и щит безусловной любви.

— Ну и чего ты тут расхаживаешь? — Голос Голицына — это сухой треск истлевших черепушек. Он смотрит на меня, как на аномалию, сбой в матрице. — Твои кости должны быть сейчас на экспертизе. С другими останками, выловленными из карьера. Руки кому-то оторвать придется, как покончу с тобой.

Он ухмыляется.

— Ну вот видите, надо самостоятельно задачи решать, а не делегировать кому попало, — вступаю я с иронией и вызовом.

Ни один нерв у меня не дрогнет, я больше не боюсь этого человека, он жалок и слаб.

— Тоже верно, — соглашается он с неожиданной легкостью. Мы словно обсуждаем качество работы подрядчика. — Та, с которой я лично разобрался, видео с того света мне не шлет.

— Видео нет, — соглашаюсь я, делая шаг навстречу. — Но вот письмецо все же нашло адресата.

Швыряю тетрадь, она описывает в воздухе короткую дугу и метит дать Денису пощечину. Тот ловит дневник рефлекторно. Медленно, с преувеличенной неохотой и высокомерной скукой он листает страницы. Его взгляд скользит по строчкам, сверяет почерк, устанавливает принадлежность. Он не станет читать послание сейчас — надеется сделать это дома, надев махровый халат, очки и плеснув в хрусталь дорогой напиток. Как же он ошибается, полагая, что у него будет такая возможность.

В выражении его лица — напускная безынтересность. Хочет, чтобы я не смекнула, что он тронут и удивлен. Подарок дорог его загнившему сердцу, я понимаю это по тому, как бережно он приглаживает обложку, как осторожно засовывает тетрадь во внутренний карман, как прижимает реликвию к груди.

— Уже даже не екает? — подначиваю я.

— А ты что, хочешь из меня монолог антагониста вытянуть? — Его губы растягиваются в гримасе, отдаленно напоминающей улыбку. Он смотрит поверх моей головы, изучает ангела у меня за спиной. — Ну и где твоя скрытая камера? Куда вещать?

— Не переживайте за ракурс. — Мой голос холодный и ровный. Я словно диктор, дающий объявление. — Композиция будет безупречной.

Молчание. Оно длится ровно три удара моего сердца.

— Все-то у тебя схвачено, — наконец произносит он со снисходительной ноткой уважения. — Вот с первой встречи ты мне запала. В который раз жаль тебя убивать…

— А родного брата было не жалко? — блефую я, не знаю, чем кончится этот маневр. — А Анфису?

— Я их не убивал! — рявкает он, и мне кажется, что не от злости, а от ущемления достоинства.

Я чувствую — не вижу, а именно чувствую, — как внутри у него прорывается плотина. Исповедь готовится излиться наружу.

— Все у Анфисы было! — Его голос глохнет, становится натужным. — По тем временам то, как она жила, не могли себе позволить даже отпрыски министров.

— В подвале-то? — неподдельно изумляюсь, лицо искривляется гримасой.

Он молчит пару секунд, переваривает насмешку. Решает: броситься на меня прямо сейчас или расквитаться чуть позже.

— Я не мог ее выпустить. Она была сама не своя после трагедии с… — Он заминается, не может произнести слово. — Димой. Ей нужно было время, чтобы справиться с травмой, с утратой. Чтобы принять, что ее мир — это теперь только я.

— Трагедия? — стараюсь придать голосу участия, выгибаю брови. Денису сложно говорить о брате, похоже, родственные узы что-то да значат для него.

— Так я ж шугануть хотел плута мелкого, — выдавливает он. — Приехал за ними, смотрю, а Дима прет на Анфиску, руки свои шаловливые распускает. Она отпирается, вежливо, как всегда. Мол, отстань, а глаза у нее круглые, разволновалась девчонка. Этот все тычет мордой своей луковой ей в шею.

Голицын делает резкий вдох, будто снова оказывается там, на карьере.

— Я припустил к ним, рука сама поднялась. Схватил повесу, тряхнул разок другой да и замахнулся пошире, проучил затрещиной. А Дима возьми да и отшатнись к самому краю. Никогда ноги его не держат, и как только в армии выжил? Кубарем рухнул вниз.

Денис замолкает, смотрит в темноту, вытирает ладонью рот.

— Мы ринулись к воде. Пока спускались по склону, пока плыли… Он уже не дышал. Выволокли на берег: вентиляцию легких мы делали пока не стемнело, но его глаза уже стали стеклянными. Так и сидели на мокрых камнях, а на руках — труп братишки. Трагедия. Несчастный случай, и все тут. Больше нечего сказать.

Он делится версией тихо, и хоть слова звучат как зазубренный монолог, сквозь беспристрастный голос просачивается весь ужас того вечера: ледяная вода и тяжесть безжизненного тела молодого братишки.

— Не хотелось срок мотать. Ни за что бы ведь посадили! Я Анфисе говорю — иди в машину, ты ничего не видела, я со всем разберусь. А она в слезы, в истерику, все припадала к груди его, умоляла в больницу ехать, твердила, что еще можно помочь. Но я видел ситуацию четко: тело начало терять температуру. Потихоньку я начал ее оттаскивать: она озябшая, мокрая. Ее рассудок, казалось, помутился: она била меня всем, что попадало под руку — булыжником, палкой, изодрала мне кожу в кровь. Сама о камни изранилась — вся одежда в красных подтеках была. Скрутил ее кое-как, закутал в телогрейку и запер в машине. А тело меньшого брата… Всегда он любил этот карьер — уединение, простор, крик чаек над головой. Место, где ему было спокойно. Техническую систему коллектора как раз запустили: ожил подводный лабиринт. Уж там его никто не потревожит.

Вез Анфису проселочной дорогой, ломал голову, как успокоить да обогреть. А она вся обезумела: кричала, билась, пыталась выпрыгнуть на ходу. Внезапно она выудила гаечный ключ и с такой силой саданула в затылок, что меня оглушило. Пока я отходил, она сорвала блокировку с двери и пулей вылетела из машины. Понеслась босиком по просеке. Ну, думаю, все — теперь свидетели, суд, срок, а ведь жизнь у нас еще могла сложиться. И тут удача: встречная машина взяла да и пронеслась мимо. Я поймал Анфису, связал осторожно и уложил в багажник.

Жилье для нее я обустраивал кропотливо — это был не подвал, как ты смела выразиться, это был элитный бункер. Нам обоим было нужно, чтобы все улеглось.

— За пять лет не стало понятно, что она не оправится? — склоняю я голову.

— Да ведь все у нее было, все, — прокручивает он заезженную пластинку. — Вон, сопляка завели. Радовалась как дура, и я, болван, вместе с ней… Думал заживем… Понабрал частных врачей, подготовили родильную. Да перевезти ее не успел — мелкий уродец полез раньше срока. Меня задержала сделка, а когда примчался, она уже вся истекла кровью.

Мать на тот свет отошла, а щенок так и жался к остывшей груди. «Август, Август» — каждый день одна песня. Передо мной бы так благоговела! Ненавижу! Никчемный выродок погубил мою единственную отраду. Дрессировал я отребье разумно: при каждой возможности он мотал на ус урок — кровью платил за смерть Анфисы. Думал, хоть смена достойная мне подрастет, да уж куда там. Никудышный вышел помет.

Во мне плещется столько желчи, что я вот-вот захлебнусь.

— Самое жалкое зрелище — безумец, который считает себя разумным, не так ли, Денис? — цежу сквозь зубы.

— Для тебя — Денис Юрьевич Голицын. — Он уже в ярости. Мои слова попадают четко в цель, вместо воздуха он пышет гневом.

— Вы не достойны носить ни эту фамилию, ни доброе отчество.

— Отец мой — бесхребетник! Сколотил эту уродливую стеллу и отдал честь ненаглядной невестке! Скупец проклятый! Это не обелиск, а глыба дерьма! — Денис стремительно сокращает дистанцию и ревет подобно разъяренному зверю. Он несется на памятник, а на этом пути нахожусь я.

Меня закручивает в водоворот ярости. Денис крушит конструкцию на составляющие, отрывает куски арматуры, подбирает годный инструмент для моих пыток. Во все стороны летят огрызки железа и ржавые завитки — имитация перьев на стальных крыльях.

Август давно покинул укрытие и уже несется мне на подмогу. Дашка же, хоть и подходит ближе, не прекращает съемку. Призывает на помощь сельчан: в прямом эфире она транслирует бесславное падение Безымянной стражницы.

И это работает. Сначала зажигаются пара окон в доме напротив, затем просыпаются бараки и начинаются шевеления в частных дворах. Цепная реакция разрастается: скрипят входные двери, заводятся моторы, на улицу высыпают люди — то отдельными кучками, то целой толпой: очень быстро они сливаются в единую массу.

Беспощадное кольцо сжимается все плотнее. Я не успеваю осознать, в какой миг Денис достигает крайней стадии своего безумия. Он принимает решение использовать меня вместо шарового тарана и превращает в снаряд. Мозг обрабатывает происходящее с отставанием в долю секунды. Земля уходит из-под ног, я не успеваю сгруппироваться и лечу головой прямо на торчащие штыри. Физика неумолима, но Август уже совсем рядом.

Последнее что я вижу, прежде чем мы вместе врезаемся в каркас — то как его руки смыкаются вокруг моей талии. Я чувсттвую как напрягаются его мышцы, когда он заключает меня в крепкие объятия и разворачивает так, чтобы подставить под удар свой корпус. В последний миг вместо железобетона моя голова вжимается в его грудь. Всю ярость столкновения Август принимает на себя.

Нас накрывает лавиной обломков. Оторванные трубы, острые клинки, проржавевшие листы — все это с грохотом обрушивается сверху, погребая нас под собой. Август закрывает мою голову, я слышу, как воздух вырывается из его легких, но это не стоны. Это звук сброшенных оков.

Август помогает мне высвободиться, в мгновение ока выталкивает прочь с поля боя, поднимается и обрушивает на Дениса заслуженную кару. В его сокрушительном натиске отсутствует наследственная жестокость. Это сила правосудия.

И именно в этот момент Дениса «выручают» поселковые бугаи. Они врываются в эпицентр тайфуном, сметающим все на пути. Несколько человек бережно оттаскивают Августа за плечи со словами: «Не тебе марать руки, сынок». Поначалу их вмешательство выглядит как спасение. Но я не вижу сострадания ни в одной из сотен пар почерневших от жажды возмездия глаз. Есть только холодное решение: отправить падаль на корм рыбам.

Кольцо верзил смыкается плотнее. Они уже не толпятся — они выстраиваются частоколом, плечом к плечу. В этой организованности есть что-то древнее и устрашающее. Глаза мужчин кажутся пустыми.

Дениса больше не видно. Его поглотила живая стена. Поначалу мы еще слышим его голос — хрипло, с надрывом он изрыгает ядовитую брань и грохочет о деньгах, связях и том, что всех причастные сгниют на нарах. Потом голос обрывается, и продолжают быть слышны лишь утробные звуки — мычание, будто ему основательно заткнули рот комом затхлого тряпья.

Кто-то из воротил отходит в сторону, машет рукой в темноту. Из переулка выползают пара ржавых «девяток», за ними уазик и каблучок. Фары никто не включает. Толпа перемещается к транспорту, слышно хлопанье дверец. Часть громил молча рассаживаются по машинам. Месиво превращается в порядок, в какой-то отработанный до автоматизма ритуал.

Нас с Дашей колотит — жмемся друг к другу, держимся за руки. Август стоит позади нас. Одна его рука ложится мне на спину, другая сжимает Дашкино плечо. Озираемся по сторонам, на улицы выходит еще больше жителей, на этот раз преимущественно женщины, кто в домашних халатах, кто в тапочках на босу ногу, кто с бигуди. Нас осматривают, опрашивают, проверяют, целы ли мы. Кто-то протягивает термос, кто-то сосуд с напитком покрепче.

Слышен визг колес, автомобили поселковых трудяг один за другим скрываются из вида, кольцо оставшихся мужчин размыкается, и на образовавшемся пустыре, к своему удивлению, мы не находим Дениса. Пусто, будто и не было его вовсе.

Блики от синих и красных мигалок режут темноту, заставляют чаще моргать. Служебный транспорт возникает из ниоткуда, перекрывая все выезды со двора, с разных концов к месту происшествия стягиваются люди в форме. Шум моторов сливается с гулом толпы.

— Домой дуйте, — узнаю голос бабы Нины, она тянет меня за локоть, затем Августа и Дашу.

— Давайте, быстренько, быстренько. — Марья Георгиевна тоже тут, подталкивает меня в спину.

Бросаю последний взгляд на наших женщин. Теперь уже они смыкаются плотным кольцом, заключая в него оперативников. Слышны возмущения на повышенных тонах, разноголосое ворчание, кто-то сетует об уничтожении реликвии, кто-то требует моральную компенсацию. Становится смешно. Озадаченные блюстители закона вынуждены отбиваться от дам, цитируя устав, и спасаться бегством. Тетя Люда принимается поправлять венки и ровнее высаживать игрушки, женщины стекаются к мемориалу, вновь зажигают свечи и молча любуются символом сплоченности, который в очередной раз защитил поселок.

Я смотрю на десятки трепещущих огоньков у подножия Стражницы. Покровительница накренилась, каркас искорежен, а крылья распались на отдельные фрагменты. Но Заступница не сложила голову. Пламя ее свечей озаряет ночь ярче, чем небесные светила в период августовского звездопада. Ее каркас был лишь аллегорией, а истинная святыня — это живая стена из людей, вставших на защиту родного очага и памяти тех, кто поддерживал в нем тепло. Решимость в глазах сельчан, которые не побоялись власти, денег и лютых угроз, крепче любой арматуры. А ангела мы обязательно восстановим.

Эпилог

— Август! Ну е-мое! — нетерпеливо прикрикиваю на мужа. Выходит чуть громче, чем мне бы этого хотелось, но я не ожидала от него такой подставы.

Голицын тут же пугается и замирает у плиты, как вор, пойманный с поличным. Мне становится смешно: его тело парализует, и только щеки, набитые, как у запасливого хомячка, шевелятся с невероятной скоростью. Старается жевать быстрее, будто боится, что я заставлю его выплюнуть этот несчастный кусок пирога.

— Это не мне, да? — с набитым ртом спрашивает он. — Профти…

— Сама виновата. — Подхожу ближе и обнимаю сладкоежку. Сцепляю руки у него за спиной и прижимаюсь носом к теплой груди. — Забыла написать тебе, что вечером к Дашке поедем. Сегодня годовщина со дня… ну, ты лучше меня знаешь… Хотела хоть чем-то скрасить ее тоску.

— Ой, а давай мороженым ее порадуем? Возьмем на всех у Нины Михайловны, я сейчас проезжал мимо, она как раз товар принимала.

— Рабочий вариант, — охотно соглашаюсь я, а сама за пояс притягиваю Августа ближе. — «Гиганта» подвезли, не знаешь?

— Всегда в наличии, — игриво подмечает он и на секунду закусывает губу.

Улыбается. Раззадоривает меня своими ямочками на щеках. Зажмуриваюсь от удовольствия и необходимости отразить атаку его соблазнительных чар. Не думаю, что мне когда-то наскучит стискивать Августа в объятиях или втягивать аромат его парфюма. Обожаю. На клеточном уровне. Целую сначала в шею — куда хоть как-то могу дотянуться, — потом встаю на носочки, добираюсь до подбородка и, наконец, до губ.

Я медленно дразню его языком, наслаждаюсь тем, как поцелуй отзывается во всем его теле. Он подхватывает меня под ягодицы, приподнимает и усаживает на столешницу. Целует с нетерпеливым напором: не может сдержаться и то и дело прикусывает мою нижнюю губу.

— Фу, жесть. — Через садовую дверь в кухню вваливается Юлик. — Вернулись на мою голову. Снимите номер, а?

Юлик стоит на пороге, да не один. С девочкой!

— Сонь, поднимайся пока на чердак. Я сейчас догоню, только прихвачу что-нибудь съестное!

Мы с Августом моргаем: ожидали более радушного приветствия после столь долгой разлуки. Соня кротко улыбается, чуть кивает нам и машет рукой в качестве приветствия. Затем она послушно устремляется вверх по лестнице, без проблем ориентируясь в планировке дома: явно не в первый раз пришла в гости.

— Здрасьте, теть Алл, — кричит она уже откуда-то со второго этажа.

— Вернулись?! Отлично! Сонь, возьми тапочки! Там же гвозди сплошные!

Похоже, пока мы с Августом прохлаждались в затянувшемся свадебном путешествии, пропустили все самые главные новости на селе. Во-первых, начало переходного возраста у мелкого братишки, а во-вторых, конец нашей чердачной эпохи. Новое поколение окончательно отвоевало у нас территорию.

— Ладненько. — Голицын убирает мне волосы за ухо и целует куда-то в переносицу. — Поехали, пока пробка в сторону Электростали не встала?

Какое же это счастье — очнуться от рутины и вдруг осознать момент. Оказаться «здесь и сейчас» и жадно впитывать мгновения бытия: золотые лучи пятничного вечера, свежесть зелени после дождя, смех Юлика, теплый голос Аллы. И главное сокровище — вкус бесконечного лета, заключенного в поцелуях Августа. Все это — мое. Несметные богатства!

— Даш, ну как ты? — просачиваюсь в дверь квартиры в новомодной многоэтажке, выросшей прямо посреди бывшего торфяного болота. — Не, ну надо же, — шепчу Августу на ухо. — Какой все-таки крутой ЖК отгрохали!

Тот кивает и завороженно осматривается по сторонам. Мы многократно бывали здесь, когда отделка только планировалась, но теперь жилище изменилось до неузнаваемости: все блестит и сверкает лоском.

Стены внутри сотрясают биты: композиция в жанре хэви-метал. На столе черная сетка вместо скатерти, в вазах мертвые цветы, а стены завешаны изображениями с преобладанием пепельных оттенков и мотивов смерти. Центральный плакат — человек с длинными темными волосами и мрачной одежде. Его глаза скрыты под капюшоном, а рот исказился в гримасе крика. Рядом — летучие мыши, готические эмблемы и символы то ли анархии, то ли черт его знает чего еще. Совокупность визуальных и аудиальных элементов формирует обстановку, соответствующую даже не обряду прощания с умершим, а какому-то сатанинскому ритуалу.

— Только бы ей в голову не пришло возвращать его с того света. — Август наклоняется и почти касается мочки моего уха. По коже сразу разбегаются щекочущие мурашки — это не холод, а электрический разряд под кожей. — Все, что умерло, должно оставаться мертвым, — завершает он свою мысль.

— Есть те, кто с тобой бы поспорил! — Витя вываливается из гостиной и широким жестом сразу сгребает нас в охапку. — Я собрал папку с легендами о кладбище домашних животных за «Тихой рощей»! Место, где мертвецы вновь обретают жизнь. Хотите взглянуть?

— Ой, можно как-нибудь без меня? — выкручиваюсь из объятий Холодильника и спасаюсь бегством на кухню.

Даша в трауре. Сегодня годовщина со дня смерти Оззи Осборна — ее абсолютного кумира. Она стоит у окна, качая головой и подпевая хриплому вокалу. Ее пальцы барабанят по подоконнику, почти в точности повторяя сложный гитарный риф. В глазах наверняка даже не скорбь, а целый апокалипсис, но я их не вижу, Бабочкина не поворачивается

— На, заешь тоску. — Я протягиваю пакет с мороженым, будто делаю подношение к алтарю. — Ты же знаешь, он отправился прямиком к Сатане: как принц тьмы, как демон рок-н-ролла, как голос поколения.

— Ох, и не говори, — уныло хлюпает носом Дашка. — Ушла эпоха.

Мальчишки — иначе и не назовешь наших оболтусов — заканчивают изучение Витькиных наработок. Теперь у него на каждую легенду свое досье: упоминания в истории, газетные вырезки, символизм в литературе. Хобби принимает масштабный оборот, и я побаиваюсь, что все это закончится учреждением частного детективного агентства.

Друзья быстренько проводят нам экскурсию по квартире: до окончания ремонта мы сто раз тут были — помогали красить, шпатлевать, заливать пол. А вот потом выпали из процесса на время медового месяца. Путешествие длилось всю весну — съездили навестить пожарно-хоккейную команду Августа, — кажется, будто нас целую вечность не было дома: голубки уже и пространство обжили, и даже перестановку сделать успели.

В новом жилище безупречно чисто, пахнет свежей мебелью и какими-то авторскими диффузорами. Кухня огромная, светлая, с островом — мечтой всех домохозяек — и двухстворчатым холодильником. Витька не мог иначе, искал морозильного богатыря под стать себе.

Садимся обедать: ребята приготовили черные бургеры и угольный ризотто, все подкрашено чернилами каракатицы — дань уважения князю тьмы. Мы с Августом с опаской переглядываемся, прежде чем впиться зубами в сомнительные яства.

— Август, ну как Алла? — интересуется Дашка. Справляется со вторым по счету переходным возрастом?

— У меня не было переходного возраста, я всегда был паинькой. Но Юлик за нас двоих дал жару, — поджимает он губы.

— Огонь! — улыбается Дашка, складывает пальцы козой и трясет головой. — Настоящий рок-н-ролл!

— Ой, скоро и ты хлебнешь по полной! — покатываюсь я со смеху. — Он решил, что хочет с сентября в студию твою записаться.

Дашка давится черным, как смоль, лимонадом, который они с Витей, судя по всему, намешали из активированного угля и семян чиа. Как бы нам всем после такого детокса коней не двинуть. А то станем еще одной живой легендой: «четыре черненьких чумазеньких чертенка»… Все как в тех постановках, что Бабочкина и тетя Люда ставят с детьми в школе для начинающих артистов.

Сколько лет расследование по делам «Высшей лиги» болталось, как списанное за истечением срока давности? Почти двадцать! Родственники и близкие акционеров уже и не верили, что справедливость когда-то восторжествует. Однако материальные доказательства — останки, обнаруженные в карьере, — позволили идентифицировать пропавших и передать тела родственникам для захоронения. Анфису и Диму мы упокоили рядышком друг с другом, в красивом и тихом месте с видом на сосны. Проводить их в последний путь пришел весь поселок.

Суд обязал банк разделить доходы с депозитного счета между наследниками альянса — Август с Юликом тоже получили свои доли. Решение братьев было единогласным: пустить деньги на то, чтобы отдать дань уважения Анфисе и подарить жизнь ее наследию.

Мы провели ревитализацию магазина «Девятый»: под руководством Витьки сделали простенький косметический ремонт, а Алла помогла с дизайном: теперь это «Театр-студия им. Анфисы Ланиной». У академии огромный потенциал: проработанный бренд — я лично занималась, — хорошенький желтый автобус, который развозит учеников по домам после занятий, и программа репертуара на все сезоны.

— Ой, не-не-не! Не хватало нам бунтаря с острым язычком на сцене! Только мы с тетей Людой авторитетом у детей заручились! С чего это он решил в театралы податься?

— Без умолку говорит, что Соня у тебя занимается, — без зазрения совести сливает Август все секретики младшего Голицына.

— Пф-ф, еще бы! Соня — звезда! На ней все держится!

— В общем, готовься, Даш! Мы тебя предупредили.

Когда закончилось следствие и жизнь в поселке медленно начала возвращаться в привычное русло, первым делом Август попытался перенять ремесло своего деда — мастера по металлопластике. Его пробной и единственной работой стала реставрация крылатой стражницы. Результат вышел настолько выразительным, что монумент обрел сходство не с ангелом-хранителем, а с исполинским козодоем, пережившим двойной удар током. У местных хранительниц очага подскакивало давление всякий раз, стоило им пройтись мимо священной реликвии. Пришлось срочно нанимать профессионалов.

Сверяясь с образцами дедушкиной мебели, которая к тому времени уже перебралась из подвала на террасу и заняла почетное место в доме Голицыных, реставраторы вернули памятнику ангельское выражение лица. Загляденье! Небожительница расправила крылья и вновь излучает спокойствие и уверенность.

После бесследного исчезновения Дениса Голицына структура, которой он покровительствовал, лишилась защиты. Полицейские, превысившие должностные полномочия в отношении Вити, стали уязвимы. Тут-то мы и схлестнулись с ними в борьбе за правосудие: мы скрупулезно фиксировали все повреждения на его теле, каждый оторванный волосок, каждое капиллярное кровотечение и составляли протокол. Документ со снятием побоев, про которые Холодильник все время твердил: «Да это ж просто царапина! Вы бы видели, как я им физиономии разукрасил», — выступил неоспоримой доказательной базой. Нам удалось достучаться до прокуратуры, провести реструктуризацию всего полицейского отделения и даже выбить из государства нехилую компенсацию.

Отчасти дело двигалось так активно благодаря тому, что Витя стал местной легендой, а отчасти из-за того, с каким остервенением Дашка занималась бумагами. Скажем так: за покупку холодильника она с Витей с лихвой рассчиталась — часть сотрудников была отстранена от службы, часть — осуждена. Освободившиеся должности заняли новые кадры, и жизнь городка сразу пошла в гору. Витя теперь известен всем в Электростали от мала до велика, да и вообще ему пророчат карьеру в мэрии.

Деятельность по восстановлению статуса Аллы вытянула из нас куда больше сил и энергии. Денис Голицын оформил ее как полностью недееспособную: юридически она была исключена из правового поля. Голицын-старший временно поместил ее в закрытое учреждение для лиц с тяжелыми психическими расстройствами, ну а что он собирался сделать с ней после выписки — одному богу было известно. Кара за побег за рубеж и кражу сына была бы смертельной.

Пока мы искали хороших специалистов, Алла с Августом много беседовали о прошлом. Она рассказала историю знакомства с Голицыным-старшим: Денис нанял ее в двухтысячном году как приходящую няню. Состояние подопечного ребенка ее тревожило: было очевидно, что малыш не получает должной заботы. Однако она понимала, с каким человеком имеет дело, и решила пойти на хитрость: сначала напросилась на должность постоянной горничной, ну а затем, когда втерлась в доверие, убедила его жениться на себе. Все твердила, что по чину положено иметь кроткую, покорную и миловидную жену: только так он займет должную позицию в обществе. Поступательные уговоры сработали, и так Алла смогла остаться в жизни Августа. Правду гласят репосты на стенах «ВКонтакте»: герои не носят плащи — они носят шрамы, а мать — это ангел, которому Бог разрешил жить на земле.

В итоге мы привлекли сторонних экспертов и заказали судебно-психиатрическое исследование. Вывод был очевиден: у Аллы отсутствуют патологии, служащие юридическим основанием для ограничения ее дееспособности. Заключение независимых медиков стало ключевым аргументом для иска, и суд удовлетворил наши требования.

Теперь Алла строит жизнь по собственному проекту: работает с пространством, светом и фактурой, преобразует пустые помещения в функциональные экосистемы. Процесс разработки дизайнов интерьеров является для нее и арт-терапией, и главной отдушиной в жизни, если не считать любовь к сыновьям-проказникам.

С Юликом они живут душа в душу: он знает, что его мнение уважают, что он имеет право на ошибку и что ее исправление не будет сопровождаться насилием. Он растет, не оглядываясь на тени прошлого, а в этом спокойствии души и заключается самое большое счастье.

— Вы слышали, как ЖК-то наш называется? — ехидно прищуривается Витька.

— ЖК «Днище»? — предполагаю я и делаю глоток черной газированной жижи. — Учитывая локацию, на которой возвели новостройку, вполне себе вариант. Ой, еще лучше придумала! — Я поднимаю раскрытые ладони и медленно развожу руками в стороны, изображая момент озарения. — ЖК «Карьера: дно как трамплин».

— Не-не, — вклинивается Август. — ЖК «Карьерный Рост». Ну, вы поняли?

— ЖК «Частицы Голицына», — с кривой ухмылкой сообщает Витя. Он смотрит на нас, знает, что новость произведет фурор.

Мы с мужем — мне так нравится это слово — переглядываемся, глаза округляются. У меня полный рот траурного пойла, у него — тоже. Мы пытаемся сдержаться, сжимая губы, а воздух тем временем вырывается через нос, щеки надуваются, мгновением позже становится понятно, что катастрофы не избежать. Он фыркает первым — жидкость вылетает шквалом брызг, черные капли летят во все стороны. Мой собственный смех, спровоцированный зрелищем, напоминает звук прорыва плотины.

— Ч-и-и-иво, — тяну я, вытирая рот черной скатертью.

Август вытирается сухими участками своей же футболки.

— На этот счет есть легенда, — подмигивает Холодильник и подливает всем добавку зелья. — Предание гласит: после того как ночная толпа забрала на суд вурдалака, попившего крови у добрых жителей, они решили сопроводить его к местам былой славы. То бишь на карьер. Так сказать, чтобы похлебал из колодца, куда сам же яду накапал. Едут-катаются, подпрыгивают на ухабах, пересекают ручьи на своих девятках, минуют колхозные выгоны. И тут: жеребец — белый, как первый снег. Стоит в чистом поле неподвижно, и только грива развевается: сияет, точно соткана из лунного света. Конь этот дорогу нашей процессии перегородил и с места не шелохнется.

Мужики и объехать пытались, и прогнать — а ему хоть бы хны! На дыбы вскакивает да морозные клубы пара из носа пускает, хотя жара той ночью стояла знойная. Не давал призрак сивого мерина проходу нашим мужикам. Тогда они привязали к его серебряному седлу длинную буксирную веревку. Второй конец троса пристегнули к ногам убийцы-кровопийцы.

И только тогда конь успокоился. Поплелся скакун прочь, а из-под копыт его стали взлетать серебристые брызги, словно он не по земле мчался, а по поверхности потустороннего озера. Осужденный бежал за ним поначалу, но разве поспеешь за посланником вечного холода? Как упал, так и поволокло его по сырой землице.

Никто не видел с тех пор ни коня, ни падаль, что к его седлу пристегнули. Но поговаривают, что те места, где находили клочья дорогого костюма, золотые запонки с инициалами Д. Ю. Г. или кусочки плоти, зубов и ногтей, на карте разметили. Получившуюся территорию обвели кругом да так и окрестили: «Частицы Голицына».

Девелопер, когда выкупал тут землю под застройку, узнал эту историю и решил использовать в рекламных буклетах! Пишут:ЖК «Частицы Голицына» построен на месте, где сама земля вершила правосудие.

Говорят, мистика знатно повышает интерес у определенной категории покупателей, так что соседи у нас — журналюги, бывшие следаки, частные детективы и прочие акулы пера.

— Ну ты просто не мог в другом месте хату купить, правда, Вить? — подбираю я с пола свою челюсть.

— А то! — Витя вдруг опускается на одно колено, в его руках появляется коробочка.

Я застываю в шоке и смотрю на ребят во все глаза: то на Дашку, то на Витю. И только Август успевает сориентироваться: достает телефон и записывает для голубков памятное видео.

— Дашк, а Дашк, скажи-ка мне, девица красная, примешь ли руку мою и сердце? Будешь ли с гордостью носить фамилию Стужина?

— Да хоть Холодильникова! — вырывается у Дашки. Она выхватывает из рук Вити коробочку и тут же водружает кольцо на палец.

Лихорадочный смех, слезы блаженства, общие объятия. Нас слепит кольцо с крупным голубым топазом, напоминающим сверкающий на солнце кусочек льда, а все эмоции сливаются в единый калейдоскоп. Я так счастлива, что не могу передать словами. Какие же мы молодцы! Мы со всем справились: не дали погрузить себя во тьму, не дали семени зла прорасти в наших сердцах, не сломались под тяжестью обстоятельств. Наоборот, мы расцвели, стали сильнее, добрее, сплоченнее, и даже на этой гиблой земле, которая, казалось бы, должна навеки считаться проклятой, рождается новая жизнь.

Когда от улыбок уже болят щеки, а от поздравлений пересыхает горло и мы, раскрасневшиеся, опускаемся на свои места, я достаю из сумочки снимок — крошечный темный прямоугольник. На нем в причудливых градациях серого угадывается крупный овал. Внутри — три пятнышка, напоминающих фасолинки.

Ребята — Витя и Август, — совершенно не понимая, что это за клочок бумаги, склоняются над ним и принимаются изучать, словно это первая улика в их новом деле. Брови ползут вверх, на лицах абсолютное замешательство.

И только Дашка начинает хлюпать носом и размазывать новый поток слез по моему плечу. Тихо-тихо она шепчет:

— Получается, я стану крестной?

— Что это? — с ошеломленной улыбкой спрашивает Август.

— Не что, а кто, — встаю и обнимаю его сзади. — Твоя собственная сборная, капитан.