Вино полынное

Глава 1

Давным-давно, так давно, что ныне живущие уж и не узнают точно когда, проживало на берегу соленого горного озера гордое племя. Правил им молодой и решительный Алсейит-бий. Лучше своих предшественников хранил он мир с соседними племенами и к хану на рожон не лез. Умел договориться бий с каждым наместником, но и голову склонять не торопился. За что в народе был прозван Тенсалмак-бий. А добрыми кенешчи его были двое — Барсбек и Айтентек. Муж и жена, воины, равные бию по уму и отваге.

Никто не знает откуда пришли эти двое, но были они красивы и статны, мудры и умелы в бою. Барсбек был так силен, что мог пересекать бурный горный поток, погрузив на каждое плечо по годовалому жеребцу. А стрелы Айтентек даже в самый сильный ураган попадали в цель с расстояния в целый чакырым! Стали они побратимами бия после первого боя с соседним племенем, показав себя умелыми воинами. Алсейит говорил, что без этих двоих не стал бы достойным главой. Барсбек хранил его от безрассудства, Айтентек — от сомнений. А люди верили, что сам Тенгри, небесный хан, направляет их, и вместе они приносят удачу не только бию, но и всем его людям.

Когда родился у бия первенец, пообещал он Барсбеку и Айтентек, что станет его сын старшим братом их ребенку. Коли мальчик у них родится — воином и мужчиной быть научит, а коли девочка — станет ее защитником. Алсейит шутил:

— Побратимами мы стали, а можем и вовсе родственниками стать, если дочь родите!

Через две зимы родилась у Барсбека и Айтентек дочь. Праздновали так, что на другом берегу горячего озера было слышно. Бию выпала честь наречь девочку. Он выбрал имя под стать будущей красавице — Албасулуу. Даже своему первому сыну бий так не радовался! Да недолго длилась его радость. На шестую зиму пропали верные его кенешчи в горах, отправившись однажды на охоту. Алсейит сам водил отряд, пока не понял, что ищет не друзей своих, а след судьбы. Пришлось ему самому сделаться отцом для Албасулуу. Взял бий девочку к себе, а на ее семнадцатую весну задумал и вовсе невесткой сделать, коли не найдет она до того парня себе по сердцу.

Жила дочь Барсбека и Айтентек в бийском доме и воспитывалась вместе с первенцем бия — Кангелды. С малых лет дети были дружны, а тут и вовсе неразлучными стали. Она ездила с ним на дальние жайлоо, а он помогал ей собирать малину. Вместе они бегали в ущелье лакомиться ышкыном и вместе чистили лошадей.

Была Албасулуу лицом светла, что луна, и характером покладиста, как прирученная лиса. Огненные волосы ее было видать издалека, глаза красавицы искрились как расплавленное золото под солнцем, а голос лился, что молодой ручеек. Бывало, на празднике весеннего равноденствия заведет песню, и так сладко и тревожно у слушателя в груди станет, что сердце вот-вот выпрыгнет. Кангелды души не чаял в названной сестрице да все зыркал строго на парней, что заглядывались на нее. Не ровен час опередят бийского сына джигиты племени!

Переживал бийский сын, да все напрасно — видела Албасулуу лишь его одного. Высокого, широкоплечего, с глазами цвета весенней травы, смешливого и ласкового. Кангелды был ей другом и братом, защитой и опорой. Учил ее держаться в седле, обращаться с кинжалом и стрелять из лука. Говорил, коли рядом его не окажется, должна она уметь за себя постоять. Девушка же думала, что не было в том нужды, да небо по-своему решило…

Одним весенним вечером приехал к стойбищу наместник ханский с камчой в сапоге. Сказал, что мимо проезжал — решил уважить бия Алсейита да разузнать какие нынче дела делаются на озере горячем. Недолюбливал бий жадного до власти наместника, но скрывал это умело. Пригласил к себе почетным гостем.

Вдруг послышался топот копыт и прямо перед гостями появилась Албасулуу на вороном коне. Волосы ее плясали жарким костром на ветру, а белая рубаха не скрывала стройный стан. Наместник и его спутники так и ахнули, ослепленные огненноволосой всадницей. Глаза наместника загорелись алчностью. Все знали, что тот ради выслуги искал прекрасных дев и дарил хану, как породистых кобылиц.

Юный Кангелды не смог укрыть ни от кого неприязни своей к наместнику. Не представив гостям красавицу, ревнивый бийский сын схватил ее коня под уздцы и поспешил увести от посторонних глаз. Стерпел наместник ханский да обиду затаил. Улыбаясь бию, зашел в главную юрту, принял пиалу с кумысом из рук хозяина, отведал мяса первым. И все поглядывал с ухмылкой на молодого Кангелды, что обязан был присутствовать на пиру как наследник хозяина.

Вдруг посреди пиршества забегали бийские люди с криками, заржали беспокойно лошади, потянуло дымом — загорелась дальняя юрта! Люди помчались тушить во главе с сыном бия. Гости тоже поспешили помочь, не жалея рук и одежд.

В суматохе не заметил никто, как человек в черном бросил связанную девушку поперек седла и ускакал в ночь. Только огненные косы сверкнули из-под мешка, натянутого на голову живой поклажи.

Наутро бийский сын поднял отца ни свет ни заря, обвиняя гостей вчерашних в похищении названной сестры. Метался Кангелды как раненый барс, порывался расправиться с нечестным ханским приспешником.

— Сын мой, худой мир все лучше доброй войны. Да и нет у тебя доказательств. Наместник-то никуда не убежал и люди его здесь.

Собрал Кангелды отряд из джигитов и пустился в погоню тайно. Три дня и три ночи скакали они по округе. Но не нашел сын бия даже следа сестрицы. Вернулся домой, а наместника и след простыл!

Пошла молва от юрты к юрте, что своей волей ушла Албасулуу, раз не смог отыскать ее даже жених. Не верил Кангелды, бросался на сплетников, стегал камчой. Но были и те, кто поддержал его, те кто пенял бию на трусость, на то что дочь названную так просто отпустил с чужаками — оскорбление безнаказанным оставил. Бий был непреклонен и поминал людям каково жилось им в военное время. Кангелды же, еще не знавший тягот войны, послушал-послушал и не сдался…

***

Албасулуу очнулась утром на привале. В незнакомом ущелье среди скал, под открытым небом.

Сопровождающие позаботились о ней — тепло одели и накормили. Обещали замужество и сладкую жизнь под крылом великого и справедливого хана. Не умела кроткая красавица ни спорить, ни быстро бегать, ни драться на кулаках, как ее мать. Потому решила доехать до места и попросить хана о милости, раз уж обещана она другому. Путь через горы был долог и суров, но грела девицу надежда на честность правителя, о коей ходила молва. Не был он жесток и мзды непосильной не требовал.

Когда прибыли на место, Албасулу увидела на равнине огромный город, утопающий в садах среди каменных домов. Высокие купола и минареты, о которых она знала лишь по рассказам заезжих странников, восхитили горянку, привычную к жизни в юрте.

Хан встретил красавицу приветливо, восхищаясь красотой и выносливостью наездницы. Первым делом позволил отдохнуть после долгого пути и быть почетной гостьей, а уж потом и деловые беседы вести. Албасулуу решила не спешить. Ее облачили в дорогие шелка и потчевали изысканными яствами. Каждое утро хан сам лично приходил проводить гостью на прогулку по своему великолепному дворцу. Они подолгу беседовали о ее родных краях, где хан не бывал отродясь, и местах, где побывал, путешествуя в юности вместе с торговым караваном. Было ей и любопытно, и весело с ним, да сердце просилось к дому и любимому Кангелды.

— Прости, великий хан, но не могу я стать тебе женой, — однажды учтиво сказала девушка. — Другому уже обещана и только он в моем сердце. Отпусти меня, великий хан!

Опечалился хан, но не стал неволить красавицу — дал ей еще три дня и три ночи на раздумья, пообещав отпустить домой с дарами, коли не передумает. Девушка согласилась и оставалась дорогой гостьей в его дворце. Отдыхала у фонтана и лакомилась щербетом вместе с ханскими женами, играла с их детьми, а пением ее восхищался весь двор, включая хана. Сожалели жители дворца о том, что придется отпустить восвояси ту, что могла бы стать необыкновенным украшением для их правителя — золотой розой города-оазиса. Да зря все было.

Прибыл на третий день во дворец наместник — троих лошадей загнал, так спешил. Дворец переполошился, узнав, что сын бия с соленого озера собрал целое войско и идет войной на хана, сметая на своем пути крепости и заставы. Приказал разгневанный хан запереть Албасулуу, как пленницу, да ушел на срочный военный совет.

Оказалась красавица за решеткой в душном каменном мешке без единого окошка. Молчаливый слуга приносил ей хлеб и воду, а иногда кусочек абрикосовой пастилы.

Албасулуу уже потеряла счет дням, когда пришли два воина и выволокли ее во двор. Среди песчаных стен звенел фонтан и пели птицы в цветущем урюке. Босые ноги погрузились в прохладную мягкую траву — закроешь глаза и можно представить, что стоишь на заливном лугу, там, дома.

Поспешно войдя во двор через маленькую резную калитку в стене, хан лично поднес к ногам Албасулуу маленький дастархан с резными ножками, на котором стояло покрытое красным шелком широкое блюдо.

— Присаживайся, прекрасная, — молвил он сладким голосом и Албасулуу покорно села, завороженно глядя на красный шелк. — У меня дары для драгоценной гостьи!

Хан горько усмехнулся, сдернул ткань и отбросил в сторону. На серебряном подносе покоилась голова Кангелды. Лицо его было будто живым, лишь очень бледным, а вместо длинных черных кос на голове топорщились клочки коротко остриженных волос…

Албасулуу отпрянула и вскочила на ноги, но, споткнувшись, упала на каменную дорожку и закричала, словно раненный як. В тот же миг хан с грохотом опрокинул поднос и голова воина покатившись по траве, глухо ударилась о дувал.

— Пусть благодарит твое племя Аллаха за то, что не велел я вырезать его подчистую за измену! — прорычал хан и плюнул на землю перед собой. — Разве плохо я тебя привечал, прекрасная? Разве принуждал хоть единожды, сладкоголосая?

Девушка скрутилась на земле, как побитая собака, обхватив свою голову руками и заходясь диким плачем. Хан схватил ее за лодыжку и потащил ближе к стене, у которой лежала отрубленная голова. Она брыкалась, проклинала и умоляла, но обиженный и обозленный мужчина был непреклонен. Вцепившись в ее волосы на затылке, он заставил смотреть на голову ее любимого.

Мир вокруг померк, сузился до чудовищного гула в ушах и ритмичных толчков…

***

Очнулась Албасулуу в том же дворике, лежа на траве. Солнце все еще пекло, фонтан звенел прохладой. И птицы пели в урюке, и пчелы деловито жужжали. Она решила, что видела лишь страшный сон. Что уснула в этом живописном месте, разомлев от жары. Что скоро хан даст ей свое разрешение покинуть дворец и отправиться навстречу любимому Кангелды. К хрустальному озеру, горной прохладе, запаху весны и костров…

Сев и прислонившись спиной к стене, на расстоянии вытянутой руки она увидела отрубленную голову, облепленную мухами. Глаза ее расширились и сердце на мгновение остановилось. Тяжелый запах ударил в нос и из желудка выплеснулась зеленая горькая жидкость. В ушах звенело и грохотало. Она увидела под задранным подолом свои окровавленные бедра и черный ужас застил разум. Забившись в угол, девушка начала истошно вопить, рвать на себе волосы и одежду.

Лишь к вечеру она выдохлась. Сидела, обхватив колени руками, и покачивалась, монотонно подвывая. За стеной ругались женщины, требуя выгнать из дворца обезумевшую чужачку, которая своим воем не давала детям спать.

Ночью пришли двое стражников и, схватив ее под руки, повели куда-то. Казалось шли в темноте целую вечность, пока не остановились. Проводники зажгли факел и поддерживая обессиленную девушку, снова двинулись вдоль высоких стен. Дорога холодила ступни, изрезанные камнями. Когда остановились у огромных ворот, ей связали руки за спиной, накинули мешок на голову и, перекинув через седло, как тюк, повезли в холодную темноту.

Тошнота подкатывала от медленного покачивания, мешок душил. Наконец, сняв с лошади и бросив ее на голые камни, стражники еще долго спорили стоит ли и им воспользоваться ею, раз уж хану она теперь не нужна. Но все же суеверные решили, что с обезумевшей лучше не связываться, вскочили на коней и ускакали прочь. Только черное небо и мириады звезд на нем остались с ней до утра, но и их она не увидела.

Изгнанница решила, что лучше умереть в этой пустыне среди полыни, что не горше ее слез. Лежа на камнях со связанными руками и спрятанной в душный мешок головой, она чувствовала кожей, как один за другим жаркие дни сменяют холодные ночи. Как покрывается холодной росой и высыхает на ветру ее истрепанная рубаха. Жаворонки пели над ней и шакалы протяжно выли. Смерть не приходила — ни от отчаяния, ни от диких зверей, ни от голода, ни от холода…

***

Долго ли Албасулуу лежала так под открытым небом, обдуваемая сухими ветрами и омываемая редкими дождями, но путы на ее руках однажды ослабли. Сняв мешок с головы и с трудом сев, Албасулуу увидела, что оборванный и грязный, когда-то белый койнок топорщится на круглом животе. Отложив думы об этом на потом, она встала и отправилась на восток.

Брела она по зеленым ущельям и через заснеженные перевалы. Днем и ночью, не зная отдыха, без еды и воды. Ноги ее сбились в кровь, а когда-то прекрасные волосы скатались. Но она упорно шла, глядя только вперед.

Наконец, увидев перед собой горячее озеро и белые юрты у подножия гор, она упала ничком и заплакала, целуя камни. Силы оставили ее, но родная земля наполняла новыми, утешала, как ласковая мать, и звала.

Шагая среди юрт родного стойбища, Албасулуу слышала тихие голоса, но ни один соплеменник не вышел к ней навстречу. Названные отец и мать стояли у бийской юрты. Лицо Алсейита скривилось, как у плачущего ребенка.

— Убирайся, неблагодарная! — процедил он сквозь зубы, тяжело дыша. — Если бы я только знал какая гадюка пробралась мне под сердце.

Он в ужасе смотрел на ее живот, в котором видел ребенка ханских извергов. Ни слова не хотел он слышать от предательницы, чуть было не погубившей племя. Не мог найти в себе сил посмотреть в золотые глаза, ради которых погиб его Кангелды. Было ему совестно, что сам он ни поддержал сына, ни отговорил. Что после, для спокойствия племени, договорился о мире с ханом, выплатив двойную дань. В глазах многих он стал трусом, но не позволил своим людям и дальше умирать за чью-то детскую любовь.

Албасулуу рыдала и ползала в ногах у бия, но тот остался непреклонен.

— Не виню тебя, атаке, и прощаю, — тихо всхлипывая, проговорила она. — И ты прости меня за беспомощность мою. Никогда не хотела я зла тебе.

Названная мать, рыдая, повела ее прочь с глаз бия. От нее Албасулуу узнала, что братья Алсейита использовали похищение, чтобы настроить Кангелды и соседние роды на военный поход. Но отряд отчаянного бийского сына разбили в горах еще вначале пути. Вести, что гласили о его победах и силе были лишь ветром, что дует куда захочет. Голову Кангелды отрубили, отрезав черные косы, бросили в мешок и отвезли к хану. Тело же отправили отцу с выжившим воином, чтобы тот рассказал бию, как умер его старший наследник. Много лун сменилось с тех пор и вскоре бий нашел кого обвинить. Молва о вероломной дочери когда-то пропавших кенешчи прошлась по всему стану.

***

Выйдя из когда-то родного айыла, Албасулуу отправилась на берег озера, туда, где стояли два балбала, установленные бием — память о Барсбеке и Айтентек. Дочь не стала жаловаться им на свою судьбу и, попрощавшись, отправилась к красным ущельям. Днем она смотрела на склоны, будто облитые кровью, а по ночам на высокое небо. Смотрела как по звездному полю безутешный Уркер гонится за Жети каракчы, а те ночь за ночью напрасно подкрадываются к Кичи жетиген, чтобы украсть ее лошадей, привязанных к Кут жылдыз…

Живот Албасулуу все рос и однажды ночью под светом безразличных звезд появился ребенок. Крошечный мальчик со смуглой кожей и черными глазами. Душа несчастной матери затрепетала, но чем дольше она смотрела на хныкающего младенца, тем отчетливее видела в нем жестокого хана. Не было в нем и капли от прекрасного ясноглазого Кангелды. Ни приложить к груди, ни бросить ребенка в горах она была не в силах.

Под утро Албасулуу решила уйти вслед за предками и любимым. Возможно они ее простят и примут!

Шагнув в пропасть с высокой скалы с кричащим младенцем на руках, она ощутила будто этот полет очищает ее саму и ее дитя, зачатое в грязи и насилии. Ударившись о камни, Албасулуу уснула. И в этом сне она снова видела низкое синее небо, чувствовала аромат весенней травы и костров. Ждала встречи с Кангелды на берегу соленого озера и пела песни, позабытые в долгом пути…

Открыв глаза, она увидела скалы, позолоченные рассветом. Аромат полыни защекотал в носу, а до слуха донесся тревожный клекот шумкара. На груди ее, придавив сердце неподъемной виной, лежал холодный младенец, будто высеченный из серого камня. То ли роса, то ли слезы стекали по ее щекам, а в груди ширилась, разливалась черным озером липкая тоска.

Она не могла подняться, но сердце ее все так же билось день за днем, не заслуживая радости ни материнства, ни искупления. Младенец тлел и казалось, будто еще немного и он снова станет ее частью. Темной, душной и разъедающей нутро.

Наконец восстав, она закопала останки ни в чем не повинного сына под горбатой красной горой, у звонкого ручья, и снова отправилась в путь.

***

Придя к дворцу хана, Албасулуу представилась и потребовала проводить ее к правителю. Но грязную оборванку и за ворота не пустили, закидав камнями. Она ушла, и в ту же ночь люди слышали за дувалом пение. Будто прекрасный ангел сошел с небес и пел прекрасную песню о любви. В ту ночь наложницам и женам хана снилось, как их душат золотые лисы с черными когтистыми лапами. Наутро всех наследников обнаружили мертвыми — дети задохнулись во сне. Во дворце несколько дней стоял скорбный вой, который стал сладкой песней для Албасулуу.

Найти виновных не удалось и хану нашептали, что это проклятье. Сообщили, что перед этим стражники видели у ворот грязную оборванку с желтыми космами, что представилась она Албасулуу и попросила впустить ее. Но хан не поверил, что та могла выжить в пустыне.

Когда наследников похоронили и отзвучали последние молитвы, она явилась хану в ночи. Он проснулся от тяжести в груди, сковавшей все тело.

— Что же ты, великий, больше не зовешь меня в жены? — сладко пропела Албасулуу, восседая на перепуганном правителе и мерно покачиваясь. — Неужто не мила я тебе стала, мой хан?

Он рвался изо всех сил, но тело его не двигалось. Он кричал во все горло, но не мог издать ни звука. Холодная испарина покрывала его тело и только глаза, не в силах закрыться, могли лишь в ужасе рассматривать ту, что некогда он называл прекрасной и жаждал сделать своей. Бледная и костлявая, со свалявшимися волосами, но с горящими глазами, она давила на него удушающей тяжестью и запахом смерти.

С первыми лучами солнца Албасулуу ушла, оставив хану страх перед кошмарами.

Каждую ночь она стала приходить к нему, пробуждая ото сна, но сковывая ужасом. Садилась на хана верхом и пела прекрасным девичьим голосом, предлагая себя. На третью ночь он уже не мог сомкнуть глаз, в ужасе ожидая демоницу.

С каждой встречей она становилась все уродливее: рост ее увеличивался, огненные волосы чернели, конечности удлинялись и темнели, золотые глаза на бледном лице становились все больше. А от прекрасного имени ее в хрипах хана осталось лишь искаженное, как она сама, «Албасты» — душительница. И только голос был прежним — нежным колокольчиком в широком просторе.

На девятую ночь хан все же сумел сбросить чудище и, выскочив из своих покоев, побежал во двор. Она шла следом, неотступная, как судьба. Забравшись на самую высокую башню, хан попытался спрыгнуть, чтобы спастись, забыться на каменной мостовой, уснуть навечно. Почерневшая когтистая рука схватила его за шиворот и поволокла обратно во дворец.

— Ты не умрешь, мой хан, — сладко пело косматое чудовище, сверкая золотыми огоньками в пустых глазницах. — Не по своей воле…

В ту ночь караульные видели лишь обезумевшего правителя, метавшегося по дворцу в одной рубахе. Он бросался на стены, беззвучно открывая рот и размахивая руками.

На утро поползли слухи о том, что хан одержим. Позвали лекаря и муллу, но молитвы утешали хана лишь днем. По ночам он все так же просыпался от удушья и сладкого голоса, предлагавшего себя в жены.

Порой чудовище уступало хану несколько ночей на передышку. В такие ночи хан начинал верить, что все закончилось и даже успевал прийти в себя и порадоваться жизни. Но оно неизменно возвращалось.

Годы шли, дворец жил своей обычной жизнью, принимал послов, справлял праздники и вершил суды, но детские покои оставались пустыми. Дети рождались редко и ни один сын и ни одна дочь хана не доживали до третьей ночи, оставляя род его без продолжения. Жен отправляли рожать в родительский дом или подальше от дворца, но дети гибли во сне, а матери нередко сходили с ума, увидев рядом белого демона с черными волосами и горящими глазами.

Хан старел медленно, но все же и его волосы побелели, руки ослабли, тело стало тяжелым и больным. Он не единожды думал о смерти и искал к ней короткий путь, но всякий раз, его останавливала длинная черная рука. Она хватала хана и волокла по дворцу, выставляя на показ его безумие и слабость. Он должен был прожить отпущенные ему годы до конца. Прожить в мучениях.

Даже на смертном одре албасты не оставила хана. Стояла рядом, пристально глядя в выцветшие некогда черные глаза. Собрав остатки сил, он заговорил с ней хрипло и тихо, не отрывая взгляд от ее бледного лица.

— Ты так ничьей и не стала, — сказал он. — Так и останешься вечной невестой…

Она смотрела, как жизнь покидает его тело. Когда связь, годами державшая ее рядом с ханом, исчезла, она ушла прочь.

Это полынное вино давно остыло, но горечь никуда не делась…

***

Сотни лет бродит она по долинам и перевалам. Золотые огни ее глаз погасли, оставив черные провалы глазниц, а сладкий голос пропал за исчезнувшим ртом — незачем ей больше петь.

Иногда под покровом ночи высокая белая фигура заходит в айылы и посещает юрты, где женщины рожают в муках, где дети бьются в лихорадке. Чтобы еще раз увидеть в их личиках своего сына. Ее же видят лишь те, кто столкнулся с утратой близких. Те, чья душа раскололась и впустила тьму…