Ветер

Глава 1 "Чужой дождь"

Свисток.

Святослав не услышал его. Он услышал, как капля ударилась о перекладину — звонко, будто монетка упала на кафель. Дождь был мелкий, почти невесомый. Такой, какой бывает в Оренбурге в середине апреля: местные называют его «ситничок». Он не льёт — он висит в воздухе, оседает на лице микроскопической плёнкой, делает траву скользкой, а воздух — стеклянным. Здесь, на стадионе под Мадридом, дождь был чужим. Не пах ничем. Дома такой же дождь пах мокрой извёсткой и стекольной пылью, которую ветер приносил с завода. Здесь он пах просто водой.

Святослав поправил перчатки. Левая села как влитая, правая — чуть свободнее в большом пальце. Палец так и не сросся правильно после того перелома. Дома говорили: ерунда, до свадьбы заживёт. Дома вообще любили говорить «ерунда» про вещи, которые ерундой не были.

Он встал в рамку. Стадион был огромный. Трибуны в два яруса, табло над восточным сектором, прожекторы, которые уже включили, хотя было всего четыре часа дня — небо затянуло так плотно, что без света играть было нельзя. Тридцать две тысячи мест. Святослав знал цифру, потому что вчера на предматчевой тренировке стоял в центре поля, задрав голову, и считал сектора.

Эдуард Борисович — Бося, бывший вратарь, человек, который мог играть в Европе, но не сложилось, а теперь тренер юношеской сборной России — тогда рявкнул: «Ветров, хорош звездеть, работай». Но сам Бося тоже смотрел на трибуны так, будто когда-то должен был здесь играть.

Теперь на трибунах сидело тысячи полторы. Половина — испанцы. Они шумели волнами, пели что-то ритмичное с хлопками. Наши сидели кучно, человек триста, за скамейкой запасных, и молчали. Святослав знал, что среди них кто-то из федерации. Ему сказали перед матчем: «Ветров, за тобой смотрят». Как будто он сам не знал. За ним всегда смотрели. С первого дня, когда он встал в рамку.

Мяч уже катился. Испанцы начали с центра, раскатали на левый фланг. Их семёрка — мелкий, быстрый, с уложенными гелем волосами — пошёл в дриблинг. Святослав отметил его ещё на разминке: этот бегает так, будто у него в бутсах не шипы, а лезвия. Режет газон. Защитник Рома Ковалёв попытался встретить его корпусом. Поздно. Семёрка ушёл на замахе и прострелил вдоль ворот.

Святослав сместился. Не прыгнул — просто сместился на два шага, прочитав траекторию раньше, чем мяч сошёл с ноги. Мяч пришёл точно в ладони. Влажный, тяжёлый. Хлопок. Тишина.

Он выбил мяч в центр. Разбежался и вложил в удар всё, что накопилось в плечах. Мяч ушёл высоко, скрылся в серой пелене, упал где-то в районе центрального круга. Схватка. Подкат. Свисток. Штрафной. Метров тридцать пять.

Святослав начал выстраивать стенку. Голос сорвался — получилось хрипло, но защитники услышали. Рома, Кир, Димон Секира. Он махнул перчаткой: левее. Секира выругался — он всегда ругался, когда нервничал.

Испанец разбегался. Тот самый семёрка. Святослав присел на полусогнутых. Мышцы натянулись. Дождь оседал на лице.

Удар. Мяч пошёл поверх стенки — кручёный, мокрый, по дуге, которая сначала казалась безопасной, а потом резко пошла вниз, в «девятку». Святослав уже прыгнул. Плечо горело — старая травма, полученная ещё на стекольной коробке, — но он дотянулся. Самыми кончиками пальцев. Перевёл на угловой.

Стадион ахнул. Бося на бровке хлопнул — один раз, скупо, но Святослав услышал. Он всегда слышал его хлопки. У них был особый тембр, низкий, как заводской гудок.

Угловой. Святослав вернулся в рамку и посмотрел на табло. Горели нули. Таймер ещё не включили. Дождь всё висел в воздухе, не падая, оседал на перекладине, собирался в капли и срывался вниз — одна за другой, беззвучно.

Стадион назывался «Эстадио Мунисипаль де Алькоркон». Дома, на «Стекольщике», после такого дождя поле превращалось в кашу за пятнадцать минут. Здесь вода уходила в дренаж, и трава оставалась быстрой, скользкой, чужой.

Святослав Ветров попал в ворота случайно. Почти случайно. Ему было семь лет, когда отец взял его с собой на вызов. Отец работал выездным сантехником на старом «Москвиче». Мать — бухгалтером в конторе микрозаймов «Быстрый рубль». В тот день они поехали в частный сектор на 3-й Линейной — у какой-то бабки прорвало трубу. Пока отец возился с ключами, семилетний Святослав вышел на улицу и увидел мальчишек. Они играли в футбол на площадке между гаражами. Воротами служили два кирпича. Вратарь только что ушёл, хлопнув дверью — в прямом смысле, гаражной.

— Эй, пацан, — крикнул один из них, белобрысый, с разбитой коленкой. — Иди сюда. В ворота встанешь?

— Я не умею.

— Там уметь нечего. Просто лови мяч.

Святослав встал между кирпичей. Первый удар — в лицо. Второй — низом, мимо. Третий — опять в лицо. Четвёртый пролетел мимо. Пятый он взял. Случайно — просто выбросил руку, и мяч прилип к ладони.

— Ого, — сказал белобрысый. — А ты, мелкий, нормально стоишь.

Это был Матвей. С этого всё началось.

Глава 2 "Стекольный"

Город назывался Стекольный. На въезде стояла бетонная стела с мозаикой: трое рабочих держат что-то похожее на стеклодувную трубку. Мозаика осыпалась. У первого не было половины лица, у второго — кистей рук, третьему кто-то пририсовал рога и сигарету. Надпись гласила: «Стекольный — город трудовой славы». Буква «й» отвалилась, и получалось «трудово».

Святослав проходил мимо этой стелы тысячу раз. Город был маленьким — его можно было пройти пешком за час от окраины до окраины. Все маршруты упирались либо в завод, либо в стелу, либо в стадион, либо в кладбище.

Завод стоял в центре. Он назывался просто — Стекольный завод. Без «имени Ленина», без аббревиатур. На проходной висела табличка: «Стекло автомобильное. Опт и розница». Завод гудел круглосуточно. Три смены. Гудок — в шесть утра, в два часа дня, в десять вечера. По гудку просыпался весь город. По гудку мать Святослава ставила чайник.

Святослав жил на восточной стороне, в пятиэтажке напротив проходной. Матвей — на западной, на 7-й Линейной, в старом деревянном доме с резными наличниками и скрипучей калиткой. Во дворе стояла «Нива» без колёс и сохли на верёвке футбольные формы — Матвей стирал их сам, потому что мать работала в две смены, а отец не жил с ними с девяносто восьмого.

Встречались они в центре, на единственном хорошем стадионе — «Стекольщик». Там были настоящие ворота с сеткой и трибуна на пятьсот мест, которая никогда не заполнялась.

Матвей привёл Святослава в секцию. Тренер — пожилой Громов, бывший игрок «Стекольщика» — посмотрел на Святослава и сказал: «Мелкий слишком. Пусть пока на воротах постоит». Святослав встал и остался. Оказалось, что у него талант. Не к игре ногами — ногами он был обычный. Но в рамке он читал траекторию. Угадывал, куда полетит мяч, раньше, чем нападающий замахивался. Громов говорил: «Это чутьё. Ему не учат. Оно либо есть, либо нет».

Матвей гордился этим так, будто сам научил Святослава. Хотя на самом деле он просто поставил его между кирпичей и сказал «лови».

Они тренировались каждый день. Даже в дождь. Особенно в дождь. Матвей оставался после тренировок и бил по воротам — с разных точек, низом, верхом, с подкруткой. Бил, пока у самого не начинали болеть ноги. Святослав ловил. Пропускал. Снова ловил.

Однажды вечером они сидели на скамейке у кромки поля. Солнце садилось за трубы, и небо становилось оранжевым с серой полосой — дым смешивался с закатом.

— Ты когда в рамке стоишь, ты на что смотришь? — спросил Матвей.

— На мяч.

— Неправильно. На мяч смотрят все. Ты должен смотреть на ногу. У каждого, кто бьёт, есть момент — доля секунды перед ударом, когда он уже не может изменить решение. Он уже выбрал угол. Уже перенёс вес. Если ты в этот момент поймёшь, куда он бьёт, — ты возьмёшь что угодно.

— И как это понять?

— Не знаю. Это чутьё. У тебя оно есть. Просто ты думаешь, а надо чувствовать. Как я тебя чувствую, когда ты выходишь из ворот. Я спиной чувствую.

Святослав запомнил этот разговор. На следующей тренировке он перестал смотреть на мяч и начал смотреть на ноги. Получилось. Первый раз — случайно. Второй — почти нарочно. Третий — он уже знал, что делает. Он брал мёртвые мячи. Те, которые вратари обычно не берут. В «девятку» из-под перекладины. В угол от штанги.

Матвей улыбался: «Видишь? Я же говорил. Ты не Дуб, ты Ветер. Дубы стоят, а ты летаешь».

Прозвище прилипло мгновенно. Святослав Ветров — Ветер. Человек, который летает в рамке.

К пятнадцати годам Святослав вытянулся. Плечи раздались. Отец сказал: «В баскетбол бы тебя. Но раз уж в футбол — стой насмерть». Мать молчала. На матчи ходила, но когда мяч летел в ворота сына, просто закрывала глаза и ждала, пока трибуны выдохнут.

К шестнадцати годам Святослав и Матвей стали лучшей связкой в областной юношеской лиге. Вратарь и защитник. Последний рубеж и тот, кто его прикрывает. Селекционеры приезжали дважды. Матвея позвали в сборную области. Святослава — нет.

— Это нормально, — сказал Матвей. — Вратари позже раскрываются. Ты попадёшь. Вот увидишь.

Через полтора года Святослава позвали. Сначала — в сборную области. Потом — в молодёжную команду региона. Потом пришло письмо из Москвы: приглашение в юношескую сборную России до двадцати лет.

Матвей тоже получил такое письмо. Они должны были ехать вместе.

Глава 3 "Последний матч Матвея"

За месяц до самолёта в Мадрид они играли на «Стекольщике». Финал областного турнира. Последняя игра перед тем, как сборную соберут на подготовительные сборы. Матвей уже точно ехал: бумаги пришли, билеты куплены. У Святослава вызов был с пометкой «предварительно».

— Возьмут, — сказал Матвей в раздевалке. — Куда они денутся. Ты лучший вратарь области. А может, и не только области. Ты, Ветер, просто не понимаешь, какой ты. На то есть я.

Раздевалка «Стекольщика» была старой. Кирпичные стены, выкрашенные зелёной краской, скамейки с вырезанными ножами именами — «Колян», «Серый», «ЦСКА — чемпион». Вечный запах сырости. Дождь шёл четвёртый день, поле раскисло. Но судья сказал: играем.

Трибуны заполнились. Пришли человек восемьсот — для стадиона на пятьсот мест это означало, что люди стояли в проходах и висели на ограждении. Пришла мать Святослава, мать Матвея, даже отец Святослава — хотя он футбол не любил и говорил: «Лучше бы ты на сантехника выучился».

Матч был тяжёлым. «Торпедо-Юниор» играло жёстко. Их нападающий дважды выходил один на один. Святослав взял оба. Первый — ногой. Второй — лицом. Мяч попал в скулу. На трибунах ахнули. Мать Святослава закрыла глаза.

— Нормально? — спросил Матвей в раздевалке.

— Нормально, — сказал Святослав, трогая распухающую скулу.

— Синяк будет. Это хорошо. Вратарь без синяка — не вратарь. Я только что придумал.

Матвей засмеялся своим коротким лающим смехом.

Второй тайм. Дождь усилился. Поле — болото. На шестидесятой минуте угловой. Мяч заметался в штрафной. Добивание. Ещё добивание. Матвей лёг под мяч, закрывая ворота телом. Удар в живот. Свисток.

— Ты живой? — Святослав подал ему руку.

— Живой. Только дышать больно. Играем дальше.

На семьдесят восьмой минуте они забили. Матвей после углового выпрыгнул выше всех и скинул головой на Рому Ковалёва. Тот пробил в касание. Мяч вошёл в дальний угол. 1:0.

Трибуны взорвались. Матвей побежал не к Роме, не к скамейке — к Святославу. Обнял его грязными руками и крикнул в ухо: «Всё, Ветер! Теперь стоишь насмерть!»

Последние двенадцать минут они отбивались. «Торпедо» насело всей командой, включая вратаря. Мяч летал по штрафной. Святослав на выходе кулаками вынес его в поле. Свисток. Всё. Финал выигран.

Они лежали на газоне. Восемьсот человек орали. Матвей смотрел в серое небо, откуда сыпался мелкий дождь.

— Мы это сделали. Мы едем в сборную.

— Я ещё не точно еду.

— Едешь. Я тебе говорю.

После матча они разошлись. Душ, поздравления, шампанское в пластиковых стаканчиках. Матвей хлопнул Святослава по плечу: «Завтра увидимся. Надо отметить». — «У меня тренировка». — «Какая тренировка? Мы только что финал выиграли!» — «Вратарская. Бося сказал — никаких поблажек». — «Ладно, Ветер. Тогда послезавтра».

Они разошлись в разные стороны. Святослав — на восток, к заводской проходной. Матвей — на запад, на 7-ю Линейную. Дождь продолжался. Завод гудел — десять вечера, ночная смена.

Дома пахло ужином. Мать приготовила картошку с котлетами. Отец сидел перед телевизором.

— Ну, как? — спросил он, не оборачиваясь.

— Выиграли.

— Молодец.

Самое длинное предложение отца о футболе за три года. Святослав поел. Лёг спать.

Телефон зазвонил в час ночи.

Он не спал. Лежал и смотрел в потолок, где трещина расходилась от угла к люстре. Скула болела. Он трогал её пальцами и думал: «Синяк будет. Матвей сказал — это хорошо». Телефон зазвонил резко, громко — старая «Нокиа» с монохромным экраном.

— Алло.

— Святослав. — Голос женский, сдавленный. — Это тётя Лена. Матвея мама.

Он сел на кровати.

— Что случилось?

— Матвей. — Она замолчала. Дышала часто, рвано. — Матвея убили.

Трещина на потолке стала длиннее.

— Как убили?

— Выстрел. В дверь постучали. Он открыл. Выстрел. Сразу. Врачи сказали — сразу.

— Кто?

— Не знаю. Никто не знает. Полиция там. Я не могу говорить.

Гудки.

Святослав держал телефон и смотрел на экран. Там горело: 01:03. И имя контакта: «Матвей».

Он не плакал. Не кричал. Просто сидел и смотрел в стену. Внутри была пустота — будто кто-то вынул всё и оставил только оболочку.

Через час он оделся и вышел. Дождь кончился. Город спал. Завод гудел. Святослав шёл по пустым улицам на запад. Мимо стелы. Мимо стадиона. Мимо гаражей.

У дома Матвея стояла полицейская машина. Жёлтая лента огораживала калитку. Во дворе горел свет. Калитка была приоткрыта — та самая, которая скрипела. На верёвке висели мокрые футбольные формы. Матвей не успел их снять.

Святослав стоял на другой стороне улицы. Минуту. Десять. Час. Потом развернулся и пошёл обратно.

Мать сидела на кухне. Не спала. Они сидели вдвоём до утра. В шесть загудел завод. Первая смена. Жизнь продолжалась.

Через три дня после похорон Святослава вызвали в отделение. Следователь — немолодой, в очках и мятом пиджаке — спросил: «Матвей не говорил, что ему угрожали?» Святослав вспомнил крышу, закат, разговор о будущем. Ничего. Никаких угроз.

— Выстрел был один. В упор. Это не ограбление. Не пьяная ссора. Это убийство. Спланированное. Кто-то ждал, пока он вернётся. Кто-то хотел, чтобы он умер. Мы найдём его. У нас есть зацепки. Но пока — молчание. Играй. Это то, что он хотел.

Месяц спустя Святослав сидел в самолёте до Мадрида. Вызов подтвердили. Матвей должен был сидеть в соседнем кресле. Вместо него спал незнакомый парень из Казани. Святослав смотрел в иллюминатор и думал о двери, которую открывают в час ночи. О человеке, который нажал на курок.

Дело ещё раскрывалось. Подозреваемых нет. Мотивы неясны.

Теперь он стоял в рамке один. Впереди — стыковой матч. Испания. «Эстадио Мунисипаль де Алькоркон». Мелкий оренбургский дождь. Запасного вратаря нет. Бося сказал: «Если что — в раме буду стоять я. Но я старый и толстый, так что не подведите».

Святослав не знал, шутит он или нет.

Глава 4 "Первый гол"

Стадион взревел.

Святослав не сразу понял, что случилось. Он стоял в рамке, смотрел на табло — шла двадцать третья минута, — и вдруг трибуны взорвались. Мяч лежал в сетке его ворот.

Гол пришёл из ничего. Испанцы разыграли быстрый штрафной. Семёрка отдал на девятого, девятый пробил — не сильно, но хитро, на противоходе. Святослав дёрнулся вправо, мяч пошёл влево. Не докоснулся. Сетка дрогнула. 1:0.

— Ветров! — голос Боси разрезал шум. — Не смотри на него! Смотри на меня! Забудь! Игра дальше!

Святослав вынул мяч из сетки. Сетка была чужая — не как на «Стекольщике», где ячейки провисали и их подвязывали верёвками. Здесь сетка была тугая, новая, белая. Он выбил мяч в центр. Испанцы праздновали. Семёрка бежал к угловому флажку, раскинув руки. Девятый принимал поздравления. Капитанская повязка на его руке промокла и потемнела.

Святослав посмотрел на трибуну, где сидели наши. Триста человек. Они молчали. Кто-то опустил флаг. Он отвернулся и встал в рамку.

На тридцать второй минуте испанцы забили второй.

Это было хуже. Угловой. Подача на ближнюю штангу. Скидка головой. Мяч заметался в штрафной. Святослав бросился в ноги — поздно. Четвёртый номер испанцев протолкнул мяч под ним. Тот медленно — слишком медленно, издевательски медленно — перекатился через линию. 2:0.

Святослав лежал на газоне и смотрел в небо. Дождь бил по лицу. Капли были крупнее и холоднее, чем в начале матча. Испанский дождь. Чужой.

— Вставай, — сказал он себе.

Никто не ответил. Матвей молчал.

Он встал. Отряхнул перчатки. Посмотрел на Босю. Тот не кричал — просто стоял и смотрел. Во взгляде было что-то, чего Святослав не видел раньше. Не жалость. Не злость. Что-то другое. Потом Бося развернулся и сел на скамейку. Сложил руки на груди.

Стадион гудел. Испанцы пели: «Olé, olé, olé, España es grande, España es rey». Испания великая. Испания — король.

Святослав вытер лицо и посмотрел на табло. Тридцать две минуты. 2:0. Впереди ещё целый тайм и весь второй. Замен нет. Запасного вратаря нет. Только он.

Он встал в рамку и положил руку на перекладину. Металл был холодным и мокрым. Он закрыл глаза — на секунду, не больше — и попытался вспомнить, что говорил Матвей.

«Ты не просто стоишь. Ты видишь».

Святослав открыл глаза. Испанцы снова шли в атаку. Он видел.

Глава 5 "То чему не учат"

Они тренировались на «Стекольщике» каждый день. Даже в дождь. Особенно в дождь.

Громов — тогда ещё тренер, до того как уйти на пенсию и передать команду молодому специалисту из области — говорил: «Вратарь, который не умеет играть в дождь, — не вратарь. Мяч мокрый, перчатки мокрые, ноги скользят. Хочешь быть первым номером — учись». И Святослав учился. Он стоял в рамке, пока остальные отрабатывали дриблинг и били из-за штрафной. Матвей оставался с ним.

— Почему ты не уходишь? — спросил Святослав однажды. — Ты же защитник. Тебе не надо в воротах стоять.

— Мне надо, — сказал Матвей. — Я должен знать, что ты там живой.

— Я живой.

— Вот и стой. Не разговаривай.

Матвей брал мяч и начинал бить. С разных точек. С разных дистанций. Низом, верхом, с подкруткой, без. Он бил, пока у самого не начинали болеть ноги. Святослав ловил. Пропускал. Снова ловил.

Однажды вечером они сидели на скамейке у кромки поля. Солнце садилось за заводские трубы, и небо над Стекольным становилось оранжевым с серой полосой — это дым смешивался с закатом.

— Смотри, — сказал Матвей. — Ты когда в рамке стоишь, ты на что смотришь?

— На мяч.

— Неправильно. На мяч смотрят все. Ты должен смотреть на ногу.

— На чью ногу?

— На ту, которая бьёт. У каждого, кто бьёт, есть момент — доля секунды перед ударом, — когда он уже не может изменить решение. Он уже выбрал угол. Уже перенёс вес. Уже поставил опорную ногу. Если ты в этот момент поймёшь, куда он бьёт, — ты возьмёшь что угодно.

— И как это понять?

— Не знаю. Это чутьё. У тебя оно есть. Просто ты им не пользуешься. Ты думаешь, а надо чувствовать. Как я тебя чувствую, когда ты выходишь из ворот. Я же не смотрю на тебя всё время. Но я знаю, где ты. Я спиной чувствую.

Святослав запомнил этот разговор. Ему было четырнадцать, и слова «чувствовать спиной» казались магией. Но на следующей тренировке он попробовал. Перестал смотреть на мяч. Начал смотреть на ноги.

И у него получилось.

Первый раз — случайно. Второй — почти нарочно. Третий — он уже знал, что делает. Он брал мёртвые мячи. Те, которые вратари обычно не берут. В «девятку» из-под перекладины. В угол от штанги. Матвей бил, Святослав ловил, и с каждым разом Матвей всё шире улыбался.

— Видишь? Я же говорил.

— Я не понимаю, как это работает.

— И не надо. Работает — и ладно. Главное — не думай. Когда начнёшь думать, всё сломается.

Это был их секрет. Ни Громов, ни новый тренер, ни Бося — никто не знал, почему Святослав Ветров читает игру лучше вратарей на два-три года старше. Думали — талант. Думали — интуиция. Но это был навык, который Матвей нашёл и вытащил на свет, как вытаскивают из земли корень странной формы и говорят: смотри, он похож на оленя. И все видят оленя, хотя это просто корень.

Без Матвея этого навыка не было бы. Святослав знал это точно.

Их первая совместная игра за сборную области случилась, когда Святославу было шестнадцать, а Матвею — семнадцать. Товарищеский матч против юношеской команды из соседнего региона. Ничего особенного — проверка перед турниром. Но для них это было всё.

Они ехали в автобусе три часа. Матвей сидел у окна и комментировал: «Смотри, корова. Смотри, заправка. Смотри, мужик на велосипеде. Интересно, он всегда так ездит или только когда мы мимо проезжаем?» Святослав молчал и смотрел в одну точку. Он нервничал. Первая игра за сборную — пусть даже области, пусть даже товарищеская — это было больше всего, что он делал раньше.

— Ты чего? — спросил Матвей, когда автобус подъезжал к стадиону.

— Боюсь.

— Чего?

— Ошибиться. Пропустить глупый гол. И меня больше никогда не позовут.

Матвей помолчал. Потом сказал:

— Знаешь, что сказал бы Громов? «Не ссы, мелкий». Но я скажу по-другому. Ты выйдешь на поле. Встанешь в рамку. И будешь стоять. А я буду рядом. И если кто-то пробьёт мимо тебя — значит, он сначала пробьёт мимо меня. А мимо меня не пробивают.

— Почему?

— Потому что я злой. И потому что я тебя спиной чувствую.

Они вышли из автобуса. Стадион был меньше «Стекольщика» — обычная коробка с трибунами на двести мест. Но для Святослава он был огромным. Сердце колотилось так, что он слышал его в ушах.

Они выиграли 3:0. Святослав сделал шесть сэйвов. Два из них — мёртвых. После матча тренер сборной области подошёл и сказал: «Ветров, у тебя будущее. Если не сломаешься».

Матвей стоял рядом и улыбался.

— Не сломается. Он Ветер. Ветер не ломается.

Через неделю после того матча они снова тренировались на «Стекольщике». Вечер. Дождь. Завод гудел — десять вечера, третья смена.

— Слушай, — сказал Матвей. — А ты когда-нибудь думал, что будет дальше?

— В смысле?

— Ну, допустим, нас возьмут в сборную России. Допустим, мы попадём на международный турнир. Допустим, нас заметят. И что потом?

— Не знаю. Я пока до этого не додумался.

— А я додумался. Я хочу играть в Европе. В Испании. Или в Англии. Там футбол — это футбол. Не то что здесь: поле как болото, трибуны как сарай, зарплата как пособие.

— Здесь тоже футбол, — сказал Святослав.

— Здесь — жизнь. А там — футбол. Это разное.

Святослав не понял тогда, что Матвей имел в виду. Он понял позже. Гораздо позже.

Глава 6 "За день до"

За день до финала областного турнира — того самого, который Матвей выиграл, а потом поехал домой и открыл дверь, — они сидели на крыше.

Крыша была их местом. Старая девятиэтажка на восточной окраине, с видом на завод и на закат. Попасть туда было просто: открытая дверь чердака, ржавая лестница, люк, который никогда не запирался. Местные пацаны знали это место, но приходили редко — высоко, ветрено, страшновато. Святослав и Матвей приходили часто. Особенно перед важными матчами.

Стекольный лежал под ними, как карта. Заводские трубы на севере. Частный сектор на западе. Пятиэтажки на востоке. «Стекольщик» в центре — с высоты он казался игрушечным: зелёный прямоугольник, белые ворота, крошечные фигурки на разминке. Святослав смотрел на стадион и думал: завтра. Всё решится завтра.

— Ты волнуешься? — спросил Матвей.

— Немного.

— Я тоже. Но это хорошее волнение. Перед важными играми всегда волнуешься. Если не волнуешься — значит, тебе всё равно. А нам не всё равно.

Ветер трепал волосы. Солнце садилось в стекольную пыль, и небо становилось розовым с серыми прожилками — красиво, но тревожно, будто город накрывала огромная тень.

— Знаешь, о чём я думаю? — сказал Матвей. — О том, что будет через год. Через два. Через пять.

— И что будет?

— Мы уедем. Оба. Сначала в область, потом в Москву, потом — в Европу. Я тебе говорил уже. Испания. Англия. Может, Италия. Ты будешь в воротах, я — в защите. Всё как здесь, только лучше. Стадионы большие, поле ровное, форма чистая. И деньги другие. Я матери дом куплю. Не этот, на 7-й Линейной, а нормальный. С отоплением. С горячей водой.

— У вас разве нет горячей воды?

— Есть, но только летом. Зимой колонка ломается. Я её чиню каждый месяц, но она опять ломается. Я устал.

Святослав знал, что Матвей чинит колонку. Он видел его руки — вечно в ссадинах, с въевшейся ржавчиной под ногтями. Руки футболиста не должны быть такими. Но у Матвея других не было.

— Я тоже матери помогу, — сказал Святослав. — Она в своём «Быстром рубле» уже десять лет сидит. У неё зрение падает. От компьютера. А компьютер старый, экран мигает. Ей бы новый.

— Купим, — сказал Матвей. — Всем купим. Ты главное завтра стой. А я прикрою.

Они ударили по рукам. Тот самый хлопок — мокрые ладони, дождь, который всегда шёл в Стекольном. Святослав запомнил его. Теперь он помнил его каждый день.

Потом они спустились с крыши и пошли по домам. Шли через центр, мимо стелы с мозаикой — рабочий без лица, рабочий без рук, рабочий с рогами и сигаретой. Мимо стадиона. Мимо гаражей.

На перекрёстке 3-й Линейной и Заводской они остановились. Им было в разные стороны: Святославу — на восток, Матвею — на запад.

— Завтра в десять, — сказал Матвей. — Не опаздывай.

— Я никогда не опаздываю.

— Знаю. Но всё равно говорю.

Матвей развернулся и пошёл. Сделал несколько шагов, потом обернулся.

— Ветер!

— Что?

— Ты лучший вратарь, которого я знаю. Я серьёзно. Не думай, что это просто слова. Я много кого видел. Из области приезжали, из Москвы. Ты лучше. Просто ты этого не понимаешь. Но завтра поймёшь. Когда выиграем.

Он махнул рукой и ушёл. Святослав стоял и смотрел ему вслед. Фигура Матвея уменьшалась, удалялась, пока не растворилась в сумерках. Вечер опускался на Стекольный — серый, влажный, пахнущий ацетоном с завода.

Святослав не знал, что видит его в последний раз.

Через три дня после похорон Святослава вызвали в отделение. Полиция Стекольного помещалась в двухэтажном здании на Советской. Следователь — немолодой, в очках и мятом пиджаке, с глазами, которые видели слишком много — сидел за столом, заваленным папками.

— Дубков Марк... простите, Ветров Святослав Артёмович? — он запнулся, перечитывая бумаги. — Присаживайся. Ты друг Сорокина... простите, Громова Матвея?

— Да.

Следователь снял очки и потёр переносицу. Было видно, что он не спал сутки. Может, больше.

— Я понимаю, тебе тяжело. Но мне нужно задать несколько вопросов. В тот вечер, после матча, ты с Матвеем разговаривал?

— Да. Мы разошлись около десяти. Он пошёл домой. Я — к себе.

— Он говорил что-нибудь необычное? Может, упоминал кого-то? Говорил, что с кем-то поссорился? Что кто-то ему угрожал?

Святослав вспомнил крышу, закат, разговор о будущем. Ничего необычного. Никаких угроз. Никаких ссор.

— Нет. Ничего такого. Мы просто говорили о футболе. О завтрашнем матче. О сборной.

— О сборной, — повторил следователь и записал что-то в блокнот. — Матвей должен был ехать в сборную России, верно? Окончательный вызов. И ты тоже должен был ехать — предварительный.

— Да. Я потом получил подтверждение.

Следователь кивнул. Он что-то знал, но не говорил.

— Как думаешь, кому могло помешать то, что Матвей попадёт в сборную?

Святослав не ответил сразу. Кому? Соперникам по команде? Тем, кого не взяли? Но Матвей не был конфликтным. Жёсткий на поле — да. Мог подраться — да. Но за пределами поля — никогда. Он помогал матери. Чинил колонку. Собирался купить ей дом.

— Я не знаю.

— А друзья у него были? Кроме тебя?

— Были. Из команды. Из школы. Но близких — только я.

— А враги?

— Не знаю. Он не рассказывал.

Следователь отложил ручку и посмотрел на Святослава долгим взглядом.

— Понимаешь, какое дело... Выстрел был один. В упор. Матвей открыл дверь, и ему выстрелили в грудь. Он умер сразу. Тот, кто это сделал, знал, куда стрелять. Это не случайность. Это не ограбление — в доме ничего не взяли. Это не пьяная ссора — Матвей был трезв, соседи не слышали криков. Это убийство. Заранее спланированное. Кто-то ждал, пока он вернётся домой. Кто-то знал, что он будет один. Кто-то хотел, чтобы он умер.

В кабинете стало тихо. За окном шёл дождь — тот самый, мелкий, оренбургский. Святослав смотрел на папки и думал: в одной из них — фотографии. В одной из них — Матвей. Но уже не тот, которого он знал.

— Мы найдём его, — сказал следователь. — У нас есть кое-какие зацепки. Но пока — молчание. Ты понимаешь? Никому не говори. Даже родителям.

— Понимаю.

— И ещё. Если ты кого-то подозреваешь — любого, — скажи мне. Прямо сейчас. Любая мелочь может помочь.

Святослав молчал. Он перебирал в голове лица. Команда. Тренер. Соседи. Знакомые. Кто-то завидовал — следователь не сказал этого прямо, но это висело в воздухе. Зависть. Кому мог завидовать человек настолько, чтобы убить? Из-за вызова в сборную? Из-за футбола?

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Если я что-то вспомню, я приду.

— Приходи. В любое время.

Святослав встал и пошёл к двери.

— Ветров, — окликнул его следователь. Святослав обернулся. — Ты играй. Слышишь? У тебя турнир скоро. Играй. Это то, что он хотел.

Святослав кивнул и вышел.

Глава 7 "Второй тайм"

В перерыве, когда они уходили в раздевалку при счёте 2:0 в пользу испанцев, Святослав вспомнил тот разговор на крыше.

Раздевалка была чужая. Чистая, светлая, с пластиковыми стульями и электронным табло на стене, которое показывало время до начала второго тайма: 12:34. 12:33. 12:32. Бося стоял у тактической доски и что-то чертил маркером. Линии, стрелки, крестики. Святослав не слушал. Он сидел, опустив голову, и смотрел на свои перчатки. Они были мокрые и грязные. Правая съехала с большого пальца — того самого, который не сросся правильно.

— Ветров, — сказал Бося.

Святослав поднял голову.

— Ты меня слышишь?

— Да.

— Что я сейчас сказал?

— Что надо играть выше. И плотнее.

Бося кивнул. Он не был похож на Громова. Громов был старый, ворчливый, добрый внутри и злой снаружи. Бося был другим — жёстким и ровным, как бетонная стена. Но он верил в Святослава. Он сам это сказал, когда объявлял состав: «Ветров — первый номер. Запасного нет. Если что — в раме будет стоять тренер. Но я старый и толстый, поэтому не подведите».

— Второй тайм, — сказал Бося. — Сорок пять минут. Может, больше, если добавят. Ты пропустил два. Это много. Но это не конец. Ты понял?

— Понял.

— В первом ты не угадал. Со вторым — ну, второй был добивание, тут без вариантов. Но первый — ты дёрнулся не туда. Ты перестал читать ногу. Ты начал думать.

Святослав поднял глаза. Откуда он знал? Откуда Бося мог знать про ногу?

— Я не думал.

— Думал. Я видел. Ты в начале матча играл на чутье. А потом что-то включилось в голове, и ты начал анализировать. Это ошибка. Ты не аналитик. Ты вратарь-интуит. Такие, как ты, должны играть на рефлексах. Всё, что ты знаешь, — оно уже в тебе. Не мешай ему работать.

Бося отложил маркер и подошёл ближе.

— Я знаю, что у тебя случилось. Полгода назад. Я знаю про Матвея.

В раздевалке стало тихо. Очень тихо. Игроки перестали перешёптываться. Кто-то замер со шнурком в руке.

— Я не буду тебе говорить: «Сыграй за него». Это фигня. Не надо играть за мёртвых. Надо играть за живых. За себя. За команду. За этих триста человек на трибуне, которые прилетели сюда чёрт знает откуда, чтобы на тебя смотреть. Ты понял?

— Понял.

— Тогда встань и выйди на второй тайм. И просто стой. Как ты умеешь.

Таймер на стене показывал 00:17. Святослав встал.

Второй тайм начался с пенальти.

На сорок седьмой минуте Рома Ковалёв в штрафной площади сбил испанскую семёрку. Чистый пенальти. Без вариантов. Судья свистнул и показал на точку.

Испанцы зашумели. К точке пошёл их девятый номер — капитан, высокий, мощный. Он взял мяч, поцеловал его и поставил на белую отметку.

Святослав встал в рамку.

Всё, чему его учили, всё, что он знал, — исчезло. Осталось только это: он, бьющий, мяч на точке. Одиннадцать метров. Расстояние, которое мяч пролетает за ноль целых три десятых секунды. Быстрее, чем человек может моргнуть. Быстрее, чем может подумать.

Именно это ему и нужно было. Не думать.

Он посмотрел на ногу испанца. Девятый разбегался — длинный разбег, шагов семь. На третьем шаге он чуть замедлился. На пятом — перенёс вес на опорную ногу. На шестом — его бедро развернулось под углом, который говорил: удар будет в левый угол.

Всё это заняло долю секунды.

Святослав прыгнул.

Мяч полетел в левый от него угол. Святослав уже был там. Он не гадал — он знал. Он вытянул руки, и мяч ударился в ладони. Не в перчатки — в ладони, в самую середину. Звук был такой, будто кто-то хлопнул дверью.

Стадион замолчал.

А потом взорвался. Но уже по-другому. Наши триста человек орали так, будто их было три тысячи. Испанцы молчали. Их капитан стоял на точке и смотрел на Святослава с таким выражением лица, будто увидел привидение.

Святослав прижал мяч к груди. Посмотрел на табло. 2:0. Счёт не изменился. Но что-то изменилось.

— Ветер! — заорал кто-то из полевых. — Ветер, ты красавчик!

Святослав выбил мяч в поле.

И в этот момент — на долю секунды, не больше — он услышал голос.

«Нормально, Ветер. Нормально. А теперь выноси».

Матвей.

Или просто ветер.

Святослав не стал разбираться. Он встал в рамку и приготовился к следующей атаке. Дождь продолжался. Таймер тикал.

Что-то изменилось в нём самом. Как будто внутри, под рёбрами, разжалась пружина, которая была сжата последние полгода. Он взял пенальти — не угадал, а именно взял, прочитал, почувствовал, — и теперь знал, что может.

Испанцы начали нервничать. Их комбинации стали сбивчивыми. Семёрка, который в первом тайме летал по флангу как на реактивной тяге, теперь ошибался в простых передачах. Капитан после незабитого пенальти ушёл в себя и выпал из игры. Тренер испанцев что-то кричал с бровки, размахивая руками, но его не слышали.

Наши, наоборот, завелись. Рома Ковалёв, который привёз пенальти, теперь отрабатывал за двоих: стелился в подкатах, выгрызал мячи, кричал на партнёров. Кир и Димон Секира в центре защиты встали так плотно, что испанцы не могли пройти по центру. Наши пошли вперёд.

На пятьдесят восьмой минуте забили.

Это был не красивый гол. Красивых голов в таких матчах не бывает. Штрафной с левого фланга. Подача в штрафную. Мяч заметался, ударился о чью-то спину, отскочил к Роме, и Рома протолкнул его в сетку с двух метров. Грязный, мусорный гол — из тех, которые называют «трудовыми». Но гол есть гол. 2:1.

Наши триста человек на трибуне взорвались. Кто-то запел «Россия, вперёд!» — сначала робко, потом громче, и уже весь сектор скандировал в два притопа. Испанцы затихли. Они всё ещё верили в победу, но их вера стала тише.

Святослав выдохнул. До конца второго тайма — полчаса. Полчаса — это много. Полчаса — это целая жизнь.

На шестьдесят пятой минуте испанцы снова пошли в атаку. Их тренер выпустил свежего нападающего — высокого и быстрого. Тот сразу начал напрягать защиту. Рывок, забегание, удар. На семьдесят второй минуте он пробил из-за штрафной — сильно, низом, в угол. Святослав сложился и накрыл мяч. Трибуны выдохнули.

На семьдесят пятой — ещё удар. Теперь от семёрки. Он сместился в центр и пальнул в «девятку». Святослав не дотянулся. Мяч прошёл в сантиметре от штанги.

— Собрались! — заорал Святослав, и сам удивился своему голосу. Обычно он молчал в рамке. Но сейчас что-то включилось. — Собрались, я сказал!

Защита подтянулась. Секира, который весь матч ругался себе под нос, вдруг замолчал и начал играть чисто. Кир, который в первом тайме ошибался позиционно, теперь читал каждую передачу.

На восемьдесят первой минуте наши забили второй.

Это было чудо. Или не чудо — просто футбол. Контратака. Рома подхватил мяч в центре, отдал на ход крайнему полузащитнику Глебу, тот прострелил в штрафную. Мяч попал в защитника испанцев, срикошетил и по дуге — медленно, издевательски медленно — перелетел через вратаря. Вратарь прыгнул, но не достал. Мяч упал в сетку.

2:2.

Стадион сошёл с ума. Триста человек уже не пели — они просто орали, не разбирая слов. Святослав побежал к центру поля. Он не знал, зачем. Просто побежал. Его догнал Рома, потом Кир, потом ещё кто-то. Они сцепились в кучу, мокрые, грязные, орущие.

— Ветер! — крикнул Рома. — Мы сделаем это!

— Рано, — сказал Святослав. — Ещё рано.

Но внутри у него всё дрожало. Не от страха — от чего-то другого. От надежды.

На восемьдесят пятой минуте Бося сделал последнюю замену. Больше менять некого.

— Ветров! — крикнул Бося. — Ты как?

Святослав показал большой палец. Перчатка на правой руке съехала, но он не стал поправлять. Некогда.

Испанцы пошли в последний штурм. Вся команда — в атаку, включая защитников. Они понимали: ничья их не устраивает. Им нужна победа. Только победа. Если счёт останется 2:2 — будет дополнительное время. А потом — пенальти.

Святослав не хотел пенальти. Он только что взял один, но это не значило, что он хотел ещё. Пенальти — это лотерея. А он не любил лотереи. Он любил определённость.

На восемьдесят девятой минуте испанцы заработали угловой. Вратарь испанцев побежал в штрафную Святослава. Теперь в чужой вратарской толпились все: десять испанцев, девять наших. Давка. Крики. Подача.

Мяч пошёл на ближнюю штангу. Кто-то подставил голову. Мяч полетел в угол.

Святослав прыгнул.

Время остановилось. Он висел в воздухе и смотрел, как мяч летит мимо него — чуть выше, чуть правее, — и вдруг он выбросил руку. Не ту, которой надо. Левую. Мяч ударился в перчатку и ушёл за перекладину.

Ещё один угловой.

Святослав упал на газон. Встал. Отряхнул перчатки. Посмотрел на табло.

89:43.

Бося на бровке уже не сидел. Он стоял, вцепившись в ограждение, и что-то кричал. Святослав не слышал слов. Он слышал только своё сердце.

Второй угловой подряд. Снова подача. Снова давка. Мяч заметался по штрафной. Чья-то нога. Чей-то крик. Свисток.

Судья показал на точку.

Пенальти.

Глава 8 "Дополнительное время"

Судья свистнул.

Два коротких сигнала — конец основного времени. Теперь дополнительное: два тайма по пятнадцать минут. Без перерыва, только поменяться воротами. Святослав поднялся с газона. Ноги гудели. Плечо, которым он вытащил второй пенальти, горело так, будто кто-то приложил к нему раскалённую стекольную пластину — он знал этот запах, этот жар, на заводе в литейном цеху было такое же пекло. Он поправил перчатку. Правая опять съехала. Чёртов палец.

Игроки менялись сторонами. Испанцы шли медленно, опустив головы. Они всё ещё не верили, что два пенальти подряд не зашли. Их капитан плёлся последним, и Святослав поймал его взгляд — короткий, почти испуганный. Так смотрят на человека, который только что дважды переиграл тебя в лотерее, хотя лотерея не должна была состояться.

Бося собрал команду у бровки. Он не кричал. Он говорил тихо, и от этого было страшнее.

— Пятнадцать минут. Потом ещё пятнадцать. Потом — серия пенальти. Но мы туда не пойдём. Мы решим раньше. Ветер, ты как?

Святослав кивнул. Говорить не мог. Горло пересохло. Рома Ковалёв подал ему бутылку с водой. Вода была тёплая, противная, но он выпил полбутылки залпом.

— В защите — плотнее, — продолжал Бося. — Рома, ты за семёркой персонально. Куда он — туда ты. Секира, не ругайся. Ты когда ругаешься, теряешь позицию. Кир, ты капитан. Ори на всех. Ветер пусть стоит. Он своё сделал.

Святослав хотел сказать, что он ещё ничего не сделал, но промолчал.

Первый дополнительный тайм начали с центра. Испанцы сразу пошли вперёд — у них были свежие ноги, замены работали, тренер выпустил быстрых крайков. На девяносто четвёртой минуте их семёрка снова ускорился по флангу. Рома догнал его, но сфолил — жёлтая карточка. Штрафной. Опасно. Метров двадцать пять, чуть левее центра.

Святослав выстроил стенку: четверо. Кир, Секира, Рома и крайний полузащитник Глеб. Семёрка разбежался. Удар. Мяч пошёл над стенкой, закручиваясь в дальний угол. Святослав прыгнул. Не дотянулся. Мяч прошёл в сантиметре от крестовины. За воротами испанские болельщики ахнули — им показалось, что гол. Но нет. От ворот.

— Выше! — заорал Святослав. — Стенка, выше прыгайте!

Секира выругался. Кажется, теперь он ругался на себя.

Девяносто восьмая минута. Святослав ввёл мяч от ворот — сильно, далеко, в расчёте на Рому. Рома поборолся, скинул головой Глебу. Глеб потащил по центру. Передача на край. Прострел. Испанский защитник выбил на угловой.

Угловой подал Глеб — мяч завис над штрафной. Кир выпрыгнул. Удар головой. Выше. Святослав проводил мяч взглядом и снова встал в рамку.

Сто первая минута. Испанцы атакуют. Снова семёрка. Снова прострел. Святослав на выходе, кулаками, выносит мяч в поле. Сталкивается с нападающим. Падает. Свисток. Штрафной в пользу наших.

— Вставай, Ветер! — кричит Бося.

Он встаёт. Ребро болит — кажется, нападающий заехал локтем. Но терпимо. Всегда терпимо.

Сто третья минута. Конец первого дополнительного тайма. Свисток. Меняются сторонами. Без перерыва. Сразу второй.

Второй дополнительный тайм — это уже не футбол. Это выживание. Ноги не бегут. Лёгкие горят. У всех. У испанцев тоже — их быстрые крайки уже не такие быстрые. Семёрка хромает. Капитан еле волочит ноги. Наши держатся. Бося кричит с бровки, но голос уже сорван.

Святослав стоит в рамке и считает минуты. Сто шестая. Сто девятая. Сто двенадцатая.

На сто четырнадцатой минуте испанцы создают последний момент. Угловой. Вся команда в штрафной. Давка. Мяч мечется. Кто-то бьёт. Святослав не видит — слишком много тел. Он бросается на звук. Мяч попадает ему в грудь. Он падает, накрывает его телом. Свисток.

Всё. Дополнительное время кончилось.

Святослав лежит на газоне. Дождь всё ещё висит в воздухе. Табло показывает 2:2. Впереди — серия пенальти. Самое страшное, что есть в футболе.

Глава 9 "Точка"

Они собрались в центре поля. Круг. Руки на плечи друг другу. Бося стоит в центре. Он не рисует тактику — тактики для пенальти нет. Есть только характер. И удача. И ещё что-то, чему нет названия.

— Кто будет бить? — спрашивает Бося.

Повисает тишина. Все вымотаны. У некоторых ноги сводит судорогой. Глеб сидит на газоне и растирает икры. Секира смотрит в землю. Кир молчит.

— Я, — говорит Рома Ковалёв. — Первым.

— Я вторым, — говорит Глеб.

— Я третьим, — говорит Секира. — Только не орите на меня, если промажу.

— Четвёртым — Кир, — говорит Бося. — Пятым... — он оглядывается. — Пятым пойдёт Ветров.

Святослав поднимает голову.

— Я?

— Ты. Ты вратарь. Ты умеешь бить?

— Не очень.

— Значит, надеемся, что до тебя не дойдёт. Но если дойдёт — пробьёшь. Ты сегодня дважды читал их пенальтиста. Прочитаешь и вратаря.

Святослав кивает. Внутри — пустота. Ни страха, ни волнения. Просто пустота. Как тогда, когда он сидел на кровати и смотрел в потолок с трещиной. Как тогда, когда он шёл через ночной Стекольный к дому Матвея.

Судья подзывает капитанов. Жеребьёвка: кто бьёт первым. Испанцы выигрывают. Они будут бить первыми. Это плохо. Это значит, что давление всегда будет на наших.

Серия начинается.

Первый удар — испанцы. Семёрка. Тот самый, вертлявый. Святослав стоит в рамке. Смотрит на ногу. Разбег. Опорная нога. Бедро. Удар в левый угол. Святослав прыгает. Не угадал. Мяч — в сетке. 1:0 по пенальти.

Рома Ковалёв. Он ставит мяч на точку. Отходит. Разбег. Удар. Вратарь испанцев прыгает в другой угол. Мяч — в сетке. 1:1.

Второй удар — испанцы. Капитан. Тот самый, чьи два пенальти Святослав взял в основное время. Он идёт к точке медленно. Не смотрит на Святослава. Ставит мяч. Разбег. Святослав смотрит на ногу. Удар в центр. Святослав не прыгает — он остаётся на месте. Мяч летит прямо в него. Он ловит.

Стадион ахает. Испанский капитан закрывает лицо руками.

Глеб. Молодой, быстрый, но сейчас он еле стоит на ногах. Он ставит мяч. Разбег. Удар. Выше. Мяч уходит над перекладиной. Глеб падает на колени. Счёт по пенальти — 1:1. Два удара с каждой стороны. Всё ещё равны.

Третий удар — испанцы. Новый нападающий, свежий. Бьёт сильно, в «девятку». Святослав не дотягивается. 2:1 по пенальти.

Секира. Он идёт к точке, и Святослав слышит, как он ругается себе под нос. Разбег. Удар. Вратарь прыгает. Но мяч — в сетке. Секира орёт что-то нечленораздельное и бежит обратно. 2:2.

Четвёртый удар — испанцы. Защитник. Он бьёт неуверенно, почти робко. Святослав читает его мгновенно: правый нижний. Прыгает. Берёт. Мяч в перчатках. Стадион ревёт. Наши триста человек сходят с ума.

Кир. Капитан. Он ставит мяч. Разбег. Удар. Вратарь испанцев угадывает. Мяч отбит. Кир стоит как вкопанный. Счёт 2:2. Четыре удара с каждой стороны. Всё висит на волоске.

Пятый удар — испанцы. Если забьют, а наши пятым не забьют — всё кончено. К точке идёт их вратарь. Да, вратарь. Высокий, мощный. Святослав смотрит на него и думает: «Вратарь против вратаря. Как в детстве. Как во дворе».

Испанский вратарь разбегается. Бьёт. Сильно. Низом. В левый угол. Святослав прыгает. Кончики пальцев. Мимо. Мяч в сетке. 3:2 по пенальти.

Теперь всё зависит от Святослава.

Он идёт к точке. Стадион затихает. Даже испанцы перестают петь. Тишина. Только дождь. Мелкий, оренбургский, висящий в воздухе.

Святослав ставит мяч на белую отметку. Отходит. Оборачивается. Смотрит на ворота. Там стоит испанский вратарь — высокий, руки в стороны, лицо сосредоточенное. Святослав смотрит на него и думает: «Как ты стоишь? Куда ты сейчас прыгнешь? Ты же вратарь. Ты, как и я, читаешь ногу. Но сейчас ты не читаешь. Сейчас ты угадываешь».

Он переводит взгляд на мяч. Потом на угол ворот. Потом — внутрь себя. Там, внутри, тишина. Как в пустой раздевалке «Стекольщика» после игры. Как на 7-й Линейной в час ночи. Как в самолёте над облаками, похожими на стекольную пыль.

Он разбегается.

Бьёт.

Мяч летит в левый верхний угол. Вратарь прыгает — в другой. Сетка дрожит.

3:3.

Святослав не празднует. Он просто стоит и смотрит на мяч в сетке. Потом разворачивается и идёт обратно в рамку. Ему ещё стоять. Серия продолжается.

Шестой удар. Испанцы. Полузащитник. Он нервничает. Переставляет мяч. Судья свистит. Разбег. Удар. Выше ворот. Святослав провожает мяч взглядом. Мимо.

Наши шестые — Рома идёт второй раз. Ему нельзя бить дважды, но список кончился, пришлось возвращаться по кругу. Он ставит мяч. Разбег. Удар. Вратарь испанцев тянется, но мяч проходит под ним. 4:3 по пенальти. Наши выходят вперёд.

Седьмой удар. Испанцы. Семёрка снова. Он должен забить. Иначе — всё. Разбег. Удар. Святослав прыгает. Берёт. Мяч отбит.

Всё.

Святослав падает на колени. Он не слышит свистка. Он не слышит криков. Он слышит только дождь. И тишину. И где-то очень далеко — голос.

«Нормально, Ветер. Нормально. Я же говорил — ты лучший».

Матвей.

Или просто ветер.

Команда бежит к нему. Бося бежит к нему — старый, грузный, он перепрыгивает через рекламный щит и несётся через всё поле. Триста человек на трибуне орут. Святослав лежит на газоне и смотрит в небо. Дождь падает на лицо. Он закрывает глаза.

Глава 10 "А для чего я вообще сдесь

Шесть месяцев спустя

Святослав Ветров сидел в кабинете следователя в здании полиции Стекольного. За окном был апрель. Дождь — мелкий, оренбургский — висел в воздухе. Завод гудел: два часа дня, вторая смена.

— Мы его взяли, — сказал следователь. — Убийцу Матвея.

Святослав поднял голову.

— Кто?

— Бывший игрок «Торпедо-Юниор». Тот самый нападающий, которому вы проиграли финал области. Ну, которому Матвей не дал забить. Которого после того матча не взяли в сборную.

Святослав молчал. Он помнил того нападающего. Высокий, мощный. Матвей тогда лёг под его удар, закрыл ворота телом. А потом «Торпедо» проиграло. И нападающего вычеркнули из списка кандидатов в сборную.

— Зависть, — сказал следователь. — Чёрная, глупая, бессмысленная. Он полгода вынашивал. Знал, где Матвей живёт. Знал, что после финала он будет один. Приехал. Постучал. Выстрелил.

Святослав смотрел в стену. Там висел календарь за прошлый год. На картинке — Испания. Собор Саграда Фамилия.

— Он сознался? — спросил Святослав.

— Да. Во всём. Дело закрыто.

Святослав кивнул и встал.

— Ты куда? — спросил следователь.

— На тренировку. У меня через месяц первый матч за основу «Валенсии».

Следователь улыбнулся.

— Молодец. Матвей бы гордился.

Святослав вышел на улицу. Дождь висел в воздухе. Завод гудел. Он пошёл через центр, мимо стелы с мозаикой, мимо стадиона «Стекольщик», мимо гаражей на 3-й Линейной. Он шёл и думал о Матвее. О двери, которую тот открыл. О выстреле, которого не слышал. О городе, который теперь остался позади.

В кармане у него лежал билет до Мадрида. Вылет — завтра.

Он больше не вернётся в Стекольный. Но Стекольный останется в нём навсегда.