Вершитель

Нигилист.

Ох, утро... Что же вчера было? Куда девалась Машка? — размышлял молодой программист Федор Иванович, смотря в окно и оглядывая постель. Пусто. Он еле-еле поднялся, протер глаза. Заправив аккуратно постель, расправил шторы, улыбнулся и отправился в ванную.

Проведя перед зеркалом несколько минут, любуясь собой и своей накачанной фигурой — результатом упорных тренировок в спортзале, — он нанес гель на волосы и сполоснул рот, выплюнув пасту в раковину. Затем усердно поколотил спортивную грушу, и после этой короткой, но энергичной тренировки открыл компьютер. На рабочем столе красовалась заставка с Тайлером Дёрденом. Федор улыбнулся, а Тайлер с экрана словно улыбнулся ему в ответ. Проверив рабочую почту, он поморщился.

«Проклятая работа. Новый год на носу, а нужно ехать. Хотя толку от него - все лишь конец года», — пробормотал парень противоречивую речь, открывая проект, над которым его команда трудилась несколько месяцев. В письме его вызывали в офис для обсуждения чего-то важного. Федор недоумевал. Ехать совсем не хотелось — всё уже было не раз обсуждено. Почему нельзя было решить вопрос в дискорде?

Размышляя об этом, он неожиданно заметил на столе черную книгу. На ее обложке был странный, неровный надрез на корешке, будто кто-то вскрывал ее в спешке, неаккуратно.

«Библия? Что? Как это дерьмо здесь оказалось? Видимо, Мария решила пошутить надо мной», — сердито сказал Федор.

Выйдя из дома, он швырнул книгу в мусоропровод и отправился в офис.

Выехав со двора на мерседесе, он не обратил внимания на огромную лужу у выезда — или обратил, но ему было всё равно. Машина брызгами окатила детей с ног до головы.

«Ха-ха!» — засмеялся Федор и включил музыку погромче. «Идите нахер, дети!» — прокричал он, показывая из окна средний палец.

Не подумайте, что Федор был злой. Он просто мстил за надпись на своем гараже «THE Fucken dog». Правда, он не был уверен, что это вообще были дети. Да и вообще, кто-то с его двора. Но тем не менее он не считал себя вспыльчивым и импульсивным человеком.

Где-то на перекрестке он увидел универмаг. Неожиданно раздался звонок. Это звонила Машка. В телефоне она была подписана «Моя шлющка». Федор решил не брать трубку, чтобы показать свою значимость, и, лишь усмехнувшись, выкрутил звук в машине на максимум. Доехав, он припарковал мерс. Пока он покупал дорогие сигареты и размышлял о бессмысленности бытия, в магазине произошло происшествие — воровство. Охранник поймал за руку парня. Тот выглядел не очень, и от него не очень пахло. Он пытался стащить пачку хлопьев и колбасу.

— Стойте! Вы неправильно поняли! Я собирался оплатить! — кричал парень.

— Сейчас вызовем полицию. Вот они решат, собирался ты платить или нет! — сказал качок-охранник.

— Что здесь происходит? — равнодушно спросил Федор.

— А тебе какое дело?

— Давайте я заплачу, — неожиданно выпалил Федор, глядя на бедного парня. — Не надо полиции.

— Господин! — взмолился воришка и встал на колени. — Спасибо вам! — и перекрестился. Федора от этого покосило, но он промолчал.

Когда они вышли, грязный оборванец еще раз поблагодарил Федора, стоя на коленях.

— Спасибо Богу, что он послал вас! Спасибо большое!

— Ага, Богу! — с сарказмом сказал Федор и, издеваясь над нищим, сделал в шутку жест молитвы.

— Господин, а вы тоже верите?

Федор усмехнулся. В его голове всплыла цитата, засевшая там еще со времен студенческого запоя по философии. Цитата из того самого Евангелия, что он ненавидел за его вездесущность, но которым так любил блеснуть в споре для пущего эффекта. «Бог умер, — мысленно процитировал он Ницше, — и мы убили его». А раз так, то и цитаты его — всего лишь инструмент, пустая оболочка. Можно говорить «возлюби ближнего», не чувствуя любви. Можно говорить об истине, не веря в нее. Это и была его маленькая месть — использовать священные слова как оружие цинизма.

— Конечно, верю! — с напускной серьезностью произнес он. — Хожу в церковь каждое воскресенье. Как там у Иоанна сказано? «И познаете истину, и истина сделает вас свободными». Красиво, правда? — Он сделал паузу, глядя, как в глазах бедняка вспыхивает надежда на родственную душу. — Только вот потом добавил, что иногда эта самая истина может и придушить. Свобода — опасная штука. Не каждому дано ее вынести.

Парень смотрел на него, совершенно растерянный, не понимая, шутит этот странный благодетель или говорит всерьёз. В его голове явно боролись благодарность, недоверие и лёгкий ужас.

— Это... Иисус так говорил? — неуверенно пробормотал он, как школьник, спорящий с учителем о цитате.

— Именно так, — отозвался Фёдор, и в его голосе зазвучала плоская, металлическая нота триумфа.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, растворяясь в серых сумерках, оставив сбитого с толку человека на холодном тротуаре с пачкой купюр в руке, которая теперь казалась ему то ли подарком судьбы, то ли странным проклятием.

— Господин! Стойте! А где... где я могу вас найти? — крикнул ему вдогонку парень, и в его голосе прозвучала уже не просьба, а почти что мольба — понять, осмыслить этот абсурд.

Но Фёдор его не слышал. Или сделал вид, что не слышит. Шаги его были быстрыми и ровными. Внутри же царила знакомая, кислая пустота — послевкусие от жеста, который должен был возвысить, а лишь ещё раз доказал, что даже милосердие в его исполнении превращается в циничный спектакль, где он единственный и зритель, и актёр.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Доехав до офиса, он встретил своих коллег. Те уже пребывали в праздничном настроении. Самый старший из них по званию — сеньор Олег — был облачён в костюм Деда Мороза. Из-под праздничной шапки он раздавал «подарки»: кому-то — бутылку шампанского, кому-то — установку для самогонного аппарата, а тощему пареньку Евгению напротив, сгорбленному над монитором, вручил нарядный конверт с заданием «немедленно доделать рефакторинг модуля B-47 в проекте “Дед Мороз”».

Фёдор, войдя, стукнулся лбом со своим «братаном» Евгением, после чего они прошли в переговорную.

— Так и что там, Олежа? Зачем в офис звал? — зевнул Фёдор, устало опускаясь в кресло.

В центре стола стояла маленькая искрящаяся ёлка. Он уставился на неё с холодным, почти физическим отвращением, будто она была воплощением всего бессмысленного в этом мире.

— На тебя жалуются коллеги, Фёдор.

— Так это не собрание? — Фёдор медленно пришёл в себя, оглядев почти пустую комнату. — А, вот почему, кроме нас, никто не явился. Слушай, а тебя не бесит эта ёлка?

— Что? — Олег снял белоснежную бороду, и его лицо стало серьёзным. — Мы сейчас говорим о тебе!

— Ты посмотри на неё, — Фёдор сделал широкий жест в сторону дерева, его голос приобрёл язвительные, почти лекторские нотки. — Вот она, вся эта мишура коллективного бессознательного. Ритуалы, лишённые смысла. Зачем нас заставляют праздновать сегодня? Это же просто очередной оборот планеты вокруг звезды. Банальная астрономическая цикличность, возведённая в культ. Разве это не высшая форма абсурда, как говаривал Камю?

— Федя, ты что, до сих пор не слез со своей философской кафедры? — Олег провёл рукой по лицу. — Хватит нести чушь. Если ты не прекратишь приставать к сотрудницам на испытательном сроке, мне придётся с тобой проститься.

— Я не виноват, что они сами ко мне лезут. Видимо, харизма — это моё проклятие, — Фёдор с насмешливой грустью развёл руками, одновременно доставая из кармана вейп. — К тому же, разве не Сократ говорил, что «желание — это страдание»? Я всего лишь помогаю им познать эту истину.

— А почему ты заставляешь новичков перерабатывать? Евгений, например, уже вторую неделю на дошираке сидит.

— Но они же новички, Олег. Пусть познают суровую диалектику труда. И хватит уже корчить из себя злого босса. Я понял. Наш проект без меня развалится, как карточный домик. Стоит ли рубить сук, на котором сидишь? Лучше подумай, прежде чем что-то говорить.

Олег молча смотрел на него, смесь раздражения и усталости в глазах.

— Ладно, — наконец выдохнул сеньор. — Погорячился. Признай, что это твой последний косяк. Сегодня как-никак Новый год.

— Клянусь бородой этого сказочного персонажа! — торжественно произнёс Фёдор, выпуская облако пара. Дым заклубился вокруг гирлянды, создавая сюрреалистичную картину. — Ладно, Олег, ты свободен. А мне надо… подумать. В благородном одиночестве.

— Хорошо, — без особой веры сказал «Дед Мороз», снова надевая бороду, и направился к выходу.

Дверь закрылась. В тишине переговорной Фёдор несколько секунд смотрел на мерцающие огоньки. — Символ консюмеризма и навязанной радости, — пробормотал он с ледяным сарказмом. — «Вещь в себе», которую пора вернуть в ничто.

Одним резким движением он взял ёлку и, подойдя к окну, распахнул створку. Морозный воздух ворвался в комнату. — Лети к своей тотальности, — произнёс он и выпустил её из рук.

Маленькая искрящаяся ёлка на мгновение повисела в воздухе, а затем стремительно исчезла в серой зимней дымке, оставив за собой лишь тишину и запах хвои, смешанный с паром от вейпа. Фёдор закрыл окно, вновь погрузившись в простор пустой переговорки. Теперь только он, его мысли и холодный свет монитора, отражавшийся в стекле.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Фёдор сделал несколько подходов на штанге в спортзале на нижнем этаже офиса, словно Новый год был просто статистической погрешностью в календаре. В тишине, нарушаемой лишь звоном железа, его телефон снова настойчиво завибрировал. Мария.

Вытерев пот с лица полотенцем, он всё же решил ответить. Его пальцы быстро пробежали по экрану, набирая текст с холодной, почти бюрократической чёткостью:

«Мария, к сожалению, наши ожидания относительно скорости вашей интеграции не оправдались. Испытательный срок — это улица с двусторонним движением, и ваш вектор, увы, не совпал с корпоративной траекторией. Решено не затягивать процесс адаптации. С наступающим.»

— Что?! — прогремел почти мгновенный голосовой ответ, полный ярости и слёз. — Урод! Я беременна! А ты хочешь просто избавиться от меня!

Фёдор, не меняя выражения лица, блокировал номер. Жест был отработан, как жим лёжа. Он подошёл к зеркалу, критически оглядывая своё отражение. Мускулы играли под кожей, каждый рельеф был результатом тотального контроля. — Боже, какая же жирная прослойка, — с искренним отвращением произнёс он, поглаживая пресс. — Деградация. Надо ещё пару подходов. «Тело — это не храм, а мастерская, которую надо постоянно ремонтировать, желательно — чужими руками», — вспомнилась ему чья-то цитата. Или он её только что придумал?

После финального подхода ладонь неожиданно зачесалась. Не просто зачесалась — она горела, будто под кожу втерли ментоловый пластырь. Он разглядел её при свете люминесцентных ламп. На коже чётко проступил странный, едва заметный рисунок, напоминающий стилизованный крест или схему микросхемы. — Вот это я, видимо, перезанимался, — процедил он сквозь зубы, но в голосе впервые прозвучала трещинка.

Телефон на кресле вновь вспыхнул уведомлением. Неизвестный номер. «Скоро ты станешь воплощением того, что тебе отвратительно.»

— Хорошая попытка, Машка. Поэтично, — фыркнул Фёдор, но смех получился сухим. Он швырнул телефон обратно на кожу сиденья своего «Мерседеса».

Достав из бардачка маленькую серебряную коробочку с «секретными материалами для повышения когнитивной эффективности», он резко вдохнул. Мир на секунду стал чётким и безразличным. Он завёл машину. Рёв двигателя заглушил тихий шум в ушах.

Ладонь пылала. Рисунок теперь казался объёмным, пульсирующим. — И как, интересно, так получилось, что я стал таким? — спросил он у своего отражения в зеркале заднего вида, и в его сарказме вдруг послышалась незнакомая нота — не превосходства, а вопрошания. — «Человек есть то, что он преодолевает»… Что ж, похоже, я преодолел всё, кроме себя.

Голова закружилась с незнакомой, стремительной силой. В глазах поплыли зелёные и фиолетовые круги. Он сделал ещё один резкий, спазматический вдох, пытаясь вернуть контроль, но пальцы сами разжались. «Мерседес», словно не управляемый никем, плавно и неумолимо съехал с ночной дороги, разрезая тонкий лёд и погружаясь в чёрную, ледяную воду. Последнее, что видел Фёдор, — это отражение своего идеального лица в тонущем зеркале, искажающееся в потоках пузырей. Ладонь горела, как клеймо.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Когда Фёдор очнулся, то увидел перед собой знакомое лицо, но в совершенно незнакомом антураже. Олег, его начальник (в кавычках, в квадратных скобках и с восклицательным знаком в душе), стоял в монашеском одеянии. В одной руке он держал потрёпанную Библию, другой — совершал крестное знамение над Фёдором.

— Олежа? — прохрипел программист, ощущая во рту привкус тины и дешёвого кофе. — Что это на тебе? Ты что, на корпоратив не успел переодеться? Или это новый дресс-код — «аскетичный Agile»?

— Ты о чём, брат? — спросил Олег с искренним беспокойством.

— Как о чём? На тебе ряса! Эта… как её… сутана либертарианства? Нелепый наряд.

В этот момент Фёдор огляделся и с ледяным ужасом обнаружил на себе такую же грубую ткань. — Слава Господу, что ты жив! — воскликнул Олег. — Как ты прыгнул в ледяную воду, мы все перепугались. Идём, отогреемся в церкви.

— Какую ещё церковь? — Фёдор попытался отползти. — Убери от меня свои руки, прокажённый! «Не прикасайся ко Мне», если угодно! (Что за бред я несу? — мелькнуло в ошарашенном сознании.)

— У тебя шок, — мягко, но настойчиво сказал Олег. — Но Господь, видно, решил дать тебе второй шанс. Он протянул ту самую Библию, которую Фёдор когда-то швырнул в урну. Чёрный переплёт, рваный надрез на корешке.

— Ты… прав, — неожиданно для себя выдохнул Фёдор, чувствуя, как чужая покорность обволакивает его волю. — Я что-то сам не свой.

— Идём, брат.

По пути к покосившейся церквушке Фёдор заметил, что клеймо на ладони перестало гореть. Возможно, что-то изменилось. А может, так всегда и было, и весь тот блеск и цинизм — лишь мираж?

У входа их встретила бледная, белобрысая девушка. Мария. — Фёдор! Я так волновалась! Ты же убежал прямо во время вечерней службы! — её голос дрожал.

— Всем велено прощать, Мария, — произнёс он ровным, чужим голосом. — «Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный». Моя слабость была в гордыне. Я был шокирован, что ты не знаешь Псалтырь наизусть. (Что происходит? Почему я изрыгаю эту чепуху? — панически вопила в нём остаточная частица нигилиста.)

— Прости меня, грешницу! — склонила голову Мария.

— Ты — мать моих детей, — сказал Фёдор, автоматически крестясь. — «Не судите, да не судимы будете». Аминь. А теперь давайте встанем вместе и помолимся за наше чадо. За этот новый, «зримый и незримый», год.

Одной рукой он обнял Марию, ощутив под грубой тканью её платья округлившийся живот. Другой — привлёк к себе Олега. В тихом сумраке церкви прихожане ставили свечи у лика Богородицы, шепча слова покаяния.

«Что происходит? Я не могу… Спасите! — последний раз отчаянно крикнуло в нём прежнее “я”. — Ведь “человек есть существо, которое должно быть преодолено”… — успела мелькнуть в мозгу вырванная из контекста строчка Шопенгауэра, прежде чем её поглотила тихая, всеобъемлющая молитва.

На следующий день Фёдор пешком отправился в универмаг (денег у верующих, как известно не водилось). Там, у того самого прилавка, он снова увидел того самого парня. Тот, как ни в чём не бывало, тянул руку к кошельку пожилой женщины.

Праведный гнев, острый и жгучий, вспыхнул в груди Фёдора. Он шагнул вперёд. — Брат! Опять за своё? — его голос прозвучал громко и сурово. Он выхватил из-за пояса Библию и, потрясая ею, начал читать: «Не укради!..»

Парень вздрогнул и обернулся. Его взгляд упал не на Фёдора, а на книгу в его руках. Что-то дрогнуло в его лице, пробудилось из глубин памяти. — Откуда она у тебя? — выпалил он, голос сдавленный.

— О чём ты, чадо? — Этот надрыв… на корешке. Ты её украл у меня! Я её… я её потерял тогда! — Я не крал! Мне её… — начал Фёдор, но было поздно.

В глазах парня вспыхнула ярость животного, загнанного в угол. Мелькнуло лезвие. Острая, жгучая боль распорола Фёдору живот. «…ибо возмездие за грех — смерть», — абсурдно пронеслось в голове, прежде чем сознание поплыло.

Батюшка рухнул на грязный пол, захлёбываясь кровью. Продавец закричал, моля о помощи, в панике созывая «врачей», но в ушах у Фёдора уже стоял лишь нарастающий, окончательный звон. Последнее, что он увидел, — испуганное лицо вора, зажавшего в потной ладони его, Фёдорову, Библию с рваным шрамом на корешке.

Художник

Наташа Фарисеевна была, вне всяких сомнений, художницей высокого класса. С младых ногтей её тонкие пальчики выводили то возвышенные портреты, то трепетные пейзажи. Особенно она боготворила масляные краски — густые, пахнущие творчеством и страданием. Наташа свято верила, что только истинный творец, познавший муку, имеет право создать нечто стоящее, проливая на холст не просто краску, а частицы своей истерзанной души.

Заказов у неё, само собой, было множество: она сотрудничала с несколькими крупными сайтами, где её работы ценили по достоинству. По крайней мере она создавала вид, что у неё были эти заказы... А ещё, в порыве подлинной, некоммерческой духовности, Наташа периодически выходила на набережную «рисовать для души». Люди, разумеется, замечали изящную фигурку с мольбертом и, очарованные, просили запечатлеть и их. Наташа, конечно же, не могла отказать — она ведь была народной художницей в душе, что не мешало ей тут же выкладывать эти «душевные» этюды в соцсети, где у неё по ее словам было множество подписчиков, обожавших утончённый взгляд на мир.

Где-то на лазурном пляже Наташа в изысканной панамке, её тонкие, почти бесплотные ручки выводили очередной пейзаж моря. Сделав несколько безупречных кадров для инстаграма — с правильным ракурсом, захватывающим и палитру, и её задумчивый профиль, — она отправилась в любимое кафе.

— Мне, пожалуйста, капучино с шоколадной посыпкой! — сказала Наташа, снимая очки специально для того, чтобы сделать драматический жест. На ней был нарядный жёлтый шарфик, добавлявший образу солнечной творческой лёгкости.

— Наташа! А мы тебя ждали! — воскликнул администратор Алексей. — Ты сегодня прелестно выглядишь! Как твои картины?

— Всё хорошо, спасибо! — ответила она сладким певучим голосом, делая вид, что смущена комплиментом. — Продажи, слава богу, растут. Подписчики вдохновляются… понимают, что такое настоящее искусство. Алексей, у тебя, как всегда, божественный кофе!

Она говорила это, мысленно уже представляя, как выложит в сторис эту самую чашку с хештегом #уютноегнездышкотворца.

— Спасибо, — улыбнулся Алексей. - Дай Бог тебе новых и светлых картин!

И тут случилось нечто, что подлинной творческой личности видеть было никак не положено. За соседним столиком клиент в кепке что-то оживлённо говорил, держа в руках здоровенный планшет. И после его слов на экране расцвела дивная картина — морской пейзаж. Сочные цвета, идеальные волны, атмосферный закат. По техническому качеству — сравнимая с тем, что писала сама Наташа. Но создано это было за минуты. Без боли. Без страданий. Без масляной ауры гения.

Всё её изящное, выстроенное для публики естество содрогнулось. Лицемерная маска утончённости сползла, обнажив чистую, незамутнённую профессиональную ненависть. Бездумная машина посмела вторгнуться в её священную область творчества!

Следующие секунды были стремительны и ужасны. Не помышляя более о светском образе, Наташа схватила свою чашку с капучино и с изяществом, достойным иного применения, вылила содержимое на планшет и колени несчастного владельца.

— Вы что, сумасшедшая?! — закричал мужчина, вскакивая и отряхивая с колен остатки капучино.

— Вы знаете, кто я? — продолжила гнуть линию девушка, поправив очки, чтобы он точно разглядел величие в её глазах.

— Кто?!

— Я создаю этот мир! — она театрально обвела рукой пространство, будто речь шла как минимум о Сикстинской капелле, а не о кофейне с венскими стульями. — А вы, — тут она брезгливо кивнула на планшет, — уничтожаете искусство! Творчество! Душу!

— Простите...

Наташа же, уже чувствуя на себе шокированные взгляды всего кофе (и мысленно подсчитывая, сколько просмотров соберет этот перформанс), отбросила прядь волос с лица, на котором теперь читалось неподдельное праведное возмущение. Прядь упала ровно так, как она репетировала перед зеркалом дома, — драматично и с претензией на вечность.

— Извинения не принимаются, — произнесла она ледяным тоном, в котором звенела вся её накопленная за годы творческих мук надменность. — Убийца!

И, поправив свой нарядный жёлтый шарфик — символ её непорочного художественного мира, — она гордо направилась к выходу, мысленно уже сочиняя пост о вандализме цифровой эпохи и своей одинокой борьбе с ним.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Не подумайте, Наташа не была злой на мир, тем более на технологический прогресс. Просто она злилась, что так небрежно используют искусство люди, ничего в этом не смыслящие. Наташа очень любила рисование с самого детства. Поэтому её можно было понять, когда какой-то ханжа использовал ИИ без надобности, создавая красивые картинки.

Девушка вернулась к себе в мастерскую и начала спускать пар на холсте, рисуя в виде клякс того мужчину, покусившегося на её великое искусство.

К ней пришла клиентка, прервав идиллию уничтожения. Та была частым посетителем Наташи и часто просила её рисовать арт-объекты и фасады для города.

— А где ваши работники? — мило спросила старушка.

— Пришлось уволить, — сухо ответила Наташа. Хотя совсем недавно наша художница заявляла иные вещи.

— Понимаю, да, времена сейчас тяжёлые, Наташ. ИИ теснит всех на рынке.

—Думаю, готово, — сказала художница, выведя последний штрих дома и красивого современного парка.

— А может, вы к нам устроитесь? — вдруг спросила старушка. — Я могу порекомендовать вашу кандидатуру.

— К вам?

— А почему бы и нет? Вы профессионалка, давно в этой сфере. Нам такие люди нужны.

— Я люблю свободу! А свобода не продаётся! — сказала Наташа и топнула грозно ножкой.

— Наталья, ну вы подумайте всё же! За нами будущее! А будете тут сидеть — окажетесь на мостовой! — мило проговорила старушка.

— На мостовой? Вы мне угрожаете?

— Предупреждаю, Наташ, — сказала старушка и покосила свой взгляд на один из фасадов художницы.

Это был красивый домик в виде китайского дракона. Предполагалось, что голова будет выдвижным лифтом, а всё остальное — небольшие квартиры на хвосте и крыльях чудища. Квартиры должны были быть оборудованы исключительно в старом стиле:

Внутри главного зала — минимум мебели, но каждая вещь на своём месте. В центре стены стоял длинный стол, перед ним — квадратный стол и два кресла по бокам (для главы семьи и гостей). На стене обязательно висели свитки с каллиграфией или картины, а перед ними — длинная полка для благовоний и керамики. В жилых комнатах вдоль стен тянулись широкие каны — кирпичные лежанки, которые зимой подогревались снизу. На них стелили войлок или циновки, ставили низенькие столики. Спали тоже на канах. Свет в комнаты проникал через затянутые рисовой бумагой окна — внутри всегда был мягкий, приглушённый свет. Вся мебель была тёмного дерева, с простыми линиями, но с искусной резьбой. Полы чаще всего были земляными или каменными, иногда их покрывали циновками. Никакой пестроты — только дерево, камень, бумага и естественные цвета. И никакого электричества. Всё максимально в эпохе Цин!

Но главная задумка была даже не в этом. Помимо выдвижного лифта имелся ещё один секрет. Вся конструкция могла по задумке опускаться под землю на несколько метров и заменяться другой конструкцией, если эта надоест. Например, выезжает многоэтажка, а старая уходит на несколько метров вниз. Наташа заботилась о комфорте жильцов, поэтому думала наперёд: если жильцам не понравится дом, им будет предоставлен в ту же секунду другой на том же самом месте. И таких вариаций могло быть до сотни. Все дома, выезжающие из-под земли, были сделаны из специального лёгкого наноматериала (пластика) и крепились штырями к основной платформе.

Милую старушку очень интересовало, как это Наташа смогла до такого додуматься. Она хотела купить её технологии, но та отказывалась продавать.

— Вы куда смотрите? — настороженно спросила Наташа, заметив заинтересованный взгляд гостьи.

— Да вот, Наташа, засмотрелась на эту странную картину, — старушка указала на портрет человека. Над его головой сиял нимб, длинная борода спадала на грудь. Он сидел посреди пустыни, погружённый в глубокие думы, а неподалёку виднелась тень с рожками.

— Это «Иисус в пустыне». Моё переосмысление, — нервно проговорила Наташа. — Заказчик не забрал, вот теперь пылится.

— Понятно. Очень нравится. У вас талант, — мягко сказала старушка, но в глазах её мелькнуло что-то странное. — Но мы-то знаем, Наташа, чем закончилась эта история? До свидания!

— И вам, Надежда Петровна.

Дверь закрылась. Наташа проводила гостью взглядом, потом подошла к столу и открыла почту. Там лежали неоплаченные счета и штрафы за неуплату аренды мастерской.

Девушка медленно опустилась на стул, скривила лицо в попытке улыбнуться, закрыла лицо руками, а потом поникла и разрыдалась.

— Что мне делать? — в пустоту проговорила Наташа.

— Бог с тобой! — произнёс кто-то за спиной.

Художница резко обернулась — никого.

— Я схожу с ума! — прошептала девушка, глядя на пророка с нимбом. От греха подальше она убрала картину в дальний угол мастерской. Но в ушах всё ещё звучал этот голос. Слишком реальный, чтобы быть игрой воображения.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

-— Опять вы?! — возмутилась Наташа, увидев того же самого мужчину, а вернее — его планшет, способный в одно мгновение порождать эти сомнительные художества.

— Я бы хотел попросить прощения! Вы всё неправильно поняли.

— Неправильно поняла?! Алексей, почему у вас в кофе снова сумасшедшие?

— Да погодите же! Меня заинтересовали ваши работы! Ваша экспрессия! Вы достойны быть замечены этим миром!

Сегодня он выглядел иначе.

Странный квадратный крестик на груди — то ли христианский, то ли монитор. Короткая бородка, мантия с надписью «Бог» и злополучная кепка набок.

— Миром? — переспросила девушка. — Тем, где вы в мантии «Бог» ходите по кофейням?

— О да! Это вы точно подметили, Наташа! — улыбнулся мужчина.

— Откуда вы знаете моё имя? Следите за мной?

— Ну что вы! Я слежу за вашими работами в инсте. Нашей организации пригодятся ваши способности!

— Организации? — Наташа отступила. — Вы из секты? Одеты странно. Несёте чушь про организацию. Это не вы случайно заказали «Иисуса в пустыне» год назад?

— Нет, что вы, — засмеялся мужчина.

— Тогда зачем я вам нужна? Отвалите уже!

— Наташа! Я бы хотел, чтобы вы нарисовали картину для моей дочери. Она... — тут он тяжело сглотнул, — умирает.

Мужчина достал планшет и показал фотографию маленькой девочки. Она лежала на больничной койке.

— Дочери? — художница немного смягчилась. — Хорошо. Я помогу вам. Что нужно нарисовать?

— У меня необычное предложение. Я хочу, чтобы вы нарисовали портрет моей дочери!

— Ну и что здесь необычного?

— Но есть нюанс, Наташа. Нужно нарисовать его в цифровом формате.

— Я таким не занимаюсь, — резко ответила Наташа.

— Ну погодите! Вы меня опять не поняли! Вы нарисуете мою умирающую Дашу на холсте. А нам всего лишь придётся потом оцифровать портрет в высоком разрешении.

— Вы хотите...

— Мы сделаем из неё несколько хороших копий! Штук сто. Дадим им цифровой сертификат подлинности на настоящий портрет. А потом устроим торги, — почти шепотом и весело сказал мужчина.

— Вы хотите торговать цифровой копией умирающей дочери? Вы в своём уме? Я отказываюсь!

— Но почему вы так рьяно всё воспринимаете! Наше NFT вырастет в цене! Даша будет счастлива. И вы прославитесь!

— Я не...

— Подумайте денёк, прежде чем дать окончательный ответ. Вот мой номер, — сказал мужчина и протянул визитку.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Наташа сидела и седела на стуле в своей мастерской. Она явно размышляла над предложением, но переступить через себя не могла. Медленно прошлась по мастерской. Её любимые картины — природа и натюрморты — смотрели на неё с немым согласием. А величественные фасады в азиатском стиле выражали не только несогласие, но и настоящий испуг.

— Свобода не продаётся. Свобода не продаётся! — повторяла она как мантру эту фразу. — Я художница! Я мессия! Я должна творить и открывать людям глаза на этот мир! — неожиданно проговорила она. — Но свобода? Как же она?

Неожиданно в инстаграме от неё отписался очередной подписчик и оставил сообщение: «Твои жалкие попытки оригинальности увенчались провалом. Скоро ты станешь тем, кого ты ненавидишь!»

Девушку это очень задело. У неё их было много. (Целых 7 штук.) Но почему сегодня данная отписка ее сильно зацепила.

«Что это значит?» — прошептала Наташа.

Она поглядела в потолок, а потом подошла к столику, погладила его. Погладила ласково кисти и карандаши — и покинула помещение. В мастерской стало темно. Только одно место было ярко освещено — там, где стоял ОН. Будто символично напоминая, что возможно не все становятся мессиями через испытания.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

На улице уже наступила осень. Срывались дожди. Наташа была легко одета, но заболеть не боялась. Да и кого волнует простуда, когда внутри всё давно промерзло? Она вышла на набережную. Дождь уже начал хлестать по лицу, заливать глаза. Девушка вспоминала те теплые деньки, когда совсем недавно выводила эскизы людей любимыми масляными красками. Она почему-то улыбнулась и вытерла глаз — то ли дождь, то ли слеза.

— Искусство умирает, — сказала она тихо, почти шепотом. — Но не в мою смену, твою мать.

Наташа неожиданно достала откуда-то кисти и небольшую доску, оторванную от старой скамейки. Намочила их в луже и стала рисовать естественными красками природы, что попадались под руку: грязь, песок, слёзы. По итогу девушка нарисовала что-то смутное, почти невнятное. Оно расплывалось по доске, отказывалось держать форму. Но сквозь грязь проступало лицо. Это было похоже на человека. Он вроде плакал, а вроде и улыбался от счастья. На голове — бантик. Нечто, похожее на девочку.

Отведя взгляд в сторону, Наташа увидела возле себя людей. Тот самый незнакомец с планшетом и его дочка Даша. Девочка сидела в кресле-каталке и тяжело кашляла — надрывно, насквозь, будто пыталась выплюнуть свои лёгкие куда подальше. Но при этом — радостно. Очевидно, решила совместить приятное с полезным: и лёгкие наружу, и настроение поднять.

Сделав еще пару штрихов ,Наташа моргнула. Картина маслом: смертельно больной ребёнок, сияющий, как именинник, рядом папаша в мантии «Бог» и с квадратным крестиком-монитором на груди. Прямо семейный портрет на обложку журнала «Счастливая жизнь вопреки всему».

— Мило, — прошептала Наташа. — Прямо идиллия. Леонардо отдыхает, некоторый из черепашек ниндзя.

Вдруг художница отшатнулась назад, и произошло ещё кое-что, нечто пугающее. Её рука засветилась алым сиянием. Ладонь пылала жаром — настоящим, живым огнём, который почему-то не жёг кожу.

— И когда они тут оказались? — выдохнула она, глядя на свою светящуюся руку. — Я не продаю... Я ничего не продаю.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Наташа наблюдала, как её NFT растёт в цене. Она назвала его в честь девочки — «DeathGirl». Стартовая цена после листинга — 90 эфиров. Сумма, от которой у нормальных людей едет крыша. Щедрое предложение? Возможно. Люди оценили искусство девушки так, как она сама себя никогда не оценивала.

Она спасла мастерскую. Спасла? Или просто оттянула неизбежное?

Теперь с Наташей снимали блоги. Популярность набирала обороты, разгонялась, как поезд, летящий под откос. Улыбки в камеру, интервью, восторженные комментарии. Все хотели кусочек той самой художницы, что продала умирающую девочку. Звучало мерзко, если думать об этом вслух. Но Наташа старалась не думать.

— Алексей, мне как обычно! — однажды зашла Наташа в свою любимую кофейню, поправив дорогое пальто, которое раньше не могла себе позволить.

Администратор посмотрел на неё косо. Смотрел слишком долго. Слишком тяжело. В этом взгляде не было прежней теплоты — только холодное стекло.

— Алексея больше нет, — ответил он сухо. — Уволился. Сказал, что не хочет работать в одном районе с теми, кто торгует смертью.

В кофейне стало тихо. Наташа почувствовала, как пальцы, сжимающие кошелёк, начали неметь. За соседним столиком кто-то шептался и косился в её сторону. Телефон в кармане завибрировал — очередной запрос на интервью. На этот раз возле её мастерской. Журналисты хотели снять полноценное документальное кино.

Когда художница современности прибыла на встречу, там она увидела и журналистов, и фанатов с табличками её NFT.

— Наташа, то что ты делаешь, это круто! — кричали они.

Также у мастерской стояла Надежда Петровна. Она была так счастлива за Наташу, что сама приехала на лимузине поздравить её с таким успехом.

— Надежда Петровна? Что вы здесь забыли? — воскликнула девушка.

— Я так счастлива, Наташ, что ты выбрала правильную сторону, — проговорила старушка и расплакалась.

— Ну что вы? Я же вроде всегда была на правильной стороне? — не поняла девушка.

Наташа провела всех внутрь. В мастерской во всю работала команда Наташи. Они трудились не покладая рук и нервов. Одни рисовали на холсте эскизы уже следующего заказа, другие молились. На этот раз поступил не менее интересный заказ, точнее заказы. Нужно было нарисовать насильников, убийц, весельников — и каждому присвоить свой номер, как в тюрьме, так и в NFT. Такие нынче художества нужны миру, но явно не благоразумие.

Когда работы дорисовывались, неизвестные в мантиях с надписями «БОГ» поднимали свои мониторные «крестики» и начинали их отпевать. После картины оцифровывались.

— О великий компутер, пресвятой код чата джипити! Спаси и сохрани нас. Монитор!

— Монитор! — проговорила Наташа и перекрестилась.

— Наташа, вы такая умная! Мы хотим снять с вами фильм! — кричали журналисты.

Надежда Петровна гордо стояла и словно умилялась. Её больше не интересовали ни фасады Наташи, ни её технологии, ни то, как она до такого додумалась. Ведь враг уже был повержен...

— Наташа! Наташа! Наташа! — скандировали фанаты.

Девушка плакала от счастья. Хотя где-то в глубине души ещё что-то проскальзывало — что она делает что-то не так.

Неожиданно мастерская загорелась. Источником возгорания оказалась картина Христа. Пламя моментально охватило всё помещение. Горело всё и все. Никто не смог уйти от кары современного искусства.

Когда полиция стала разбирать обломки, от мастерской ничего не осталось. Кроме картины «Иисус в пустыне». На ней не было даже царапины.

Самогонщик

Илья Николаевич, мужчина 47 лет, холост, обитает в селе Куролесово. Полгода назад он получил травму ноги на заводе и теперь вынужден передвигаться с тростью. Так велел лечащий врач, а Илья, как дисциплинированный пациент, использует опору не только по назначению, но и для придания походке большей стремительности.

Раньше он был здоровым мужиком, полным идей. Но в последнее время, как это часто бывает у гениев, не признанных на родине, ему почему-то не везло.

Сидя за столиком и заваривая чай в термос, он испытывал эстетический экстаз. Илья страстно любил этот напиток — ядрёный, «забористый» чефир. Его мать, пожилая пенсионерка, уже ничего не понимающая в этом бренном мире, проживала с ним в одной избе. Длинные, тронутые сединой волосы Ильи живописно развевались на сквозняке от окна, придавая ему сходство то ли с лесным шаманом, то ли с опальным рок-музыкантом.

Завинтив крышку термоса, он собрался на подработку, но его остановила мать.

— Сынок, ты куда? — спросила она с привычной тревогой.

— Мама, ничего не покупай! И так пенсия маленькая. Экономим! — он поцеловал её в лоб, проявив редкую для сурового мужика нежность.

— Сынок, тут приходили странные люди. Когда тебя не было…

Илья строго облокотился на трость, принимаю позу человека, готового к любым невзгодам.

— Странные люди?

— Да. Спрашивали, когда ты вернёшь им деньги. Один был такой… светлый, что ли. Глаза добрые. А говорил строго.

— Не бери в голову, ма. Мошенников нынче хватает. Ты главное дверь без надобности никому не открывай и деньги не трать!

— А покушать взять? — робко поинтересовалась мать.

Илья лишь усмехнулся и быстро собрал портфель. Положил туда самое важное — термос.

Он вышел на улицу и направился к электричке. Илья, хоть и был калекой, но ловкости не утратил: юрким зайцем прошмыгнул мимо турникетов. Один из контролёров попытался проверить его билет, на что Илья расхохотался ему в лицо и, припадая на трость с неожиданной грацией, ринулся в другой вагон. Контролёр побежал за ним.

— Стой, ворюга! — неслось вслед, но догнать Илью было так же сложно, как остановить степной пожар. Словно молния, он проскочил мимо тамбуров и, подобно пауку, пролез сквозь плотные ряды пассажиров, столпившихся в проходе. В принципе, именно так и проходили его регулярные поездки в город.

Наш суровый мужик грозно вышел из поезда и зашагал (с характерным постукиванием трости) к складу. Там он последние несколько месяцев трудился самозанятым, выполняя различные виды работ: то бочки перенести, то что-то накачать. Травма и трость постоянно мешали, но Илья не унывал, ведь уныние — грех, а он был человеком если не праведным, то хотя бы идейным.

Также на производстве они занимались сортировкой табака. Это, кстати, была одна из основных обязанностей Ильи: высушивать, перебирать, вытаскивать палочки. Занятие было так себе, но деньги платили ровно, всегда после работы, что неизменно радовало нашего Илью.

Что ещё любил главный герой, так это покурить. И это была одна из главных причин, почему он до сих пор ходил на этот грёбаный склад. Он сворачивал из бумаги трубочку, щедро насыпал табачку (со склада, халявного, что добавляло процессу особого шарма) и начинал пыхтеть. Это был для него рай. Или, возможно, то самое «почти рай», о котором поётся в песнях. Ведь наяву грёзы грели его иначе: он мечтал создать самогонный бизнес в деревне, но почему-то никто не хотел покупать у него этот стратегический продукт. Спрос на чистый спирт в родном селе, как ни странно, отсутствовал напрочь.

Саня, молодой парнишка, младший сотрудник по цеху, работавший уже очень давно в этой индустрии (и успевший проникнуться уважением к старшему товарищу), ходивший постоянно в чёрном свитере, часто был на побегушках у Ильи.

— Саня, завари мне чаю! — прокричал барским, немного томным голосом Илья, живописно облокотившись на трость и принимая позу плантатора на веранде.

— Сию минуту, ваше сиятельство! — подобострастно проговорил накачанный Александр и, схватив заветный термос, бросился на кухню.

Почему Александр прислуживал Илье? Это была длинная и манипулятивная предыстория, поэтому оставим её как-нибудь на потом.

Илья с чувством глубокого удовлетворения поджёг самокрутку, выпустил колечко дыма и, щёлкнув на телефоне, включил заветное: «Перемен требуют наши сердца!» Ветер из окна снова взлохматил его седые волосы, придав моменту трагическую пафосность. Жизнь, полная идей и невезения, продолжалась.

— Леший! Почему опять Сашу загрузил? И сам не работаешь? — возмутился начальник цеха товарищ Рабовладельцев. Редкое имя, обязывающее к подвигу.

Рядом с начальником скромно мялся Саша с термосом. Видимо, опять грел чай, вместо того чтобы греться на работе.

— А-а-а, Саня! А я тебя заждался! — непробиваемо-бодрым тоном проговорил Илья. — Ну тогда наливай. — И он откуда-то из недр кармана извлек чашку. Саша с покорностью древнего раба стал разливать чай.

— Товарищ Рабовладельцев, а вы будете? — с абсолютно серьёзным лицом спросил Илья.

— Илья! Работайте! — сморщившись, как от лимона, процедил начальник и удалился в неизвестном направлении, вероятно, грезить о новом порше.

— Эх, Саня. Если бы тут платили больше, может, навечно бы и остался, — мечтательно протянул Леший.

— Может, попросите прибавки, ваше сиятельство? — с лёгкой ехидцей поинтересовался Саша.

— Да какая прибавка. Он на свой порше только тратится… о чём ты? Вот если бы бизнес замутить… — Илья задумался так глубоко, что в динамике смартфона продолжала играть какая-то безысходная музыка. Видимо, сам телефон чувствовал всю драматичность момента.

Пока Саня ненадолго отошёл по очередным делам начальника (характер у Рабовладельцева был требовательный), он бросил свой телефон на стол. Неожиданно на сенсоре высветилось странное сообщение:

5000 рублей — 1 час. 10 000 рублей — 2 часа.

Илья присмотрелся. Призадумался. Наверное, подработка? Или оплата чего-то в магазине?

Пришло ещё одно сообщение:

Остальные дополнительные бонусы по моему желанию, милый),

Тут Илья оторопел. Но не от сообщения, а от мысли: с кем это Саша переписывается? Скелеты в шкафу — дело личное, но тут явно пахло чем-то более прибыльным.

В этот момент вернулся сам Саша. Весь вспотевший, с наушниками в ушах, делая вид, что ничего не произошло. Воткнул их так демонстративно, будто только что не телефон забыл на столе, а бомбу замедленного действия.

Илья, сделав вид, что ничего странного не видел (ирония в том, что он видел всё, включая цены за час), решил вернуться к более прозаичным темам:

— Саня, слушай! А не хочешь со мной бизнес замутить? — неожиданно даже для самого себя проговорил он.

— Ну не знаю, ваше сиятельство… А это не опасно? — спросил Саша, вынимая один наушник.

— Да всё просто. Будем продавать самогон у меня в деревне. Я буду делать, а ты — сбывать. Думаю, у тебя получится! Ну что думаешь? Решайся.

Саша почесал репу, потом, для убедительности, ещё и другие места.

— Ну я не знаю, ваше сиятельство… — пробормотал он.

— Что тут не знать? Ты либо в деле, либо без дела! — отрезал Илья.

— Ну хорошо, я согласен. Надоело на Рабовладельцева работать.

— Ты не пожалеешь, Александр! — пафосно изрёк Илья, и они ударили по рукам.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Саша и Илья бодро шли по дороге. Денег на автобус у них, как у настоящих бизнесменов на старте, не было. Вдруг молодой парень (Саша, не Илья) решил перекреститься, увидев большую старую церковь. Илья же даже не пошевелился — видимо, трость была занята опорой.

— Ты веришь в Бога? — удивлённо проговорил он, опираясь на трость.

— Да. С самого детства, у нас вся семья верующая! — скромно ответил Саша.

— Вся семья?

— Ага. Нас семнадцать человек.

— Сколько? — промямлил Леший.

— Ну да, многодетная семья у нас.

— Ты, наверное, самый старший?

— Нет, предпоследний. Второй с конца, — засмеялся Саша и зачем-то снова перекрестился. — А вы верите?

— О, Саша. Я верю по настроению. То верю, то не верю, — философски заметил Илья.

— Это как? — не понял Саша.

— По настроению, я же говорю. Главное — не что здесь (он указал на церковь), а что здесь (он многозначительно указал на карман). Это очень важный жизненный урок! Особенно для тех, кто собирается торговать самогоном.

Вернувшись в избу, Илья вместе со своим новым компаньоном начал строить грандиозные планы. Но как только он переступил порог, его тут же атаковала мать:

— Ты где столько пропадал?!

— Ма! Иди спать! — гаркнул новоявленный предприниматель и для убедительности ткнул родительницу тростью. Жест добрый, семейный, полностью соответствующий бизнес-этике. Он помог старушке взобраться на кровать и лечь спать.

На следующее утро Илья торжественно включил самогонный аппарат. Вместе с Саней они наклепали несколько бутылок и поставили «отдыхать» — то есть настаиваться. Спустя неделю Илья гордо ткнул Саню тростью в грудь и приказал: «Сбывать по селу!»

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Саша ходил по селу сбывать самогон. Сначала он зашёл к ветерану войны Потапычу. Но тот оказался неплатёжеспособным. Однако от самогона не отказался — человек с принципами.

— Ну ладно, Потапыч! Так и быть! Подавай кружку! — великодушно разрешил Саша.

— Ай да Саня, наш человек! — прослезился Потапыч и закусил огурчиком.

Примерно в полночь наш менеджер по продажам покинул место событий, мягко говоря, не с чем. Ну как не с чем? Получил хорошее удовольствие — и на том спасибо. Проснувшись где-то на лавке, Саша с трудом осознал, что план продаж остался где-то в районе плинтуса, и продолжил слоняться по избам.

Он заглянул к Зинаиде Геннадьевне. Та как раз мучилась с ковром — выбивала из него пыль и, возможно, дурь. Как только она увидела мускулистого Александра с бутылками, то решила применить его силу по назначению.

— Давай, Саша! Ещё разок вдарь! — кричала женщина, словно это её бьют… История умалчивает, возможно, и били.

— Зинаида Геннадьевна! Стараюсь как могу! — проговорил вспотевший Саша. — А вы товар брать будете?

— Товар я уже приняла! — загадочно проговорила женщина, не сводя глаз с мускулистых рук Саши. Судя по всему, товарооборот принял неожиданный оборот.

В этот момент из-под ковра выскочил разъярённый Илья с блокнотом. Оказывается, он всё это время тщательно записывал каждую продажу, сидя в засаде. Предпринимательская хватка.

— Саша! Ты почему ничего не продал до сих пор? Какое задание я тебе дал? — возмущённо застучал тростью Илья.

— Ваше сиятельство! Ваше самогонное превосходительство! — отдал честь Саша, приложив руку к пустой голове. — Да тут такая штука произошла…

— Саша! Штука у тебя в штанах болтается! А я тебе поручил продавать товар! Ох, горе! — промолвил Илья и для усиления эффекта включил на телефоне похоронный марш. Ирония ситуации заключалась в том, что марш играл бодро.

— Но!

— Никаких «но»! Ты проштрафился! — строгим голосом изрёк Илья и схватил менеджера по самогону за ухо. Жест отеческий, воспитательный, хотя и не предусмотренный ни одним бизнес-планом.

— Аккуратнее с ним! Он мне ещё будет нужен! — прокричала вдогонку Зинаида Геннадьевна, и в её голосе послышалось что-то очень далёкое от торговли алкоголем.

Илья и Саша снова шли мимо той самой церкви. Здание будто манило их, как мотыльков на свет. Но наши друзья, как известно, предпочитали иные объятия — например, термос с чефиром и бизнес-план по самогону.

Саша гордо остановился и перекрестился.

— Саша! Ну что же ты опять! — простонал Илья.

— Я думаю, нам надо сходить, ваше сиятельство! Скоро Пасха!

Илья выключил музыку «Перемен» и грозно топнул тростью. Последняя фраза Саши его очень сильно разозлила — видимо, напомнила о бренности всего, включая доходы от подпольного бизнеса.

— Александр, ну что как маленький! Никто никому ничего не должен! Есть только деньги, возможно, ещё хороший термос с чефиром, — философски изрёк Леший.

— Ну а как же Любовь? — спросил Саша.

— Саша! — протянул имя, словно сквозняк из приоткрытой форточки, Илья. — Я ничего против этого не имею. Ты можешь верить во что хочешь. Но тогда мне придётся искать другого компаньона!

— Нет, что вы, ваше сиятельство! Конечно нет! Я полностью согласен! — Саша аж побледнел, представив возвращение к товарищу Рабовладельцеву.

— Ты точно не хочешь в храм? — уже мягче промолвил Леший. — Если хочешь — мы можем…

— Я очень хочу! — выпалил Александр, сверкая глазами.

— Ну пошли тогда. Че сиськи мять! — вдруг переменился в лице Илья. Он снял кепку и… тоже перекрестился. Ирония в том, что получилось у него довольно истово, будто всю жизнь только этим и занимался.

Они зашли в храм. Он был довольно стар, шла реставрация, внутри — ремонт. Пахло побелкой, деревом и чем-то очень древним. Но это нисколько не мешало батюшке вести службу — священники народ привычный.

Саша остановился перед иконой Христа и упал на колени. Да так звонко, что Илья поморщился. Леший лишь закатил глаза, но сделал вид, что отнёсся к этому с пониманием. Батюшка читал псалмы из Библии, а его помощники подпевали, словно в такт — слаженно, будто репетировали месяц.

— Именем Господа Бога Иисуса Христа, аминь! — возгласил священник.

— Аминь! — дружно проговорили прихожане.

Батюшка, занятый своими мыслями о ремонте, небрежно оттолкнул Александра от иконы и передвинул, словно свою вещь, в другую сторону. Саша лишь упал на колени перед ним. Что даже Илью немного разозлило — но виду не подал. Ведь Сашка, похоже, откровенно кайфовал от этой атмосферы, и портить ему праздник было бы жестоко.

Когда служба закончилась, Александр прошёл ещё и исповедоваться к батюшке. О чём они говорили — осталось тайной, покрытой мраком и, возможно, пятидесятиградусной.

Илья лишь подождал на выходе. Леший понимал, что ему уже ничего не поможет: компаньон ушёл в религиозный отрыв, а бизнес по продаже самогона встал на паузу. Вздохнув, он налил себе чефиру из термоса и подумал, что в этом мире есть вещи и покрепче, чем его трость.

— Даже не знаю, Саша. Тебя этот поп не смутил? — спросил Илья, когда они уходили.

— А что он должен был меня смутить, ваше сиятельство? — не понимал Саша, немного вздрогнув.

— Мне кажется, Саша, что не стоит доверять всем. Такие люди манипулируют нагло и очень хорошо притворяются на публике!

— Не зря батюшка сказал: в вас черт сидит! — неожиданно грубо ответил Александр и пошёл в другую сторону.

— Да Саша! Стой! Я не это имел в виду! Остановись! — стучал тростью Илья.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

На следующее утро Леший отправился к Саше домой. Дверь ему открыла женщина в рваных лохмотьях — одна из многочисленных родственниц. В доме царил полумрак. У печи другая женщина пыталась уложить в люльку младенца, тихо напевая что-то невнятное. Третья стояла на коленях перед иконой и молилась, раскачиваясь взад-вперёд. Четвёртый — мужчина постарше, одетый чище остальных, явно откуда-то раздобывший приличную одежду, что-то старательно записывал на камеру телефона. Для будущей службы, наверное. Или для истории.

У Ильи на миг закружилась голова. Мелькнула мысль: «А ведь я, может, и неплохо живу». Мысль была короткой и эгоистичной, но приятной.

Саши в доме не оказалось. Одна из женщин предположила:

— Он, наверное, в храме. Он там теперь… подрабатывает. Батюшка позвал. Помогает по хозяйству.

— По хозяйству? — переспросил Илья с недоверием.

— Ну да. То прибраться, то свечи поставить. А иногда батюшка его надолго оставляет. После исповеди особенно. Саша приходит сам не свой, но молчит. Говорит, что это такая работа, грехи замаливает.

Илья помрачнел, но ничего не сказал.

Он двинул к церкви. Батюшка стоял на паперти, покуривая и задумчиво пуская дым в хмурое утро. Увидев Илью, он не удивился.

— Не сегодня. Я его не видел, — проговорил священник, затягиваясь. — Я тоже его заждался, если честно. Он обещал прийти ещё вчера — свечи поменять, полы помыть. Да и не только это… — батюшка криво усмехнулся. — Саша мальчик послушный. Я ему говорил: «Ты, Александр, не стесняйся, тут всё как у Господа — чистота и смирение». А он смущается. Но ничего, привыкнет.

Илья похолодел. Он понял всё и без объяснений. Та самая «работа в храме», о которой говорили родственники, оказалась совсем не той, что на первый взгляд.

— Ты к нему приставал? — прямо спросил Леший, сжав трость.

Батюшка выпустил дым в сторону и сделал вид, что не расслышал.

— Я не об этом, мирянин. Я о душе забочусь. А тело… тело — это такая оболочка. Грешная, конечно. Но иногда, чтобы спасти душу, приходится через плоть… действовать, — он сладко улыбнулся.

Илья хотел вмазать тростью по этой улыбке. Но передумал. Только процедил сквозь зубы:

— Если Саша пропал по твоей милости — я вернусь. И не один.

— Угрожаешь служителю Божьему? — притворно ужаснулся батюшка.

— А ты посмотри на себя в зеркало, «служитель», — ответил Илья и, развернувшись, зашагал прочь, тяжело опираясь на трость.

Он понял, что Саша исчез не просто так. И в храме ему помогали не молитвой.

Он обыскал всё село. Никто не видел Саши.

И тут до Ильи дошло. Саша отправился в город, на склад.

Наш Леший, как обычно, в своём репертуаре — зайцем проехал на электричке и добрался до работы. Ему не следовало видеть следующую сцену. Рабовладельцев заставил Сашу мыть его порше. Илья был в ярости. А Саша натирал машину, чтобы не оставить на ней ни пятнышка. Сам начальник в это время отсутствовал — видимо, считал деньги или бил плетью других подчинённых.

— Саша! — прокричал Илья.

Но парень не откликнулся. Он словно зомби продолжал драить тачку начальника, будто это был его долг. «Часть корабля, часть команды!» — что-то мычал себе под нос Александр.

— Боже, он уже соединился с ним! — прошептал Леший, грозно топнув тростью. Его седые волосы развевались на ветру. Он не хотел, чтобы его друг стал заложником. Он достал из рюкзака термос с чаем — всё ещё свежий, забористый — и включил на полную катушку музыку своего любимого Цоя.

Неожиданно тело Александра стало вибрировать в такт музыке.

— Перемен! Требуют наши сердца! Перемен! Перемен! — подпевал Илья.

Саша вдруг кинул тряпку в ведро. Его глаза расширились. А потом, казалось, лопнули и восстановились.

— Ваше сиятельство?

— Саша, ты очнулся! Как я рад за тебя! — промолвил ласково Илья, обняв своего компаньона.

— Почему у меня в руках тряпка? Что я тут делаю? Разве мы не должны были готовить самогон?

— И будем! — сказал Леший. — Я тебя в обиду не дам!

Они двинулись обратно в село. По дороге Илья молчал, но было видно, что он что-то обдумывает. Трость ритмично постукивала по асфальту.

— Саня, — нарушил он тишину уже на подступах к дому. — Ты же понимаешь, что батюшка тебя просто использовал?

Саша вздрогнул, но не остановился.

— Ваше сиятельство, я не… — начал он.

— А я знаю, — перебил Илья мягко, почти по-отечески. — Ты молодец. Терпел. Думал — душа, вера, смирение. А он просто брал своё. И даже не заплатил.

Саша покраснел до корней волос.

— Это другое, ваше сиятельство. Там… не про деньги.

— А про что? Про «спасение»? — Илья усмехнулся. — Саня, посмотри на свою семью. Семнадцать ртов. Кто их спас? Батюшка? Он свечку за здравие поставил — и всё. А есть надо каждый день.

Саша молчал, сжимая кулаки.

— Я тебя не заставляю, — продолжал Леший. — Я предлагаю работу. Всё по-честному. Варим самогон — и всё. Никаких там… «послушаний». Ты мужик, я мужик. Договор — и вперёд.

— Ну ладно, ваше сиятельство, — сказал Саша. — Но в прошлый раз ничего ведь не вышло.

— В тот день был непрофильный, — кивнул Илья. — В этот раз всё будет хорошо. Вахтовики обещали вернуться.

— Вахтовики?

— Да. Они постоянно ближе к сентябрю из Сибири возвращаются.

И Саша снова поверил. Они ударили по рукам.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Первые две недели всё шло по плану. Гнали, разливали, пробовали. Но продажи в селе оказались мёртвыми — старушки да вдовы самогон не брали, а те, кто брал, платить не могли. Деньги таяли. Саша ходил мрачный. А вахта так и не приехала.

— Ваше сиятельство, — сказал он однажды, когда они сидели над очередной партией нераспроданного товара. — Дело не идёт.

— Знаю, Саня, — вздохнул Илья.

Он замолчал, задумался. Потом взгляд его упал на телефон, который брат Саши недавно оставил на столе. Хороший смартфон, новый — брат купил специально, чтобы снимать церковные службы для батюшки. Илья сам видел, как тот ходил по храму, наводил камеру.

— А это чьё? — спросил протяжно Илья, кивнув на телефон.

— Брата моего, ваше сиятельство, — ответил Саша. — Он на него службы снимает. Для батюшки. Ну, чтобы на сайт выкладывать, люди смотрят, жертвуют потом.

— Хороший, поди?

— Нормальный, — пожал плечами Саша. — Для таких дел. Батюшка сказал, хороший надо, чтобы всё чётко видно было.

Илья задумался. В голове что-то щёлкнуло.

— Службы снимает, говоришь? И люди смотрят? И жертвуют?

— Ну да, — кивнул Саша. — Там же красиво. Пение, батюшка в облачении. Всё как положено. Народ любит.

— А самогон кто-нибудь снимает? — спросил Илья как бы между делом.

— Самогон? — удивился Саша. — Зачем?

— А почему нет? — Илья оживился, заёрзал на лавке. — Люди же смотрят, как работают. Как хлеб пекут, как кузнецы куют. А самогон гнать — это ремесло. Настоящее. Без вранья. И телефон у брата хороший. Всё видно будет.

Саша почесал затылок, не понимая, куда клонит Леший.

— Ваше превосходительство, вы это к чему?

— А к тому, Саня, что техника у нас уже есть. Брат даст на время? Снимем, как работаем. Качественно снимем, всё как положено. Выложим в интернет. Люди смотрят — деньги капают. Чем не бизнес?

Саша замялся.

— Ну не знаю, ваше сиятельство… Я не артист. И лицо моё…

— А лицо и не надо. Процесс снимаем. Руки. Аппарат. Можно вообще без футболки — для натуральности. Мужик у печи, жара, пот — всё по-честному. Сейчас такое любят.

— Без футболки? — удивился Саша, но без испуга. Скорее с недоумением.

— Для антуража, Саня. Ты же ничего такого не делаешь. Просто работаешь. А брат твой вон службы снимает — и ничего, не стесняется. А ты чем хуже?

Саша подумал. Вспомнил, как брат ходит с телефоном по храму, как батюшка одобрил, как люди потом смотрят. Вспомнил о семнадцати ртах дома. О том, что денег нет.

— Ну если вы так считаете, ваше сиятельство… — неуверенно протянул он. — Может, брат и даст. Телефон хороший, всё чётко будет.

— Вот и ладно, — улыбнулся Леший. — А я пока посмотрю, куда это выкладывать. Найдём площадку. Люди увидят — потянутся.

На следующий день Саша принёс телефон. Брат дал без вопросов — сказал, что для хорошего дела не жалко. Илья телефон осмотрел, пролистал меню, довольно хмыкнул.

— Хорошая техника. Брат твой с умом подошёл. Батюшка, видать, не дурак — раз такую одобрил.

Они назвали канал «Самогон у Саши». В описании написали: «Настоящий деревенский самогон без прикрас. Мужик у печи — честно и без дураков».

Саша поначалу стеснялся, косился на объектив, но потом привык. Илья был рядом, подбадривал, подсказывал. Качество картинки радовало — телефон брата выдавал отличную картинку, не хуже чем в храме.

Канал стал набирать популярность удивительно быстро. Люди писали: «Ого, настоящий процесс!», «Никакой постановки!», «Саша красавчик!». Сам Леший оставался за кадром — вёл канал, монтировал, отвечал на комментарии.

Потом добавили стримы — для живого общения. Илья сказал, что так больше денег. Саша сначала отнекивался, но Илья напомнил про семью, и Саша согласился.

На одном из стримов Саша показывал, как делает двойную перегонку — так называемый «глубокий отбор голов и хвостов». И вдруг один из зрителей написал неприличное предложение. Это была некая женщина под ником Зинна. Александр прочитал и покраснел.

— Ваше сиятельство, — позвал он тихо, отворачиваясь от камеры. — Что это?

— Не обращай внимания, Саня, — ответил Илья из-за кадра. — Тролли. Сами уйдут.

Но Зинна не уходила. Она слала донаты. Крупные. Илья, сидя за телефоном, только улыбался и не выключал трансляцию.

Да, вы всё правильно поняли. Илья сделал из Саши вебкамщика на полставки. И парень ничего не знал. Он просто делал самогон. А когда в чате начинали просить что-то ещё, Саша сначала возмущался, смотрел в сторону Ильи. А Илья кивал: «Терпи, Саня. Это работа». И Саша терпел. Ведь он уже научился терпеть — батюшка научил. Только теперь сменился хозяин.

А Илья? Что Илья? Он наблюдал. Он уже купил себе золотые колонки, из которых играла музыка «Перемен».

— Почему люди опускаются ниже плинтуса? Почему люди меняются и обычно в плохую сторону? Или они уже были там изначально? — констатировал факт Леший, запивая дорогой коньяк и смотря трансляцию. — Причина? Следствие? Обстоятельство?

В чат Саши прилетело странное сообщение: «Слишком поздно, Александр. Вы стали тем, кого ненавидели!»

— Что? Не понял, — сказал Саша. Неожиданно появившееся на ладони странное свечение обожгло ему кожу.

— Люди действительно не меняются. Либо становятся своей худшей версией, — проговорил Илья.

Александр неожиданно стал выполнять задания из чата — самые мерзкие. Конечно, он всё ещё был тем самым парнем, который работал ради семьи. Но, возможно, глубоко в душе похоть изначально проела его душу. Он не смог найти иного пути, — продолжал монолог Илья.

— Твоя взяла, — проговорил кто-то ещё один. Голос был наполнен теплотой и надеждой. От него шло сияние. И только сейчас, в этом сиянии, можно было узнать того самого «странного человека» — светлого, с добрыми глазами, который приходил к матери Ильи и спрашивал, когда тот вернёт деньги. Ангел. Тот самый. Он пришёл за душами. Но опоздал.

— Не надо было со мной спорить, — усмехнулся Илья. — Их души не спасти.

— Сколько я должен? — спросил ангел.

— Пять тысяч душ, — сказал Илья, стуча тростью.

Ангел передал капсулу с неизвестным в руки демона.

На столе лежали фотографии Александра-самогонщика, Фёдора-программиста и Наташи-художницы.

— С вами приятно иметь дело, — прошипел Леший и усилил динамик.

Перемен требуют наши сердца!