Великий Собирающий

Глава 1

Великий Собирающий снизошел, когда кончились дожди. Не успели капли отбить по листьям последнюю мелодию, как шаман получил видение. Он спустился со священной горы, грязный и обессилевший – дожди размыли дорогу, и так не особо спокойную, и Три-чир даже начал боялся, что они останутся без мудреца. В этот раз Желтоглазая скорбела особенно горько, смывая их грехи, и ее слезы едва не проникли в жилища – даже часть ходов затопило.

Но и они впитались.

А потом вернулся шаман. Не став ни пить свежего сока, ни греть брюшко, он сразу созвал собрание. И по тому, как дрожали у шамана усики, Три-чир все понял.

Зато Кре-лан, его однокорная, все не могла поверить, когда они разошлись, нервно пульсируя брюшками. По ходам то и дело эхом разносился чей-то пугливый стрекот, жалобный и бесконтрольный.

– Наша кладница говорила, что никогда Собирающего не видела. И ее кладница тоже, – говорила Кре-лан, пока они обдирали кору с кормового дерева и складывали в небольшие кучки. – Может, Собирающий не придет?

Три-чир помотал усиками из стороны в сторону.

– Он всегда приходит. Собрать дань за слезы Желтоглазой. Ты же знаешь.

Ведь Желтоглазая скорбела, глядя с небес на их дурные поступки, и эта скорбь питала землю. Но Бледноликий, ее любимый, гневался.

Тогда приходил Собирающий.

Кре-лан с треском отломила еще один кусочек коры и, сложив ее, повела крыльями, разминаясь.

– Может, шаман ошибся...

Но он, конечно же, оказался прав. Стоило богине вновь поднять веки, осветив небо, как земля зашлась дрожью. Осыпались с потолка комья, оголив коренья, попадал на спины обедающий молодняк. Воцарилась тишина, но не безликая, как бывает, а плотная, полная несказанных мыслей. Кре-лан задрожала, и Три-чир обвил ее усики своими, нежно и бережно.

И не отпускал до самой жеребьевки.

Вечером они вновь набились в Великом Дупле, измотанные страхом. То и дело чьи-то крылья испуганно дергались, а брюшки неровно пульсировали. В длинной, нервно стрекочущей очереди Три-чир увидел Че-тару, и его хоботок сжался в пружину во второй раз.

Если жребий выберет ее... нет. Он не переживет.

Че-тара была одной из самых красивых самочек его роя. У нее была самая блестящая чешуя, нежный, как молодой бутон, цвет брюшка и очаровательно изогнутые усики. Когда-то Три-чир надеялся создать с ней кладку, и, вроде бы, Че-таре он тоже нравился. По крайней мере, лепесток вяжетника она приняла.

Нет. Все будет хорошо. Три-чир недавно даровал духам много сочных стеблей и надеялся на удачу.

Очередь двигалась едва-едва, и он вновь стал любоваться Че-тарой. Та разглядывала рисунки на стене: Собирающего с огромным серебристым глазом на длинной шее и толстыми когтями, преклоненного перед ним шамана, такого крохотного, что посланник мог бы убить его, только коснувшись, и светокамень с горкой божественной пыльцы, к которой припадали избранные жертвы.

Говорят, когда-то давным-давно Собирающий в гневе уничтожал целые поселения. Не жалел даже кладок, лишая шанса воплотиться в потомках. Увидев, как страдает его рой, великий шаман Лар-ка собрал самых сильных воинов и отправился к логову Собирающего. Однако вернулся один – и возвестил: те, кто вкусит пыльцу, сами вверят себя Собирающему и тем защитят рой.

С тех пор посланник не трогал поселений, и кому суждено пасть жертвой – решал жребий.

– Тяни, – вырвал Три-чира из мыслей голос шамана.

Он и не заметил, как подошел его черед. Три-чир обеспокоенно поджал брюшко, но красавица Че-тара стояла у левой стены. Усики тут же разгладились, и стебелек он тянул, не страшась. Зеленый.

Крылья поднялись и вновь опустились от радости.

– Пошли, – позвал он Кре-лан.

Но та не двинулась.

Три-чир обернулся, и его брюшко дернулось и поджалось. Кончик стебелька Кре-лан был красным.

Хоботок Три-чира весь сжался от стыда. Он боялся и молился за Че-тару, и духи посмеялись, исполнив просьбу.

– Восславим спасительницу! – возвестил шаман с затаенной усталостью.

Со всех сторон донесся громкий стрекот.

– Нет, – сказал Три-чир неуверенно и повторил громче. – Нет!

Его лапки едва держали его, слабые и легкие, как старая шкурка. Кре-лан успокаивающе погладила его усиком, но не смогла сдержать дрожи.

– Три-чир, ты должен идти, – поторопил шаман.

И все внутри воспротивилось такому исходу. Три-чир поджал крылья и выхватил жертвенный стебель, впихнув вместо него свой, чистый.

– Нет, – сказал он уже твердо и уверенно. – Я пойду. Мы сокорники. Духи не будут против.

Кре-лан попыталась возразить, но шаман отпер ее крылом. Конечно. Самочка была для роя многим ценнее.

– Да будет так, – сказал шаман.

Там, под подрагивающими чешуйками, смешались боль и облегчение. Махнув на прощание усиком, Три-чир отошел к правой стене.

***

Попрощаться с ними не дали, сразу же заперли до утра. Нора сразу наполнилась треском крыльев и шорохом лапок, а еще тихими разговорами. Кто то храбрился и шутил, кто-то плакал, горестно скрежеча. Три-чир молчал. Его охватило странное оцепенение, ощущение неизбежности. Он не полакомится больше свежим соком, не споет на Празднике Лета, не подарит Че-таре свежих стебельков и не увидит, как ее крылья затрепещут от смущения и удовольствия. Че-тара... пусть и не с ним, зато она будет жить. И Кре-лан будет.

Эти мысли принесли спокойствие, и Три-чир уснул.

Но не успела Желтоглазая осветить небо своим взором, а их уже поднял шаман и вывел наружу. Трава блестела от росы, и лапки сразу стали влажными. Пока шаман строил их в колонну, Три-чир глазел по сторонам, хоть и знал, что провожать их не выйдут. Три-чир перестал принадлежать рою и стал – богам, как только схватил жертвенный стебель. Теперь только шаман мог его видеть.

Поэтому, когда в соседнем ряду мелькнули закрученные усики, он не поверил сам себе.

Че-тара тоже увидела его и поспешила навстречу, распихивая всех с пути. Вспыхнувшая было радость сменилась тревогой.

– Что ты здесь делаешь? – зашипел Три-чир и обернулся на шамана. – Беги, пока не заметили!

Че-тара опустила усики – печально, но вместе с тем как-то по-взрослому серьезно.

– Я не могу, Три-чир, – ответила она и добавила. – Посланников двое.

– Что? – переспросил он глупо, хотя сразу все понял. Больше посланников – больше жертв. – Но тогда значит, ты... почему с тобой никто не поменялся?

Ах, если бы он мог сделать это дважды. Но за Кре-лан выходить было некому. А у красавицы Че-тары хватало поклонников, и отчаянных – тоже. Так почему она стояла перед ним, такая спокойная и решительная?

– Три-чир, какой же ты иногда глупый. Это я заменила.

Че-тара вытянула вперед усико и нежно переплела с его. Три-чир вздрогнул от неожиданности и замер – всего на миг – а потом подался навстречу. Приятно защекотало, и чешуйки встопорщились от удовольствия и торжества. Че-тара тоже выбрала его! Именно его! Че-тара...

Умрет.

Три-чир отпрянул, чувствуя, как тревожно запульсировало брюшко, сбившись с ритма.

– Что ты наделала... – прошептал он. – Надо сказать, что это ошибка, сказать, что ты передумала. Ты что, не понимаешь?! Ты никогда не попробуешь нектара, не отложишь кладки и после смерти не воплотишься в потомках...

– Это не важно. Я не хочу кладки ни от кого, кроме тебя.

Ее глаза, черные и глубокие, будто светились изнутри. Брюшко, в последний раз дернувшись, опустилось. Боль и страх сменились освобождающим смирением. На все воля духов.

Три-чир погладил Че-тару по голове, и дальше они шли вдвоем.

***

Путь до логова Собирающего был неблизкий и опасный, но эти пара недель оказались для Три-чира самыми счастливыми в жизни. Они с Че-тарой понимали друг друга с едва уловимых колебаний усиков. И зачем он так долго трусил? Может, так духи наказали его за нерешительность? Три-чир не знал. Он был счастлив и вспомнил, зачем они здесь, только когда увидал вдали огромные железные крылья. Они возвышались даже над старейшими деревьями, одним своим видом вызывая ужас и трепет.

Той, последней ночью, они долго не могли уснуть.

– Как думаешь, на что Бледноликий так гневается? – спросила Че-тара, ласково водя усом по его спине чуть выше крыльев. – В последний раз он отправлял двоих очень давно – даже моя пра-пра-пра не застала.

Три-чир неопределенно поводил крыльями.

– Не знаю, – он замолчал. – Как бы хотелось знать, что там, после.

В голос просочилось отчаяние. Че-тара прижалась ближе, так сильно, что он ощутил, как часто и сбивчиво пульсирует ее брюшко.

– Надеюсь, что бы там ни было, духи вновь сведут нас вместе.

Три-чир согласно мотнул усиками, хотя в это не верил.

***

Утром шаман оставил их.

– К ночи вы выйдете к светокамню и встретите свою судьбу. Рой не забудет вашей жертвы, – сказал он, поклонившись так низко, что мазнул по земле усиками.

И исчез среди листвы. А они продолжили путь.

Оставшись без присмотра, Три-чир даже начал подумывать о побеге. Но это были пустые мысли – уйдя, он привел бы весь рой к гибели. А вскоре Три-чир понял, что даже желая, не может повернуть: Что-то вело его за собой, мягко, но непреклонно, какой-то странный, дурманящий запах.

Когда Желтоглазая начала отходить ко сну, сладость заполнила собой все. Ее вдыхали вместе с воздухом, сквозь нее шли, как сквозь туман. Мир будто подернулся маревом, и Три-чир то и дело шатался, а Че-тара хихикала невпопад.

Но и это прошло, когда они вышли к логову Собирающего. Крылья Собирающего лежали тут, хищные и такие огромные, что взглядом не ухватить. Все, как один, замерли, пораженные. Но потом хоботка вновь коснулась сладость, и Три-чир повернулся в ее сторону.

Светокамень был именно таким, как говорили шаманы: широким и плоским, с ровными углами. Он сиял, и горкой насыпанная божественная пыльца переливалась в этом свете, как зачарованная. Три-чиру тут же невыносимо захотелось погрузиться в нее. Мир закружился, помутнел, как илистая вода.

Че-тара нащупала его усик и сжала.

– Пошли.

Они приблизились к светокамню одними из первых.

Тут запах был таким сильным, что желание попробовать пыльцу стало почти болезненным. Но Три-чир почему-то медлил. И тогда Че-тара сделала это первой. Три-чир зажмурился – и следом за ней погрузил хоботок в мягкую пыльцу.

Сладость потянулась навстречу и пронзила его насквозь, заполнила собой вместо воздуха. Где-то рядом счастливо застрекотала крыльями Че-тара. Три-чир пошатнулся. Его тело стало совсем легким, словно пушинка, и оно едва выдерживало под напором блаженства.

Как же слеп он был всю жизнь! Как несчастен, испуган и обделен! Сейчас страх исчез. Не было ни боли, ни усталости – только чистая, ничем незамутненная радость. Три-чир плескался на ее волнах, кувыркаясь во всполохах серебристой пыли с Че-тарой наперегонки, то ныряя, то вновь выныривая. Но чем дольше они вдыхали пыльцу, тем медленнее становились движения. Наконец сил хватило лишь на то, чтобы лечь рядом. И тогда вернулся страх. Он пробился сквозь ленивую негу холодком в брюшке.

– Три-чир, – позвала Че-тара, дрожа. – Я засыпаю. Засыпаю и больше не проснусь.

Он потянулся навстречу голосу усиком и понял, что тоже едва борется с накатывающей сонливостью.

– Все будет хорошо, – соврал Три-чир. – Давай обнимемся.

Они придвинулись ближе, переплелись лапками и усиками. Тело едва повиновалось.

– Знаешь... знаешь, Кре-лан назовет первенцов... ты слушаешь, Три-чир?

Че-тара бормотала едва слышно.

– В честь нас. Чтобы мы... возвратились. Назовет... меня... и тебя... – усик Че-тары стиснул его, сильно и болезненно, это отрезвило всего на миг. – Просила... молчать... но я... я...

Че-тара вздрогнула и замолкла, только брюшко продолжило едва различимо подергиваться.

Хоботок сжался, горестно и болезненно. Три-чир обнял Че-тару крепче, чтоб хоть что-то почувствовать, и поднял голову.

Собирающий стоял прямо над ним, возвышаясь над лесом. Круглый серебряный глаз маслянисто блестел, огромный и неподвижный. Вдруг земля задрожала, и сбоку появился второй посланник, с... глазом в когтях?! А на его месте виднелось что-то волосатое и голое.

Но как?!

Три-чир дернулся от ужаса, но сдвинуться не смог – только крылышки дрогнули.

А потом наступила тьма.

***

Сан-саныч размахнулся и отвесил ученику звонкий подзатыльник.

– Какого коллапса ты гермошлем снял?!

Тот обиженно засопел, но шлем обратно напялил. Гладкий бок блеснул в свете двух местных солнц.

– Саныч, так тут же кислорода как у нас.

– Зато зараза непонятно какая. Хочешь, чтоб потом каких паразитов из мышц выковыривали? – Саныч хмыкнули и поманил ученика пинцетом. – Иди посмотри, сколько набежало.

– Ого!

Егор с любопытством присел на корточки, разглядывая раскуроченную кучку сахара на светящейся панели и неподвижных жучков, с пол пальца длиной.

– Это их от сахара так?

Саныч кивнул, и, подцепив очередную особь, быстро стряхнул с нее белые песчинки. Эта планетка ему не нравилась: голая, невзрачная, ни деревца – только кусты да мелкая трава.

– Да. Он для них вроде наркотика – балдеют и в спячку впадают, – мужчина положил жука в резервуар и наклонился за следующим. – Это тебе повезло. Вот раньше их норы искать приходилось и копать. Морока, да и для популяции вредно. Вечно с этими чеканутыми зелеными суды были – мол, ради каких-то чешуек богачам на цацки уничтожаем живых существ, ха. Я это еще застал, когда у Ереварова учился.

– Ого, – повторил Егор в этот раз уже без энтузиазма, но Саныч продолжил.

– Это мы с сахаром придумали, – горделиво приосанился он, потирая живот. – Ну как.

Ереваров случайно сахар просыпал, а я утром глядь – набежали. Он бы и не заметил без меня, хоть бы в патенте отметил, жлоб.

– Да... – протянул Егор, все еще не поворачивая головы.

Саныч постучал пинцетом по железному боку ящичка.

– Так что учись, раз это твой квадрат будет. Только больше чем в лицензии не бери. Хотя эти твари почти всегда одним числом ходят, отрядом, видно... – Саныч, наконец, заглянул Егору за плечо и рявкнул. – Чем ты занимаешься, когда слушать надо?!

Тот подскочил, но добычи не выронил.

– Да слышу, слышу! Смотри лучше че нашел.

Егор протянул раскрытую ладонь, на которой покоились два жучка, будто держащие друг друга в объятиях. Саныч хмыкнул.

– Экак их переплело...

– Прикольно, да? Будто парочка.

Саныч покачал головой.

– Заканчивай с приколами. Пол земных дня здесь возимся. У меня от местных закато-рассветов уже голова раскалывается.

Егор кивнул:

– Ща, только в чат выложу.

И, поднеся жуков поближе к шлему, чтобы чип считал, кратко моргнул, делая кадр.