Вечная нежность друг друга

Глава 1

Я всегда любил, когда ко мне приходили школьники. В этот раз это были мальчик и девочка лет шестнадцати.

– Корреспонденты мы! – с гордостью сообщил мальчик.

Я улыбнулся.

– Ну, раз корреспонденты, заходите! Чаем угощу.

– Вот, это Вам, – девочка с косичками протянула мне печенье.

Я улыбнулся и пригласил «корреспондентов» на свою маленькую кухоньку.

Пока я заваривал чай, дети рассматривали мои награды и фотографии. Мальчик, имени которого мне так и не удалось запомнить, все расспрашивал про сражения, в которых я принимал участие. Девочку звали Анечкой. Она долго молчала, внимательно глядя на меня. А потом вдруг тихо попросила:

– А расскажите про любовь, пожалуйста.

– Про любовь? – я взглянул на нее.

Бросив короткий взгляд на изумленного мальчишку, девочка, лицо которой слегка покраснело, гордо вздёрнула носик. Я, наклонив голову, с любопытством на неё посмотрел. Худенькая, со светлыми волосами и голубыми глазами эта вдумчивая девчушка напомнила мне совсем другую девушку.

– Про любовь? – повторил я, Анечка кивнула, и Она из моего прошлого, настоящего и будущего тоже кивнула. Значит, пришло время. – Хорошо, я расскажу вам о своей нежной любви.

Дети затаив дыхание, подвинулись ближе, я, пряча улыбку, прикрыл глаза, позволяя воспоминаниям прийти.

– Мне было десять, когда я впервые Ее увидел. В тот летний день, 10 июля 1910 года, Она после занятий музыкой выбежала из усадьбы в поле. Взволнованная, свободная и счастливая, она бежала наперегонки с ветром. Ее белое платье развевалось, шляпку она потеряла по дороге, и золотистые волны её волос рассыпались по спине. От бега щеки ее покраснели, а глаза так и светились счастьем. Я с удивлением смотрел на нее, такую красивую, такую нежную, такую простую. В этот момент она ничем не отличалась от моих сестренок и девочек из крестьянских семей. Словно завороженный, я всё смотрел на нее, пока наши глаза случайно не встретились, и она, засмущавшись не меньше моего, остановилась как вкопанная, разглядывая меня. Я краснея, опустил взгляд на свою грязную рубашку и залатанные во многих местах штаны. Тогда крестьяне сильно голодали, вот детям и приходилось работать. Наша семья не была исключением. Как я говорил, она заметила меня. А я так засмущался, что мне хотелось провалиться сквозь землю. Мне тогда подумалось, что вот сейчас она повернется и гордо зашагает прочь от грязного мальчишки, работающего в поле ее отца, а может, еще хуже, пожалуется папе, что я посмел разглядывать панскую дочку. Но она была не такой, как все другие барышни. Нет, не такой. После небольшого замешательства она, не боясь испачкаться в сырой земле, подошла прямо ко мне, улыбнулась и протянула свою руку. Все что я посмел сделать, это прикоснуться губами к кончикам ее пальцев. Кажется, я где-то слышал, что именно так положено общаться с барышнями. Она засмеялась, - уголки моих губ дрогнули в несмелой улыбке, словно я снова был десятилетним мальчишкой.

Я взглянул на притихших детей, внимательно ловящих каждое мое слово, улыбнулся, продолжив:

- Веселым колокольчиком ее смех до сих пор звенит у меня в ушах. Так началась наша дружба. Наша тихая дружба, которая скоро переросла в нечто большее – влюбленность. Знаете, это было самое прекрасное время: мы тайком гуляли в поле, босиком бегая по траве, слушали птиц и дыхание друг друга. Зимними вечерами она учила меня читать и писать, а позже даже уговорила отца открыть школу для крестьян. Она была восхитительной учительницей, терпеливой, доброй. А ещё она была просто необыкновенной девушкой, вдумчивой, мудрой. Как знать, может однажды, я бы даже смог на ней жениться, ведь по правде я очень нравился ее отцу, который души не чаял в своей дочке и готов был горы для нее свернуть.

Но пришел 1917 год. Год больших перемен, и я вступил в Красную Армию. Разве я мог по-другому? Мне было 17, и я хотел поднять свой народ с колен! Тогда никто не знал, к чему все приведет.

Она понимала, не одобряла, но и не отговаривала. Наша последняя встреча произошла в беседке в саду. Она сидела и читала толстую книгу, кажется "Воскресение". Я долго не решался к ней подойти, тайком наблюдая за ней, за любовью всей своей жизни. Смотрел, как она переворачивала страницу, как проводила рукой по волосам, как нервно покусывала нижнюю губу. Тогда-то я и понял, что всю жизнь буду любить ее одну. Горячо, искренне, нежно. Я любил, но оставлял ее. Глупец! Но я действительно верил, что вернусь и принесу ей новый мир, где нам будет хорошо, мир, где мы на равных будем вместе. Решившись, я наконец подошел и обнял ее за плечи. Она, уронив книгу, обернулась. Наши глаза встретились, и после минутного замешательства она, засмеявшись, упала в мои объятия. Не было произнесено ни слова. Лишь нежная, окутывающая нас, словно кокон, любовь. Такая. Нежная. Любовь.

На прощание она, сдерживая подступающие слезы, улыбнулась и, как когда-то девчонкой, протянула мне руку. Я, глядя в её голубые глаза, молча кивнул, затем, учтиво поклонившись, прикоснулся губами к кончикам ее пальцев, а потом, сдерживая комок боли, подкатившейся к горлу, я, развернувшись, зашагал прочь. Она, я чувствовал, стояла и смотрела, как я ухожу в никуда. Если бы я знал. Если бы только знал…

Я замолчал, сжав до боли кулаки. Глаза мои оставались сухими, но сердце защемило от тоски. Я молчал, не находя ни сил, ни нужных слов, чтобы продолжить. Мальчик, не выдержав, с любопытством спросил:

– А что было потом?

Анечка, посмотрев на юношу с упреком, слегка качнула головой. Сглотнув, я тяжело поднялся и медленно прошелся по комнате, затем, снова сглотнув, прокашлялся и чересчур бодро сказал:

– Потом пришла власть Советов, народ был поднят с колен, – я горько усмехнулся, – А Она покинула страну в 1920, после того, как ее отца убили. Уехала в Германию, где была вынуждена выйти замуж. В 1935 году она бросила мужа, который был фанатиком фашизма, и уехала с дочерью во Францию. Оттуда она прислала мне последнее письмо вместе с фотокарточкой. Фотокарточкой ее и ее дочери Анечки. После войны я пытался искать их, но ничего не вышло. Говорят, ей удалось эмигрировать в Америку... Вот такая вот история любви.

Я посмотрел на детей. Мальчик молчал, опустив голову, а Анечка, словно в одно мгновение став старше, снова пристально вглядывалась в мое лицо своими голубыми глазами. Я улыбнулся ей, потом, кивнув на давно закипевший чайник, сказал:

– Ну, давайте, чай с печеньем пить, зря, что ли принесли.

Когда дети ушли, я включил пластинку с голосом Анны Герман и, сев в кресло, достал ту единственную фотокарточку. Черно-белое изображение моей единственной любви. Музыка заполняла комнату. Я улыбался, потому что Она протягивала мне руку, свою тонкую руку музыканта. Она протягивала мне руку сквозь время. И я готов был, наконец, прикоснуться губами к кончикам её пальцев.

Корреспондентам школьной газеты я тогда сказал не всю правду. Мне удалось найти Ее и ее дочку.

Я нашел их в 1956 году.

На кладбище Пер-Лашез.