Вечная молодость миссис Ковальски

Глава 1

Эпиграф: «Когда люди перестали умирать, они перестали рождаться. И мир превратился в музей, где экспонаты ходят и разговаривают, но ничего не происходит».

Эффектной и шикарной женщине Миссис Ковальски было сто сорок три года, когда она впервые заскучала.

Нет, не так. Ей было сто сорок три, но выглядела она на тридцать два. Как и все. Регенеративная терапия появилась тридцать лет назад и мгновенно стала доступной — сначала богатым, потом среднему классу, потом всем. Люди перестали стареть. Люди перестали умирать от болезней. Люди перестали умирать вообще.

Сначала это казалось чудом. Дети видели прабабушек молодыми и красивыми. Мужья и жёны не хоронили друг друга. Учёные обещали золотой век — теперь у человечества было бесконечное время для науки, искусства, любви.

Но что-то пошло не так. Не сразу.

Через десять лет после отмены смерти перестали рождаться дети. Не потому что нельзя было — просто никто не хотел. Зачем заводить ребёнка, если ты сам вечен? Зачем уступать место, если места хватает? Зачем рисковать и рожать в муках, если можно просто жить — бесконечно, легко, беззаботно?

Ещё через десять лет закрылись школы. Ещё через пять — перестали строить детские площадки. Ещё через год — сняли с производства игрушки. Город, в котором жила миссис Ковальски, стал чистым, тихим и абсолютно взрослым. Никто не кричал во дворе. Никто не просил мороженого. Никто не плакал по ночам.

— Это прогресс, — говорил её сосед, мистер Донован, которому было двести. — Мы стали цивилизованными. Дети — это шум, грязь, хаос. Теперь у нас порядок.

Миссис Ковальски кивала. Но иногда, проходя мимо заколоченного парка, она замедляла шаг. Ей казалось, что она слышит смех. Детский. Давний. Как эхо из сна.

Однажды она не выдержала и поехала в заповедник. Так назывались старые кварталы, которые не стали сносить. Там, среди пыльных витрин, она нашла магазин игрушек. Дверь была открыта — кому нужны замки в мире без воров? — и она вошла. Внутри пахло деревом и старой краской. На полках сидели куклы. Плюшевые медведи. Деревянные поезда. На полу валялась потрёпанная книжка с картинками, и миссис Ковальски подняла её.

Это была сказка. Старая, глупая, прекрасная сказка про мальчика, который не хотел взрослеть. Она села на пыльный пол и прочитала её от начала до конца. А когда закрыла книгу, то вдруг заплакала. Стосорокатрёхлетняя женщина с лицом тридцатидвухлетней сидела среди забытых игрушек и плакала о тех, кто никогда не родится.

— Вы в порядке? — спросил голос.

Она обернулась. В дверях стоял человек. Тоже молодой, как все. Но в его руках была коробка. Большая. Тяжёлая.

— Я пришёл забрать это, — сказал он. — Магазин закрывают. Всё пойдёт на переработку.

— Не надо, — сказала миссис Ковальски. — Пожалуйста.

— Это приказ. Детские товары запрещены. Вы же знаете.

— Я знаю. — Она встала и вытерла слёзы. — Но я хочу кое-что купить. Оставьте мне одну. Любую. Я заплачу.

Человек посмотрел на неё долгим взглядом. Потом поставил коробку, взял с полки плюшевого медведя — старого, с оторванным ухом — и протянул ей.

— Бесплатно, — сказал он. — У меня у самого когда-то был такой.

Миссис Ковальски взяла медведя и прижала к груди. Когда она вышла из магазина, солнце садилось, и улицы были пусты. Но ей вдруг показалось, что где-то вдалеке, за кварталами вечных тридцатидвухлетних, прозвенел детский смех. Или, может быть, ей просто хотелось, чтобы он прозвенел.

Она пришла домой, положила медведя на подушку и впервые за много лет заснула не от скуки, а от усталости. Усталости, которая была почти человеческой. Почти живой. Почти как в детстве, когда ложишься спать и ждёшь завтрашнего дня. Потому что завтра что-то случится. Что-то новое. Что-то, чего ещё никогда не было.