Вдова графа

Глава 1

День постепенно клонился к вечеру, и последние лучи солнца, пробиваясь сквозь высокие окна столовой, ложились на пол длинными золотистыми полосами. В просторном помещении, отделанном тёмным деревом и украшенном портретами прежних владельцев поместья, царила привычная суета: слуги бесшумно сновали между дверями и обеденным столом, поправляя скатерть, расставляя приборы и проверяя, достаточно ли прогреты блюда. От кухни тянуло ароматом запечённого мяса, пряных трав и свежего хлеба, а на серебряных подносах поблёскивали соусники и небольшие тарелки с закусками. Всё было приготовлено к семейному ужину, который в этом доме из года в год оставался неизменным, несмотря на то что сама семья давно перестала быть полной.

За большим столом из тёмного красного дерева сидели двое. Женщина средних лет занимала место во главе стола, сохраняя безупречную осанку даже в те минуты, когда ей приходилось отвлекаться от собственных мыслей ради слуг. На ней было платье глубокого винного оттенка с высоким воротником, отделанным тонким кружевом, и длинными рукавами, собранными у запястий изящными складками. Тяжёлые золотые серьги поблёскивали при каждом повороте головы, а на пальцах сверкали перстни с драгоценными камнями, подобранными в тон наряду. Тёмные волосы, в которых уже проступала первая серебристая седина, были уложены в сложную причёску и закреплены гребнем с жемчужными вставками. Женщина выглядела так, словно даже обычный ужин был частью важного светского ритуала, нарушать который не позволялось никому.

Напротив неё сидел десятилетний сын — единственный наследник поместья и всего состояния, оставленного отцом. Мальчик заметно уступал матери в умении сохранять невозмутимость: то поджимал губы, то хмурился над страницами книги, то нетерпеливо постукивал пальцем по столешнице, забывая о приличиях. На нём был тёмно-синий камзол с серебряными пуговицами и фамильной брошью, доставшейся от отца, белая рубашка с аккуратно завязанным шейным платком и короткие брюки, полагавшиеся мальчикам его возраста. Одежда сидела безупречно, хотя сам юный господин явно предпочёл бы провести вечер в чём-нибудь менее стесняющем движения. Впрочем, даже изысканный наряд не мог заставить его отложить книгу: он читал, подперев щёку ладонью, и лишь изредка переворачивал страницы, совершенно не обращая внимания на происходящее вокруг.

Когда одна из служанок поставила возле его локтя небольшую тарелку с нарезанными грушами и поправила салфетку, лежавшую справа от прибора, мальчик лишь мельком взглянул на неё и снова уткнулся в книгу. Девушка осторожно передвинула хрустальный бокал подальше от его локтя, опасаясь, что увлечённый чтением юный господин случайно заденет его, но это движение всё-таки привлекло его внимание.

— Осторожнее с бокалом, милорд, — мягко напомнила служанка, заметив, как книга опасно приблизилась к стеклу.

— Я не собираюсь его опрокидывать, — недовольно отозвался мальчик, даже не подняв головы.

Женщина посмотрела на него поверх веера, который держала в руках, и слегка приподняла брови. Она уже привыкла к тому, что сын считал любые замечания посягательством на свою свободу, однако позволять ему забывать о воспитании не собиралась.

— Ты обещал мне, что за столом будешь вести себя прилично.

— Я веду себя прилично, — возразил он, переворачивая страницу с таким видом, словно дальнейшее обсуждение вопроса было совершенно излишним.

— Приличные молодые господа не читают во время приготовления к ужину.

— А приличные молодые господа, значит, должны сидеть и смотреть, как слуги расставляют тарелки? — Мальчик наконец оторвался от книги и посмотрел на мать с плохо скрываемым раздражением.

— Не дерзи, — негромко произнесла женщина, складывая веер.

Он поджал губы, но спорить не стал. Заложив страницу узкой бумажной полоской, мальчик снова принялся за чтение, хотя теперь то и дело поглядывал на слуг, которые завершали приготовления. Особенное внимание женщины, как всегда, привлекал дальний конец стола. Она следила за каждым движением лакеев, проверяя, чтобы приборы лежали ровно, бокалы не имели ни единого пятнышка, а салфетки были сложены в соответствии с заведённым порядком.

— Приборы для моего супруга стоят недостаточно ровно, — заметила она, когда один из лакеев закончил расстановку тарелок. — Поправьте вилку. И бокал должен находиться немного правее.

Слуга тотчас исполнил распоряжение, едва заметно передвинув хрусталь и выровняв серебряные приборы по краю стола. Женщина внимательно проследила за его действиями и лишь после этого удовлетворённо кивнула. На столе были накрыты три места. Перед хозяйкой поместья лежала фарфоровая тарелка с тонким золотым ободком, рядом располагались серебряные столовые приборы и хрустальный бокал на высокой ножке. Перед мальчиком стоял точно такой же набор. Третье место находилось справа от хозяйки, ближе к большому окну, за которым начинался ухоженный сад. Оно ничем не отличалось от остальных: белоснежная салфетка была сложена аккуратным треугольником, нож и вилка лежали параллельно краю стола, а бокал отражал последние солнечные лучи. Даже небольшой серебряный подсвечник, установленный рядом с тарелкой, был отполирован до блеска.

Для этого места всегда готовили всё самое лучшее. Повар лично следил за тем, чтобы порция не успевала остыть, пока её несли из кухни, а лакеи каждый вечер проверяли, не осталось ли на серебре ни единого пятнышка. Если на ужин подавали запечённую дичь, к ней непременно добавляли соус, который предпочитал хозяин поместья; если готовили рыбу, рядом ставили отдельную тарелочку с лимоном. Даже хлеб нарезали чуть толще, чем для остальных членов семьи, поскольку именно так когда-то любил есть господин. И каждый вечер это место оставалось пустым. Вот уже почти семь лет.

— Госпожа, всё готово, — доложил старший лакей, склонив голову.

Женщина медленно сложила веер и оглядела стол, задержав взгляд на третьем приборе. На мгновение в её лице промелькнуло что-то неуловимое, но она тут же вернула себе привычное спокойствие и коротким движением руки отпустила слуг.

— Хорошо. Можете быть свободны.

Лакеи поклонились и покинули столовую, прикрыв за собой тяжёлые двери. Постепенно стихли шаги в коридоре, затихли голоса, и просторное помещение погрузилось в ту особенную тишину, которая возникала в поместье каждый вечер. За окнами шелестели деревья, где-то вдалеке перекликались птицы, а старинные часы на каминной полке размеренно отсчитывали уходящие минуты. Женщина взяла салфетку и развернула её на коленях, после чего посмотрела на сына, который по-прежнему не спешил расставаться с книгой.

— Дорогой, отложи книгу. Ужин уже подан.

Мальчик не ответил, лишь перевернул страницу и придвинул книгу чуть ближе к себе, словно надеялся, что мать забудет о его присутствии. Женщина некоторое время наблюдала за ним, затем положила ладонь на стол и постучала по дереву кончиками пальцев.

— Ты слышал, что я сказала?

— Ещё одну страницу, — пробормотал он, не отрывая взгляда от текста.

— Нет. Сейчас же.

Он раздражённо вздохнул, заложил страницу бумажной полоской и закрыл книгу. Однако стоило ему поднять глаза, как хорошее настроение окончательно исчезло с его лица. Взгляд мальчика остановился на третьем приборе, и несколько мгновений он молча смотрел на пустующее место, будто видел его впервые, хотя знал наизусть каждую деталь этой нелепой, по его мнению, вечерней традиции. Затем его брови сошлись, а губы недовольно искривились.

— Опять? — вырвалось у него.

Мать, уже потянувшаяся к вилке, остановилась и посмотрела на сына.

— Что опять?

— Это! — Мальчик резко указал на пустующее место, едва не задев стоявший рядом бокал. — Зачем ты снова приказала накрыть на троих?

Женщина опустила взгляд на приборы, словно вопрос был настолько очевидным, что не заслуживал отдельного объяснения, и лишь затем спокойно ответила:

— Потому что твой отец может вернуться домой.

— Может? — переспросил он с таким возмущением, словно мать только что заявила, что собирается купить ему лошадь с крыльями. Он отодвинул книгу и выпрямился, глядя на неё широко раскрытыми глазами. — Он не возвращался семь лет!

— Не семь, а почти семь, — поправила женщина, неторопливо расправляя салфетку на коленях.

— Какая разница?!

— Огромная, если ты собираешься считать годы.

Мальчик уставился на неё, не веря собственным ушам. Он ожидал чего угодно: упрёка, строгого замечания, очередного напоминания о необходимости уважать отца, — но не подобного ответа. Его пальцы сжались на краю стола, а лицо покраснело от сдерживаемого негодования.

— Он нас бросил, — отчётливо произнёс мальчик. — Просто взял и бросил. Уехал куда-то, чтобы жить своей прекрасной жизнью, а мы тут должны каждый вечер ждать его, словно верные собачки!

Женщина медленно подняла на него глаза, и её лицо стало жёстче.

— Не смей говорить о своём отце в таком тоне.

— А как мне о нём говорить? С благодарностью? За то, что он даже не удосужился прислать письмо? За то, что я не помню, как он выглядит, потому что был слишком маленьким, когда он ушёл? Или, может быть, мне следует каждый вечер благодарить его за то, что он оставил мне поместье, в котором я живу, и титул, который однажды унаследую? — Мальчик говорил всё громче, с каждым вопросом сильнее сжимая пальцы. Наконец он оттолкнул книгу, и та с глухим стуком скользнула по столешнице. — Мне не нужны его деньги! Я хочу знать, почему его нет!

— Довольно, — произнесла мать, положив нож рядом с тарелкой.

На короткое мгновение её лицо утратило привычную невозмутимость. Пальцы крепче сжали край салфетки, а взгляд, обращённый к сыну, стал холоднее. Она могла выдержать шёпот за спиной, сочувственные взгляды соседей и осторожные расспросы дальних родственников. За годы отсутствия мужа она научилась принимать всё это с достоинством, не позволяя никому заметить, насколько сильно её задевали чужие слова. Но слышать подобное от собственного ребёнка было гораздо больнее.

— Твой отец не бросал нас, — наконец произнесла она, тщательно выговаривая каждое слово.

— Тогда где он? — Мальчик наклонился вперёд, упираясь ладонями в стол. — Где он, мама?

Женщина промолчала. Её взгляд на мгновение скользнул к окну, за которым темнели кроны деревьев, и вернулся к сыну, но ответа так и не последовало. Мальчик горько усмехнулся, словно именно такого молчания и ожидал.

— Где он, мама? — повторил он уже тише, однако настойчивость в его голосе никуда не исчезла. — Если он нас не бросил, почему его нет? Почему он не пишет? Почему не приезжает хотя бы на мой день рождения? Почему я должен каждый раз спрашивать, когда он вернётся, а ты отвечаешь, что он может появиться в любой момент? Он даже не знает, какой я теперь!

Последние слова дались ему тяжелее остальных. Мальчик отвернулся, уставившись на белую скатерть, и с силой сжал край рукава. Ему хотелось злиться, хотелось обвинять отца во всех несчастьях, которые тот причинил своей семье, но за гневом пряталось нечто куда менее приятное — обида, которую он не умел выразить иначе. Он почти не помнил отца. В его детских воспоминаниях сохранились лишь обрывки: высокий силуэт у камина, запах кожи и табака, незнакомый голос, звучавший из соседней комнаты. Возможно, некоторые из этих картин были настоящими, а возможно, их много раз пересказывали взрослые, пока они не превратились в собственные воспоминания мальчика. Он не мог сказать наверняка. Зато он хорошо знал другое: каждый раз, когда спрашивал об отце, мать находила причину не отвечать прямо, и каждый вечер на столе появлялся третий прибор.

— Ты ещё слишком мал, чтобы понимать, что происходит между взрослыми, — тихо сказала женщина.

— Мне десять, а не два года! — Мальчик резко поднял голову и посмотрел на неё с такой обидой, что на мгновение она отвела взгляд. — Я уже достаточно взрослый, чтобы понять: если человек хочет вернуться домой, он возвращается!

— Именно поэтому ты должен научиться держать себя в руках, — ответила мать, вновь выпрямляя спину. — И перестать делать поспешные выводы о том, чего не понимаешь.

— Я должен научиться ждать человека, которому на нас наплевать?

— Довольно, я сказала! — Женщина повысила голос и так резко опустила ладонь на стол, что серебряные приборы тихо звякнули. На этот раз мальчик невольно вздрогнул. Она заметила его реакцию, но извиняться не стала, лишь поправила салфетку и, стараясь вернуть себе спокойствие, указала на книгу. — Убери её со стола и приступай к ужину. Мы не станем портить вечер из-за твоих необоснованных обвинений.

Мальчик посмотрел на неё долгим, недоверчивым взглядом. Несколько секунд он словно пытался решить, стоит ли продолжать спор, но, увидев, как мать вновь берётся за вилку, окончательно убедился, что разговора не получится. Он отодвинул стул и поднялся, сдерживая желание хлопнуть ладонью по столу.

— Конечно. Давайте просто сделаем вид, что ничего не произошло. Как всегда, — произнёс он, забирая книгу.

Не дожидаясь ответа, мальчик части стола, на которой под серебряными крышками сохраняли тепло жаркое, тушёные овощи и картофель с розмарином. Рядом стояла корзина с хлебом, а в небольшом соуснике темнел густой мясной соус. Он схватил тарелку и принялся накладывать себе еду с таким решительным видом, будто собирался запастись провизией перед долгим путешествием. Положив несколько крупных кусков мяса, он добавил картофель, овощи и щедрую порцию соуса, не обращая внимания на то, что часть его попала на край тарелки.

— Немедленно прекрати, — произнесла мать, наблюдая за ним с нескрываемым неодобрением. — Веди себя, как подобает юному графу.

Мальчик не ответил, продолжая накладывать еду.

— Ты слышишь меня? — Женщина отложила приборы и повернулась к нему всем корпусом. — Поставь тарелку на место и вернись за стол.

— Нет, — коротко бросил он.

— Что значит «нет»? — Она поднялась со своего места, и золотые украшения тихо звякнули, когда она опёрлась ладонью о столешницу.

Мальчик обернулся, прижимая тарелку к груди.

— Я буду есть у себя.

— Ты не станешь уносить еду из столовой только потому, что решил устроить очередную сцену.

— Я не хочу сидеть с тобой и воображаемым отцом за одним столом, — ответил он, глядя матери прямо в глаза.

Эти слова повисли в воздухе. Женщина медленно опустила руку, словно не сразу поняла их смысл, и несколько мгновений смотрела на сына с холодным удивлением. Её лицо оставалось спокойным, однако пальцы, лежавшие на краю стола, едва заметно дрогнули.

— Ты забываешься, — произнесла она наконец. — Перед тобой твоя мать.

— А перед тобой твой сын, которого ты заставляешь каждый вечер смотреть на пустое место и притворяться, будто у нас всё хорошо! — Мальчик крепче прижал тарелку к себе, опасаясь расплескать соус, но отступать не собирался. — Ты говоришь, что делаешь это ради семьи, но я не вижу здесь семьи. Я вижу только тебя, себя и место для человека, которому мы, кажется, нужны гораздо меньше, чем он нам.

Он указал на третий прибор, после чего развернулся и направился к дверям. Тарелка в его руках слегка накренилась, и мальчик поспешно выровнял её, недовольно поморщившись, когда соус всё-таки капнул на рукав камзола. У порога он на мгновение задержался, словно надеялся, что мать позовёт его, остановит, наконец объяснит, что всё не так, как ему кажется. Но женщина молчала, и эта тишина ранила сильнее любого упрёка.

— Завтра ты извинишься за своё поведение, — донеслось ему вслед.

Мальчик обернулся через плечо, крепче сжал книгу под локтем и сердито нахмурился.

— Завтра я спрошу, зачем ты опять приказала накрыть на троих! — крикнул он и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь. Она с глухим стуком закрылась за ним, оставив женщину одну посреди просторной столовой.

Несколько секунд хозяйка поместья неподвижно смотрела на вход, прислушиваясь к удаляющимся шагам сына. Ей казалось, что в тишине ещё звучат его возмущённый голос и звон посуды, сопровождавший каждое движение. Потом она медленно выдохнула, словно всё это время удерживала в груди воздух, и потянулась к бокалу. Вино мягко плеснуло о хрустальные стенки. Женщина сделала небольшой глоток, поставила бокал на прежнее место и посмотрела на накрытый стол.

Теперь одно из мест пустовало, как и другое.

Она могла бы приказать слугам убрать лишний прибор. Могла бы наконец признать, что годы ожидания ничего не изменили, а ежедневная надежда давно превратилась в привычку, которую она не решалась нарушить. Могла бы хотя бы сегодня позволить себе ужин без напоминания о человеке, чьё отсутствие незримо присутствовало в каждом уголке поместья. Но вместо этого женщина взяла вилку, придвинула к себе тарелку и аккуратно разрезала уже остывающее мясо.

— Подайте горячее к столу, — негромко произнесла она, хотя в комнате никого не было.

Лишь спустя мгновение женщина осознала, что обращается к пустоте. Её губы дрогнули, но лицо тут же вновь обрело привычное выражение. Она выпрямила спину, расправила складки платья и принялась за ужин, соблюдая все правила, которым когда-то учила сына. Ела медленно, аккуратно отрезая небольшие кусочки и не позволяя себе отвлекаться, словно напротив действительно сидел кто-то, чьё мнение имело для неё значение.

За окном догорал вечер. Солнечные лучи исчезли за деревьями, и на смену им пришёл сумеречный свет, в котором золотые ободки тарелок казались тусклее, а серебро теряло свой блеск. Вскоре слуги должны были зажечь свечи, убрать блюда и подготовить столовую к следующему дню, а завтра всё повторится: снова три прибора, три бокала и три аккуратно сложенные салфетки. Снова лучший кусок мяса для хозяина поместья, которого никто не видел почти семь лет, и снова женщина, уверенная, что однажды услышит знакомые шаги в коридоре, сядет за стол напротив пустого места и наконец сможет сказать себе, что всё это время ждала не напрасно.