В пустоту и наверх

Глава 1

Лампочки в подъездных плафонах тускло горели зеленоватым светом, напоминающим глубоководных рыб. Когда Толя подошёл к одной из них ближе, та разгорелась ярче, и Сева одёрнул его, схватил за капюшон куртки и больше не отпускал.

— Не лезь, дурак.

— Темно же, — заныл Толя, и его голос утонул в бархатной тишине подъезда.

Электричества не было. Они вошли в дом без ключа, и сейчас не хватало низкого, неразличимого гула, который раньше сопровождал их каждый день.

— Пошли.

Он развернулся к непроницаемой черноте выхода, но Толя упёрся со всей силы. Для третьеклашки он бывал на удивление несдвигаемым.

— Мы идём за мамой, — теперь он канючил громче, и это — а не попытка разжать его пальцы и вырваться — заставило Севу остановиться.

— Если в доме нету света, то звонят пожарным дети… — шёпотом начал Сева. Этому стишку теперь учили во всех классах, и по дороге домой брат бойко декламировал его. — Мы выйдем, позвоним спасателям, и они вытащат её. Ты же знаешь.

Толя упрямо молчал. Из носа у него текло, он поминутно шмыгал им, и каждый раз Сева невольно сжимался, ожидая, что вот-вот откроется дверь тридцать седьмой квартиры и их отчитает за шум Михаил Порфирьевич.

Она всё не открывалась.

— Что, если она прячется, а мы привлечём к ней внимание? — Сева задействовал последний свой аргумент. Если дом выглядит странно, в нём нет электричества, он пахнет затхлым воздухом — входить в него нельзя. Что именно происходит с теми, кто остался внутри, не рассказывали ни в новостях, ни на классных часах в школе, но слухи ходили разные.

Надежда ещё была. Они могли уйти, пока дом не заметил их, и позвать людей, которые знают, что происходит.

— А они приедут? — спросил Толя, и Сева промолчал.

В школе ожидали эвакуации уже месяц. В назначенный день ученики пришли с рюкзаками, набитыми не учебниками и тетрадями, а одеждой и сухпайком, но автобусы так и не приехали. Пожарных машин тоже давно не было видно. Улицы затихали, в школу каждый день приходило всё меньше детей, многие уроки отменили, потому что учителя не появлялись на работе. По новостям ещё говорили про борьбу с неизвестной аномалией, охватившей страну, но город растворялся без шума и сопротивления.

— Только быстро и молча, — сдался Сева и подтолкнул брата к лестнице. Её смутно освещало меркнущее вечернее небо.

Квартира была на девятом этаже. Первые два ничем не выделялись — темнота, зелёное свечение, двери закрыты. Сева так и держал Толю за капюшон, поддёргивая вверх, когда тот пропускал ступеньки и чуть не валился с ног. Рюкзак тяжело давил на плечи, но Сева отмёл мысль оставить его у стены. Войти и выйти. Ничего не выпускать из поля зрения.

На третьем этаже Толя начал ёжиться и тереть уши. Воздух драл горло, сухой, горячий и какой-то шершавый. Сева натянул шарф на лицо и заставил брата сделать то же самое.

На четвёртом он почувствовал то же, что и Толя. К их шагам и дыханию прибавился ещё один звук — поначалу незаметное шипение, которое быстро превратилось в бормотание закипающей воды. Сева остановился, почесал ухо, как будто это могло помочь, потом всё-таки не выдержал и оттянул шарф от лица. Глоток воздуха был похож на пустынный самум.

Позади ожил лифт, и Сева вздрогнул от внезапно прокатившегося по подъезду звука. Толя прижался к нему, но его палец, нажавший на кнопку, так и остался вытянутым, указующим на осветившиеся внутренним зелёным светом двери.

— Ты больной? — прошипел Сева и рывком отбросил его к лестнице, потащил по ней, пока лифт не остановился на этаже. — Дебил?

— Не могу больше, — пробормотал Толя. Поднявшись с помощью Севы на один пролёт, он покачнулся и тяжело опёрся о стену. — Я догоню.

Лифт так и не приехал. Его глухой утробный звук исходил откуда-то из глубины дома, дальше и глубже, чем находился подвал, и если и приближался, то медленно. Сева дал себе передохнуть, провёл рукой по лицу, а потом снял с брата рюкзак и повесил его себе на плечо.

— Давай, ещё немного, — приободрил он Толю. Тот промолчал — вычитать четыре из девяти он научился ещё в первом классе.

На пятом этаже одна дверь была открыта. Они скорее угадали это по слишком чёрной тени и по дуновению сквозняка, чем увидели — лампочка здесь была давно разбита. Сева приостановился, пытаясь расслышать что-нибудь сквозь шум лопающихся пузырьков в ушах, и потом очень аккуратно провёл Толю вдоль перил к лестнице, стараясь как можно меньше касаться площадки.

Ступени казались вязкими, как свежий асфальт. К шестому этажу оба выдохлись, и идея сбросить куртки и идти без них казалась всё привлекательнее; за тусклым окном раскачивались голые ветки деревьев. Сегодня обещали метель.

Под глазами Толи залегли глубокие тени. Сева кашлянул и не услышал себя — звук пузырьков теперь был оглушительным. Толя больше не тёр уши, и Сева понадеялся, что ему стало легче.

На седьмом посреди площадки стояла детская коляска со спущенными шинами. Внутри виднелась то ли кукла, то ли ребёнок — Толя шагнул было к ней, но Сева не дал ему подойти. От дыхания во рту стоял металлический привкус крови, но пузырьки и правда больше не мешали. Осталось два этажа.

На восьмом Сева не выдержал и сбросил с себя оба рюкзака. Внутри были вещи на всякий случай — учебники в школу уже давно никто не носил. Опасливо косясь на лифт, который теперь светился ярче, Сева достал из своего рюкзака баклажку воды и отдал её Толе. Потом приложился сам, сделав два экономных глотка.

Последняя возможность передумать. Толя наверняка шёл за своим планшетом, но какой смысл в планшете без вайфая? Возможно, мама ушла до того, как дом изменился. Возможно, она сейчас ждала их в социальном центре.

Толя первым пошёл наверх. Никогда ещё он не поднимался по лестнице добровольно и молча; Сева закрыл бутылку, сунул её в карман куртки и догнал его в два шага.

Этаж выглядел так же, как утром. Сева и Толя встали перед своей квартирой, ещё тяжело дыша, потом одновременно потянулись за ключами.

Внутри было темно, только мерцали редкие фосфоресцирующие искорки. Сева не сразу понял, что это были светодиоды от техники. Они обошли прихожую и санузел, заглянули в зал, выглянули на балкон, но не увидели там ничего, кроме велосипедов, кресла и пепельницы. Запахло кровью; Сева потрогал верхнюю губу и на пальце остались тёмные следы.

Он обтёрся об куртку, как только заметил в них слабое мерцание, потом рукавом вытер лицо Толи. Они вошли в кухню.

Мама сидела за столом, так и не допив кофе. Темнота скрадывала её очертания, и это было даже хорошо. Толя потянулся к ней, Сева шлёпнул его по руке и прикоснулся к ней сам, попытался потрясти за плечо, но оно оказалось жёстким и неподвижным. Деревянным, как стол, за которым она сидела. Под тканью домашней кофты прощупывалось что-то неправильное, угловатое.

— Пошли, — сипло сказал Сева, крепче перехватывая Толю, пока тот не кинулся к ней. Брат ещё не плакал, но Сева чувствовал, как в нём зарождается рёв; собственные слёзы мутили взгляд бледно-зелёным свечением. — Пошли!

Он выволок его из квартиры, продираясь не столько сквозь его сопротивление, сколько сквозь воздух, сгустившийся настолько, что царапал кожу. Шуршание пузырьков в ушах заглушило надрывный вой Толи, заглушило всё, даже мысли.

Они скатились по лестнице, Сева попытался подхватить оставленные рюкзаки, но почувствовал сопротивление и треск ткани, вросшей в пол. Лифт беззвучно распахнул двери, пульсирующее живое свечение резануло глаза; Сева закрыл Толе лицо и вслепую толкнул вниз, к седьмому этажу.

Он мельком увидел вытянувшийся к потолку силуэт коляски, из которого поднимались зелёные искры. Толя споткнулся, проехался лицом по перилам, и те смазались от прикосновения, окрасившись той же флуоресцентной жижей, которая текла у него из носа.

Все двери теперь были открыты. Все прорастали шаткой неверной порослью, цеплялись за одежду. Лестницы искривились, и Сева волок Толю за шиворот сломя голову ломясь вниз. В ушах гремел шум лопающихся пузырьков.

Тишина обрушилась на него за подъездной дверью. Сева выскочил наружу первым, отпустив руку Толи, и задохнулся от морозного воздуха. Брат уже почти не перебирал ногами, но последние шаги до двери сделал сам, хватаясь за подъездные стены, чтобы не упасть. За ним катился жгучий зелёный свет, плитка пола вздыбилась, прорастая сталагмитами.

— Давай! — собственный голос отдался в ушах далёким эхом. Сева плечом попытался удержать дверь подъезда, упёрся в простенок, но Толя не успел.

Дверь захлопнулась. Сева дёрнул её на себя, заколотил по ней, но она не поддалась. За ней что-то двигалось и шуршало, он прижался ухом к холодному металлу, но вскоре звуки затихли.

— Толя!

Он дал петуха, закашлялся мерцающей кровью и выхаркнул на запорошённую снегом плитку что-то маленькое и твёрдое. Снова заколотил по двери. Молчание давило на уши.

В последний раз дёрнув на себя дверь, Сева отступил от неё и огляделся. Фонари возле подъезда не горели. В многоэтажках вокруг не светилось ни одно окно. Где-то вдали завыла собака, но звук быстро угас в начинающемся снегопаде.

Снежинки приятно холодили обожжённое и исцарапанное лицо. Сева вышел под них и запрокинул голову, глубоко вдохнул чистый воздух и опять поперхнулся.

Можно переночевать в школе. Под временное общежитие выделили актовый зал, Сева сам помогал перетащить туда маты из спортивного. Если в доме нет людей, беги в школу ты быстрей.

Снег уже запорошил ему ноги. Сева зачерпнул его, утёр лицо, айкнув от того, как больно его кристаллики впились в ссадины, и со вздохом развернулся. Не надо было им сегодня идти домой.

Влезть на козырёк подъезда оказалось сложнее, чем летом. Намёрзший сверху лёд мешал ухватиться за знакомый выступ в бетоне, Сева ободрал обе ладони, оставил на земле куртку, но всё-таки забрался наверх. Отвёртка так и лежала под окном, спрятанная в коробке из-под обуви; Сева дрожащими руками откопал её и отжал створку пластикового окна, не боясь быть замеченным. Из подъезда дохнуло горячим сухим воздухом, и беззвучие снегопада снова сменилось тихим бормотанием пузырьков. Толи слышно не было.

Сева прыгнул внутрь не оглядываясь.