Утоли мои печали

Глава 1

В темноте, среди бескрайних снежных холмов виднелись какие-то огоньки. Здесь не было очищенных пешеходных или автомобильных дорог, поэтому казалось невероятным, чтобы что-то светилось среди бескрайнего снега. И мало кто пошёл бы ночью, утопая в снегу, посмотреть, что же там происходит. Да и кого удивят какие-то огоньки в ночь с 31 декабря на 1 января? Все празднуют! Вот только мерцание цветных огонёчков происходило совсем уж в необычном месте.

Среди сугробов сидела женщина, на вид старше шестидесяти, но по паспорту всего пятидесяти семи лет. На её сером лице застыла маска тихого горя. Она не плакала. Перед ней, словно подчёркивая, какой сегодня праздник, стояла маленькая искусственная ёлочка, обвитая гирляндой. Она работала от батареек. Её мерцание освещало портрет симпатичного молодого мужчины, установленного прямо под крестом и государственным флагом.

Женщина встречала Новый год на кладбище.

- Ну вот, сынок, – прошелестела она, глядя на часы. – Новый 2024 год. А ты его уже со мной не встретишь… Не улыбнёшься мне, не прокричишь в трубку, что любишь меня и желаешь счастья…

Сердце женщины разрывалось от безнадёжной тоски и невозможности отмотать время, что-то исправить. Внутри неё всё было заморожено осознанием, что ничего уже не изменить нельзя. Единственного сына Коли больше нет. У неё никого не осталось. Никого.

- Проклятая война, – тихонечко взвыла женщина. – Надо же было тебе добровольцем пойти! Сидел бы дома… На работу бы ходил… в тренажёрный зал… Золотко моё… Мальчик… Нет, ты Родину защищать пошёл…

Ещё недавно она сыном гордилась. Сам пошёл. У него всегда позиция была твёрдая. По жизни. Нужно, значит, пойду. Тихонько внутри себя, женщина гордилась и собой: смогла, воспитала настоящего мужчину.

А он Родину защищать отправился. Никаких повесток не ждал. Она волновалась, конечно, но Коля всегда её успокаивал, что вернётся, и что всё будет в порядке.

- Но почему ты? – один раз спросила женщина, перед самой его отправкой.

- Я так решил. Ты не одна остаёшься. С Наташей! Она не просто девушка, она невеста моя, мам. Ты о ней позаботься. А она за тобой приглядывать будет. Надеюсь, вы подружитесь.

- Хорошо. Береги себя!

Из глаз незаметно выскользнула слеза, но женщина её не заметила. Она столько плакала в последние недели, что уже не чувствовала слёз. Знать бы тогда, чем дело обернётся! И вот сын здесь, рядом со своим отцом. Двое самых любимых мужчин… Женщина снова вздохнула.

Мужа она давно похоронила. Пятнадцать лет назад. Уже переболела, но повторно замуж выходить даже не думала. Разве кто-то сравнится с её Мишей? Всегда радовалась, что не одна осталась, а с сыном. Трудно его от юбки отпускала, долго взрослым признавать не хотела. Подруги да коллеги на работе посмеивались над ней, но ей всё равно тогда было. Потом уже сама сообразила, что неверно поступает, и скрепя сердце, отпустила Колю в свободное плавание. Только годы спустя, она научилась не думать каждую секунду, как он там? Привыкла, научилась жить своей жизнью.

- Не просто так, видимо, – вздохнула женщина, глядя на ёлку. – Вот теперь я живу своей жизнью. А нужна она мне, жизнь эта, если у меня никого не осталось? Сыно-о-ок, – простонала она тихо, глядя на портрет. – Ты говорил, что не оставишь меня. Как, как мне жить теперь? Ради кого мне жить?

Она задыхалась. Тоска заполнила сердце полностью, вытесняя из него все другие чувства. Боль поработила и тело, и разум, хотелось просто закончить все эти мучения. Закрыть глаза и больше их не открывать.

- Татьяна Евгеньевна, как же так? – плакала Наташа на плече женщины. Так горько плакала, что рукав футболки женщины полностью промок. Они в тот момент ещё не до конца поверили в то, что Коли больше нет. Ещё теплилась надежда, которая помогала Тане не плакать каждую секунду. – Я же с ним три дня назад говорила… Три дня! Как же… как это… Он приезжал… вот только что!

Татьяна растерянно поглаживала девушку по голове, а перед глазами стоял Коля, таким, каким она видела его последний раз чуть больше месяца назад. Он в отпуск приезжал. Улыбался, шутил. Совсем не был похож на человека, который из такого страшного места вернулся. И взгляды у него оставались такими же твёрдыми.

- Правда за нами, – уверенно говорил он. – Я там такого дерьма насмотрелся, что теперь только вперёд!

И больше ничего матери не рассказывал. Говорил, её сердце подробностей не выдержит.

- Он по ночам вскакивал, – плакалась теперь в плечо несостоявшейся свекрови Наташа. – Скатывался с кровати на пол, закрывал голову руками… словно под обстрелами. Во сне кричал.

Таня растерянно смотрела на девушку. Сын давно жил один. Пока он был в отпуске, они виделись каждый день, но ни разу он не остался у матери ночевать, да и она сама к молодым не лезла.

- Как мы теперь жить-то будем? – совсем заголосила Наташа, падая на пол. А вот Таня ничего не говорила. Она беззвучно плакала, не до конца понимая, что происходит. С ней ли это всё, наяву ли? Наташа билась в истерике, плакала, кричала. И никак не успокаивалась, постепенно разрушая слабые надежды Татьяны Евгеньевны, что всё ещё окажется неправдой и это не её сын погиб.

- А теперь мы вдвоём, – тихо произнесла Таня, глядя на портрет сына. – Прости меня, Мишенька, дуру старую! Втроём, конечно… Вы там, а я ещё здесь… И что мне теперь здесь делать? Без вас! Ради чего жить? Если бы не Боня, я была бы уже с вами…

Лежавший рядом лабрадор тихо и тоскливо тявкнул. Это был пёс Коли. Он лежал на старом одеяле, который Таня захватила специально для него, чтобы на снегу Боня не лежал. Сама женщина была в длинном непромокаемом пальто, поэтому сидела на снегу. Впрочем, холода она не чувствовала и не боялась. Простынет и шут с ним. Она потеряла всех. Не только мужа с сыном, но и внука. И собака, пусть и Коли, не сможет её утешить.

- Как аборт сделала? – спросила Татьяна, хватаясь за сердце. – Ты беременна была?

- Да, – кинула Наташа. После похорон прошло четыре дня. Девушка уже так не убивалась, хотя в день, когда прощались с Колей, буквально кидалась на гроб, не давая рабочим опустить его в могилу. Она рыдала, голосила и, в конце концов, пришлось вызвать скорую помощь. – Я молода ещё. А Коли нет. Зачем мне ребёнок? У меня вполне ещё получится устроить свою жизнь лучшим образом. Выйду замуж, потом рожу. А кому я с прицепом нужна буду?

Таня хлопала глазами, а потом с трудом выдавила из себя:

- Что же ты мне ничего не сказала? Не посоветовалась? Я же бабушка…

- Ребёнок мой и решать мне, – отрезала Наташа. – Вы не понимаете! Ребёнку в любом случае нужен отец, а у моего малыша его бы не было! Зачем мне рожать? Чтобы вы себя потешить смогли? Ну уж нет! Может, и хорошо, что именно сейчас… Пока срок позволял…

Что сказать девушке на это, Таня не знала. Она не была в каком-то особом восторге от Наташи, но в целом, она казалась ей неплохой, поэтому такого поступка она от неё не ожидала.

- Да и как я одна финансово потяну ребёнка? Мы с Колей поженится не успели, выплаты вам придут. С юристом я советовалась, он сказал, ребёнку полагаются выплаты от государства, но пока я докажу, что ребёнок Колин, вам уже всё перечислят. А мне что, ходить и денег у вас клянчить? Нет уж! И квартира у нас съёмная, хоть бы своя была, и то полегче. Так что вы меня не судите. И не смотрите так! Это мой ребёнок и только мне решать, рожать его или нет.

Закрывая дверь за Наташей, Таня с трудом держалась, но стоило ей снова остаться в одиночестве, как она рухнула на колени и заплакала. «Ну почему, почему Наташа всё одна решила? Да она бы полностью забрала ребёнка под свою опеку! Вырастила бы! Или приютила Наташа с ребёночком у себя! Неужели всё из-за денег? Из-за проклятых денег, которые государство выплачивает своим героям? Да отдала бы я всё тебе, сама, добровольно на внучку или внука!»

- Ну ты сказанула! – всплеснула руками подруга Катя, которой Таня всё рассказала. – Да Наташка никогда бы у тебя жить не стала бы! Она же личную жизнь устраивать хочет. Под носом у матери её жениха? И как ты себе это представляешь?

- А я что, по-твоему, стерва такая? Не понимаю? Да пусть бы и устраивала! Зачем ребёнка убивать было? Да ещё и в тот момент, когда его отец умер! Это же его единственное продолжение, понимаешь? Другого… уже… быть… не может…

Татьяна буквально захлебнулась своими рыданиями, а Катя только вздохнула. Что здесь скажешь? Дело-то уже сделано.

Глядя на ёлку, Таня размышляла о том, что никогда она и подумать не могла, что такой любимый всеми праздник она встретит с тяжестью на сердце и полным отсутствием желания жить дальше. Она перестала общаться с подругами. Не было сил на них. Перестала умываться каждый день, каждый день есть. Бывало, несколько дней она не съест ни крошки. Что интересно, и Боня был в том же состоянии.

Лабрадор не сразу понял, что случилось, а Тане и в голову не пришло объяснить собаке, что хозяина больше нет. После сообщения об аборте Наташа позвонила лишь раз, дня через два и коротко бросила:

- Я переезжаю. Собаку забирать будете? Мне он не нужен. Если он и вам не нужен, я его отвезу в клинику и его усыпят.

«Да чтоб тебя уже усыпили, мартышка ты крашенная!» – чуть не закричала Татьяна, но сдержала и произнесла: – Заберу.

- Отлично. У вас есть пара часов.

И Таня понеслась на другой конец города. Попала в пробку – люди уже готовились к Новому году, шёл снег, на дорогах были заторы. Не успела Таня. Впрочем, может, и хорошо, что Наташу она не застала. У неё внутри была такая злость на девушку: ребёнка, единственного Колиного ребёнка она убила, собаку усыпить захотела. Разве так поступают? Разве убивают всех, кто был связан с погибшим?

Боня сидел, привязанный к двери с понурым и непонимающим выражением на морде, а рядом на подстилке, упакованные почему-то в наволочку, лежали его игрушки, горсть сухого корма. Видимо, Наташа даже не потрудилась купить лабрадору еды.

Боня послушно ушёл за Татьяной. Он её знал. И бывал у неё в гостях. Но постепенно он стал проявлять к женщине агрессию. Первый день всё было нормально, на второй пёс начал скалиться. Тридцатого декабря чуть не покусал женщину, и та, надев на него намордник, отправилась с ним на кладбище к могиле сына. Интуитивно она решила, что Боня просто не понимает, что происходит. Почему он живёт не в том доме, где привык жить, где его хозяин и бестолковая хозяйка.

Тихо, с трудом выговаривая слова, Таня рассказала Боне всё, что случилось. Пока говорила, думала, что, наверное, сходит с ума. Собаки, конечно, умные, но не на столько же! Но Боня всё понял. Снег уже успел укрыть могилу, и он начал разрывать её. А потом улёгся напротив портрета и тихо заскулил.

С трудом Таня увела его с кладбища, пообещав, что они всегда теперь будут ездить сюда вместе.

- Чудес не бывает, – вдруг взвыла женщина. Она начала раскачиваться из стороны в сторону, пока не упала на могилу. – Дура я, дура! Ёлку припёрла, сижу здесь, горюю. А где-то внутри всё ещё надеюсь, что не Коля там лежит! Что ошибка вышла и нам кого-то похожего отправили! Нет, нет, нет! Как мне жить с этим? Как жить? Да и не нужна мне моя жизнь теперь!

Стоя сегодня в очереди на кассу в магазине, где она купила гирлянду, Таня случайно подслушала разговор двух женщин, стоявших перед ней.

- Вот так-то! Они купили гирлянду в ларьке каком-то. Десять метров за двести рублей! Цена смешная! И радовались! Валя мне так хвасталась, так рекомендовала! А я дура, тоже чуть не купила. Не успела, всё распродали.

- И что? Из-за гирлянды полыхнуло?

- Пожарные сказали, что да. Мол, некачественная. В страшное время живём! Вот вроде глупость, а ребёнок весь в ожогах… Не спасли…

Таня прикрыла глаза. «Почему? Что за несправедливость? Почему не я? Кому нужна моя жалкая, никчёмная одинокая жизнь? Лучше бы я, чем этот малыш…»

Опустив голову, женщина повторно пережила всё, что чувствовала, стоя в очереди. И как ей было тяжело сдерживать чувства в магазине! Как тяжело было заставить себя стоять на ногах, а не упасть прямо там, на виду у всех. Сейчас, сидя рядом с мужем и сыном, Татьяна, как никогда прежде, захотела навсегда здесь остаться. Просто сидеть, пока не замёрзнет настолько, что сердце перестанет биться. И Боня пусть бы здесь замёрз.

Вся семья снова была бы вместе. Именно это желание Таня загадала. И только этого она страстно, всем сердцем, от макушки до пяточек желала.

***

Татьяна Евгеньевна не чувствовала холода, но он был. Уверенно пробираясь сквозь пальто, он постепенно остужал тело женщины, которой было всё равно. Она сидела то плача, то просто уставившись на портрет сына, и как-то незаметно для себя стала проваливаться в тяжёлую дремоту. Температура на улице понижалась. Наверное, женщина бы так и уснула и уже не проснулась, но у Бони были свои планы.

- Гав! – коротко, но грозно рявкнул он ей в самое ухо. Таня открыла глаза и недоумённо уставилась на пса. Тот носом стал её подталкивать, словно пытаясь сказать: «Вставай, замёрзнешь!»

- Отстань, – пробормотала Татьяна. – Тоже ложись и жди. Не заметишь, как мы снова все вместе будем… И ты рядом с хозяином…

Боня остался глух к тихому шелесту её голоса. Тявкая, он продолжил толкать женщину, и уже довольно ощутимо. В ход пошёл не только нос, но и лапы. Когда Татьяна снова на него посмотрела, ей на секунду показалось, что Боня смотрит на неё, как Коля, когда тот был чем-то недоволен. Помотав головой, женщина тяжело и шумно вздохнула, и, с трудом заставляя себя двигаться, встала.

- Не любил ты хозяина, – тихо, но жестоко припечатала она. – Не любил! А любил бы, поддержал меня. От Наташи набрался? Той тоже на Колю теперь всё равно. На меня плевать. Дальше по жизни танцевать будет, другого найдёт.

Боня залаял, глядя на новую хозяйку.

- Идём, псина, к машине.

Лабрадор зубами подцепил одеяло и с готовностью направился к выходу с кладбища. Таня с удивлением посмотрела на часы: почти три часа ночи! Она и не заметила, как время пролетело. «Даже умереть мне не дают, – горько подумала она. – Вот кому я нужна в этой жизни? На пенсию вышла… Радовалась. Думала, стоила планы, что сын вернётся, женится, внуки пойдут… И у меня время есть молодым помогать… Сидела бы с детьми, на дачу летом бы мне их привозили. А теперь, что ждёт меня? Одинокая и унылая старость. А я буду никому не нужной старухой».

Таня смотрела на пса, путающегося в одеяле. Боня проваливался в снег, но упорно продолжал идти вперёд. Одеяло выпадало из его пасти, он тихо рычал на него, подхватывал и продолжал пробираться. Даже делал короткие остановки, посмотреть, идёт ли за ним Таня. Ему было тяжело. Она не знала, тяжело ли у него на душе, но сейчас видела, что продвигаться вперёд и при этом стараться не оставить одеяло в снегу, ему очень трудно. Но он шёл.

И Таня шла за ним. Почему на их кладбище никогда не чистят снег зимой? Только центральную аллею. Она помнила, как перед похоронами сына, расчищали дорожку к могиле. Её уже замело. Женщина сама пару раз чистила снег, но потом бросила это занятие. Для чего она это делает? Ей самой уже ничего не нужно. Заставить себя делать что-то казалось невозможным! Руки не поднимались.

Боня добрался до машины раньше и теперь сидел возле задней двери, а рядом лежало одеяло. Оно всё было в снегу. Да и лабрадор хоть и пытался отряхнуться, но всё равно был покрыт снегом. Таня отряхнула его, потом одеяло, усадила собаку в машину и медленно покатила домой, стараясь не уснуть за рулём. Она так замёрзла, что её клонило в сон.

В последние дни Татьяна почти не спала. Лежала, горевала ночами и незаметно проваливалась в короткие и беспокойные сны. Иногда в них всё было, как раньше. И Коля забегал к ней домой. Наташа мелькала. Такие чёткие сны Таня видела трижды, и проснувшись даже не сразу понимала, что реальность к ней очень жестока.

В остальные дни она спала просто беспокойно. Словно постоянно живущее с ней горе, продолжало терзать её во время короткого отдыха. Просыпалась, Татьяна Евгеньевна минуту проводила более-менее спокойно, пока не вспоминала своё горе. А вспомнив, уже не могла уснуть. Жизни у неё больше не было. Она существовала по инерции, забывая есть, спать, мыться. Уборку и вовсе ни разу не делала. Всё думала о том, что её квартира помнит последние визиты сына. Казалось, что если она приберётся, то смоет последние воспоминания о Коле.

Дома Боня сразу подошёл к миске и коротко тявкнул. Ему еду Татьяна Евгеньевна покупать не забывала. Тот же корм, которым кормил его Коля. Она помнила, как он расписывал необходимость правильного питания породистой собаки.

- Это не просто домашнее животное, – рассказывал он в то время, когда никто ещё и не думал, что жизнь может перевернуться. – Он часть моей семьи. Пока Боня щенок, ему один корм полагается. По мере взросления, другой. Но у лабрадоров есть одно качество: они склонны к полноте. Поэтому важно кормить строго по часам и по весам.

- Что значит, по весам? – удивилась тогда Таня. – Ты его взвешиваешь каждый раз, что ли?

- Не его, – рассмеялся Коля. – А корм! Первое время я его перекармливал. Это нетрудно было: он быстро сметает всё, что ему положишь, а потом смотрит так, словно не съел ни крошки. Сердце разрывалось, рука сама к пакету с кормом тянулась. Ну он у меня и набрал прилично, нас ветеринар потом отчитал. Пришлось нам с ним на диете сидеть, много гулять и бегать. Нет, больше я на это не покупаюсь. И ты его не корми! Думаешь, не вижу, как ты со стола кусочку ему в пасть суёшь?!

«Какие мы были счастливые, – подумала Таня с тоской в сердце, взвешивая корм собаке. – Даже не осознавали этого! Почему всё это происходит именно со мной?»

В голове из глубин памяти возникла картинка, на которую она когда-то давно, в какой-то прошлой жизни наткнулась в интернете. Надпись гласила: «Если Бог дал, значит, знал, что выдержишь». Или что-то в этом роде.

- Почему он за меня решает? – тоскливо произнесла Таня, обращаясь к собаке. Она говорила так, словно жалобно скулила. – Выдержишь! А я не выдерживаю… Не могу. Сил нет.

Боня тявкнул, напоминая, что миску с кормом хозяйка на пол так и не поставила.

- На, ешь. Жри, собака, радуйся жизни.

Но лабрадор не спешил приступить к ночному ужину. Он тявкнул ещё раз, а этот раз женщина снова почувствовала угрозу в его голосе. Боня был явно чем-то недоволен. Чем?

- Ещё собака меня жизни не учила! – горько воскликнула женщина и отправилась в комнату. Она легла не на кровать, а на диван. Прямо в одежде. Легла, слушая, как Боня чавкает сначала кормом, потом водой, закрыла глаза и уже засыпала, как с улицы раздались резкие хлопки. И это почти в четыре часа утра! Когда она ехала домой, думала, что люди уже повеселились и успокоились. Но нет, празднование продолжалось.

«А кто-то сейчас в окопе, – вдруг мелькнула мысль. – Какой у них там праздник? Жутко… Что с нами стало?»

Мысль была больше, чем ослабленная горем женщина могла в себя вместить. Сердце заколотилось, и она села, пытаясь привести мысли и чувства в сравнительный порядок. Таня пыталась сформулировать для себя то, что вдруг пронеслось в голове, как вихрь, слегка охладив воспалённое болью сознание.

«Вот так. Мы, вроде как, глаза закрыли, и уши заткнули. Не здесь, не с нами. Я далеко от границы живу, взрывов не вижу, не слышу. А кто-то сегодня не отдыхает. Не радуется. Кто-то каждый день живёт с мыслью, что сегодня может не вернуться домой… Вроде все так живут. Несчастные случаи и неадекватных людей никто не отменял. Но мы стараемся не думать ни о чём таком. Засовываем голову в песок, как страусы. А что в этом хорошего? Живём так, словно бессмертные, чужое горе разделить уже не можем. Мы живём своей жизнью так, словно ничего и не происходит. Новости пролистаем, и всё, забыли. Я же так же жила, пока Коля не отправился добровольцем! И не думала, что там, как там… Не думала о тех, кто уже похоронил своих родных. А теперь?»

Мысль о том, что она не одна переживает такое горе, на долю секунды, на какое-то очень короткое мгновение, придала ей сил. Но она не была достаточной, чтобы успокоить её. Самой Тане казалось, что нет ни одной силы в мире, способной заставить её снова ощутить вкус к жизни.

***

- Боня, Бонечка! – жизнерадостно воскликнула девочка, четырёх лет. Татьяна Евгеньевна вышла во двор, чтобы погулять с собакой. После ночного бдения на кладбище она чувствовала себя плохо и с большим удовольствием бы никуда не ходила. Однако лабрадор требовал выгула в день и не по разу. Пришлось, превозмогая себя, вставать и идти.

- Можно погладить? – спросила девочка. Это была Кира из квартиры напротив. Таня рассеянно кивнула. Боня к детям агрессию никогда не проявлял, а, напротив, был с ними осторожнее. Девочка бросила руку братика двух лет, которую держала и, забыв обо всём на свете, стала гладить собаку.

- Кира! – раздался за спиной Татьяны голос матери девочки – Оливии. – Не трогай собаку! Вдруг она тебя укусит!

Татьяна медленно обернулась и тихо сказала:

- Не укусит, Оливия, не переживай. Да и я рядом.

- Ой, Татьяна Евгеньевна, я вас со спины не узнала, – смутилась девушка. Она покраснела, а потом с трудом выдавила из себя: – Как вы?

- Жива ещё зачем-то…

Девушка стушевалась. Она переехала в этот дом с родителями лет десять назад. Тогда Коля сам ещё жил с матерью, и он был знаком с соседкой. Поэтому ничего удивительного в том, что Оливия в курсе жизни Татьяны Евгеньевны, не было. На кладбище она не поехала, но забежала выразить соболезнования и передала цветы для Коли на могилу. Четыре белые розы. Она единственная, кто передал белые цветы, остальные пришли с красными.

В той прошлой жизни Коля проявлял к девушке интерес, и очень живой интерес. Между ними даже что-то было, но Татьяна выступила против этих отношений и постоянно наговаривала на Оливию. Сейчас-то уже понимала, что наговаривала, а тогда… Ей казалось, что она спасает сына от недостойной девушки.

Десять лет назад Оливии было семнадцать. Всегда с распущенными чёрными волосами и ярко накрашенная, она могла гулять до поздней ночи. Однажды Татьяна Евгеньевна застала её с сигаретой. Родителям ничего не сказала, но сына от недостойной девушки всё же уберегла.

Сейчас она жалела о своих скоропалительных выводах.

Коля переехал, начал встречаться с Наташей. А Оливия? Остепенилась, поступила в институт. Курить бросила, стала заниматься физкультурой. По крайней мере, Татьяна часто видит в окно, как та, в любую погоду выходит на пробежку. Стала меньше краситься, сейчас и вовсе редко косметику использовала, и мир увидел, насколько она красива и без макияжа. Вышла замуж за хорошего парня, и на время съехала из родительской двухкомнатной квартиры. А пару лет назад, уже будучи беременной вторым, вернулась.

- Мы в ипотеку взяли однокомнатную, а как узнали, что второго ждём, стали думать о расширении. Родители предложили нам не влезать в новые долги, а просто продолжать платить за ипотеку, но жить в их квартире. А они, соответственно, живут сейчас в нашей, – тараторила девушка. Всё это она рассказывала не Тане, а Коле, которого встретила в подъезде. С Татьяной Евгеньевной она не общалась, да и зачем? Поздоровается, кивнёт и прошмыгнёт мимо.

Пауза затянулась. Растерянно поморгав, Оливия вдруг вспомнила, какой день, и немного тушуясь произнесла:

- С Новым годом вас! Пусть этот год будет лучше, чем предыдущий.

- Спасибо, – прошелестела Таня. – И тебя с праздником. Береги деток. Они так быстро растут! Оглянуться не успеешь, а уже одна… – женщина замолчала. Постояв в тишине, она произнесла: – Пойдём мы. Боне нужно побегать, а здесь детей много. Мало ли кто испугается.

И она, дёрнув поводок, отправилась прочь со двора в сторону сквера. Боня не сопротивлялся, хотя его новая маленькая подружка ему явно понравилась. Сама Татьяна шла и размышляла совсем не о собаке, а о девушке из соседней квартиры.

«А они нравились друг другу… Коля прямо расцветал, когда Оливию видел! Ох, и дура я… Может, с Оливией они бы пожениться успели бы… Может, у меня было бы ради кого жить… Может, она, как Наташка, аборт бы делать не стала. А что теперь? Им жить, радоваться, а мне ждать конца».

Оставалось загадкой, сколько ещё сожалений выдержит ей сердце? Иногда Тане казалось, что оно уже замедлило свой бег. Просто, чтобы в один из дней остановиться.

***

Казалось, что хуже уже быть не может. Что боль будет грызть изнутри всю оставшуюся жизнь. Боль, которую не унять. От которой нет лекарства. Оказалось, что может быть хуже, больнее, тошнотворнее. Как бы ни было Тане плохо, во время праздников стало ещё хуже. Все вокруг жили. Она практически не замечала пёстрых ёлок, светящихся декораций, пока их устанавливали в декабре. Город преображался к празднику, но для Татьяны всё это прошло мимо.

Только после отгремевшего Нового года, она словно очнулась и посмотрела вокруг. А вокруг кипела жизнь. Окна домов весело мерцали цветными огонёчками, люди кричали друг другу поздравления, веселились. Они жили! Таня смотрела на счастливых, улыбающихся парней и не могла понять, почему вот они здесь и даже думать не думают об ужасах войны, а её сына нет? За что такая несправедливость?

Ещё хуже было, когда второго числа она решила зайти в магазин. Большая компания молодых людей и девушек, громко переговариваясь и смеясь, поздравляла всех с Новым годом. Почему-то поздравления и всеобщее веселье резали по сердцу ножом. Татьяна решила больше из дома никуда не выходить. Разве что только с Боней на прогулку.

Все дни слились в один тяжёлый и унылый. Таня практически не замечала, как они менялись, и однажды утром, взяв телефон в руки, чтобы заказать собачий корм с доставкой на дом, она с удивлением увидела, что уже шестое января.

- Сочельник, – прошептала женщина. Боль, которая и так заполняла всё вокруг и была совершенно невыносимой, вдруг стала ещё сильнее. Была у них с Колей традиция: в память о бабушке, матери Тани, они ходили в церковь и ставили свечи. Проделывали это трижды в год – На Рождество, Пасху и Троицу. Седьмого января из-за длинной череды праздников, как-то не всегда получалось сходить вместе, а вот накануне, шестого вечером было проще. Да и народу ещё не так много бывает в церкви, как ночью и уже тем более меньше, чем утром.

Таня умыла лицо, – впервые за несколько дней! – оделась и отправилась в ближайшую церковь. Шла, и сердце обливалось кровью. Дышать стало совсем тяжело. Она остановилась на полпути и провела рукой по лицу. Почувствовав влагу, Татьяна Евгеньевна поняла, что плачет. Почему-то совсем не было сил. Теперь идея идти туда, куда ходила всегда с сыном, показалось неудачной.

После похорон Таня заходила в церковь. Втыкала свечку за упокой и стояла, смотрела, как она горит. Зачем это нужно делать, она не знала. Все так делают. Но идти в Сочельник было невыносимо. Снова все радостные, счастливые! Светлый же праздник! Она раньше тоже с радостью ходила.

Вспомнились слова, про испытания и что Бог даёт всем их по силам. Внутри проснулась злость. «Кто Ты такой, чтобы за меня решать, что мне по силам? Верни мне сына!» – прокричала про себя Таня. Внутри неё горел огонь, который совершенно не было видно снаружи. Если бы она захотела кричать в голос, у неё, наверное, получился бы писк, но внутри она кричала неистово, с надрывом. И на это время Татьяна выпала из реальности, а когда пришла в себя, поняла, что в своих мыслях до церкви она всё же доползла и уже стояла у дверей. Наспех перекрестившись, женщина вошла внутрь.

Люди здесь были. Вроде даже что-то происходило. Старушки суетились у подсвечников, стояла очередь в свечную лавку. Женский голос на распев что-то читал. Таня никогда не понимала, о чём говорят в храме. Больно чудной язык! Да и странно это, раннее утро, девяти ещё нет, шестое января, а люди пришли. Может, она даты перепутала, и уже Рождество?

Она не стала ни у кого спрашивать или уточнять. Какая разница? Купила большую свечу и отправилась в уголок, к изображению распятого Христа. Воткнула свечу, а про себя выдохнула: «За Коленьку», и стала разглядывать распятие. Она смутно помнила, за что убили Христа, какие были события, но сейчас обратила внимание, что рядом с крестом стоят две женщины[1]. Она поняла, что одна Богородица. «Вот же, тоже мать! Неужели стояла и смотрела, как её сын медленно умирает? Как она не осталась там? Как пережила эту муку?» – и материнская боль Богородицы показалась ей такой пронзительной, что слёзы брызнули из глаз. И за себя, и за неё. Странную волну поймала женщина и была грубо из неё выдернута.

- Отойдите, – шепнул кто-то сердито и дёрнул её за рукав. Татьяна оглянулась и увидела старушку. – Батюшка идёт!

«И что? – хотела спросить Таня. – Идёт и пусть идёт! Места мало, что ли?» Но вслух ничего не произнесла. Появился священник, размахивая кадилом. В отличие от старушки он ничего не сказал Татьяне, которая так и не сообразила, что ей нужно делать. Подымил на неё и пошёл дальше. А старушка возмущённо цокнула языком и бросила на неё быстрый презрительный взгляд.

Татьяна отвернулась и снова посмотрела на женские фигурки. Старался ли тот, кто делал распятие или нет, но она видела отблески боли на лицах женщин. «За что Ты так жесток с нами? Почему заставляешь переживать такое?» – продолжила размышлять Таня. Ей захотелось отойти отсюда и найти какую-нибудь икону Богородицы и как следует её рассмотреть. Казалось, что женщина поймёт её лучше.

Она прошлась по храму. Икон было много. И женщины на них были. Какая нужная?

- А где мне найти Богородицу? – спросила Таня у женщины средних лет. Та ткнула пальцем в икону рядом с собой и посторонилась. Образ был презанятный, какой-то русский. Богородица слегка склонила голову и держит руку у лица, а младенец у неё на руках держит свиток с какими непонятными надписями. Их Татьяна даже не пыталась прочесть. Зато под иконой на уровне глаз, висела надпись на русском:

«Утоли моя печали»

«Утоли мои печали! – мысленно закричала Таня. В одной короткой фразе было всё, что ей нужно. Она настолько переполнилась чувствами, что ноги её перестали держать и женщина рухнула на колени перед иконой. – Да кто мне поможет? Люди не воскресают! Сына мне никто не вернёт! Вот как, скажи мне, ты можешь утолить мои печали? Утоли, как хочешь утоли! Прошу тебя! Утоли, если можешь! Прямо сейчас!»

Сердце ныло. Причём не на душевном уровне, а вполне на физическом. Осознание, что больше уже ничего не изменить, и что никто не ей не поможет, обрушилось на неё с такой силой, какой обладают разве что ураганы, сметающие всё на своём пути. А у Тани вдруг умерла надежда, что всё ещё как-то образуется. Всхлипывая и не обращая внимания на других людей, она встала и вышла на воздух. А здесь она побрела к дому, не понимая, почему до сих пор не решилась на последний, отчаянный шаг.

***

В Рождество Татьяна где-то в районе обеда снова засобиралась в церковь. Она хотела постоять возле иконы Богородицы «Утоли моя печали». Таня не знала, связанно это как-то или нет, но этой ночью она впервые поспала шесть часов не просыпаясь. Боль не утихла, не ослабла, зато у неё было чуть больше сил, чем раньше.

«Наверное, я совсем схожу с ума, – думала Таня. – Но хочется мне именно там поплакать». Раньше она бы постеснялась лить слёзы в общественном месте. Сейчас было всё равно, будут на неё смотреть или нет. Ей уже нечего стесняться, но всё же женщина надеялась, что сегодня с утра все в церковь уже сходили, и к обеду она точно опустела. Да и радостные лица видеть не особо хотелось.

Людей и правда оказалось немного, но они были. Таня купила свечку, поставила в подсвечник и осталась стоять, разглядывая икону и повторяя про себя, как молитву: «Утоли мои печали, утоли мои печали». Слёз почему-то не было.

Ей никто не мешал. Все стояли в очередь к большой иконе в центре. Таня помнила, что там икона праздника. Значит, Рождества, но её туда не тянуло. Там праздник жизни, рождение. А у неё? У неё смерть, боль, одиночество.

- Приходите на концерт, – прозвучал рядом мягкий мужской голос. Таня повернула голову и увидела священника с каким-то усталым, но радостным лицом. – У нас через два часа концерт, посвящённый празднику Рождества. Дети нашей воскресной школы приготовили. Приходите! Потом чай пить будем.

Таня лишь помотала головой. Концерт! Издевается он, что ли? По щекам, наконец-то, покатились слёзы. Теперь ей хотелось, чтобы этот священник ушёл, оставил её один на один с горем, но тот будто бы никуда не торопился.

- Присядьте, – мягко предложил он, показывая на скамеечку вдоль стены, прямо под иконой Богородицы. Татьяна послушно села. Кто-то сунул ей в руки одноразовый стаканчик с водой. Она сделала глоток.

- Сына потеряли? – тихо спросил батюшка, присаживаясь рядом.

- Как вы догадались?

- Вы не первая плачете возле этой иконы Божией Матери. Она, как магнит, притягивает матерей, переживающих душевную скорбь. Богородица тоже мать. К кому, как не к ней обращаться матерям, потерявшим своих детей?

- И помогла она кому-нибудь?

- Всем.

Татьяна усмехнулась сквозь слёзы. Ну конечно! Что ещё он может сказать?

- Мне уже никто не поможет. Одна я осталась. И нет никаких сил жить дальше…

- А вот так говорить не следует. Ваша жизнь – дар Божий. Раз вы до сих пор живёте, значит, вы нужны этому миру. И нужны Богу.

Таня снова не сдержала смешка. «Да-да, если звёзды рождаются, значит, это кому-нибудь нужно! Маяковский об этом писал».

- Почему мой сын? Вы можете дать мне ответ на этот вопрос?

- Пришло его время, – мягко ответил батюшка. – На СВО погиб?

Женщина кивнула.

- Героем ушёл. Вы посидите минутку, я сейчас кое-что вам покажу.

И он, легко вскочив со скамейки, быстрым шагом ушёл в сторону лавки. А вернулся с простой тетрадкой.

- Вот, посмотрите, – он открыл её и показал исписанные листы.

- Что это? – не поняла Татьяна.

- Это отпевания за две прошедшие недели. Вы посмотрите, посмотрите! Не везде так делают, но мы записываем полностью данные об усопшем – имя, фамилия, отчество и даты рождения. Вот на последние обратите внимание.

Таня послушно забегала глазами по строчкам. Мужчины, женщины и… дети. Возраст разный – 45, 32, 28, 39, 54, 2, 14, 65, 89 лет.

- Смерть – это неотъемлемая часть жизни, – произнёс он. – И всё мы должны научиться жить с этим. Вы сейчас посмотрели ту часть людей, кому за последние две недели заказывали отпевания в нашем храме. А сколько их в городе? А сколько людей, которых не отпевают? В списке четверо мужчин дееспособного возраста. И никто из них не приехал с СВО. Все они жили в мирное время. Один попал в ДТП. Даже не по своей вине! Прямо перед Новым годом. У него остались жена и дети. И мать, которая так убивалась на похоронах, что у меня сердце дрогнуло.

Он помолчал, глядя в тетрадь, а потом тихо продолжил:

- Другой погиб в результате отравления. На корпоративе попалась палёная водка. Никто не погиб, только он. Страшно? А как же! Один умер от инфаркта, а сам нестарый совсем. Ну и четвёртый на операционном столе. И у всех кто-то остался. И все плакали на отпевании. Сейчас люди переживают уход близких острее, чем раньше.

- Почему так? – шёпотом спросила Таня, не поднимая глаз от зловещей тетрадки.

- Семьи были большие. Много трудились. Некогда было горевать. Матери помнили о своих погибших детях, но не могли позволить себе опустить руки, потому что у них другие были. О них нужно было заботиться. А ещё хозяйство. Не забывайте, наше государство много столетий было преимущественно сельскохозяйственным. Труд он хорошо исцеляет. Ну когда слёзы лить, если корова не доена? Скотина не кормлена? Некогда. Опять же большая семья требовала к себе внимания. Жизнь не замирает из-за смерти одного человека, она продолжается. Вы сейчас чем занимаетесь?

- А чем мне заниматься? На пенсию вышла, сына похоронила. Мужа ещё раньше потеряла. Одна я, если Боню не считать. Боня – это собака моего сына.

- Вот в том-то и дело, – вздохнул мужчина. – Дело вам нужно. Чтобы было ради чего утром вставать. Боль ваша не пройдёт, конечно, но поутихнет. Со временем. Не бывает жизнь беспросветной. Будут и у вас ещё моменты счастья. А ещё…

Священник замолчал, глядя куда-то в сторону, встал, а потом опомнился и закончил мысль:

- Пройдёт время и настанет момент, когда вы поймаете себя на мысли: что вот ради этого вы и живёте!

- Ради чего? – не поняла Таня.

- Этого я не могу знать. Что-то будет в вашей жизни, обязательно. Видите женщину в синем платке? – он показал на другую сторону храма. Татьяна кивнула. – Её зовут Надежда. Она троих отправила на СВО. Все её сыновья. Один уже отвоевался. Здесь отпевали. Другой вернулся. Живой. Даже без ранений. А третий… Продлил контракт. Надежда организовала при храме инициативную группу, которая собирает помощь для солдат. Ну и молится по мере сил, конечно. Если вы захотите, можете присоединиться. Или просто получить психологическую помощь. Очень вас прошу, не варитесь в своём горе в одиночестве. Оно, как серная кислота, медленно, но уверенно съест вас изнутри. И спасти вас уже будет нельзя.

- Отец Илия! – к священнику спешил мужчина пенсионного возраста. – Можно вас?

Отец Илия посмотрел на Татьяну вопросительно, и та кивнула. Мужчины отошли, а она так и осталась сидеть под иконой. Конечно, никаких истин ей священник не открыл, всё это было понятно, только себя-то как пересилить? Как заставить двигаться, если сил нет? Как найти себе занятие, если каждый шаг даётся с трудом? Но всё же после разговора почему-то стало чуточку легче. Правда, ненадолго.

Уже вечером, лёжа в кровати, её снова раздирала невыносимая боль изнутри. Да так сильно, что она тихо выла, лёжа на кровати, а рядом, опустив голову и подвывая ей в тон, лежал верный Боня.

***

Таня не уснула ночью, а как будто бы потеряла сознание. Её просто в какой-то момент выключило, а включило, когда на улице было уже светло. Она удивилась. Боня спокойно лежал, поглядывая на неё печальными глазами. Наверное, уже давно ждал выгула, но не будил её, терпел. Коля рассказывал ей, что лабрадор ему спать утром не давал. В семь утра стягивал одеяло с кровати и требовал прогулку. Сегодня же он был само спокойствие. Не умываясь, Татьяна накинула на себя какую-то одежду, прицепила к ошейнику лабрадора поводок и отправилась на улицу.

День выдался тёплый. Прямо не по-зимнему тёплый, а вполне себе по-весеннему. Снег под ногами активно таял, а с неба накрапывал самый настоящий дождь. Зима неожиданно взяла паузу.

Дети во дворе лепили снеговика, и чтобы избежать общения с ними, Татьяна быстрым шагом пошла прочь со двора, таща за собой упирающегося Боню. Он людей любил и со всеми хотел пообщаться. Особенно с детьми. Откуда у него была такая любовь к маленьким человечкам, Таня не знала. Может, это особенность породы? Она не вникала. Желания не было.

Вернувшись через час домой, она села по привычке у окна, и собиралась предаться своим грустным мыслям, но оглядевшись, решила прибраться в квартире. Женщина принялась методично раскладывать по местам вещи, параллельно вяло смахивая пыль. Стянула с давно не заправляемой кровати грязное постельное бельё, полностью пропитанное её слезами, собрала свою одежду, за которой тоже последние недели не следила и кинула всё в кучу посреди комнаты.

Двигаться было трудно. Буквально приходилось переступать через себя, собираться с силами для каждого своего шага. Душевные терзания истощили её. Да и трудно начать что-то делать, когда и жить-то не хочется.

- Гав! Гав-гав! – радостно носился вокруг неё Боня. Видимо, ему надоело, что хозяйка сидит целыми днями в тоске и печали, и он был рад любой её активности.

- Неси в стиральную машину, – попросила Таня его, показывая на кучу белья. Умный пёс её понял и принялся таскать вещи. Удивившись, женщина пошла за ним и увидела, как Боня лапой открыл барабан машины, и теперь активно заталкивает бельё внутрь. – Какой ты умный мальчик! – удивлённо произнесла она. А лабрадор на этих словах радостно завилял своим хвостом. Да так энергично! Словно всё это время он ждал, когда его способности оценят по заслугам.

На поверхностную уборку ушёл весь день. Сил не было совершенно. То и дело Таня садилась и начинала плакать. Ей это было нужно. Время от времени боль скапливалась в сердце и требовала выход наружу. Сегодня женщина старалась не увлекаться. Через силу, буквально титаническими усилиями, она плакала недолго, заставляя себя встать и продолжить уборку. В какой-то момент Татьяна поймала себя на мысли, что зубная боль, от которой на стену хочется залезть, гораздо легче переносится, чем её нынешнее состояние. И она с удовольствием обменяла бы его на зубную боль. Хоть всех зубов разом! Можно было бы хотя бы выпить анальгин, сходить к врачу.

Отмахнувшись от мыслей, Таня открыла холодильник и, подхватив мусорный мешок, стала выбрасывать всё, что успело испортиться. Полки опустели, но её это не расстроило. Есть совершенно не хотелось, но она понимала, что нужно. Готовка тоже занятие. Может, поэтому и сил нет, что она почти ничего не ест и не пьёт?

- Пойдём, погуляем и мусор выбросим, – слабо произнесла Таня, обращаясь к Боне. – И в магазин зайдём. Сегодня будем готовить ужин.

Послушный пёс всё прекрасно понял. Они дошли до мусорных баков, потом Боня порезвился в снегу. Он оживал быстрее, чем Таня, и сейчас уже не выглядел таким грустным, как в Новый год на кладбище. Казалось, что лабрадор изменился именно после той ночи. Может, понял, что новая хозяйка никак оправиться не может, и решил таким образом её поддержать? Таня прогнала и эти мысли. Нельзя поддержать мать, потерявшую единственного ребёнка. Просто нельзя!

- Теперь в магазин, – прошелестела Таня, хотя в голове эта фраза звучала чётко и громко. Не было у неё больше голоса.

Оставив Боню у входа и на всякий случай привязав его, женщина прошлась с корзинкой вдоль полок. Продуктовый рай! Она пережила пустые прилавки в своей жизни, и сейчас вспоминала о тех временах с теплом. Ну не было продуктов, что с того? Она была молода и счастлива, вся её семья была рядом. И муж, и маленький сын. Проще как-то было. А сейчас? Всё есть! И что надо, и что не надо, а ничего не хочется. Хочется в те времена, когда ничего не было, кроме простого человеческого счастья.

Взяв творог, пару йогуртов, булочку, Таня вышла из магазина и подхватив Боню, отправилась домой. Внутри всё снова скрючило от душевной боли, пока на секунду она не поймала себя на мысли, что этот день был первым, когда ей удалось сдерживать боль, не пуская её поглощать всё сознание. И была в этом какая-то спасительная истина, но размышлять о серьёзном не хотелось.

В подъезде Татьяна столкнулась с Оливией. Та вышагивала по лестничной клетке и громко говорила по телефону, явно страшно нервничая:

- И даже на час не можешь вырваться? Может, перенести можно? Зачем они две враз ставят! Что же делать! Ещё и праздники! Да звонила я Ане, она вовсю отмечает. Я ей пьяной детей не доверю! Оля уехала на лыжах кататься, а Вадик с Леной на даче в тридцати километрах от города! Срочно вызывают, говорю же, и операция срочная! Я уже должна ехать.

Оливия совсем не заметила соседки с собакой, остановившуюся у своей двери и слушавшую её. Таня даже не сразу поняла, что стоит и нагло подслушивает чужой разговор. Это как-то само собой получилось, не специально.

- Да как я их одних оставлю, с ума сошёл? Маленькие же ещё!

- Оливия, – тихо позвала Татьяна. – Я посижу.

- Что? – не расслышала девушка, обращая внимания на женщину. Таня внимательно разглядела соседку. Та действительно сильно нервничала.

- Говорю, езжай спокойно, а я посижу с твоими детьми.

- Я перезвоню, – бросила Оливия в трубку и отключилась. Она оценивающе посмотрела на Татьяну. Наверное, размышляла, насколько она может доверять соседке. Наконец, она осторожно произнесла: – Спасибо. Вы меня очень выручите! Идёмте к нам.

- Одну секунду, – сказала Таня, быстро открыла дверь квартиры и завела Боню домой. Она без всяких весов щедро насыпала ему корм, потому что торопилась, и снова вышла на лестничную клетку. Оливия ждала её здесь, слегка постукивая ногой от нетерпения.

- Меня на операцию вызывают, – затараторила она, со скоростью пулемётной очереди. – Операционная медсестра в загул ушла! И муж, как назло, тоже готовится к плановой операции, и перенести её нельзя, потому что сегодня срочных много было, её и так передвинули дважды.

- Вы с мужем… медики? – удивилась Таня. Ей как-то в голову не приходило спросить, на кого учится Оливия. Ей казалось, что та в институт ходит. Или родители её так рассказывали?

- Ну да. Я сначала училась на экономическом, поняла, что мне это неинтересно и на третьем курсе бросила. Пошла на медсестру. Потом в больницу устроилась и там с Кириллом познакомилась. Он ординатуру заканчивал. Сейчас он уже практикующий хирург. А я операционная медсестра. Так и живём – либо я в больнице, либо он. Иногда вместе. Дети!

Первой в прихожую выбежала Кира. Увидев Татьяну, она сразу стушевалась и остановилась. За ней прибежал братик.

- Кира, Саша, Татьяна Евгеньевна посидит с вами пару часиков. Мама в больницу побежала, хорошо?

По лицам детей было видно, что они не совсем с мамой согласны, но Оливии было некогда.

- Их через час нужно спать уложить, – сказала она Татьяне Евгеньевне, быстро одеваясь и вызывая такси. – И всё! Можете телевизор включить негромко на кухне. Там есть чай, кофе, соки, ужин. Хотите – ешьте. Дети ели. И не давайте им сладкое на ночь! Всё, я убежала.

Оливия быстро чмокнула детей, и пулей выскочила из квартиры, даже не застегнув сапоги. Татьяна Евгеньевна немного растерянно посмотрела на детей, а те так же посмотрели на ней.

- Будем знакомиться? – предложила она. – Меня зовут Татьяна Евгеньевна, если вы ещё не запомнили.

- Кира, – пропищала девочка, стискивая руку братика. Тот, впрочем, в отличие от сестры стеснительностью не отличался и протянул свободную руку соседке. Не очень внятно выговаривая слова, он произнёс:

- Пошли! У меня есть игрушки!

- Одно мгновение! Я руки помою, а то мы с Боней только с улицы пришли.

Татьяна повесила свою куртку, сняла обувь, быстро вымыла руки хозяйственным мылом, найденным в ванной, и отправилась за детьми в комнату. Саша уже вытащил кучу игрушек на середину комнаты и начал сразу всё показывать. Он брал одну из кучи, протягивал Татьяне, что-то рассказывал. А потом терял интерес, увидев другую игрушку. Гора перед ней росла. Кира, постояв в сторонке, тоже к ним присоединилась.

Через час Татьяна скомандовала:

- Давайте-ка убирать игрушки и укладываться спать! А то мама нас всех троих ругать будет.

Детей эта фраза насмешила. То ли мама их никогда не ругала, то ли они радовались, что не только их ругать будут, но и взрослую соседку-бабушку.

Таня помогла им умыться, проконтролировала, чтобы зубы тщательно были почищены, уложила их в кроватки и спросила:

- Какую книжку вам мама на ночь читает?

- Алиса нам читает.

- Кто?

Кира показала на колонку, стоящую на тумбочке между кроватями. Татьяна вздохнула. Век технологий! Она немного устарела. И своих внуков, чтобы узнать с ними все новшества, у неё нет. И не будет. Женщина почувствовала ком в горле, и с большим трудом сдержалась, чтобы не расплакаться, и чуть дрогнувшим голосом спросила:

- А я вам почитаю. Есть же книги у вас?

- Да! – и Кира вскочила с кровати, подбежала к шкафу, вскочила на стул и достала с верхней полки книгу. – Эту! Моя любимая!

Татьяна прочитала название: «Двенадцать месяцев» и снова почувствовала укол в сердце. Дети современные, а сказки всё те же, что она сама читала сыну перед сном в какой-то далёкой прошлой жизни.

Стараясь читать с выражением (всё же Таня давно не делала этого вслух), она начала читать книгу. Саша уснул на второй странице, а Кира продержалась почти до конца третьей. Выключив торшер, возле которого Таня пристроилась, и тихо ступая, чтобы не разбудить детей, женщина вышла из комнаты и прошла на кухню, где предалась своим невесёлым мыслям. Она даже не заметила, как пролетело время. Очнулась только тогда, когда услышала, как в замке поворачивается ключ.

- Как вы тут? – шёпотом спросила Оливия, заходя на кухню.

- Всё в порядке.

Девушка заглянула к детям, поправила одеяла, осторожно поцеловала каждого и снова вернулась к соседке.

- Пойду я…

- Нет уж, сидите, – строго приказала Оливия. Таня смотрела на неё удивлённо. Когда та девчонка, которую она знала, та сорви голова, стала такой серьёзной молодой женщиной? – Сейчас чаем вас поить буду. И отказы не принимаются!

Говоря это, она уже набрала чайник, поставила его на плиту и открыла холодильник. Быстро накрывая на стол, она негромко рассказывала:

- Сегодня день – ужас просто! Мама моя ногу сломала, а папа уехал к сестре на другой конец мира! В Комсомольск-на-Амуре. И вернётся он ещё не скоро. Сменщица моя загуляла! Что у неё случилось, я так и не поняла. Никогда не пила, а тут заявилась пьяная на работу! То ли развод отмечала, то ли свадьбу, я так и не поняла. Она лыка не вяжет. У Кирилла сегодня должно было быть всего две плановые операции, а вместо этого он уже почти сутки стоит возле операционного стола. Эти новогодние праздники просто бьют рекорд по травмам, требующим хирургического вмешательства.

- А родители Кирилла где? – робко спросила Таня.

- Они живут далеко, на юге. Перебрались пару лет назад в Краснодарский край. Говорят, хотят остаток жизни в тепле скоротать. Так что, Татьяна Евгеньевна, вы сегодня – моя спасительница! Ну не тащить же детей на ночь глядя в больницу? И одних не оставишь, маленькие! А няню с улицы даже на пару часов нанимать страшно.

- Да мне несложно, – тихо сказала Татьяна. – Я на пенсии. Сына больше нет, и внуков у меня уже не будет.

Слёзы, которые при детях усилием воли удавалось сдерживать, брызнули из глаз, и Таня вскочила с места. Она попятилась к двери:

- Прости… Оливия… Пойду…

Больше выговорить ничего не получилось. Она только подошла к своей двери, как услышала цокот когтей Бони. Прежде чем хозяйка открыла дверь, лабрадор с шумом вздохнул, словно издали почувствовав, что та опять плачет.

***

Наконец-то длинные праздники закончились! Именно с этой мыслью Татьяна проснулась утром девятого января. Она не вставала с кровати и лёжа слушала, как хлопают двери квартир, как пищат машины, когда их снимают с сигнализации. Жизнь закипела, но эта была обычная жизнь, непраздничная.

Когда всё стало стихать, а внимание к звукам угасать, Таня снова вернулась к мыслям о сыне. Она размышляла о нём, о том, как было бы здорово, если бы она не мешала Коле строить отношения с Оливией, не делала бы скоропалительных выводов. «А девушка она какая оказалась? Чудесная! С Наташей сравнивать, так небо и земля. Мамой хорошей стала. Сама трудится, да ещё кем! Ну и муж под стать». И почему-то было обидно, что у Оливии есть муж. Как было бы здорово, если бы в соседней квартире жила её невестка и внуки…

И снова боль. Она стала такой неотъемлемой частью жизни, что Татьяна уже и не помнила, как она жила без неё. Временами, как сейчас, она захлёстывала так сильно, так резко, что хоть стой, хоть падай. Но женщина выбрала встать и начать день. Таня чувствовала, что если ещё немного поживёт в ставшем привычном режиме, она сама себя в землю закопает. И прекрасно понимала, что это её существование не жизнь.

Только Таня опустила ноги с кровати, как рядом, преданно заглядывая в глаза, оказался Боня. Конечно, он снова терпеливо ждал выгула, а увидев, что хозяйка встала, решил напомнить о себе. Пёс-то молодой, энергичный. И уж очень компанейским оказался. Всё время где-то рядом находится. Не отходит.

На улице подморозило. Не успела Татьяна сделать и трёх шагов от подъезда, как поскользнулась и едва не упала. Теперь она двигалась медленно, в страхе, что упадёт и разобьётся. А Боня смело шагал вперёд, в сторону полюбившегося ему сквера.

Убирая за собакой, Таня снова чуть не упала. Стало совсем страшно! Она совсем одна и даже не взяла телефон с собой! Вот просто не подумала. Голова, занятая собственными переживаниями, воспоминаниями о сыне и сожалениями, уже не вмещала в себя обычные житейские мысли. Например, напомнить самой себе о том, что нужно взять с собой мобильный телефон. А если она упадёт и сломает себе что? Вон, как мама у Оливии. Ей даже скорую никто не вызовет, потому что в сквере никого в это время нет!

«Эх, нужна привычка всегда брать с собой телефон, – подумала Таня. – Меняется жизнь, и ситуация меняется… Никто и не спохватится, если я долго на связь не выйду… Никто не заметит, что я исчезла. А может, так будет лучше? Вот кому я нужна? Что меня ждёт, кроме трудной и одинокой старости?»

Татьяна вдруг поняла: мало того, что отгородила себя от общения с подругами, те и сами не спешили с ней общаться! И на Новый год никто не позвонил. Катька только сообщение скинула. Это осознание женщину не расстроило, но как-то слегка насторожило. Неужели она и правда останется одна? С другой стороны, вот как она будет общаться с людьми, если слушать, как они живут и радуются ей невыносимо, а им выслушивать её слёзы и стенания рано или поздно надоест?

«Я сама, будь на их месте, чувствовала бы себя не в своей тарелке. Все мои подруги тоже матери! И как посочувствуешь? Как горе разделишь? Страшно было бы даже представлять себя на этом месте! И чего я хочу от Кати, Сони, Тамары?» – думала Наташа, накладывая Боне завтрак. Они уже погуляли и медленно доползли до дома. Умный пёс быстро понял, что хозяйка может упасть, и поводок из рук вырвать не пытался. Шёл медленно и степенно. А дома уже начал баловаться, в ожидании, когда Таня отомрёт и даст ему поесть.

Поставив миску перед лабрадором, Татьяна смотрела, как Боня чавкает, быстро сметая шарики любимого корма. Всё, что у неё осталось от сына, это собака. Его любимый пёс.

Сама она была кошатницей. Коля всегда просил собаку, умолял и даже приносил щенка с улицы. Но щенка Таня отвезла коллеге в деревню, а на все просьбы сына отвечала категоричным отказом. Тогда она размышляла просто: с собакой нужно гулять каждый день, в любую погоду! И даже по выходным и праздникам. Уставая после работы, она просто не представляла себе, как заставит себя просыпаться утром, чтобы вывести пса на прогулку! И почему-то Татьяна была уверена, что сын сам вставать рано не будет, и все утренние прогулки лягут именно на её плечи.

Коля вырос. Стал жить отдельно, завёл собаку. И теперь Боня стал её членом семьи. Хочет она этого или нет. В любом случае усыпить лабрадора, оставшегося без хозяина, Таня позволить не могла. А вот его прежняя хозяйка – запросто! Как легко она перечеркнула всё, что было связано с Колей.

Вспомнив о Наташе, она поёжилась. Две смерти в такой короткий промежуток времени! Как та могла избавиться от ребёнка? «Бог ей судья», – подумала Таня и тут же встрепенулась. Вот ей и занятие! Нужно сходить посидеть под иконой Богородицы. Поплакать там спокойно. Ну не зря же под ней написано «Утоли моя печали?» Значит, нужно ходить и просить. Авось утолит.

- Спи, скоро приду, – сказала Таня Боне, собираясь в церковь. Лабрадор коротко тявкнул и устроился на своей лежанке. Она впервые обратилась к собаке. До этого женщина молча уходила и приходила.

В своих мыслях Татьяна Евгеньевна совсем забыла, что на улице гололёд. Она вышла из дома и тут же чуть не упала. Это было даже страшнее, потому что поскользнулась она на ступенях и могла серьёзно травмироваться, упав на них. В эту секунду она чуть было не вернулась домой, но, вспомнив, зачем вышла, решительно потопала в сторону церкви. Решительно, но медленно, стараясь больше не поскальзываться.

Вроде день был будний, но в церкви что-то происходило. Пел хор, немногочисленные прихожане, в основном пенсионного возраста, крестились и кланялись. Таня купила две свечи: одну воткнула за упокой, как всегда, а вторую понесла Богородице. Решила, что если свечку поставит, та её быстрее услышит.

Сегодня ей никто не мешал. Никто не подходил с разговорами. Она как села, так и просидела, слушая пение, но даже не пытаясь вслушаться и понять слова. Было довольно душно, дымно, и периодически дыхание схватывало от непривычных запахов. Так много времени в церкви Таня не проводила никогда в жизни! Слёз не было. Сегодня она поймала совсем другое настроение: она чувствовала, что не одна. Вокруг было совсем немного людей, но они были.

Мысли плавно перетекали с одной горестной мысли на другую, смешивались воспоминаниями. Но особенно мучительно почему-то вспоминались её вчерашние посиделки с чужими детьми. У них есть две бабушки, два дедушки, родители. А она всего лишь соседка. А какие детки чудесные! Смешные! Правда, улыбаться у Тани совсем не получалось.

В какой-то момент она отвлеклась от мыслей, увидев краем глаза движение. Это зашла женщина, которая показалась ей смутно знакомой. Вглядевшись, Татьяна вспомнила, что на неё указывал священник, и даже называл по имени, вот только она его не запомнила.

Женщина, потерявшая сына.

«А она, должно быть, чувствует то же самое, что и я. Наверное, никто здесь так не поймёт её чувства, лучше меня!» – вдруг подумала Таня, продолжая наблюдать за женщиной. А та, быстро поцеловав икону в центре, уже кланялась стоящим вокруг людям. И те кланялись в ответ. А к одной старушке она подошла, расцеловалась с ней трижды и… улыбнулась!

Таня сидела, как пришибленная. Она стала сомневаться, что именно на эту женщину ей тогда, два дня назад, указал отец Илия. Пение закончилось, что-то начали читать. Резные ворота по центру закрылись, люди задвигались. Некоторые присели. На скамейку рядом с Таней села та самая женщина. Она молчала, крестилась, слушая то, что читают, а потом вдруг заговорила:

- С праздником!

Таня огляделась, думая, что обращается она к кому-нибудь другому. Но рядом никого не было.

- Спасибо, – растерянно ответила она. – И вас с праздниками.

- После литургии будет молебен о наших воинах. О тех, кто сейчас там, на передовой. У вас же тоже кто-то там, я не ошиблась?

- Нет. Мой сын… погиб, – Таня с шумом втянула в себя воздух.

- Тем более, оставайтесь. Потом будет лития об усопших. А после будет собрание приходской общины. По мере сил мы стараемся помогать тем, кто сейчас на СВО, тем, кто вернулся с ранениями, и тем, кто потерял близких.

- Как можно помочь тем, кто потерял близких? – спросила Татьяна. – Мне уже здесь ваш отец Илия говорил, что делом нужно заняться. Я попыталась! Боль не проходит!

- И не пройдёт, – печально произнесла женщина. – Её нужно принять. И принять то, что вашего сына больше нет. Без этого двигаться дальше невозможно.

Они помолчали. Разговор завязался слишком неожиданно, и Таня не была готова его поддерживать. Её собеседница тоже не навязывалась, а продолжала слушать и креститься. Посидев в тишине, Татьяна с болью в голосе тихо произнесла:

- А хочу ли я двигаться дальше?

- Пока внутри вас будет идти борьба с собой, вы и не захотите. Ваша попытка унять боль – и есть борьба, понимаете? А как можно унять боль матери, потерявшей сына? Никак. И нет такого человека, который снимет с вас этот груз. То, что нельзя изменить, остаётся только принять! Мы ничего не можем сделать. И время назад отмотать нельзя.

Она говорила негромко, но с жаром, в котором Татьяна почувствовало эхо своей боли. Слушая женщину, она забыла, что та тоже потеряла сына, и чуть не ляпнула, что ей-то легко говорить. Но вовремя спохватилась и прикусила язык.

- Меня зовут Надежда, – представилась вдруг она. – А как тебя зовут, сестра?

«Сестра, – повторила про себя Таня. – По несчастью, что ли?» А вслух представилась:

- Татьяна.

- Оставайся, Татьяна. Разделённая боль становится слабее. Не уходит, но всё же дышать уже проще. Просто послушай и посмотри, чем мы занимаемся. У нас есть и другие женщины, которые, к большому сожалению, кого-то потеряли. И не только сейчас. Вот, посмотри туда, – Надежда указала в угол на старушку лет семидесяти. Та стояла, опустив голову, словно печалилась. Однако, когда она подняла лицо, Татьяна на нём печали не увидела. – Это Алевтина. Она мужа потеряла во время чеченской компании. А отец в Афгане погиб. Вот судьба какая!

Надежда огляделась и показала на другую девушку. Совсем молоденькую.

- Это Елизавета. У неё жених за день свадьбы погиб. Разбился. К военным действиям отношения никакого не имеет, но с нами сблизилась. Как она сама говорит, получает поддержку. А вот там мужчина стоит, – она показала на статного мужчину средних лет. Он стоял ровно, держа спину прямо. – Это Григорий. Он возит гуманитарную помощь прямо на передовую. Григорий и в Чечне был, а до этого в Абхазии в составе миротворцев. Ещё в грузинско-осетинском конфликте принимал участие в 2008 году. Сейчас тоже дома не сидит. И вот, вроде отвоевался, а нет, ездит. Говорит, нельзя ребят без помощи оставлять.

- К чему мне вся эта информация? – спросила Таня. – Помогают, молодцы. А у меня сил нет, просто чтобы дальше жить! И желания, если честно, помогать бойцам, тоже нет.

Резные ворота по центру открылись, Надежда вскочила со скамейки и бухнулась на колени. Так же поступили и другие. А Таня смотрела на всех и понимала, что сильно изменилась. Заходя раньше в храм свечку поставить, она страшно боялась сделать что-то не так, и за всеми повторяла. Теперь почему-то не видела в этом смысла. Казалось, что если она сейчас, как все плюхнется на колени, то это будет скорее притворством. Она же понятия не имеет, что в этот момент здесь происходит!

- Там остались дети, – тихо шепнула ей Надежда, возвращаясь на скамейку. – Наши дети! Мы всегда говорим, что чужих детей не бывает, так? А там мальчишки-солдаты, которые нам в сыновья годятся, разве они чужие? Нужно поддержать, помочь.

Она внимательно посмотрела на Татьяну, и та даже отвернулась. Ей не понравилось, что её разглядывают.

- Если ты ещё не готова, то приходи в другой день. Сейчас я тебе напишу, по каким дням и во сколько мы собираемся. Собираемся не прямо в церкви, а в трапезной. Выйдешь из храма и справа увидишь небольшое здание. Туда приходи.

С этими словами Надежда быстро достала из сумки небольшой блокнотик, что-то в неё написала.

- Я тебе ещё мой номер телефона записала. Звони, даже если просто поговорить захочешь.

Таня молча кивнула, принимая листок. Она устала разговаривать. И сейчас хотела поскорее отсюда уйти, даже уползти в свою норку, и снова предаться в одиночестве грустным мыслям. Бросив взгляд на икону «Утоли моя печали», Таня мысленно несколько раз повторила про себя:

- Утоли мои печали! Утоли же! – но немедленного облегчения не последовало. Слегка разочарованная и не понимая, зачем она в который раз пришла в церковь, Татьяна встала и направилась к двери.

***

Таня шла медленно. Не шла, а буквально ползла, про себя ругая коммунальные службы за безалаберное отношение к своей работе. Она брюзжала про себя, как старушка, а поймав себя на этом, вдруг поняла, что она и есть старушка. Причём вредная и противная, из тех, кого никто не любит.

Вспомнилось, что в доме её детства жила противная бабка на первом этаже. Дверь её квартиры была ближе всех к лестнице, по которой все поднимались. Будучи ребёнком, она, как и остальные дети из её подъезда, стремилась как можно скорее преодолеть этот участок. В противном случае можно было нарваться на грубость. Агафья Семёновна имела привычку резко распахивать свою дверь и отчитывать:

- Носются тут! Никакого покоя! И топают, и топают!

И лицо у старушки искажала гримаса злости. Соседка была женщиной скрытной, одинокой. Никто никогда к ней не приходил. Сама она почти не выходила из своей квартиры. Лишь изредка, в магазин выползала, на обратном пути обязательно останавливаясь у дверей в подъезд. Когда дети видели, что она стоит у входа, то домой не спешили, а ждали в сторонке, когда та отойдёт, иначе Агафья Семёновна могла просто перегородить им дверь в подъезд и завести длинную лекцию о чём угодно! Например, что дети совершенно не уважают старость.

Мама Татьяны женщину жалела. И когда дочь ей жаловалась на противную старуху, всегда со вздохом просила:

- А ты не обращай внимания! Одинокая она. Семьи нет. Тяжело ей. Вот она так и утешается.

Но Таня маму не понимала, и соседку не любила. А сейчас, возвращаясь домой из церкви, подумала о том, что если она доживёт до возраста Агафьи Семёновны, то какой будет? Такой же злобной и нелюдимой? Предпосылки для этого уже были. Достаточно вспомнить, как невыносимо ей было видеть довольных людей в праздники, как иногда хотелось закричать, чтобы её не поздравляли с Новым годом. «И сейчас больше всего на свете мне хочется побыть одной. Как-то я пресытилась общением, хотя поговорила всего несколько минут с Надеждой!»

Планы Татьяны побыть в одиночестве не исполнились. Стоило ей зайти в квартиру и снять пальто, как в дверь быстро и решительно постучали. Именно постучали, а не позвонили. Женщина даже на секунду подумала, что вернулась манера детей баловаться: стучать и убегать, как она сама это делала в далёком детстве.

За дверью стояла Оливия, держа в руках прозрачный пластиковый контейнер, внутри которого виднелись эклеры.

- Ждала вас, можно сказать, под дверью! – сказала она. – Доброе утро! Куда это вы с утра пораньше исчезли? Заглянула к вам, а дверь никто не открыл. Я даже испугалась, не стало ли вам плохо. Решила, подожду немного, поставила стул у своей двери и слушала, когда же вы вернётесь. Ещё раз спасибо, что вчера так меня выручили, – произнесла девушка, протягивая пирожные, которые Боня тут же попытался обнюхать. Он даже не лаял, увидев нового человека в доме, а вилял хвостом и, казалось, улыбался, словно был рад, что к ним пришли гости.

- Да не за что, – заметно растерялась Татьяна. Она непроизвольно сделала шаг назад, вглубь своей небольшой прихожей, а Оливия вошла и закрыла за собой дверь.

- Раз вчера вы чай со мной не попили, попьём сегодня и у вас, – твёрдо заявила она. И в её голосе слышалась такая уверенность, что если бы даже Таня сейчас попыталась отказаться и выставить соседку, у неё ничего бы не вышло. – Отсюда вы точно никуда не сбежите!

- Да ты прости меня, – негромко произнесла Таня. – Я просто… сама не своя. И не знаю, буду ли я ещё когда-нибудь своей…

- Понимаю. Поэтому ни капли не обижаюсь. Пойдём на кухню?

Женщина кивнула. Оливия, в сопровождении Бони, без всякого стеснения пошла на кухню, сама поставила чайник. Таня порылась в шкафчике, достала чай в пакетиках, чашки и присела за стол, предоставив соседке все остальные хлопоты по сервировке стола. А та стесняться не стала: быстро переложила пирожные на красивую тарелку, открыв холодильник, достала банку варенья и налила его в вазочку, нашла и чайные ложки… Таня смотрела на неё и думала, что пару месяцев назад сочла бы её поведение наглостью. А сегодня оно её даже не смущало.

Всё было как раз наоборот.

Татьяна почувствовала себя так, словно кто-то родной и близкий пришёл к ней в гости. Кто-то, кто переживал, что её нет дома, кто волновался за неё. Лёгкая теплота пробежала по замёрзшему от боли и тоски сердцу.

- Чай у вас какой интересный! Как вкусно пахнет травами! – воскликнула Оливия, разливая кипяток по чашкам.

- А это и есть травы. Только в пакетиках. Увидела с полгода назад в магазине, взяла на пробу. Вкус натуральный, ароматизаторов в составе нет. Вот с тех пор пью только его.

- Нужно и себе такой взять, – кивнула Оливия. Она поставила чайник на место, присела и посмотрела на женщину задумчиво, но серьёзно. – Татьяна Евгеньевна, а у меня к вам предложение.

- Какое? – без интереса спросила женщина. Она смотрела на варенье и вспоминала, как отдала Коле с собой банку перед его отъездом. Ей вдруг стало интересно, успел ли он его съесть. Она же совсем ничего не спрашивала, как погиб её сын, что случилось? Тане в тот момент было всё равно. От отчаяния она просто задыхалась! А сейчас захотелось узнать. Из глаз непроизвольно закапали слёзы.

Оливия положила свою руку на руку соседки и слегка её сжала. А потом, словно по наитию, она вскочила с места и обняла женщину за плечи. Татьяна совсем разревелась.

- Вот дура я была… Прости… Колю против тебя настраивала… А какая бы невестка у меня была… Всё испортила… И… у-а… – бормотала Таня всё неразборчивее. Она плакала, а Оливия молча ей обнимала до тех пор, пока женщина не стала успокаиваться. Татьяна ушла в ванную умыться, привести себя немного в порядок. Совсем душу себе разбередила!

- Прости меня, Оливия, – сказала она, возвращаясь на кухню. – Так у меня теперь жизнь устроена, что я всё время плачу.

- Почему вы всё время просите прощения? – резко спросила девушка. – Вы мать, потерявшая единственного сына. Прошло мало времени и было бы более странно, если бы вы не плакали. А вообще, вам нужно делом заняться.

Таня удивлённо на неё посмотрела. Надо же, ещё одна! И отец Илия, и Надежда ей пытались донести ту же истину. Да только где сил взять, для дела-то?

- Я, собственно, поэтому к вам сегодня пришла, – продолжила девушка. – Хочу предложить вам занятие. Мы давно с мужем думали о няне, но не решались, потому что не можем детей незнакомому человеку доверить. А вы соседка. Половину жизни я вас знаю. И вы всегда под рукой.

- Я? Няней? – удивилась Татьяна. – С моим нестабильным состоянием?

- Дети вам плакать не дадут, – хмыкнула Оливия. – Особенно Саша. Они у нас такие… Захочешь погрустить, не дадут! И потом, у вас Боня есть, – девушка погладила пса по голове и улыбнулась ему. А когда убрала руку, Боня тут же заскулил, требуя ещё внимания. Рассмеявшись, она погладила лабрадора ещё, а тот в итоге лёг возле ног гостьи. – Детям полезно будет с животными пообщаться., – продолжила она. – У нас с мужем времени нет о ком-либо ещё заботиться. Мы решили, что когда дети станут старше, заведём кого-нибудь под их ответственность. Они у нас тоже неглупые, видят, что мама с папой на работе пропадают. Так что, надеюсь, ответственно подойдут к выбору питомца. Пока они оба просят собаку. Вот с вашим Боней пусть возятся. Это поможет им понять, справятся они без нас с псом или нет.

Татьяна слушала и не понимала, серьёзно соседка это всё говорит или нет.

- Няней на какой срок? Пока твоя мама не поправится, а папа не вернётся с Дальнего Востока?

- Да нет же, – сказала Оливия. – Они, конечно, помогают, и с удовольствием с детьми сидят, но часто случается, что у нас с Кириллом срочный вызов в больницу, а родителем до нас час только ехать. Приходится скрепя сердце их оставлять одних на этот час. А нам же на операцию! Нервничать нельзя. Ни мне, ни тем более мужу. А вы рядом. И на пенсии.

- Это верно, – кивнула Татьяна, вспоминая, какой чудесный час она провела, возясь с детьми соседки накануне. И боль от осознания, что это не её внуки, тоже вспомнила. А потом на ум пришли слова Надежды. Про то, что чужих детей не бывает. И кажется, пазл в голове сложился.

- Мы не будем вас часто беспокоить. Раз в неделю, может, два.

- Да хоть каждый день, – вдруг заявила Татьяна. – Могу из садика их забирать, когда вам некогда. Можете и на час ко мне их привести, если с мужем по магазинам пройтись нужно. Мне несложно.

- Правда? – обрадовалась Оливия. – Дорогая вы наша! Давайте обсудим оплату…

- Нет, – резко оборвала её Таня. – Давай раз и навсегда закроем эту тему. Деньги мне не нужны. У меня денег больше, чем мне нужно. А я одна. Никакой оплаты своего труда я с вас не возьму. И больше не смей поднимать этот вопрос! – повысив голос закончила женщина. Она с шумом сглотнула, сдержав очередной поток слёз.

- Хорошо, – неуверенно кивнула Оливия, заметно смутившись. – И вот ещё что… Раз мы с вами переходим на новый уровень общения, наверное, кое-что я должна вам рассказать… Обо мне и вашем сыне. Чувствую, что нужно об этом поговорить.

Таня посмотрела на неё, сквозь пелену слёз, наполнивших глаза, но ничего не сказала. Боня встал и положил голову на колени хозяйки.

- Я знала, как вы ко мне относитесь. Знала, что вы меня недолюбливаете. Сначала просто интуитивно чувствовала, потом… И сейчас даже могу понять вас. Единственный сын и всё такое. Симпатию ко мне он не скрывал, и весь дом знал, что я ему нравлюсь. Тогда все обо всех всё знали. Здоровались, общались. А сейчас я и соседей не всех знаю. И они меня. О чём я? Ах да… Дело в том, что я нравилась Коле, а он мне нет. У нас никогда бы не сложились отношения.

Татьяна продолжала молчать. Она не знала, что сказать на это признание, но упоминание о сыне из уст человека, связанного с его прошлым, тем счастливым временем, когда ничто не предвещало беды, снова вызвали слёзы. Только в этот раз Таня плакала тихо.

- У него в те годы много девушек было, – продолжила Оливия. – А за мной он ухаживал, потому что я не была им очарована, как остальные. Наверное, его это задело. А вам спасибо, Татьяна Евгеньевна.

- За что? – тихо спросила та.

- Я ваш разговор с Колей как-то подслушала. А что? Вы в прихожей ругались, а дверь чуть приоткрыта была. Знаю, что некрасиво, но не удержалась! Вы там прошлись по мне так, что мне обидно стало. До слёз просто! Особенно задело то, что я глупая, и ничего мне в этой жизни не светит, кроме ПТУ. И я вам в отместку решила в институт поступить. До этого учиться вообще не хотела. А услышав тот разговор, я за ум взялась. Непроизвольно, больше от злости. И поступила. Через три года поняла, что не тем делом занимаюсь, и в медицину ушла. А изначально только благодаря тому разговору я решилась изменить что-то в своей жизни. Ужасно, да? Вы плохо обо мне думали, а я за ум взялась в отместку вам и вашим словам! Наверное, всё было к лучшему.

Татьяна молчала. Ей было стыдно. Очень стыдно! Одно дело настраивать сына против не понравившейся ей девушки, другое дело, что Оливия об этом знала.

- Вы сегодня сказали, что, мол, жаль, что я вашей невесткой не стала. Но я бы ей не стала. Коля бы... – Оливия резко осеклась, словно не смогла произнести до конца «был».

- Скажи это, – попросила Таня. – Ты не должна одёргивать себя, чтобы не причинять мне дополнительно боль. Коля был. И его нет. Мне нужно это как-то принять.

Она всхлипнула, Боня протяжно вздохнул. Оливия помолчала, затем с той же уверенностью в голосе, с которой она сегодня появилась на пороге дома женщины, спросила:

- Так что? Мы договорились?

- Что? А, с детьми посидеть? Да я с удовольствием! – сказала Таня, шмыгая носом и вытирая слёзы платком.

- Вот и чудненько. Я пойду. А то Кирилл скоро проснётся, а меня нет. Спасибо вам за чай, Татьяна Евгеньевна. И я рада, что мы так быстро нашли общий язык. И раз уж мы всё обсудили, то… оставим прошлое в прошлом.

Татьяна кивнула, вытирая слёзы, и встала, чтобы проводить свою неожиданную гостью. Боня тоже проводил соседку, напоследок получив от неё ещё одну небольшую порцию ласки.

Вместе с псом, они вернулись за стол. Таня посмотрела на нетронутые пирожные. Она села и вдруг взяла в руки один эклер. Он был очень свежим и вкусным. «Надо спросить у Оливии, где она их купила», – мелькнула мысль в голове женщины. И тут она поняла, что чувствует вкус! Чего не было уже много дней.

Съев сладкое, она умылась, взяла телефон и позвонила по номеру, оставленному ей Надеждой. Узнав, что та находится на собрании, о котором ей говорила, Таня взяла банку варенья, недоеденные пирожные и тоже отправилась к людям.

Теперь ей нужно было хоть как-то взять себя в руки. Она не хотела травмировать детей соседки своим унылым видом.

***

Очень легко сказать другому человеку, что надо жить дальше. Очень легко! Особенно если никогда не переживал той же боли, той же душевной муки. Смущение на лицах людей и замешательство оттого, что они просто не знают, что можно сказать в определённой ситуации, какими словами поддержать мать, потерявшую ребёнка, – всё это ещё больше давит на и так нестабильное состояние. Татьяна поняла это уже через несколько дней после похорон сына. Наверное, поэтому она отгородилась от людей.

Вернуться в социум оказалось сложнее, чем от него отгородиться. Это ограждение как плотное кольцо колючих кустов, внутри которого оказалась душа. Вроде бы выход вот он, напролом, но колючки пугают. Обойти и перешагнуть их нельзя. Путь только один: пробираться на волю сквозь боль и слёзы, пока эти самые колючки не разрослись настолько, что выбраться из них будет невозможно.

Самое страшное, что заставить себя вернуться к общению, к жизни очень трудно. Просто потому, что не хочется. Вроде даже хорошо, сидеть, спрятавшись в своём домике, и горевать, горевать, горевать… Изнашивать сердце, истощать тело, бередить душу. Таня и не видела другого пути. Ничего же не изменится! Коля не вернётся! Никогда. И этими мыслями она хоронила не сына, а себя. Вгоняла в состояние абсолютного отчаяния и мрака.

Скользя там, где идти было невозможно, и шагая по более-менее нормальному тротуару без льда, Татьяна и думать не думала, что сделала очень серьёзный шаг в своей жизни. Ей было тяжело даже представить, что она кажется среди людей, но Таня где-то очень глубоко внутри радовалась, что эти люди, пусть и не все, но всё же могут её понять. Противоречия внутри «хочу – не хочу» идти, были теми самыми колючками, которые уже впивались в душу, но их нужно пройти, крепко сцепив зубы.

Встреча с Надеждой и её командой получилась тёплой. Здесь собралось гораздо больше людей, чем в церкви, и Таня мысленно выдохнула. Она боялась оказаться среди постоянных прихожан. Думала, они будут её осуждать, тянуть в церковь на все службы, заставлять молиться. Она всегда представляла этих людей именно такими: очень набожными, строгими и хмурыми. Все неизвестно откуда взявшиеся в её голове мифы, были рассеяны. На деле, они много и тепло улыбались, негромко смеялись и излучали какую-то тихую и спокойную радость.

Никто косо на неё не смотрел. Напротив, все так обрадовались, когда поняли, что в их полку прибыло. А ещё эти люди оказались ненавязчивыми. Таня подумала, что может это Надежда их как-то предупредила о ней, попросила не трогать? Судя по радостному, но всё же удивлённому выражению лица женщина, та и не предполагала, что Татьяна решится прийти к ним уже сегодня.

- Мы сейчас делаем маскировочные сети. Григорий, вернувшись после Нового года из очередной поездки, сообщил нам, что ребятам нужны маскировочные сети. И список привёз самого необходимого, – сообщила Надежда.

- А что нужно? – спросила Таня. – Продукты какие?

- Нет. Питаются мальчики хорошо, – пробасил Григорий, включаясь в беседу. – А вот шурупы и шуруповёрт им нужны. Ещё гвозди попросили. Ну и письма.

- Письма? – удивилась Татьяна. Она не помнила, чтобы сын просил её писать письма. Да и зачем? Он всегда сам выходил на связь, когда была такая возможность. Бывало, по нескольку раз в неделю звонил, бывало, пропадал на месяц-другой. Это время было тяжёлым: неизвестность медленно, но верно убивала. Таня отчётливо помнила то чувство, когда внутри всё сжато от многодневного напряжения, а потом, когда Коля наконец-то звонил, она выдыхала и радовалась. Ощущение было такое, словно она сбрасывала с плеч тяжёлый груз, но потом облегчение проходило, и начинался новый период ожидания.

Про письма речи никогда не было.

- Да, – кивнул Григорий, даже не подозревая о мыслях женщины. – Они читают детские письма. Это ребятишки из нашей воскресной школы стараются. Вносят свой посильный вклад. Я им нынче тоже письмо ответное привёз, так они так радовались! А шурупы и шуруповёрты мы уже на пожертвования купим. У нас есть отдельный ящик для помощи нашим воинам, там должно хватить.

- Лекарства нынче купить нужно, – вздохнула женщина и всхлипнула. – Не солдатам, а старикам, что дома свои не покинули и остались почти на передовой без ничего. Душа за них болит!

- Это Тамара, – шепнула на самое ухо Надежда. – У неё никого на передовой нет, но она с первого дня занимается помощью. Очень сострадательная женщина! Идём. Буду учить тебя сеть делать.

Работа оказалась нетрудная, но кропотливая. За ней все разговаривали, но говорили в основном на отвлечённые темы. Причём говорили негромко. Это не было похоже на непринуждённую болтовню между делом, а больше на тихую беседу. Надежда поглядывала на Татьяну внимательно, словно следила за ней и часто спрашивала, не устала ли она.

- У нас здесь нет регламентированного порядка, – пояснила она. – Как решишь, что наработалась, может дальше не делать. Всё по силам. Тем более, ты ещё от горя своего не оправилась.

Татьяна кивнула. Ей нравилось, что в разговор её насильно не тянули, но при этом она была занята делом и слушала других. Женщине казалось, что прошло не несколько недель, а очень много лет, когда она последний раз просто слушала чужие разговоры. И под конец, она даже несколько раз высказалась.

На душе ненадолго воцарился покой. Боль не отступила, но Тане удалось удержать её в сердце, не давая ей заполнить всё тело и сознание.

***

На следующий день Таня снова решила не сидеть дома. Она взяла лопату, купленную перед похоронами, не забыла и про Боню. Затем заглянула к Оливии, чтобы оставить ей свой номер телефона и предупредить, что её некоторое время не будет, но на машине она в случае надобности за двадцать минут примчится обратно. Обменявшись с соседкой телефонами, Татьяна спустилась к машине, чтобы поехать на кладбище. Она не собиралась в этот раз просто сидеть и лить слёзы, и даже не взяла подстилку для Бони.

Таня решила почистить снег.

Как всегда, в месте последнего покоя, прочистили только одну центральную аллею, так что работы было много. Прочистив дорожку до могилы мужа, где теперь покоился её мальчик, Таня очистила всё вокруг, положила купленные по дороге цветы возле портрета, убрала старые, замёрзшие, и остановилась на секунду, глядя на сына. Из глаз потекли слёзы. Боня тоже присел рядом, глядя на фотографию хозяина, и заскулил. Умный мальчик всё понимал!

Татьяна чуть не забыла свой дальнейший план, но благо умный лабрадор, посидев минут пять, встал и тихо на неё гавкнул.

- Идём, Бонечка, идём. Ты прав. Дел много ещё.

Они сели в машину, но вместо того, чтобы уехать с кладбища, поехали дальше, вглубь. Здесь был участок, выделенный специально для погибших на СВО. И здесь тоже не было чищено. Таня про себя начала ворчать на администрацию кладбища, но вдруг на секунду замерла: а ведь это хорошая новость! Значит, в последние дни никого здесь не хоронили. Значит, живы ребята.

Но следы были. Видимо, родственники приходили. Татьяна представила жён и матерей, сгорающих изнутри от своего горя, пробирающихся по снегу. Она могла закрыть глаза и отчётливо увидеть отчаяние на лицах незнакомых ей людей. Встряхнув головой, женщина принялась за работу: чистила снег, чтобы приходящие могли спокойно подойти к своим родным.

Слёзы бежали ручьями, когда глаза цеплялись за очередной портрет, установленный под крестом, но лопату женщина не бросила. Слабость в теле ещё была, хотя она вчера сварила кашу, поужинала, а утром позавтракала через «не хочу». А сил всё равно не было. Трудно давалась ей чистка снега. Очень трудно. Но напрягая тело, она давала отдых душе.

Татьяна часто останавливалась, глядя на Боню. Тот ходил между могилами, обнюхивая их. Что он чувствовал, она не знала, но вёл себя лабрадор прилично. Измотав себя, Таня остановилась и выдохнула.

- На сегодня всё, – произнесла она, обращаясь к Боне. – Если что, завтра продолжим. Зима длинная, снега много ещё будет. А значит, будет и работа для нас.

***

- Спасибо вам, Татьяна Евгеньевна! – как всегда поблагодарила Оливия соседку. – Третий день подряд вас беспокоим!

- Какое беспокойство? – спросила Таня. – Ты со смены пришла, садись, поешь. Кирилл и дети уже поужинали. Я пирог испекла. Кира попросила. Попробуй! Дети сказали, что очень вкусно.

Оливия подцепила кусок пирога из горбуши, откусила и удивлённо посмотрела на женщину.

- Вкусно. Это горбуша? А почему не сухо?

- Всё дело в балансе вкуса и жира, – сказала Татьяна, а уголки её губ чуть приподнялись вверх, словно она хотела улыбнуться. – Нужно, чтобы лука было не очень много, но совсем без него невкусно будет. Я его обжариваю слегка на сливочном масле. Чуть сахара добавляю. И на филе рыбы тоже сливочное масло кусочками распределяю.

- Очень вкусно, – пробормотала Оливия с набитым ртом.

- Ешь спокойно, не отберут! Может, супчику тебе налить? Я сварила.

Оливия положила недоеденный кусок на тарелку, резко вскочила и обняла женщину.

- Спасибо! Вы просто чудо!

- Тебе спасибо. Смысл жить дальше появился, – слегка усмехнулась Таня. – Я же умереть была готова. И на стенку от горя залезть.

- Но боль же не прошла, – тихо сказала Оливия, не спрашивая, а утверждая.

- Нет, не прошла. Как сказали мне хорошие люди, она и не пройдёт. Её нужно принять и жить с ней дальше. Я бы добавила к этому ещё и то, что нужно уметь эту боль сдержать. Она как раковая опухоль быстро распространяет метастазы по телу. Этот процесс нужно остановить. Локализовать.

Девушка посмотрела на соседку задумчиво, но ничего на это не сказала. Она вернулась за стол, и всё ещё о чём-то размышляя, вернулась к ужину. Татьяна тоже не лезла к ней с расспросами. Незаметно для себя самой, она стала не так любопытна, как была раньше. Захочет, расскажет.

***

Привычный день был нарушен. Татьяна пришла к полюбившейся иконе «Утоли моя печали», но не для того, чтобы слёзы лить, а просто чтобы постоять. Вздохнуть о своём горе, мысленно произнести:

- Утоли и мои печали!

Сегодня здесь сидела незнакомая женщина. Она плакала громко, с надрывом, но вместо просьбы помочь, Таня слышала только невнятное бормотание:

- Спасибо тебе… спасибо… спасибо… Чудо… Живы… все… Спасибо…

Таня никогда не говорила Богородице спасибо, поэтому удивилась. И тут же подумала, что, видимо, этой женщине есть за что благодарить. А ей самой есть?

Вспомнилось, как она, совсем недавно, впервые наткнулась на эту икону. Как плакала, и как разговаривала со священником. Как познакомилась с Надеждой. Вспомнила день, когда встретила Оливию в растрёпанных чувствах. Это всё лишь первые шаги к новой жизни в тех условиях, в которых она оказалась. Шаги вперёд. Что происходит? Случайная цепь событий или помощь свыше?

Татьяна подумала, поразмышляла, и только потом тихонько, чтобы не мешать рыдающей женщине, подошла к подсвечнику, воткнула свечу, и очень тихо прошептала:

- Спасибо.

И вышла из церкви. Ей нужно было идти домой, ставить тесто. Детям так понравился её рыбный пирог, что они уговорили бабу Таню приготовить его ещё раз.

Теперь, когда появились дела, смаковать свою душевную боль было некогда. И пусть она не отступила, не исчезла, слёзы не высохли, но, как оказалось, что жить можно и с этим. Умирать Татьяна больше не спешила. Раз она ещё жива, значит, это кому-то нужно? И она нужна.

Значит, надо жить.

Конец.

[1] Возле Распятия в храме изображены две фигуры. Слева ­- Богородица, справа - апостол Иоанн, чья фигура по незнанию некоторым кажется женской.