Упрощённые

1. Командующий гарнизоном.

Косая молния озарила чёрное небо яркой вспышкой. Гулкий раскат грома пронесся над крышами, приглушив шипение дождя.

Альберт распахнул дверь и тёплый желтый свет ламп разлился в густой уличный мрак. Майор поспешил войти внутрь, чтобы окунуться в аромат наваристого супа и жареной картошки с мясом и луком. Альберт смахнул с рукавов густые гроздья дождевых капель, стянул плащ, пристроил в угол высокие начищенные до блеска сапоги, и, придерживая густые чёрные волосы, аккуратно снял с головы фуражку.

Служанка Матильда с присущим ей энтузиазмом погрузилась в готовку и до последнего не слышала, как вошёл хозяин.

— Мистер Леванди, вы же меня до сердечного приступа доведёте! Разве можно так подкрадываться к людям?! — скривившись, схватилась за сердце тучная женщина.

Альберт чуть улыбнулся, молча уселся за стол, сложил ногу на ногу и с задумчивым видом уткнулся в первый разворот печатного издания «Золотого вестника».

На самом деле Альберт уже досконально изучил статьи сегодняшнего номера: перевыполнение общенационального квартального плана по сбору пшеницы; блистательное возрождение разработок забытого проекта дрона «почтовый голубь»; невероятно сильная поддержка правительства, что согласно опросам перевалила за сто процентов опрошенных, социологи озадачены и пытаются выяснить как такое возможно, но в целом все удовлетворены. В общем все как обычно: дела в Инноцентии идут своим чередом, страна развивается и крепнет. Это несомненно радует.

Но Альберт брался за сегодняшний день за газету с полдюжины раз не ради отрады за Инноцентию, хотя и для этого тоже. За ширмой из грубой желтой бумаги он пытался скрыть от сослуживцев подавленное, смятенное и жалкое настроение, не позволить разглядеть

своего стыдливого предательского взгляда. В этот нелегкий и непонятный для него период любимая газета обратилась крепким щитом.

Несмотря на профессионализм, Альберт не учёл того, что служанка, — необразованная полная тётка с грубыми от работы руками, не видевшая в жизни ничего кроме готовки и уборки, за несколько лет службы прекрасно изучила Альбертовы повадки и привычки.

Тем временем на столе в момент возникла миска наваристой густой солянки, соусник с прохладной жирной сметаной и широкая плоская тарелка, полная жареной с луком картошки с сочным куском говядины на кости.

Сжав в руке ломоть свежего пшеничного хлеба, Альберт ощутил недюжий голод и принялся черпать ложкой горячий бульон. Служба отнимает много сил: контроль гарнизона в две сотни голов; надсмотр полутысячи безнадежных, хитрых шахтеров-ретификантов, так и жаждущих подорвать мирный ход жизни в стране; заполнение бесчисленных стопок документов, что полными грузовиками гуляют между Третьим Объектом и столицей.

Головной болью сказывается и хромающая дисциплина служащих. Отсутствие филиала упрощения на Объекте распоясывает гарнизон: пьянки, необязательность и отсутствие запала при исполнении долга — вот к чему все это приводит. Несмотря на веру в благородную идею Инноцентии, кадры скорее напоминают разнородный, грубо тесаный частокол, нежели надежный забор из крепкого кирпича.

«Сделать человека по-настоящему преданным, проникшимся идеей, можно только убедив того в действительной необходимости оных» — рассуждал Альберт — «А как же убедить две сотни людей в надобности патриотизма, когда местная инфраструктура упрощения настолько устаревшая, что на стенах туалетов отсутствуют элементарные оповестительные панели, которые втолкуют любовь во время опорожнения, а «говорящие» стенды с плакатами не менялись годами и давно приелись слейвам? Человеческое нутро необходимо встряхивать, давать все более свежие идеи и растить надежды. Одного упрощения через телевизор и ежедневной получасовой лекции недостаточно, чтобы подавить все вредное в человеке».

Ещё одна шестерня в мудреном механизме Альбертовой досады возникла нежданно-негаданно, когда он, майор слейв-подразделения по охране Третьего Особого Объекта, повстречал злосчастную ретификантку номер двадцать четыре-ноль-двадцать два, прибывшую с последней поставкой.

Скоп неведомых чувств охватил майора и нарастает который день к ряду, словно снежный ком, заставляет бояться, как никогда и ничего Альберт в своей жизни не боялся. Будто его кинули нагого на главную площадь страны, посрамленного и слабого.

Альберт смазывал хлебной корочкой остатки второго с жирного дна тарелки. Фоном из внутредомовых динамиков тянулся марш, иногда перебиваемый монотонным голосом диктора. Матильда заканчивала на кухне и, кажется, уже собиралась отправиться домой.

— Господин Альберт, влажная уборка сделана, еда назавтра на плите, нужно только позже убрать в холодильник. Могу ли я идти?

— Ты свободна. — спешно кивнул Альберт и положил в рот кусок хлеба, смачно вымазанный в мясном жиру.

Но служанка замешкалась, обошла кругом обеденный стол, за которым Альберт уже ждал не дождался ее ухода.

— Гражданин Альберт, с вами все в порядке? Вы выглядите…

— Выгляжу как? — жестко перебил женщину майор.

— Нет, нет! Не подумайте плохого! — виновато всплеснула руками служанка, — Мне лишь показалось… показалось, что вы нездоровы.

— Со мной все в порядке. — отмахнулся слейв и осушил стакан прохладного апельсинового сока.

— Просто я подумала…

— Хватит нести ерунду. И, вообще, заканчивай думать. Ты ретификантка и не способна понять, что значит любить всем сердцем. Любить свою родину, свою землю, свой народ. А значит почем тебе может быть хоть каплю что-то понятно обо мне? — Альфред помассировал рукой онемевшую переносицу и закончил, не открывая глаз. — Твои разговоры меня утомляют.

Женщина виновато откланялась и покинула кухню.

Ретификанты. Существа, не предназначенные к жизни в современном цивилизованном мире. Ещё со времён учебы в военном училище Альберт знал, что ретификанты поглощены массой негативных эмоций, разлагающих живой организм изнутри: страх, растерянность, недоверие, бунтарство, подозрительность.

Входная дверь за спиной Альберта захлопнулась — служанка ушла. Альберт сидел молча в объятьях желтого кухонного освещения и мерно тарахтящего из динамиков радио.

Майор пытался продумать прием столичной делегации, которая должна посетить Объект на следующей неделе. Будет сам генерал Адимир Гиттин — командующий слейв-службой Инноцентии. Генерал Гиттин — идеальный слейв, кумир мальчишек и жесткая длань Инноцентии. Необходимо подготовить сотни документов; отобрать достойнейших слейвов для встречи делегации.

Сколь Альберт не старался, результата в размышлениях так и не достиг — мысли о чертовой ретификантке сбивали с толку. Перед глазами мелькало овальное лицо правильной формы, освещенное нежным зеленоватым светом свежего умилития и худенькое тельце с маленькой острой грудью.

Время вязло на страницах газеты, что лежала на столе. Мышца в районе правой пазухи надоедливо подёргивалась.

Если какая-то служанка заметила подмену эмоционального фона, то командиры определят неладное даже с закрытыми глазами.

Альберт сжал кулаки.

«Соберись, Леванди! Ты офицер внутренних войск Инноцентии!»

Внутренний монолог прервал звонок в дверь. Альберт кинул взгляд на настенные часы — ровно девять — время вечернего доклада.

Отсалютовав на фоне белёсых столбов дождя, гулящего за спиной, лейтенант вошёл в дом, цокая каблуками сапогов.

Альберт устроился в кресле напротив камина и жестом велел начать.

Отчёт отскакивал у молодого офицера от зубов и следовал строгой последовательности, точно связка ровных автоматных очередей. Очередной день без инцидентов, уже двадцать третий, что для Альберта настоящая гордость, ведь контроль слейвов без толковых рычагов упрощения — трудная задача. И, хотя майор вполне удовлетворен результатом собственной работы в качестве смотрящего за гарнизоном, кичиться себе не позволял. Любой истинный патриот, окажись он на месте Альберта, действовал бы точно также — отдай себя Инноцентии во благо будущих поколений. Второй наказ Завета — «Все люди равны».

В завершении доклада офицер озвучил привычную статистику, которая Альберта не касалась ни по службе, ни казалась сколь-нибудь занимательной. Но в доклад она входила. Офицер доложил об умерших за сутки ретификантах, выполненных за сутки нормах по добыче умилития и других незначительностях.

Когда докладчик, гремя о пол каблуками тяжелых сапог, удалился, Альберт разделся и улёгся в постель.

ТВ привычно транслировал поток вечерних ток-шоу: ведущий объединяется с группой гостей в стаю и выводит на чистую воду инакомыслящих, вроде бы предателей, в общем, жалких букашек. И, хотя, польза подобных передач несомненно существует, всё-таки ощущается наигранность, мелочность и даже нелепость. Альберт ратовал за более конкретную и жёсткую повестку: парады с участием военной техники, стоящие документальные фильмы, обильно приправленные неопровержимыми фактами и исторические передачи о тернистом пути Инноцентии к Олимпу Великой Державы. Под одну из последних Альберт и уснул: под канонады раскалённых пушек, под топот разъярённой солдатни…

2. Долг свободного человека

Тёплым сентябрьским вечером Лев шагал по пыльному бетонному тротуару вдоль старой узкой улочки, имевшей быть честь названной по имени одного чиновника из нафталинового прошлого. Лев по обыкновению двигался ссутулившись и вжав шею в ворот прохудившегося с годами драпированного пальтишки, время от времени надвигая очки на нос.

Настроение было приподнятым.

Заходящее солнце нависало над крышами трехэтажных домов по ту сторону дороги, розовым золотом отливала дряхлая черепица крыш, и неспешно пускали дым каминные трубы.

Добрым расположением духа ретификант был обязан паре обстоятельств: во-первых, он отправится на один из важнейших объектов по добыче и переработке умилития в стране, что станет уникальной возможностью увидеть врожденных ретификантов, исследовать один из обособленных островков страны, где заточены сотни обезличенных душ. Как они там живут? Что с ними вытворяет правительство? Страшно подумать. Но, как бы то ни было, Лев должен это узнать, ведь, когда наступит час «икс», те самые обезличенные хлынут на поверхность светлым горячим потоком, сметая на пути любое сопротивление, и он вместе с ними. Лев много слышал об Объектах, но вживую никогда не видел.

Второй повод для радости — долгожданная субботняя встреча тайного общества. Раз в месяц возникает возможность расправить плечи, ощутить себя полноценным и освободиться от извращённой личины самопредательства.

Путь на тайную квартиру вился и путался захолустными дворами, среди трех и четырёхэтажных кирпичных домов, изгрызенных временем, но в большей мере халатностью. Среди худых построек стройно возвышались новенькие экраны на цапильных ножках: мониторы излучали скучную и унылую хронику государственных мероприятий, фильмы об Ужасных Войнах, кадры подавления слейвами и полицией разного рода беспорядков. Видео сопровождались звоном духового оркестра и едкими возгласами чиновников.

Кое-где, словно каменные булыжники, виднелись упростительные капсулы: возле серых железных кабин в форме капель даже случалась очередь в несколько человек — тёмные сутулые фигурки, выстроившись правильной цепочкой, ждали своей дозы упрощения зелёной жижей. Некоторые фигурки выглядели неважно — умилит в крови заканчивается.

Над входом в капсулу висел какой-нибудь плакат: изображение тянущегося тебя обнять президента; с улыбающимися упрощенным во время процедуры или раскидистые поля Инноцентии.

Инструкция требовала петлять по кварталу, попутно высматривая нет ли на хвосте слежки.

Порой навстречу шагали соратники, те, кто добирался до тайной квартиры таким же мудрёным способом. При встрече обе стороны натягивали ещё более серьёзные мины, стараясь всем видом показать, что не имеют друг к другу ни малейшего отношения. Единомышленники миновали друг друга безразлично уставившись под ноги.

Каждому участнику сообщества вход на квартиру был расписан в определенное время и с разных парадных, которых в доме насчитывалось четыре.

Когда Лев подошёл к нужному подъезду, часы показывали ровно шесть двадцать. Шнуруя облезлые ботинки, молодой человек огляделся по сторонам: среди покосившихся качелей и полуразрушенного детского домика, поскрипывала детская каруселька, в подсохшей грязи крепко дремала пара стареньких авто — краска на них выцвела, а диски опылились ржавчиной. Лев прошмыгнул в подъезд, когда осенний ветерок с тревогой зашелестел в кирпично-красных кронах клёна над головой, и затеяли сгущаться вечерние сумерки.

Тайных квартир ретификантов Лев повидал немало. Сегодняшняя принадлежала одному высокопоставленному чиновнику, что редкость среди ретификантов. Большинство крупной номенклатуры без упрощения жить не хочет, да и не сможет. Сам хозяин квартиры на собрании отсутствовал, крупной птице крайне рисково светиться на подобных мероприятиях. С ними поддерживают связь лишь старшие члены общества.

Между тем Лев вошёл в квартиру: истертый паркет под ногами скрипел, как сосновый зимний лес, зашторенные окна с ветхими деревянными рамами и полдюжины просторных комнат, заставленных старой прокуренной мебелью.

В коридоре коренастый мужчина с острым длинным носом и дряблой серой кожей дымил крепким табаком и попутно вёл живой диалог с дамой со старомодной прической в сером пиджаке поверх кремовой льняной рубашки.

Мужчину звали Одриан Нильсон, он служил на предприятии по производству полицейской амуниции в цехе по сборке парализующих дубинок, какими вооружают патрульных. Подобное оружие при соприкосновении выделяет определённый импульс, проникающий в мягкие ткани и разрывающий их, достаточно приложить хотя бы пятую часть силы здорового взрослого человека. Простыми словами: любой, кому дозволено применить подобное оружие, имеет полную власть над человеком. Дубинками чаще всего достаётся самим упрощенным, точнее сказать самым простым из них: то за пьянку в неположенном месте, то для вида, чтобы наполнить телевидение красочными кадрами подавления мнимых восстаний.

Женщину Лев не узнал.

— Здравствуй! — Одриан Нильсон протянул Льву руку. — Не встретил тебя на прошлом собрании. Подумал, уж не случилось ли чего.

— Вечер добрый, — поприветствовал пару Лев. — жена месяц как родила, поэтому предыдущее собрание пришлось пропустить.

— Ах, да! — шлепнул себя по лбу Одриан Нильсон. — Красотка Амелия! Совсем забыл! Прими мои поздравления! И как прошло?

— Все хорошо. Правда молоко сгорело. Впрочем, и здесь есть плюс — помогаю с кормлением.

Перекинувшись с ретификантом ещё парой слов, Лев прошёл дальше по коридору.

В просторной гостиной к этому времени было полно народа. Народ дискутировал, но, как принято, тихо. Никто не смел повышать голос — жизнь ретификант умеет ценить, как никто другой.

На широкой голой стене висела завешенная покрывалом видеопанель. Динамики похрипывали из-под лоскутков скотча, что наклеили сверху, чтобы их заткнуть.

— Господа! — воскликнул шепотом Луно Лацио, тучный южанин с пышными смолисто-чёрными бакенбардами, старейшина из костяка столичных ретификантов. — Господа, я предлагаю сразу перейти к главной теме — освобождению. Необходимо утвердить план, согласно которому мы совершим надлом, собьём с ног скотину под названием «рабство»!

Поднялся шорох, вздохи, присутствующие оживлённо завертелись. Первым выступил Генри Ландинг, преклонных лет седовласый представитель более-менее крупной государственной номенклатуры. Он занимал должность одного из десяти столичных министров по делам плодородной почвы. По его собственным рассказам министерство изо дня в день занимается тем, что пересчитывает площадь потенциальной для посева земли и обдумывает стоит ли ее засеивать на будущий год. Путём жеребьевки (через кости) первый министр свои мысли переносит на бумагу, а остальные по очереди вносят поправки. Когда последний министр заканчивает, проект представляет собой невнятную белиберду и ничего не остаётся, кроме как проект отклонить.

Генри Ландинг поднялся со стула и кивком приветствовал окружающих:

— Дамы и господа, я выскажу мнение свое и многих из нас, кто на подобного рода встречах не присутствует ввиду тревоги за своё положение. Вы знаете, что представители элит среди нашего брата преданы идее освобождения и всегда готовы прийти на помощь. В тоже время мы, как, полагаю, и любой присутствующий, за постепенное и гладкое преобразование. Нельзя допустить тотальной разрухи, что потом не сосчитать осколков…

— Нам ижвештна ваша мотивация, гошподин Ландинг, прекрашно ижвештна! — обильно оросив соседей слюной, возразил Виллоу Ронсон, юрист средней руки, лишившийся несколько лет тому назад сначала своей фирмы, когда окончательно потерял надежду даже пытаться отстаивать права инноцентианцев, а затем и любимой жены, которая повесилась, не выдержав очередной попытки своего мужа избавить ее от упрощения. Миссис Ронсон ушла из жизни в разгар главного праздника в году — Дня становления Инноцентии, когда небо озаряли сотни тысяч кроваво-красных помпезных фейерверков. — Вы хотите все шпуштить на торможах, надеетесь, мол, ображуется шамо шобой, но этого не шлучится!

Большая часть присутствующих согласно загудела.

— Мы лишь желаем обойтись малой кровью. И теоретически это вполне возможно. — мягко ответил чиновник под молчаливое одобрение малой части присутствующих. — Лучшая стратегия — это осада. Запастись терпением и разложить структуру по кирпичикам.

— Теоретичешки. — усмехнулся бывший адвокат. — Дешятки лет эта башня вожводилась нашими врагами, а вы решили ее ражобрать? По кирпичикам? Не шмешите! Каждый день на шахтах по добыче умилития гибнут невинные. Многие не доживают и до шорока. А вы прижываете ждать?! Вы прошто надеетесь шохранить капитал и швое положение! — раскрасневшийся Ронсон судорожно ткнул указательным пальцем в небо. — Но революция не нема, не бешильна, у неё тышяча рук и шотня горнов в пашти! Иначе это уже не революция! Мы должны нанешти шокрушительный удар по угнетателю и ражбить вдребежги любое упоминание о рабшстве! И пушть нам придётся штроить новый мир на пепелище!

Генри Ландинг устало опустился на стул. Подавляющая доля ретификантов — люди не имеющие богатств и влияния, проще говоря, бедные и бесправные. И, хотя, эта масса представляет собой самый настоящий конгломерат, но не поддерживает высший класс, которому, впрочем, во многом обязаны хотя бы за информационную и материальную поддержку.

Споры о предстоящей операции продолжались не меньше часа. Одни призывали к решительным действиям, другие ратовали за сдержанность, третьи вообще не хотели ничего и вполне себе были рады своей, пусть и крохотной, но свободе.

После короткого перерыва, в который Лев хлопковым белым платком до скрипа натирал свои очки, сидя в углу на подоконнике наглухо зашторенного окна, обсуждали более светлую и даже сказочную тему — Радужные Ворота.

На днях, в помощь столичному сообществу, ядру грядущего восстания, из одного городов на северо-западе прибыла группа ретификантов. Один из ретификантов, слесарь Габриэль, поведал историю о том, как, будучи юношей, путешествовал в горы на самом севере Инноцентии. Старик с тоской и благоговением рассказывал как недружелюбны и опасны те места: острые камни режут ноги, голые отвесные скалы угрюмо нависают по сторонам, диким волком воет метель и без конца валит снег. Кругом смерть. Дикие племена населяют неприступные высоты тех горных хребтов, куда ни долететь, ни доехать. Людей извне дикари никогда не встречали и не догадывались об их существовании. Как описывал их Габриэль: варвары имеют скудный интеллект, просты и грубы, но не одурманены ни обманом и не утомлены борьбой за иллюзию лучшего мира. Но не описанием высоких гор привлекла столичных ретификантов история старого слесаря, и даже не деталями племенных обычаев.

Когда на второй месяц пребывания в деревне местных, чужеземцы мало-мальски наладили вербальный контакт с местными, Якобу и товарищам открылся необыкновенный миф: будто среди заснеженных вершин и безжизненных скалистых пустошей, в самой отдаленной точке могучего горного хребта сквозь горы пролегают Радужные Ворота — узкий лаз, опасный тоннель, ведущий на ту сторону гор. По словам туземцев, никто, из прошедших сквозь Радужные ворота, не вернулся. Варвары верят, что души умерших через Ворота отправляются в рай.

Со времени путешествия Габриэля минуло много лет. И, хотя, миф так и остался мифом, в ретификантах не остыла память о таинственных Радужных Воротах.

На сегодняшнем собрании единогласно приняли решение об отправке группы добровольцев на поиски отшельников-горцев и тех самых Радужных Ворот. Возможно, если сказка станет явью, у людей помимо восстания, появится ещё одна возможность освободиться от рабства— покинуть Инноцентию.

Лев не проявил инициативы выдвинуться с отрядом, так как считал себя не слишком отважным для подобного рода поступка. Здесь необходим крепкий характер, а он лишь сомневающийся неуверенный в себе очкарик. Да и жена дома с ребёнком, какие уж там подвиги?

В завершении собрания присутствующим представили нового ретификанта, Герба. Мужчина, лет пятидесяти, с редкими с проседью волосами, мясистым мощным носом и впалыми до черноты глазами выглядел так, будто месяц беспробудно выпивал, — похмелье от упрощения. После того, как в организм перестает поступать умилит, наступает серьёзный абстинентный синдром, справиться с которым без посторонней помощи почти невозможно. Поэтому, как правило, если упрощенный не получит дозу, он спешно ищет ближайший терминал, чтобы упроститься, в противном случае вероятно тронется умом.

Гербу повезло: один из соседей по дому оказался ретификантом, и, как только приметил зачатки «похмелья» Герба, сообщил остальным. Герба взяли под крыло: разговаривал он с трудом, был рассеян и несколько заторможен. Новоиспечённый разупрощенный служил рабочим в «ИнноУмилитиуме» самой крупной государственной компании по поставкам умилита и уличных упростителей, имеет жену и двоих взрослых сыновей.

С собрания расходились по очереди, так же как и приходили.

Миновав несколько кварталов, Лев оказался на проспекте. Скудно освещённая улица дремала облачной сентябрьской ночью. С обувной фабрики за забором горько несло резиной, отчего прохожие морщились.

На остановке Дев повстречал Герба, того самого новенького. Последний расспрашивал о разном, и порой по-детски удивлялся ответу, он озабоченно оглядывался по сторонам и потирал рукой лоб. В блекло-желтом свете уличных фонарей усталые глаза выражали то ужас, то страх, то печаль.

Лев с радостью делился опытом и знаниями, впрочем, делал это не чересчур уверенно, с чрезвычайной осторожностью, стараясь отделять зёрна от плевел, и уходить подальше от контрастов. Это всегда давалось тяжело, но Лев считал это своим долгом свободного человека.

Глава 3. Мир переворачивается с ног на голову

Голова пухла от боли, а кровь внутри черепа стекла к затылку и застыла тяжелым камнем.

Рисково было не то что приоткрыть глаза, но даже сглотнуть слюну: слабое тело словно заковали в путы и, казалось, одного неловкого движения достаточно, чтобы рассыпаться.

— Господин Фишер? Герб Фишер, вы в порядке?

Бодрый мужской голос пронзил мрак, в котором пребывал Герб. Мужчина сглатывал половину гласных и был напорист.

«Южный акцент» — промелькнуло в голове.

Он готов был поклясться, что впервые слышит этого человека, но в тоже время голос казался невероятно знакомым.

Герб приоткрыл глаза, и, хмурясь от света люстры над головой, даже решился нащупать правой рукой свое туловище.

— Мистер Фишер, рады, что вы снова с нами! Сегодняшнее пробуждение комфортнее предыдущих? Какие из симптомов остались? Лихорадка, галлюцинации, тяга к суициду?

Герб с недоумением смотрел на возмутителя спокойствия, нависшего сверху: бакенбарды топорщились со щёк, что чёрные петушиные крылья, смуглая маслянистая кожа, изъеденная глубокими бороздами и круглые зелёные глаза.

— Впрочем. — продолжал незнакомец. — Сегодня мы сразу перейдём к «опохмелке». Прошло две недели с начала вашего разупрощения, поэтому, полагаю, это позволительно. Да и времени у нас больше нет — ваш больничный подходит к концу, а значит посещать меня ежедневно вы больше не можете. Теперь вы, как это сказать, в свободном плавании.

Южанин улыбнулся и, сотрясая чёрные кудри на голове, пересёк комнату. Он остановился возле стола с установленной на нем коробочкой, повозился с ней с полминуты, после чего комната наполнилась шипением. Незнакомец повернулся, и, сверкнув зелёными глазами, зашагал в сторону беспомощного Герба.

В этот миг случилась самая прекрасная вещь, которая когда-либо с Гербом приключалась — комната залилась невероятным букетом разнообразных звуков: короткие и протяжные, шипящие, звонкие и завывающие, они сцеплялись, подобно сотням стальных деталей, в витиеватую невероятную конструкцию. Нежные голоса где-то в самом чреве волшебной мелодии исполняли ангельскую арию, манили, лелеяли, призывали немедленно подняться с постели и следовать за ними в таинственную даль.

Так Герб и поступил. Ни в какую даль он, разумеется, не отправился, зато с удивительной лёгкостью смог подняться и присесть на кровати.

Южанин крепко улыбнулся и одобрительно кивнул, словно ожидал подобного результата.

— Инай Финк - Полёт над пропастью. Узнаёте, старина?

Теперь последрёмная пелена растворилась, и Герб вспомнил все: южанина, его зовут Луно Лацио; дивный «Полёт над пропастью», который он слушал десятки, а то и сотни раз; упрощенную прежнюю жизнь, окутанную липким холодным повиновением и бездумьем; любимую Мари и сыновей, от которых, он, вот уже две недели к ряду, отдаляется все дальше и дальше.

— Я вижу, что память к вам вернулась, старина! Это замечательно. Значит две недели стараний не прошли даром. Мы спасли вас! Хотя, будет правильнее сказать: сначала вас спасла эта чудная мелодия. — Луно Лацио плавно взмахнул рукой, указав на проигрыватель на столе. — А затем мы предотвратили потерю рассудка, которая неминуемо случилась бы, останься вы с разупрощением наедине с самим собой.

Мужчина налил в бокал игристого вина и подал Гербу:

— Сделайте глоток в честь своего очищения, господин Фишер. Но не забывайте, что вечером вы отправитесь домой к семье и, как обычно, наденете личину послушного трутня, отбывшего в субботний день по важным рабочим делам, несмотря на слабость, вызванную прошедшей тяжёлой простудой. Так что следов выпивки остаться не должно.

Герб прочистил горло и с усилием пролепетал:

— Господин Лацио, могу ли я попросить вас передать мне ту книгу, что я читал вчера?

— «Шипы и Розы»? Разумеется.

Мужчина метнулся к столу и теперь вытащил из ящичка, что под столешницей, дряхлый том с затертыми до бахромы углами.

«Шипы и Розы» — гласила обложка — «Сага о войне и любви».

Герб пытался осилить книгу много дней. То и дело натыкался он на непонятные формулировки, вроде «любил ее всем сердцем», «готов пожертвовать жизнью», и, что удивительно, речь шла не о стране, а о женщинах, друзьях. Самый невыносимый отрывок описывал крестьянское (граждане в древности) восстание. Тогда король (так звался в древности президент) подавил мятеж натиском рыцарей (вроде нынешних слейвов или полиции). Но ни разрубленные пополам тела поразили Герба, ни насаженные на пики головы, а возмутительность поступка крестьян. Восстать против своей родины! Это какой наглостью нужно обладать? Насколько чёрным сердцем?!

Впрочем, об этом Герб читал вчера, а может даже позавчера. Муки совести остались в густом сиреневом тумане позади, а сегодня он с интересом желает узнать какие ещё события ждут героев книги.

Луно Лацио поднял руку, чтобы взглянуть на часы.

— Через три часа собрание. С минуты на минуту начнут собираться наши комрады. Сегодня у вас есть возможность наладить первые контакты с участниками нашего славного сообщества, старина. Посему, отправляйтесь в гостиную, устройтесь поудобнее в кресле и встречайте гостей.

В тот вечер Герб перезнакомился с уймой народу, а вернее сказать — ретификантов. Ретификанты вели себя раскрепощённо, а иногда даже нагло. Говорили что в голову взбредёт, без конца подтрунивали над полицией, президентом и даже самой Инноцентией. Впрочем, это уже не вызывало презрения со стороны Герба, а иногда он даже посмеивался над какой-нибудь язвительной шуточкой.

Также Герб получил из рук Луно Лацио планшет с видеозаписями «искуплений», публичных казней, которые устраивает правительство на главных площадях городов. Южанин заявил, что для сохранения своего же здоровья, новичку-разупрощенному просто необходимо увидеть зрелище заранее, прежде чем он очутится на площади среди охваченной экстазом толпы, жаждущей торжества справедливости.

Приговорённых приковывали к ослепительно сияющим на солнце серебристым столбам и роботизированные клешни, механические отростки, исходящие из столбов, спазматически вводили в организм виновных яд.

— Все до единого невиновны. — вздохнул сидящий напротив пожилой гражданин, оперевшийся на трость. — В основном рядовые урощённые, за редким исключением мелкие дебоширы, пьяницы или те, кому не посчастливилось тронуться умом от разупрощения в одиночестве.

— Почему же они шагают на казнь таким ровным строем? — спросил Герб.

— Говорят, их здорово накачивают транквилизаторами.

Когда головы казненных сникли, многотысячная толпа у подножия платформы взорвалась овациями. Да так энергично, что с лихвой заглушила бы шум самого крупного в Инноцентии водопада.

«Хорошо, что я не знаю этих людей» — невольно подумал и нервно поёрзал в кресле.

Во время собрания много спорили и даже ссорились, правда чрезвычайно тихо, отчего походили на свору конспирирующихся котов.

Там, среди упрощенных коллег и друзей, такое встретишь не часто, там тишь да гладь. Молчаливое согласие, солидарность до последнего упрощенного. Люди не тратят время на споры, каждый занят своим делом и не заглядывает в рот соседу, а скромно смотрит только вперед или себе под ноги. Герб за всю жизнь не слыхал столько смелых, и откровенно преступных мыслей, сколько за вечер высказали собравшиеся здесь ретификанты. Нет, он, вроде бы и не пустоголовое пугало, неплохо знает свою работу, воспитал сыновей… но чтобы вот так рассуждать о фундаментальных идеях государства! Упрощенный обязан уважать упрощенного, подавлять в себе ненужные эмоции, вернее их зачатки. Чувства это гангрена: сегодня ты усомнился в себе, а завтра наступил упрощенному на глотку ради выгоды? Пару недель назад Герб не раздумывая сообщил бы об этих людях в полицию.

Попытки вникнуть в суть споров лишь вернули головную боль. «Слишком нелегкое это занятие — переворачивать с ног на голову весь свой мир» — подумал Герб.

Среди ретификантов особо выделялись двое — седоволосый гражданин с тростью, что заговорил с Гербом во время просмотра записей «искупления» и сухой невысокий гражданин с козьей рыжей бородкой. Первый разговаривал хоть и уверенно, но как-то чересчур спокойно для здешней публики, словно устало. Когда второй, пусть и ужасно шепелявя, с надрываом выбрасывал каждыйьзвук, сотрясая воздух и возбуждая пыл окружающих. Но не Герба — он слишком устал и предпочитал безучастно отсидеться в кресле.

Через каких-то двадцать-тридцать минут он окончательно упустил связь с происходящим, и разговоры ретификантов слиплись в мягкий пластилиновый шар.

В завершении вечера Луно Лацио коротко представил Герба остальным. Со скромной улыбкой новичок поднялся с кресла и неловко огляделся по сторонам. Он хотел, было, выпрямиться, ведь, как казалось, вокруг сидели важные люди, но так и не смог — слишком уж спину склонило к низу за пятьдесят пять лет.

Путь домой лежал в темноте. Небо занесло облаками, воздух остыл, под ногами хрустел песок и сухая листва. Мрачные силуэты обветшалых домов разбрелись по сторонам и молчаливо таращились на Герба редкими желтыми глазами-окнами. Никогда раньше столица не вглядывалась в него с таким холодным злым прищуром, как сегодня. Не скрипели так уныло плафоны уличных фонарей, и не задувал так пронзительно ветер.

Со стен то и дело пялился с плакатов президент, какие-то малознакомые генералы и чиновники. Все они говорили о никудышном прошлом, хорошем настоящем и прекрасном будущем, которое и сулили построить. В темноте вдоль дороги стояли говорящие экраны. Низкие голоса бормотали из динамиков, а на экранах то страдали солдаты, то выплясывали в народных костюмах статные черноволосые женщины.

Отдалившись от тайной квартиры на приличное расстояние, Герб повстречал одного из ретификантов, молодого человека, что на собрании сидел поодаль ото всех в углу на подоконнике. Он выделялся среди прочих ярко-золотистыми кудрявыми волосами и очками в серебристой оправе, которые непрестанно то протирал, то надвигал на длинный прямой нос.

Долговязого молодого ретификанта звали Лев. Его широкие шаги походили на движение лезвий гигантских ножниц, а вжатая шея утопла в воротнике, словно ее и не было. Приметив Герба, Лев, растерялся и даже припустил вперёд, но, оглядевшись по сторонам, замедлил ход. Впрочем, сильно не сближались, и со стороны могло показаться, будто пара незнакомцев шагает в одном направлении.

— Чувствуете облегчение? — спросил Лев, поежившись.

— Не знаю. — Герб неуверенно пожал плечами. — Странно ощущать себя по эту сторону. Будто взгляд со стороны. А вы помните своё разупрощение?

Молодой человек покачал головой и пальцем надвинул очки на нос.

— К счастью, нет. Это случилось ещё, когда я был юношей и упрощение ещё не проникло так глубоко ни в мое сознание, ни в ткани. Ни сколь-нибудь значимого похмелья, ни мучений, ни переживаний. Впрочем, страха хлебнул.

— Страха? — Герб почесал залысину на макушке. — Вы о боязни разоблачения?

— Это тоже, но не только — есть вещи более ужасные, с которыми вам предстоит столкнуться. И, к сожалению, многие из них до конца жизни не оставят вас в покое. Придется смириться. Сдружиться, если хотите.

— Я полагал, что худшее пройдёт вместе с «похмельем». — неуверенно возразил Герб.

— Не расслабляйтесь, старина. Никогда. Теперь вы одиноки. Ваши близкие, родственники, друзья и коллеги станут для вас пришельцами с далекой планеты. Все, что вас с ними объединяет, это человеческая оболочка. Впрочем, Луно Лацио наверняка готовил Вас эти пару недель, верно?

— Да, он дал подробные инструкции. Но до сих пор мне не пришлось испытать страза. Разве что при общение с семьей немного стеснённое.

— Эх. То ли еще будет, Герб. В связи с тем, что на первых этапах разупрощения имеет место быть местечковая временная амнезия, то скорей всего вы просто позабыли о недоумении или даже отторжении, которые возбуждает в вас поведение некоторых окружающих. Так ваш мозг защищается, чтобы не сойти с ума. — Молодой человек поправил очки на носу. — Разупрощение — процесс медленный и сложный. Вы сегодняшний — это лишь вершина айсберга. Сначала осознаете, что умилит держал вас в узде; затем психологическое воздействие, что применялось к вам многие годы, обернётся для вас полной чушью и нелепицей, возможно, даже бытовые повадки окружающих станут невыносимо гнетущими; в финале вы один на один с монстром по имени упрощение. Впрочем, это лишь мое субъективное восприятие вследствие наблюдений за разупрощенными, которых я встречал.

— Гражданин Лацио упоминал, что те, кому не посчастливилось повстречать на заре разупрощения других ретификантов, непременно тронулись умом. Это так?

Лев шмыгнул носом и пожал плечами.

— Не могу ответить вам, старина. Свидетелем подобного я не был ни разу, хотя подобные слухи не обошли стороной.

— Гражданин Лацио упоминал, что без ежедневно увеличивающейся порции новых положительных эмоций сигнал к разупрощению приведёт к разрушению психики.

Молодой человек вскинул брови и вновь пожал плечами.

— Возможно, так оно и есть. Мне знакомы истории подобного толка, когда упрощенный дотрагивался до истинной красоты, но тут же топ в ужасных фобиях. Дело в том, что подобрать упрощенному ключ к его свободе крайне трудно, почти невозможно. Поэтому случаи разупрощения редки, и, как правило, либо мы узнаем о них, либо слейв-служба, и тогда упрощенного пичкают двойной дозой умилита и сказками о любви к Инноцентии и правительству, пока все это дело не польётся у него из ушей.

Вместе с новым знакомым Герб шагал вдоль пыльного проспекта в жидком свете покачивающихся на ветру фонарей. Железные вывески мелких контор раскачивались на ветру, скрепели и бряцали. Изредка проезжал, гудя, старый автомобиль, наполняя прохладный воздух горькими выхлопами.

Над головой на фоне чёрного беззвездного неба простирался массивный плакат, с которого мельтешащих внизу инноцентианцев, заботливо и с улыбкой разглядывал президент Инноцентии.

«Я люблю вас, граждане!» — гласила надпись на плакате.

Глава 4. Доброволец Джеймс Мэйфилд

Оркестр испонял блистательный марш «Пир Справедливости»: фанфары ревели, торжествующе грохотали барабаны, бряцали тарелки. Дюжина лучших слейвов Третьего Особого Объекта выстроилась по правую руку от Альберта в идеальную шеренгу.

«Словно вколоченные в бетон стальные клинья».

Сердце затрепетало от подобной мысли, хоть Альберт и чувствовал себя довольно скверно: мало того, что палило нехарактерное для здешних мест оголтелое сентябрьское солнце, погружая тело под шерстяной формой в оболочку липкого пота, так ещё третий день к ряду Альберта бесконечно отвлекала от службы номер двадцать четыре-ноль-двадцать два. Всячески Альберт гнал от себя мысли о ней, но те вяз в них все больше, точно муха в варенье. Надо бы вызвать ее на разговор. Не диссидент ли она? Возможно она обладает навыками гипноза и вскружила голову Альберту не случайно? Нет, ретификантка просто вызывает в нем больше отвращения, чем ей подобные, а он неправильно интерпретирует свои ощущения. Необходимо выслать ее с Объекта. Да, точно. Так будет много лучше. А может…

Как только Альберт заикнулся про себя об искуплении ретификантки, тут же у него похолодел лоб и замерло сердце. Не сейчас.

Тем временем из правительственного борта выбралась делегация. Хвост самолета помечен гордым гербом Инноцентии: доблестный воин в сверкающих доспехах пронизывает штыком заклятого врага, оскалившегося неведомого зверя, объятого толстой кольчугой из чешуи и надорванных язв; под гербом девиз: «Страшен тот, кому не оставили выбора!»

Сперва на трап высыпалась охрана. Слейвы внимательно огляделись по сторонам, и через мгновение в дверных створках возникла высокая статная фигура Адмира Гиттина. В окружении внушительной свиты генерал спустился на землю и, ступая по бетону тяжелыми кожаными сапогами, приблизился к Альберту так близко, что последний опешил от влажного дыхания командира.

Оркестр смолк. Альберт собрал волю в кулак.

— Командир гарнизона Третьего Особого Объекта, майор слейв-службы — Альберт Леванди! — победоносно проревел майор, а сам дрогнул всем нутром от слабости и недомогания.

Кожа на угловатом черепе генерала отражала солнечный свет, словно натертая воском, и, казалось, будто от такого яркого свечения Альберт вот-вот изойдется слезами. Плащ Гиттина, бесконечно чёрный, наоборот свет пожирал, не отдавая взамен ничего, словно бездонная дыра за спиной.

Альберт вытянулся по струнке, не ощущая под ногами земли. Холодный пот струился по телу. Украдкой Альберт бросал короткий взгляд на Адимира Гиттина: тот безразлично сверлил глазами пустоту перед собой. «Насколько велик человек. Мы для него и вовсе не существуем, а сами не представляем более важной в мире личности!» — без зависти, но с гордостью поразмыслил Альберт. Эта светлая мысль оказалась единственной, посетившей капитана в те минуты невыносимого напряжения.

Наконец, полковник сдвинулся с места. Он с ястребиным прищуром миновал шеренгу слейвов, а, когда достиг конца строя, кинул через плечо:

— Майор Леванди!

— Я! — отозвался с надрывом Альберт.

— Это твои лучшие офицеры?!

— Так точно!

Гиттин скривился, цокнул языком и двинулся обратно. Размеренным шагом он добрался до середины строя и, скрежеча подошвой о бетон, повернулся к одному из офицеров.

— Лейтенант Крео Лингам! — воодушевленно прогремело сквозь задиристые вопли чаек, мельтешащих в небе по ту сторону пустынного аэродрома.

— Сколько ретификантов на счету, лейтенант? — спросил Адмир Гиттин.

Лейтенант уставился на генерала, что свинья на ветчину.

— Не слышу ответа. — прорычал Гиттин. — Я спросил: сколько ретификантов на твоём счету?

— Счету? — заикался офицер. — Я не понимаю о чем вы, сэр.

— Сколько ретификантов убил за службу?

— У меня не было такой необходимости, сэр!

Полковник щёлкнул языком и продолжил двигаться в сторону Альберта. По пути он задал тот же вопрос ещё двоим. По форме ответы звучали убедительнее, но содержание не изменилось.

Мышцы ломило, как после хорошей тренировки, голова звенела, словно с похмелья. Капли пота надоедливо сползали вдоль ноющей от напряжения спины. Цоканье каблуков генерала по горячему бетону назойливо отдавало в голове эхом.

Через мгновение восковое лицо генерала возникло перед Альбертом. Тело превратилось в комок боли, но глаза налились упоительными слезами от счастья наблюдать генерала и света, который отражала его кожа. Адимир Гиттин вытянул шею так, что жар его дыхания проникал глубоко в самые лёгкие, где растворялся кислым послевкусием.

— Майор, какой счёт у тебя?

— Девять при нарушении дисциплины — мне показалось, они пытались сбежать; тридцать четыре через искупление за организацию мятежа и другие особо тяжкие проступки!

Полковник выпятил губы, и глянцевая кожа пуще прежнего натянулась на угловатый череп. Природа вокруг замерла: ни чаек, ни ветра.

— Так почему же ты ставишь в первый ряд тех, кто не имеет отношения к благополучию твоей страны? Подозреваю, ты либо не испытываешь ко мне ни малейшего уважения, либо не достоин нести звание майора слейвов, и твое положение стоит пересмотреть.

— Никак нет, сэр! Слейвы, которых вы видите, имеют лучшие показатели в стрелковом деле, физической и строевой подготовке, а также идеально дисциплинированны.

— Нет! — разразился Гиттин. — Нет более важных идей для слейва, чем приложить руку к очищению своей родины! Это и есть верх идеала! Остальное — лишь подготовка. Дюжина твоих лучших слейвов — зелёные новички, майор! — рявкнул генерал. — Стать лучшим, обуздать сомнения и лживую совесть, которая — ничто иное, как самообман, удастся, лишь не растерявшись в нужный момент, взяв в руки винтовку для устранения безумного ретификанта. Усомнились в безобидности действий ретификанта? — врежьте прикладом в челюсть. Тот осмелился пререкаться или, того паче, оказал сопротивление? — Не раздумывая жмете на спусковой крючок. Ретификант приговорён к искуплению? Боритесь за возможность нажать на заветную кнопку.

Офицеры, застыв вне себя от восторга, внимали каждому слову, благо полковник стоял рядом, и голос его несся невероятным мощным потоком в их головы.

Генерал сложил руки за спиной, задумчиво взглянул в небесно-голубое небо и продолжил:

— Все вы прекрасно знаете свящённые Статьи.— голос Адимира Гиттина преобразился в отцовски тёплый, а образ командира напомнил Альберту древнего философа. — Каждая из них и представляет собой верх эволюции человеческого сознания.

Генерал сверкнул глазами и довольно улыбнулся:

— Хотя, есть у меня и любимая из них: «Граждане Инноцентии уникальны!». И не спроста. Ведь мысль основателей уходила намного глубже сознания современников. Каждый из нас — ничтожно крохотный, но особенный атом, из которого складывается уникальное живое существо. Сверхсущество. Инноцентия. Следовательно наша родина тоже уникальна, и есть ничто иное, как луч света среди мрака и зловонья, объявших остальной мир. Враждебный мир. Наша с вами любимая страна, наша отчизна, испытала тяжелейшие муки. Нас веками давили и топтали в надежде, что мы выродимся. Чего стоят только Три Ужасные войны былых веков. Жуткие бездушные нелюди истребляли ваших пращуров миллионами, метая град из бомб и ракет. Не найдётся единого рода в Инноцентии, избежавшего истребляющией войны. А сколько родословных сгинуло…

Генерал замолчал и окинул шеренгу слейвов искромётным взглядом, успев заглянуть в душу каждому из тринадцати, Альберту, по-крайней мере, точно.

Впервые Альберт не испытал восторга от встречи с генералом. Внутри что-то обрушилось, вернулись мерзкие, обуздавшие майора в последние дни чувства, пропал задор, желание служить. Но самым трагичным оказалось нежелание слиться воедино с Инноцентией.

— Мы — уникальный народ! — звонко кинул генерал, бодро сомкнув левую ногу с правой.

— Инноцентия превыше всего! — отозвался тяжёлый хор.

Генерал подался к Альберту:

— К вечеру у меня должен быть отчёт по каждому слейву гарнизона. Интересует исключительно количество убийств.

В окружении свиты Адимир Гиттин двинулся к кортежу и кинул напоследок «Вольно!»

Альберт и офицеры, наконец, расслабили затёкшие ноги. Майор приподнял фуражку и ладонью смахнул капли влаги с густых волос. Дуновение прохладного ветра щадяще обдало горящую макушку.

Кортеж сверкающих на солнце авто отправился на Объект.

Четыре новеньких лимузина пригнали из столицы неделю назад, чтобы делегация передвигалась в комфорте. Две дюжины ретификантов мыли и полировали автомобили всю ночь накануне. Альберт распорядился не прекращать помывку до самого отъезда на аэродром, а по началу хотел даже взять с собой парочку ретификантов, чтобы те вытирали с машин пыль, когда они доберутся до взлетно-посадочной полосы, но, в конце-концов, передумал. Впрочем, сидя теперь на заднем сиденье одного из лимузинов, он задавался вопросом: зачем они вообще нужны, эти лимузины? Ведь ездить на Объекте особо и некуда. Служебные машины, пусть и не молоды, подвеска жестковата да и шумно, но вполне сгодятся для военных.

Помимо Альберта и полковника в лимузине находилась пара гвардейцев из охраны да пара майоров-советников по внутриведомственным делам. Ехали молча. Выдвинутые с потолка видео-панели транслировали «Да здравствует, Инноцентия!» — одну из любимых кинолент детства Альберта.

В сопровождении оркестрового марша зачиналась первая сцена:

Главный герой, молодой Джеймс Мэйфилд, готовится к отправке на фронт добровольцем. Отец, ветеран Второй Ужасной Войны, дает сыну последние наставления, мать сжимает отпрыска в объятиях. Семья подавлена, но никто не проронил и слезинки, лишь смирение и гордость. Известно, что сражаться необходимо.

Джеймс проводит последнюю ночь с любимой девушкой Мирой.

— Джеймс, тебе страшно? — спрашивает Мира.

Парень пожал плечами.

— Я буду биться с бесчеловечными тварями. Если удасться отправить на тот свет хотя бы парочку, уже значит победить. Я не могу подвергать тебя опасности, не могу даже представить, что те монстры подберутся к дверям твоего дома. Уж лучше пуля в сердце, чем трусливо наблюдать из-за угла.

— Но ведь многие ребята не едут на фронт. — шептала Мира. — Они просто трусы?

— Хуже! — раздраженно возразил Джеймс. — Они предатели! Клянись, что не приблизишься к таким ни на шаг, пока меня не будет!

— А если не вернёшься?

— Вернусь! Добро не может проиграть! Те, кто остаётся безучастным — страшнее врага. Хотят, чтобы такие, как я закончились, а они приберут страну к своим поганым лапкам. И тобой завладеют.

— А я твоя? — улыбнулась Мира.

— Только моя. Никому не отдам.

Джеймс Мэйфилд прибывает в учебку, где ему достались лучшие наставники, а он сам оказался невероятно способным ко всем военным дисциплинам. Впрочем, идеальным оказался весь полк подчистую. Каждый солдат, словно часть конструктора, органично вписан в пластиковый монолит; офицеры, — статные, мудрые, — отдают всех себя в обучении новобранцев.

Командир полка, скуластый дядька с большими добрыми глазами, стал солдатам вторым отцом. Джеймс Мэйфилд полюбил командира всем сердцем. И готов был лишиться ради него всего, что есть.

— Каждый из вас уже герой! — уверенно читал командир с трибуны. — Вы уже расписались на приглашении в лучший из миров. Теперь мы обязаны сделать ЭТОТ мир лучшим! За Инноцентию!

— За Инноцентию! — отозвались сотни воодушевленных славных героев.

Фильм прервался на трансляцию ежедневного обращения президента к гражданам. На экране застыл герб Инноцентии. Заиграл марш. Через пару минут лучший друг всех инноцентианцев обратиться к ним с экранов телевизоров, лично к каждому.

Что фильма: Джеймс Мэйфилд прошёл всю войну, был представлен ко многим наградам, дослужился до звания лейтенанта. Когда война закончилась, вернулся домой, где его естественно дождалась Мира. Государство пожелало щедро вознаградить своего героя, предлагая квартиру в качестве свадебного подарка на свадьбу или автомобиль в честь рождения первенца. Но Джеймс Мэйфилд, как и подобает истинному инноцентианцу, от подарков отказался: сам всего добьется. И в принципе тому есть серьезные основания: согласно распределительному тесту, Джеймс попал на хорошую должность, на завод, сборщиком травматических пулеметов для внутренних войск.

Джеймс Мэйфилд прожил долгую счастливую жизнь и умер прекрасной смертью — в своей постели в кругу близких людей.

Герой фильма уже многие годы почитается мужчинами Инноцентии всех возрастов.

Увлеченный просмотром, Альберт не заметил, как раззуделось правое запястье — датчик уровня умилита в крови дает о себе знать. Словно рой голодной мошкары, покусывающей за руку, датчик пускал в руку электрические разряды. Майор задрал манжет: на дисплее мерцала ядовито-красная надпись

«ВНИМАНИЕ! УРОВЕНЬ УМИЛИТА В КРОВИ МЕНЕЕ 5 ПРОЦЕНТОВ! ВОСПОЛЬЗУЙТЕСЬ БЛИЖАЙШИМ ТЕРМИНАЛОМ ИЛИ ПЕРСОНАЛЬНОЙ АМПУЛОЙ!»

Альберт было потянулся в подсумок за ампулой, но ощутил на себе взгляд Адимира Гиттина, хлёсткий и тяжёлый, как хороший боксерский хук. Майор оцепенел, ладонью смахнул испарину со лба и проклял себя за мысли о ненадобности лимузинов, и за то, что не принял в расчёт наблюдений о том, что последние дни умилит выводится из организма слишком быстро. Стыд и вина охватили Альберта, словно напортачившего школьника.

Стройный жёлтый лес за окном, ещё не разронявший до конца листву, то нагло подступал к дороге, то пятился за раскидистое поле. Над полем мельтешили крикливые чайки, с обочины изредка выглядывали домишки местных — в основном жилища научного состава Объекта, тех, кто отвечает за наиболее сложные процессы в переработке умилития.

Остаток дня делегация проведёт под опекой помощников, и Альберт сможет потренироваться, поколотить грушу, потягать гантели. А может даже прогуляется по парку.

Чем он и занялся.

Тренировка выдалась славной, а очередная доза умилита растеклась по жилам сладкой маной, поэтому Альберт вышел из спортивного зала разгоряченный, с раскрасневшимся лицом, не замечая остывшего сентябрьского воздуха.

Майор шагал по парку вдоль аллеи Незабытых Героев, когда приметил номер двадцать четыре-ноль-двадцать два: девушка семенила по расколотому трещинами тротуару, прижав к груди потрёпанный пакет.

Оцепенев от волнения, майор замер. Из года в год он руководит слейвами и держит ретификантов в ежовых рукавицах, а теперь, словно застенчивый подросток, дрожал от неуверенности. Не помогали ни годы выучки, ни свежая доза умилита, должная служить наступательным орудием.

Словно уловив на себе пристальный взгляд, девушка замерла, как вкопанная. Большие голубые глаза смотрели на Альберта снизу вверх и, кажется, не было в ее взгляде дубовости, наполнявшей всех ретификантов без исключения.

Просочившийся сквозь редкие кроны луч заходящего солнца окрасил волосы ретификантки в нежно-золотой и скользнул вниз по худенькому телу, облизнув каждый бугорок.

— Вы что-то хотели, слейв-командующий?

Альберт, как обычно, возмутился ретификантской дерзостью. Вечно они лезут к тебе с расспросами, вечно им есть дело до всего. Ни чувства такта, ни скромности, ни совести.

— Что в пакете, двадцать четыре-ноль-двадцать два?

— Лекарства для брата. — девушка раскрыла пакет, показывая Альберту пару стеклянных пузырьков и пластинку с таблетками. — Он болен. Третий день в лихорадке.

— Твой брат номер двадцать четыре-ноль-сорок? Сектор «Б»?

В первый же день встречи с двадцать четыре-ноль-двадцать два Альберт поднял дело ретификантки и ее брата.

— Верно, слейв-командующий. Нам повезло: мы вместе уже на втором объекте подряд, и нас до сих пор не разлучили. Мы очень благодарны за это властям. — ретификантка смутилась, опустив глаза. — И всей слейв-службе.

— Инноцентия благосклонна ко всем. — искренне подметил Альберт. — Даже к тем, кому не повезло родиться с отклонениями.

— К сожалению, не всем так везёт. — вздохнула ретификантка.

Губы дрогнули в порыве пригрозить неделей карцера. Майор сдержался.

— Чем болен двадцать четыре-ноль-сорок?

— Доктор поставил тяжёлую скарлатину. — ретификантка вздохнула. — Ко всему, воздействие умилития. У брата слабый организм. Он и в интернате часто хворал, а здесь совсем расклеился. Да ещё вечно меня не слушается. Говорю ему: проверяй герметичность умилитийной защиты, надевай пуховик в заморозки, а он все поперёк.

— Ретификанты, они такие. — строго согласился Альберт. — Достучишься только через кнут.

Девушка изменилась в лице, побелела, а Альберт почти пожалел о сказанном, хоть и был уверен в своей правоте.

— Как обстоят дела на руднике? — сменил тему майор.

— Говорят, минувший месяц был лучшим по добыче за последние три года. Нам даже на одну десятую увеличили продовольственное довольствие, а начальник карьера сказал, что если удержим результат в течение следующих пяти месяцев, то, возможно, получится выручить всем работникам защитные костюмы нового поколения. Тогда станет намного меньше болезней.

— Инноцентия цветёт. — Альберт воодушевленно потёр руки.

Двадцать четыре-ноль-двадцать два поежилась и слабо кивнула.

Смеркалось и воздух прихватило первыми осенними заморозками.

Альберт счёл, что ретификантка весьма довольна своей жизнью и даже видит недурственные перспективы, поэтому диалог для слейва-командующего обрёл новые краски. Мышцы налились умилитом, хотелось действовать.

— Сегодня прекрасный день. — кивнул Альберт на проглядывающее сквозь кроны клёнов густое сиреневое полотно небосвода. — У меня, вот, выдалась отличная тренировка. У тебя успехи на руднике. Не завершить ли нам столь чудный денёк прогулкой по парку?

— Я бы с радостью, но я работала всю ночь напролёт, потом носилась с братом, и теперь, вот, снова к нему, — необходимо отнести лекарства. Уже через несколько часов моя смена, — хотелось бы немного отдохнуть.

Кровь закипела, свело от возмущения скулы. Дерзость, дерзость и ещё раз дерзость! Ретификанты неисправимы, какими бы миловидными не казались и с каким трепетом на тебя не глядели.

— Ничего, ничего. — с учтивым раздражением ответил майор. — Мы не долго. Успеешь и отдохнуть и к брату наведаться.

Он решительно подхватил ретификантку под руку и повёл вдоль тротуара.

Сделав шаг, Альберт встрепенулся: он так увлёкся беседой, что не подумал, что общаясь с ретификанткой, компрометирует себя. С собственному облегчению он не вспомнил ни души, миновавшей его за время разговора.

Альберт пообещал себе не совершать подобных ошибок в будущем.

Для пущей осторожности он свернул с ретификанткой на самые нелюдимые и заброшенные дорожки парка.Глубокие сумерки и полуголая растительность скроют их от посторонних глаз.

Глава 5. Блеяние толпы

Герб убрал чемодан с рабочим инструментом в шкафчик и отправился в душевую.

Теперь он моется в хвосте, смакуя минуты беззаботного одиночества. К тому же задерживаться вынуждают бесконечные задания заговорщиков: изучение схем умилитопровода, поиск документации и перерисовка чертежей. Нужно это для большого дела, — бунта против Системы.

Молодой ретификант Лев не обманул, — Герб теперь сам по себе.

Сослуживцы — техники, инженеры, слесари, уборщики — существовали в параллельном мире и общались на незнакомом языке. Упрощенные бродили вдоль пыльных кривых улиц, затянутых маревом, из земли росли ржавые стволы человейников в десятки тысяч квартир, а на дикой городской окраине грудились заросли борщевика и осоки. Упрощенные жили обсуждением чиновничьих, выступлений, безумных ток-шоу и документальных фильмов, всех, как один, фальшивых, если верить Луно Лацио и другим заговорщикам.

Информация лилась на голову из каждой щели, точно стылая вода с ушака: с уличных гигантских экранов, с домашней телевизионной панели по вечерам, а особенно из телефона. Однажды Герб даже заплакал, когда не мог заставить себя сосредоточиться на минутной видеозаписи об осеннем сборе урожая, который необходимо просмотреть для разблокировки телефона.

Средний гражданин любит своё тесное, скудное жильё, преимущественно носит штопанный много раз костюми и гордится инноцетианским происхождением.

Но наибольшее уважение упрощенные испытывают к государственной силе: слейв-службе и армии. Последняя, впрочем, встречается лишь на военных парадах в крупный праздник или архивных видеозаписях.

Слейвы, в отличие от армии, — реальнее собственного пальца, которым решил почесать затылок; на рядового упрощенного приходится по меньшей мере один экипированный молодец в сером глянцевом шлеме. Слейвы блюдут. Они настоящие, как герань, которую Герб с недавнего времени тайком выращивает в ванной. Они колотят дубинками редкого подвыпившего, они держат праздную толпу на площади в крепком кольце, они уводят людей с улицы в свои серые грузовики. Луно Лацио и другие заявляют, что последние — бедолаги, никто иные, как претенденты на ближайшее искупление и, вероятно, в скором времени их можно будет наблюдать на одной из публичных казней.

Иногда от одиночества хотелось выть. В такие минуты Герб про себя тихонько толи пел, толи постанывал. Он жадно поглядывал на упрощающий терминал и теребил языком щеку с вшитой внутрь крошечной ампулой, наполненной умилитом. Содержимого такой должно хватить на упрощение, чтобы выбить из головы всю память, предшествующую упрощению.

Рабочие «ИнноУмилитиума» сыпались через турникет на проходной, словно драже из автомата.

«ТРЯК!» — звенел динамик, когда очередной упрощенный прикладывал пропуск к магнитной полоске.

Герб проносил копии чертежей и документов в двойном дне сумки, в которой носил обед и кое-что из одежды. Все дубликаты он делал от руки, никаких телефонов и камер.

«ТРЯК!», «ТРЯК!», «ТРЯК!» — очередь мерно просачивалась через проход.

Офицеры слейв-службы, которых на посту насчитывалось не меньше десятка, пристально наблюдали за каждым движением проходящих, подобно коршунам в ожидании издыхания раненого буйвола. Иного рабочего обыскивали.

На подступах к турникету Герб от волнения изошелся холодным потом.

«ТРЯК!», «ТРЯК!!»

Герб встретился взглядом с костлявым долговязым офицером с бритыми висками и жирными губами. Оперевшись спиной на стену, белокожий, словно труп, офицер поглаживал кобуру, висящую на ремне.

«ТРЯК!!!» — железный турникет выпустил впереди идущего на свободу.

Герб дрожащей рукой протянул карточку к терминалу, когда офицер, придерживаясь за кобуру, отпрянул от стены и зашагал в его сторону.

«ТРЯК!!!» — бабахнуло до звона в ушах.

Герб, словно червяк, протиснулся через турникет и засеменил онемевшими ступнями к выходу, не заметив, как оказался на остановке.

Кашляющий горьким синим дымом покосившийся набок ржавенький автобус доставил Герба к дому.

Герб неторопливо поднялся на этаж. В дверях его встретила любимая жена Мария и сыновья Карл и Курт. Домашние выглядели взволнованно.

— Дорогой, почему ты так поздно?

— Много работы, Мэри. — Герб аккуратно разулся и убрал ботинки в угол.

Суровый взгляд супруги прожигал насквозь..

— Ты же знаешь, что в последнее время приходится трудиться сверхурочно. — оправдывался Герб, стараясь не выдать хотя бы половины своего волнения.

— Я вовсе не против сверхурочных, даже не оплачиваемых! — возразила Мария. — Ты техник по обслуживанию умилитных трубопроводов, трудишься на благо страны, и я горжусь тобой! Меня интересует другое: не забыл ли ты какой сегодня день?

Герб напряг память, но ничего в голову не пришло.

— Сегодня искупление на площади Раскаяния! — всплеснула руками Мария. — Как ты мог забыть?! С тобой все в порядке?

И, действительно, никогда раньше Герб не забывал о таком. Посещение искуплений, парадов, оглашение новых законов (или изменение старых) — семейная традиция в доме Герба. Но в этот раз совсем вылетело из головы. Наверное, слишком многое легло разом на плечи.

Под чутким контролем супруги Герб съел безвкусную резиновую котлету со склизким макаронным пюре.

Поужинав, Герб убрал чертежи под плитку в ванной и был готов. Мария с сыновьями уже ждали на лавочке возле подъезда. Всю дорогу домашние увлечённо обсуждали на сколько зверскими окажутся преступления виновных, а ещё помечтали, что неплохо было бы напоследок узнать о каком-нибудь новом законе. «Законы нужны и важны», — твердил Карл, почти закончивший юридический факультет. — «И чем законов больше, тем лучше для каждого из нас. А в случае чего, ведь любой закон можно сделать ещё лучше, ведь нет предела совершенству.»

Герб по-прежнему молчал, но рядом с семьей чувствовал себя, если и не счастливым, то уж точно не одиноким и напуганным. Лишь иногда он коротко отвечал сыновьям на какой-то вопрос.

«Они уже взрослые» — рассуждал Герб, скрепя сердце, — «И вряд ли нуждаются в моих советах». Герб смотрел на отпрысков с гордостью: рослые, крепкие и весьма смышленые.

Мария выглядела обеспокоенной. Жена подхватывала Герба под руку и, роняя на лоб кудрявый локон, вопросительно кивала, мол, все ли в порядке. Герб натягивал на лицо фальшивую улыбку и соласно кивал в ответ.

Ближе к площади толпа сгущалась. Упрощенные росли вокруг, словно грибы после дождя, пока, в конце концов, Герб не оказался зажатым со всех сторон в тиски. Толпа гудела и волновалась, точно чернеющее перед штормом море. Локти подпирали спины, взгляды упирались в затылки. Нагретый тысячами глоток воздух еле протискивался в лёгкие.

Подобно стервятникам из чёрно-белых фильмов о войне, слейвы опоясывали толпу плотной цепью, цепко впившись в толпу чёрными глазами. По массивным прощрачным щитам неторопливо постукивали дубинки, молчаливо свисали с плеч винтовки.

Мария сияла: щеки налились румянцем, губы засветились ярко-красным, набухли и, покрывшись влагой, играли на свету. Мария сверкнула глазами и прижалась всем телом к Гербу, словно изголодавшаяся по любви нимфа.

Платформа с «плахами» возвышалась метрах в пятидесяти впереди. Она медленно вращалась вокруг своей оси, чтобы дать возможность всем присутствующим насладиться зрелищем. Впрочем, тем, кто стоял слишком далеко от центра, помогали огромные экраны, повсеместно вырастающие из бетона.

Загремел марш:

«ТРАМ-ТАМ-ТАДАМ!» «ТРАМ-ТАМ-ТАДАДАМ!»

Сегодня на плаху вывели пятерых, лишь четверть от полного комплекта. В толпе послышались разочарованные вздохи, а, между тем, музыка играла по нарастающей, пока не переросла в угнетающий треск.

Тяжело волоча по полу ноги, ведомые на казнь даже с расстояния в полсотни метров напоминали живых мертвецов с бледной кожей натянутой на костлявое тело.

Преступников приковали к столбам. Оркестр замолк в унисон с толпой.

Тяжелые серые облака, подгоняемые промозглым ветром, бесшумно ползли над площадью. На трибуну, в окружении свиты советников, поднялся верховный судья столицы.

Шепелявый ретификант?? Рассказывал, что ему чудом удалось избежать приглашения в эту безнадежную клоаку. Пришлось специально завалить пару дел по ради порчи репутации. «Партия??? Хоть и любит наиболее послушных болванов, но ценит, когда эти болваны знают как управляться со своим делом, пусть это будет хоть перекладывание бумаг с места на место или умение виртуозно разбрасывать фекалии.

Чёрная мантия, скрывающая тучное тело, хватала окружающий свет, словно хищное растение, и, вопреки законам природы, источала темноту. Судья устроился за массивной металлической трибуной, прочистил горло и приступил к работе:

— Инноцентианцы! Граждане! Пятеро, представших перед вами сегодня, — террористы. Суд Инноцентии доказал и признал их вину. Они предатели, убийцы и шпионы!

Толпа ахнула, ведь в Инноцентии жизнь упрощенного ценится настолько сильно, что никто из жителей страны и думать не помышляет о том, чтобы кого-то лишить её. Голова упрощенного занята только светлыми мыслями — гордостью за отчизну, благодарностью за возможность жить в Инноцентии, в конце-концов, думами о том, какой из двух видов чая купить в магазине и которые штаны из двух сегодня надеть.

Шпионы — довольно частые гости на искуплении, но убийцы случались исключительно редко.

Мария сжала ладонь Герба в своей. Он покосился на жену, и, обнаружил с каким благоговением та наблюдает представление: пелена слез сияла на зелёных глазах; испарины на коже блестели в ослепительном свете прожекторов; густые волосы на голове растрепались и растекался в воздухе горячий аромат духов и пота, умоляя дать любви, звериной и грубой.

Ноги подкосились, в ушах забарабанило сердце. В Марию, словно вселилось что-то потустороннее. Жена, прекрасная и завидная женщина, сейчас напоминала суку в период течки, А вокруг в полутьме напирала бесконечная толпа, в которой Герб по началу видел только голодных похотливых мужчин, тянущих к Марии свои скрюченные пальцы. Ему было страшно больше за то, что сейчас она отвернётся от него, и скажет «да» соседу. Герб боялся что его шикарная жена бросит его, коротышку с проплешиной на голове и дряблой кожей. Что она прыгнет в объятия другого и прямо при Гербе займётся с тем любовью. Он боялся остаться один.

Страх отступил, когда обнаружилось, что окружающие — такие же семьи и пары. Мужчины и женщины извивались и кишели, словно рой личинок в плоти.

Выждав, когда массы придут в себя, судья продолжил:

— Стоит признать, пятеро, представших перед вами преступников, не всегда были чудовищами. Всему виной разупрощение. По какой-то причине всеми ими в один момент овладели те самые грязные потаенные чувства, которые мы гасим в себе не только с помощью умилита, но и, держась сообща, крепко удерживая все звенья цепочки вместе. К сожалению, их мы потеряли. Навсегда. Они сподобились монстрам, которые населяют мир за пределами нашей прекрасной страны. Смотрите, скажите вы, но ведь они попрежнему похожи на нас: те же носы, глаза и руки с ногами. Я отвечу вам — ищите врага внутри. Даже, когда кажется, что врага нет, вы обязательно его найдёте, — стоит захотеть. Более того, враг живет в каждом из нас, он глубоко, его не слышно, но он есть. И есть всего два оружия против этого врага — умилит и любовь к Инноцентии!

Судья отдал привести в действие приговор и удалился.

Толпа зашелестела. Платформа поворачивалась лицом на Герба.

Экраны по периметру транслировали происходящее крупным планом. Камера ползла и ползла вперёд, пока Гербу не пахнуло в носу засохшими сгустками крови на рваной одежде, а от бурой многодневной щетины на грязных подбородках невыносимо зазудело лицо.

Механические клешни с полными мутно-зелёной жидкости стеклянными шприцами отделились от столбов. Приговорённые беспомощно подергивались, с ужасом наблюдая за сверкающей на свету прожекторов иглой. И вроде бы хотелось бедолагам вскрикнуть, но слова застывали на подёргивающихся губах.

Сыновья, Карл и Курт, обнялись, растеклись в улыбках и незабвенном восторге. Мария, не отрываясь от зрелища, впилась горячими губами в шею Герба. Герб слышал, как дышит упрощенная толпа, как раздуваются ее гнилые серые лёгкие и задыхался от смрада, который она источала.

Холодно блеснув на свету, игла пронзила кожу, скользнула глубже, просочилась сквозь ткани и остановилась в самой сердцевине мышцы.

Постанывая, Мария вжалась в мужа. Ее рука скользнула вниз, вдоль его тела, и остановилась между ног. Ухнул басовито сосед. Рядом простонал другой. А позади протяжно замурчали по-женски. Герб огляделся вокруг: толпа ходила ходуном и блеяла.

Механический пальцем роботизированная рука вдавила поршень в цилиндр шприца, пока тот не опустел до последней капли. Казнимых передернуло, лбы покрылись синими жирными венами.

Мария подхватила блеяние, застонав теперь во всю глотку. С горячих губ стекала густая слюна, стеклянные глаза пожирали происходящее на платформе. Беспорядочно перебирая рукой между ног Герба, жена опоясала одной ногой его, повиснув на муже. Ее пах горел.

Когда тела смиренно повисли на крепких кожаных ремнях вдоль столбов, и механические клешни сложились обратно в столб, Мария, ещё содрогаясь всем телом, отступила от Герба и, проведя минуту-другую в прострации, принялась приводить себя в порядок.

Убитых унесли, упрощенные расходились. Герб замешкался и не заметил, как народ расступился, а сам он остался на площади один. Экраны переключились на военные хроники Второй Ужасной Войны.

После замечания со стороны патруля Герб и сам побрел домой. Спустя квартал-другой он нагнал семью. Мария и сыновья пристально глядели вперёд и довольно улыбались, не проронив ни слова. Вскоре Герб оставил неуклюжие попытки зачать разговор.

После ужина Карл, воодушевленный мероприятием, сел за реферат, а Кирк отправился на спортивную площадку позаниматься.

Герб, в отличии от домашних, был вымотан и, выждав немного времени, чтобы не выделяться, прилёг на кровать, но Мария считала иначе. Жена вошла в спальню с тем же лунатичным стеклянным взглядом, который обрела вечером на площади. Она закрыла дверь на замок, скинула с обнаженного белого тела халат и мурча прильнула к мужу.

Глава 6. Встреча

Пока авто мчалось вдоль ухабистой дороги, за окном тянулся уродливый лес: покачивались на ветру плешивые кроны с больными серо-желтыми листьями, нанизанными на сухие стволы. Серые топи сочились вдоль кромки леса, их смрад перебивал даже запах дорогой кожи в салоне. Болота сменяли высохшие давно поля, кое-где поросшие высокой колючкой. Умилитий убивает не только человеческую душу, но и все живое вокруг. Мятая рабица, облокотилась на вал ржавой колючей проволоки и отделяла пыльную дорогу от угрюмой местной природы. Иногда, у обочины вырастали ветхие домики, тут же покоились огромные металлические баки, с горой заваленные отходами.

Делегацией руководил генерал Гиттин. Сухой, словно ствол мертвого дерева, и невероятно морщинистый — не было и сантиметра мутно-желтой кожи, не изрезанной глубоким угловатым узором, — он источал жестокость и угнетение??. Полёт генерал провел за бумагами, много курил и гонял обслугу по разным мелочам: недостаточно горячий кофе, а этот чересчур холодный. Но невыносимее прочего были спонтанные приказы увеличить громкость какого-нибудь марша. Костлявыми длинными пальцами он будто дирижировал в кресле самолёта. Визгливый крик труб и душераздирающий звон медных тарелок дрожью пронизывали тело до самых костей. Лев ссылался на застуженный мочевой пузырь, чтобы без подозрений бегать в туалет, где затыкал уши ватой и минуту-другую наслаждался тишиной.

Лев отвлёкся от унылого пейзажа за окном и увидел, что все его попутчики уставились в видеопанели, свисающие с потолка. Транслировали один из занудных гипнотических фильмов, кажется, о пареньке, который добровольцем отправился на фронт в начале Второй Ужасной Войны. Нехотя, но для всеобщего однообразия, Лев присоединился к коллективному просмотру.

Глядя на героя фильма, Лев вспомнил майора, командующего Объектом. Высокий и сильный, даже слейв форма, чуть мешковатая, не скрыла его мускулистости. Майор стоял, точно вкопанный, — ну, натуральный слейв. Но что-то отличало майора от остальных, от окаменевших подчиненных, от парящего, словно зловещая тень, генерала. Нет! Лев изучил биографию майора — самый настоящий упрощенный слейв: казни, убийства. С отличием закончил военную академию, мастер спорта по боксу, и, как полагается слейву, одинок. Несмотря на возраст держит Объект в ежовых рукавицах. Нет, не может он быть ретификантом.

Миновав два блокпоста, добрались до Объекта, который представлял собой закрытое поселение с инфраструктурой из глубоких рудников, куда ежедневно спускались Ретификанты для добычи чистого умилития, административного корпуса для служащих в гарнизоне слейвов, укромного парка с прудом, небольшого технического корпуса, где умилитий перерабатывают в умилит и квартала ретификантских бараков.

Льва, как и остальные гражданские из состава делегации, разместился в доме одного из слейвов. На это время ему выделили скромную комнату в сыром подвале, раскладушку, прикроватную тумбу и даже накрахмаленное постельное.

Соседом подселили секретаря второго ранга — ничем не примечательного мужчину среднего роста.

— Чарли Шилд. — сосед пожал руку Льву. — Впервые на Объекте?

Лев, кивнул и достал платок, чтобы протереть очки.

— Для меня этот выезд юбилейный — десятый. Не волнуйтесь, работа не пыльная, хотя и крайне важная. — тараторил Шилд.

— Понимаю. — кивнул Лев.

— А как иначе? — подолжал Шилд, будто сам с собой. — Наша задача фиксировать все, что видим и слышим, каждую мелочь. Это очень важно. Записанные нами многочисленные тома пригодятся в дальнейшем. Только благодаря безостановочному ведению статистики и отчетности и можно выстроить такую мощную экономику, как в Инноцентии.

— Скажите, но зачем требуется целая дюжина секретарей на одну делегацию? — надвигая очки на нос, беспристрастно спросил Лев Шилда.

— Ну, как же. — развел руками тот. — Я же объясняю: необходимо зафиксировать максимальное количество наблюдений, обязательно не обойдётся без нарушений и провинностей. Инноцентии будет большой прок.

Лев вскинул бровями. Шилд оглянулся по сторонам, будто кто мог быть с ними третьим в подвале, придвинулся кто Льву и полушёпотом продолжил:

— Обязательно кого-нибудь да отчитают, разжалуют, убавят пайку и довольствие, хотя бы на время, а значит в казне останется больше денег. А их, как известно, правительство, не жалея, тратит на нас с вами. Построят площадь, посадят скверик, да мало ли куда пригодятся деньги. Только б были, а уж потратить дело плёвое. Впрочем, не наша это с вами забота. Нам бы заметить все да отметить.

Льву вспомнилась собственная крохотная квартира в одной из гигантских бетонных высоток, коих в столице не счесть, сквозняк, гуляющий по лабиринтам пустых коридоров и тонкая струйка горячей воды, которую дают аккурат с семи до десяти вечера. Под окнами дома раскинулся заброшенный сквер, избитый чёрными рытвинами, словно поле боя воронками от бомб. В центре сквера кис мусор, горой валившийся через край баков. Заложенным много лет назад футбольным полем, что много лет назад распласталось громадной лужей с начинкой из покрышек и мятых жестяных банок.

Лев вспомнил Амелию и дочь. Роды выдались непростыми, Амелия сильно ослабла. Его жена и боевая подруга впала в настоящую депрессиюОна обеспокоена будущим малышки Лилу и эти мысли съедают ее день ото дня. Впрочем, Лев не признаётся в этом даже ближайшим соратникам.

К вечеру делегация посетила клуб, где в тесном зале вместе с толпой местных слейвов сквозь синий сигаретный дым смотрели новости и военные кинохроники. После сеанса Лев отправился на прогулку. Местный парк был утыкан сухими стволами деревьев, на полумертвых ветвях трепетала редкая чернеющая листва, а из сухой земли тянулись за человеческой плотью умирающие корни. Парк был пронизан насквозь

Старой аллеей. Ее мертвые деревья взяли в особые объятия, состроив над головой хмурую непроглядную арку. Вдоль аллеи доживали свой век разбитые, поросшие мхом, каменные фигуры солдат.

Но Льва манила тайна узников. Он не устоял и направился прочь из парка туда, где белели в темноте клубни пара, что выпускали в небо трубы добывающего корпуса. Применив все навыки скрытности, которым научила жизнь, Лев нырял от строения к строению, и, крепко прильнув к стене, зорко высматривал в густой темноте проходящего мимо слейва.

Наконец, он остановился среди разбросанных по территории бараков — приземистых строений из крупного тёсаного камня и дерева. Тусклый желтый свет мерцал за мутным стеклом квадратных окошек, в прохладном воздухе маняще витал запах свежей похлебки. Лев приоткрыл скрипучую набухшую дверь и заглянул внутрь. В полумраке, в свете керосиновых ламп, за массивным дощатым столом люди в фуфайках черпали похлёбку из глубоких жестяных тарелок. Кое-кто спал кровати под ворохом тряпья. В углу на плитке сотрясалась крышка закипающего чайника. Поначалу, убранство жилища показалось Льву чересчур скудным, даже для рядового упрощенного. Но, поразмыслив, он почти не нашёл отличий: те же голые стены, отсутствие книг, цветов, яркого освещения. Разве что, дома у Льва есть гладкая чёрная панель, сутками транслирующая государственные повестки и прочую ерундистику. Ещё есть диван и кресло. Так что, если не смотреть на то что эти люди живут в продуваемой с улицы ветре хибаре, то Лев мог бы переселиться сюда и даже не заметить.

— Ты кто?

Лев подскочил от хриплого бурчания за спиной. Из тьмы его без интереса разглядывал бородатый старик в плешивой меховой шапке и легкой фуфайке.

— Я участник делегации, и я заблудился.

— Гражданин из столицы! Простите, не признал. — старик замялся, явно чувствовал себя неудобно. — Вы зашли совсем не туда куда следует. Вам не стоит здесь появляться. Ничего хорошего это не сулит ни нам ни вам.

— Да ладно вам, бросьте. — с наигранной беспечностью отмахнулся Лев, будто сам не осознавал опасности. — Что в этом страшного?

— Противоестественно нам с вами разговоартвать. Вы разве не в курсе?

— В столице нет ретификантов, там все разговаривают с кем хотят. — слукавил Лев.

Старик с любопытством оглядел Льва и почесал голову, спустив шапку набок.

— Кто с кем захочет? Хм… — старик задумчиво почесал у виска. — Может оно и так. Но здесь мы есть — ретификанты. И согласно закону у нас своё общество. Уж дюже слейвы не любят, чтоб мы якшались с ними или тем, кто на Объект приехал по какой надобности. Ну, вроде вас.

— Почему? Вы, что-то плохое замышляете?

— Да вроде и нет. — старик задумчиво почесал бороду. — Хотя болеем много и не поддаёмся исправлению умилитом.

— Он действует на вас?

— Нет. Говорят мы с рождения меченые. Так и тянем лямку до гроба.

— А болеете от чего?

— А кто ж его разберёт? Доктора много непонятовщины говорят. Куда уж запомнить?

— Что же вас беспокоит? Сами то ощущаете?

— А поймёшь разве? Живем себе и живем, но упрощенные, взять хоть командующего гарнизоном, заявляет, что нездоровится нам. Мол погибельные мы, раздор несём, беспорядок. Они всё ж-таки учёные, им виднее. Ходят все строем, все аккуратно у них. Не то что мы — Даже казнят правильно, без единой запинки. Через искупление. У вас то в столице есть оно? Хотя, коли ретификантов нема, то и казнить нечего. Упрощенный он считай божество. — старик ткнул пальцем в небо. — Вас и винить не за что.

— И что, действительно несёте?

— Что несём?

— Погибель.

— Бывает. — развел руками старик. — И вспылить могу и подраться. Правда то в молодости, сейчас ни сил ни запала.

— Вы сами бывали когда-нибудь за стенами Объекта?

— Ох, смешной вы, гражданин. Кто ж меня пустит? Я вам объясняю, болен я, неизлечимо. Мой век короток и незамысловат — рудник да барак.Себе помочь не могу, так хоть вам умилития добуду.

— А дети есть у вас?

— Не. — старик отстранённо махнул рукой. — Нам детей нельзя. Это такой как я от упрощенного может уродиться, а от нас только такие же больные. Поэтому и запрещено.

— А если, вдруг.

— Тогда известно что: раз — аборт, два — аборт, на третий — искупление. Ну, а что поделаешь. Закон есть закон. Защита, чай, не для дураков придумана.

— Вам нравится ваша жизнь? Нет охоты выбраться с объекта? Мир посмотреть?

— Черт его знает. — пожал плечами старик и грустно подглядел на Льва. — Вроде бы и охота да жизнь так сложилась, ничего не поделаешь. Мы люди подневольные. Впрочем, бывали на моем веку и беглецы. Всех до единого отловили! — старик словно с удовлетворённым наслаждением произнёс последнюю фразу.

— Убили?

— Конечно. Кого пуля нагнала, кого искупление.

— А может они сделали правильный выбор? Может все вы не больны и зря под замком сидите? Ничего не видя кроме шахт?

Старик хитро прищурился.

— Вот, слушаю я тебя гражданин и в толк не возьму: ты вроде из столицы, брюки аккуратные носишь, рубашку, а разговор ведёшь как наш брат ретификант — любопытный, все чего то вопрошаешь, сомневаешься. Я за свою жизнь много упрощенных видывал, — все наподбор, одинаковые. Ты один выбиваешься, точно туча посреди ясного неба.

Старик с хитринкой сощурился:

— Ступай, милый человек, пока слейвы не пришли. Мы тут уж как-нибудь сами.

— Не видел я раньше таких как ты, старик, ретификантов, вот и полюбопытствовал. Не забивай голову. Ты прав. Пора мне. Пойду.

Впечатленный общением, Лев похлопал не менее впечатленного незнакомцем старика по плечу и отправился восвояси.

После ужина Лев позвонил жене, выпил положенную норму молока, больше похожего по вкусу на вязкую воду, окрашенную в белый и улёгся на скрипучую кушетку. Убедившись в отсутствии камер наблюдения в комнате, Лев достал из дорожной сумки толстую книгу «Механика для начинающих», аккуратно подцепил ножом приклеенный со внутренней стороны переплёта лист и достал из разреза тоненькую книжечку. На древесного цвета бумаге теснились ровные печатные буквы: «Мемуары «В изумлении от жизни».

Крошечными буквами, которые нужно было ещё приноровиться различать друг от друга, ретификант изложил историю жизни, неравной борьбы с системой и самим собой. Личность ретификанта окутана тайной и неизвестно был ли он на самом деле. Одни считают, что это был первый ретификант Инноцентии, другие считают книгу чистым вымыслом, — сказкой ретификантов для ретификантов. Известно только то, что книга эта родном с севера Инноцентии, с пр???

«Горы» — задумался Лев. — «Белоснежные вершины ниспадают с небес в бездонное жерло ледяных каньонов. Дуют свежие ветра. Уж туда точно не добрались предрассудки и несправедливость. Только свобода, сила и мистическая первобытность. А если Радужные Ворота не миф? Если там, за горой, нет умилита, нет слейвов и упрощенных. Выходит за горой нет и ретификантов. А значит и во мне надобности нет? Ведь что я умею кроме как ненавидеть Систему? Смогу ли остаться в здравом уме, когда она исчезнет? Ведь я ретификант в противопоставление упрощенному. Или наоборот? Голова кругом. Хорошо же быть упрощенным — ни тебе метаний, ни головной боли. А всего то стоит пустить в организм зелёную жижу да прокипятить мозги зрелищами и программирующими мозг не. Вот бы я был посмелее да поудачливее, непременно отправился на поиск Радужных Ворот. А так, лишь стану обузой для группы».

Лев прочёл пару страниц, убрал книгу обратно в разрещ и заклеил переплёт, выдавив из тюбика немного клея. Лев снял очки, протёр и уложил на тумбу. За стеной храпел Шилд. Никогда бы не подумал, что настолько неприметный человек, самый рядовой упрощенный, может так сильно храпеть, рассмеялся про себя Лев и уснул.

На следующий день Лев не выпускал из рук планшета, в котором конспектировал все увиденное: насколько плотно зашторены занавески, громкость вещания видеопанелей в кабинетах и качество транслируемого изображения, частоту шагов офицерского состава слейв-службы, количество колечек сосисок в порции супа, плотность текста в документах, цвет шариковых ручек, скрип стульев, налёт на стаканах по шкале от одного до пяти, запах, свет, цвет. Голова кружилась и кончик пальца горел от нескончаемого тыканья по сенсорному дисплею. Занятие оказалось невероятно скучным и, по убеждению Льва, бестолковым. Вокруг мельтешил рой сослуживцев, среди которых мелькал Шилд. Сосед с энтузиазмом обтирал самые пыльные углы, деловито заглядывал меж старых половиц, возбуждался при виде выброшенного в урну листа, и если тот не был при этом распечатан с двух сторон, Шилд бормотал: два пятьдесят в бюджет, два пятьдесят в бюджет! Он, словно бешеный хорек спешно носился из угла в угол, шарился по урнам, ползал по полу и энергично подрыгивал ножками, взбираясь на очередной шкаф. Непринуждённость и чистота Шилда, с которыми он выполнял служебный долг, создавали образ пса, виляющего хвостом от радости услужить.

«Два пятьдесят в бюджет! Два пятьдесят». — раздавалось то тут, то там.

Впрочем, рвение объединяло всю секретарскую стайку. Стоило делегации войти в очередное здание, как сослуживцы Льва, разбегались по сторонам, отбивая по бетонному полу сбитыми башмаками чечётку, точно племя любопытных мартышек в поисках лакомств и приключений.

Во главе делегации шагал генерал — костлявый мрачный идол в темно-синем плаще за спиной. Жестокие красные глаза горели в темноте, когда он проплывал сквозь тёмные холодные коридоры, подобно призраку. Слейвы застывали перед ним, объятые то ли смертельным ужасом то ли сладостным подобострастием, ретификанты разбегались от одного его вида в стороны.

Поначалу Лев боялся не поспеть в работе за остальными: обливаясь холодным потом, он в спешке протирал очки и наглаживал языком щеку, в которой вшита ампула. Волнения сгинули, когда стало ясно, что вписывать допустимо все, что душе угодно: лейтенант такой-то — слишком размашистый почерк; правое окно штабной канцелярии — три пятна в левом углу; капитан такой-то — перекур на десять секунд дольше регламента; сыплется штукатурка; чересчур много крема гуталина на ботинках. Лев втянулся и, с некоторым для себя удивлением, увлечённо вбивал в планшет любую ахинею, а когда опомнился впереди возник командующий гарнизоном. Майор спешно переговорил с генералом Гиттином, после чего оба скрылись в закоулках коридоров местной администрации. Лицом майор был свеж, не в пример тому, как выглядел накануне. Вероятно, вчера испытывал дефицит умилита, а, приняв дозу, укололся и стал как новенький.

Ко Льву плечом примкнул Шилд. Он тяжело дышал и заливался багрянцем.

— Ну, что, много законспектировал?

— Триста тридцать четыре заметки. — ответил Лев, заглядывая в планшет.

— Маловато. — покачал головой Шилд. — Тысяча пятьсот шесть! Ну, ничего-ничего. Ещё натаскаешься. У меня в первый раз немногим больше, чем у тебя набралось — опыт, что тут скажешь. А деньжат мы тут соберём, не сомневайся. — Шилд с задором потёр ладони. — Слышал, остальные тоже в районе тысячи наскребли. И это только первый день. Мы даже не весь административный корпус обошли, то ли еще будет! Ничего, на пустой похлебке посидят месяц другой, кушаки затянут. А тут и сокращение туалетной бумаги не так критично отразится, — по большому ведь тоже реже ходить станут.

Шилд захихикал.

— У них, один черт, ни семьи, ни обязательств, у этих слейвов. Сидят на всем казенном, а стол побогаче нашего. Моей тройне лишняя детская площадка никак не помешает, или хотя б новая высотка в центре, да чтоб из стекла вся, и вечером огнями заливалась. Домашние любят таким потешиться.

В памяти всплыли огни и зеркальные небоскрёбы столицы. Однажды, ему довелось побывать там по службе. Маленькая нация, уместившаяся на небольшом клочке земли, владела всей страной и всеми умами. Невиданные им раньше авто ярко блестели на солнце, магазины ломились от изобилия техники и продуктов, женщины носили красивые яркие платья и прикрывали наполненные умилитом глаза большими солнечными очками, похожими на бабочек. На внешних границах столичного центра замыкалось кольцо местного гетто. Здесь толпились облезлые пустые небоскрёбы, парки порастали сухим бурьяном в два человеческих роста и растекалась по заброшенным улицам пахучая гнилая вода. Откуда взялось то кольцо никто не знал, почему его не убирают тоже.

Лев снял очки, помассировал переносицу и протер линзы.

— Скажите, Шилд, а как же местные влияют на выцветшие обои или дряхлую штукатурку? Разве слейвы виноваты в подобных вещах?

— Очень просто: комиссия примет наш отчёт, установит, когда был произведён ремонт и сколько лет по закону должен сохраняться вид.

— И что же, есть такой закон?

— Есть, конечно. Я сам лично видел, хотя и не вспомню где. Томов то там под три сотни будет. — усмехнулся Шилд. — Ну, или, скажем, вот вышел офицер покурить, да просрочил время секунд на десять — комиссия посчитает утраченную пользу, которую он мог бы за это время принести, да помножит на два, а то и на пять. Тут уж с каким настроением председатель на смене.

— Но люди то все равно с отколупавшейся штукатуркой будут здесь, пока, где-то там, наверху, не решат ее заменить? Верно?

— Верно.

— А штраф за что?

Шилд ощетинился и брезгливо скривил лицо.

— Не нам судить. Наше дело — блюсти инструкцию. И вообще, отчего вы меня без конца расспрашиваете? Не верите в правоту нашего дела? — с подозрением спросил Шилд.

— Нет, что вы. Всего навсего хочу понять как все работает. Я же здесь впервые. Втягиваюсь, так сказать.

Лев напялил очки и шмыгнул в сторону, а Шилд переключился на другого секретаря.

В завершении дня делегация отправилась на развлекательную экскурсию в святая святых — рудники по добыче благополучия каждого упрощенного. Помимо прочего предоставлялась уникальная возможность понаблюдать, каким тяжбам подвержены те, кому не посчастливилось родиться нормальным, одновременно испытав счастье за свою правильность. Генерал и его ближайшие советники на экскурсию не пошли.???

— Наша гордость, — рудник! — заявил слейв-гид. — Между прочим, один из древнейших и крупнейших в Инноцентии.

Представители делегации одобрительно закивали.

— Прошу заметить, слейвы причастны к успеху предприятия не меньше, чем правительство или учёные, занятые в переработке умилития.

Грузный усатый слейв просунул большие пальцы под ремень и гордо продолжил:

— Кто подгоняет шахтёров? А кто наводит прицел на зазевавшегося ретификанта? Мы — гарнизон Третьего Особого Объекта — механизм, который ни ломом не сломать, ни в огне не сжечь.

Недовольно пофыркивая, тяжёлый лифт медленно опускался в подземный колодец. Металлический подъёмник, скрипел и ворчал, словно с болью очередной раз спускаясь на дно. По стенам в жидком красном освещении аварийно фонаря блестели влажные бурые камни. Лев пошурудил пальцем в ухе.

— Уши заложило? — улыбнулся слейв. — Это нормально. Давленьице.

Движением лифта руководил дряхлый старик. В то время, как остальные члены делегации завороженно разглядывали причудливые стенки колодца и внимали рассказам гида, Лев осторожно наблюдал за стариком. Хлюпенький дедок, на вид лет восьмидесяти, с изъеденной облучением желто-серой кожей был совсем лысым: ни бровей, ни ресниц, отчего голова его смахивала на куриное яйцо. Он закидывал в рот какие-то крошки, которые доставал из кармана и, устало уставившись в пол, безостановочно жевал беззубой челюстью.

Гид с презрением кивнул на старика.

— Это номер тридцать-девять-два. Раньше, как и все ретификанты, работал на добыче, теперь здесь. И то проку нет. — мы зовём его Черепаха.

— Почему черепаха? — робко спросил Лев.

— Потому что медленный и старый. — поправил фуражку офицер. — Гляди, еле руками шевелит, словно ему словно тысяча лет.

— А сколько же на самом деле?

— Вроде бы около сорока. Хотя, черт их разберёт, этих ретификантов. Они же все — того, больные. Это мы с тобой нормальные, а у них внутри все гниет. Вот они и старятся раньше времени.

Скукожившийся древний старик. На какой-то десяток лет старше Льва. Сколько же лет Черепаха провёл на рудниках, пока не стал таким? Десять? Двадцать? Похоже, усатый даже не подозревает, что Черепаха стал таким лишь от того, что ежедневно в течение многих лет подвергался облучению умилитием.

Напротив, оперевшись спиной на металлическую балку, за Львом наблюдал Шилд. Лев кивнул соседу и отвернулся.

Лифт содрогнулся. Черепаха, скривившись от усилий, потянул за рычаг и открыл решетчатые ворота. Усач отвёл делегацию в стерильную комнату и выдал защитные костюмы:

— Непременно проверьте надёжно ли замкнуты засстежки, если не желаете схлопотать порцию облучения. — сказал слейв, натягивая на лицо изолирующую маску.

По кишке из плохо освещенных узких коридоров делегация пробралась к сердцу рудника, где из земли добывают умилитий. Вопреки ожиданиям Льва, здесь было просторно: массивные металлические колонны подпирали каменный свод потолка, высоко над головой словно бы парили в воздухе башенки надзирателей, под ногами, по земле, простиралась железнодорожное полотно, на котором ожидал погрузки небольшой состав. Тарахтели громоздкие механизмы, дребезжали пики отбойных молотков.

Делегацию сопроводили на специальныую площадку под самый свод. С потолка на резиновую макушку костюма падали капельки воды. Маска пахла залежалой резиной. Рудник плохо освещался, от чего умилитий источал ядовитое желто-зелёное свечение.

Слейв-офицер развел руки:

— Здесь зародилось наше прошлое, живет настоящее и готовится будущее, граждане! — доносился из-под маски приглушённый голос. — Твердь Инноцентии!

Рабочие носили потрепанные резиновые костюмы, куда хуже, чем выдали Льву и остальным. у многих виднелись дыры на локтях и коленях, болтались лоскуты, они выскребали металлическими инструментами, похожими на смесь кирки и стоматологического крюка??? ядовито-зелёную руду??? Другие нагружали найденное в квадратные металлические подносы и несли на вибрирующий стол, откуда следующее звено рабочих сметало оставшуюся зелёную руду?? В громоздкие мешки, а уже те закидывали в вагончики.

Под ногами кипела работа. С высоты площадки рабочие казались кишащей муравьиной колонией, что послушной трудятся на благо семьи. Одни усердно вклинивались в горную породу, обнажая вожделенный ядовитый минерал, вторые тщательно собирали умилитий на металлический поднос, который передавали следующему закону цепочки. Тот в свою очередь доставлял поднос грузчикам, а те, высыпав ядовито-зелёный груз в широкий мешок, грузили его в ржавый вагончики, состав которых, тоскливо скуля, как старый пёс, отправлялся в голодную зияющую пасть тоннеля, откуда на его место пребывал следующий, такой же дряхлый и шаткий.

Вот, кажется, один из муравьишек споткнулся и выронил поднос из рук, рассыпав светящиеся камушки по земле. Человечек принялся спешно собирать ценный груз с земли.

— Вот недотепа! — раздался глухой голос гида. — Урезал себе недельную пайку на треть, как минимум.

Остальные человечки невозмутимо продолжали движение, словно не замечая распластавшегося по земле растерянного муравьишки. Некоторые из них робко всматривались в темноту над головой, откуда в глаза бил яркий свет прожекторов. Но муравьи не смели сбиться с ритма, продолжая свой неутомимый поход. Когда весь умилитий оказался на подносе, человечек стянул с лица маску: едкий изумрудный свет растёкся по усталому лицу молодой девушки. На щеках ретификантки блестели слёзы, которые та смахивала пропитанной ядовитой пылью перчаткой. Когда на девушку угрожающе опустился красный луч, Ретифика спешно нацепила маску на лицо, схватила в руки поднос и засеменила вперёд.

Лев оглянулся посмотреть, откуда исходит лазерный прицел??, но столкнулся с тяжёлым взглядом начальника гарнизона. Майор возник из ниоткуда, точно хищный орёл, пристроившийся на сухую корягу возле жертвы. Сквозь запотевшие стекла маски на Льва мощным потоком неслась искренняя растерянность, бурлящая в белой пене обречённости и жестокости?. Мгновения тянулись целую вечность. Майор стоял властно расправив руки, которыми крепко упёр в металлический парапет, в выглаженной серой униформе, острой фуражке и блестящих сапогах. И напротив Лев, щуплый, хлипкий, в чинённых не раз очках на носу и прохудившихся брюках, едва удерживаясь чтобы не дать деру прочь, собрав всю свою мужественность в кулаки, чтобы сдержать в груди трепещущее сердце. Они, словно два полюса с невероятным любопытством пожирали друг друга.

Встреча закончилась также внезапно, как и началась: майор, словно вспомнив о чём-то важном, крепко зажмурил глаза, потёр лицо руками и удалился прочь, грохоча по металлическому полу подошвой тяжёлых ботинок. Лев наконец выдохнул и принялся с невероятным усердием протирать очки.

Глава 7. В чем различие?

Альберт продрал глаза, когда за окном брезжили предрассветные сумерки, и вопили надоедливые чайки — неужели в этом году министерство хозяйства не удосужится вывезти наваленные горы мусора, что без конца приманивают этих помойных птиц? И это ж надо — посреди жилого слейв-квартала! И как он раньше не обращал внимания? Майор засунул голову под подушку, чтобы не слышать противного гогота.

Раздражали не только помойные птицы: раздражал ветхий служебный дом, давно требующий ремонта, на который не выделяют средств; несообразительность подчиненных; вымирающая кругом природа; Альберт сам себе был не рад.

Нервный тик с века перебрался на все без исключения мускулы. Их словно поддевали на крючок и дергали за невидимые лески. Альберт засыпал далеко заполночь, одурманенный мрачными мыслями, самокопанием и терзаниями. Он вздрагивал при тарахтении мотора за окном, почти перестал нормально питаться и видел жуткие сны.

Чтобы смыть вонючий липкий пот, которым исходился Альберт, приходилось принимать душ трижды в день. Майор стоял под горячей струей, окутанный паром, пока не истекал лимит горячей воды, после чего он продолжал стоять уже под ледяной водой, покрывался с ног до головы мурашками и ненавидел весь мир, который не мог ему удружить, подарив лишних пятнадцать минут, чтобы погреться. В конце концов, он майор слейв-службы, командир Особого Объекта! Где уважение?

Было у Альберта помимо прочего две дилеммы: Первая — крайне важный разговор с генералом Адимиром Гиттином во время визита того с делегацией, которая прошла не так уж и плохо. Впрочем, мнение на этот счёт Альберт менял изо дня в день. Ему сократили жалованье всего на десятую часть, но были офицеры, кто лишился и половины. Сократили поставки многих бытовых вещей на Объект вплоть до туалетной бумаги, тридцать трёх офицеров из двухсот понизили в звании. Боевой дух личного состава от таких вестей, конечно, не поднялся, но кое-как смирились и продолжают нести службу. Итак, как бы то ни было, уважение и трепет, которые Альберт испытывал к полковнику, одна из немногих вещей, которые остались неизменными. Такая фигура всё-таки! Тут ко всему ещё настолько острая беседа с Гиттином о готовящихся в стране переворотах врезалась в память.

Во время визита столичной делегации генерал Гиттин сообщил о готовящейся в стране революции. Внутренняя разведка доложила о десятках, а то и сотнях тысяч вольных ретификантах-заговорщиках. Враги намерены поднять вооруженное восстание и уничтожить умилитопроводы. Среди революционеров могут оказаться и местные. Откуда заговорщики заимели оружие и каким образом ретификанты, копающиеся сутками на шахтах могут связаться с внешним миром осталось для Альберта тайной.

В ЭТОЙ ГЛАВЕ МОЖНО УПОМЯНУТЬ О ВСТРЕЧЕ СО ЛЬВОМ

Ретификантов майор все чаще воспринимал беззащитными и беспомощными. Ещё месяц назад Альберт испытывал к ним лишь отвращение, какую испытывает человек к жалкой ничтожной букашке, которую густой зелёной кляксой размазало по лобовому стеклу, а сегодня Альберт не может понять, как же эти неполноценные трудятся на шахтах, употребляя в рацион еле живую постную похлёбку и остаются живы. Альберт даже решился попробовать такой обед — только кишки свернулись, а сытости никакой.

Альберт оправился, почистил щеткой сапоги, напялил на густые волосы фуражку и зашагал из дома по скрипучей деревянной лестнице.

Альберт добрался до штаба — приземистое, как дзот здание с узкими окошками и размашистой входной дверью.

Молодой лейтенант при входе вскочил со стула:

— Командующий гарнизоном, за мое дежурство происшествий не произошло!

Альберт вздрогнул.

— Вольно. — раздраженно отмахнулся майор и спешно зашагал в информационную.

Пока офицеры выстраивались на плацу, Альберт, как и последние несколько дней, спешил упроститься. Личные месячные ресурсы Альберт исчерпал, поэтому пользовался служебными. Упрощаться на улице особо негде: в парке терминал да по административному кварталу пара, но они древние, без инфо-очков, лишь наушники с ??? звуком, да и ежедневное упрощение может вызвать вопросы окружающих.

Альберт нуждался в хорошей дозе с полным погружением: выстрелы, гимны, марши. В общем, полный комплект. Ранним утром в штабе нет ни гражданских, ни слейвов, поэтому информационная комната с хоть и не новым, но вполне неплохим терминалом У-1000 была полностью в распоряжении Альберта.

Майор уселся в расшатанное кресло, откинул спинку и притянул к себе приборную панель. Майор нажал кнопку запуска. Терминал вспыхнул красными, зелёными и желтыми огоньками, полумаска медленно наползла на лицо и заключила Альберта в пространственный вакуум. В руку впилась игла, по телу поползла горячая горячая струя умилита.

Перед глазами раскинулся грандиозный парад: скрежетали по булыжнику гусеницы танков, неторопливо плелась артиллерия, сотрясая землю маршировали солдаты. Ревели фанфары. Парад сменили военные хроники. Тлели руины городов. Мелькали правители Инноцентии, гордо дымили трубы заводов. Красивые женщины сменялись беззубыми старухами, счастливым детям на смену являлись гробы. Эсминцы, дремали в порту. И снова парад, и вновь война, оголодавшие до костей дети, калеки. И все по кругу. По кругу. Кадры захлестывали друг друга, словно морские волны. Из наушников, клещами охвативших череп, тонкой размеренной струей лился монотонный голос диктора: «… наша страна испытала великие муки, принесла огромные жертвы, чтобы выстроить идеальную систему. Наши предки подвергались гонениям испокон веков. Нас ущемляли и истребляли. Словно доверчивый щенок Инноцентия полагалась обещаниям злодеев всякий раз перед тем, как быть униженной. Но мы воспряли! Наш гордый дух одержал верх в Третьей Ужасной Войне и никто больше не смеет нас тревожить! На искренности и равноправии выросло великие государство!»

Умилит расползался по телу, как и должно. Альберт ощущал это каждым сантиметром набухших под формой мышц. Но это было лишь пустым физическим возбуждением. Ни восторга, ни воодушевления. Ничтожные крупинки положенной эйфории и не более.

Охваченный паникой, Альберт схватился за голову. Что делать?! Как быть?! Майор повторил процедуру. Диктор заново втирал преисполненную пафоса речь, перед глазами мелькали руины, трупы, города, но ни один мускул не дрогнул. Словно Альберт беседовал с одним из самых тупых подчиненных. Альберт усомнился правдивы ли кадры, которые ему показали. В одном он был уверен — марш, безжалостно тарабанивший в ушах, неимоверно раздражал.

Альберт снова и снова повторял процедуру, но изменений не было, кроме того, что умилит уже не подогревал изнутри так сильно, мышцы остыли и тело обмякло. Хотя, полноценная свежая доза дает о себе знать минимум сутки.

— Дьявол! - бросил Альберт и с ужасом огляделся по сторонам, не наблюдает ли кто за ним.

На улице завопил рожок: «ТУ-ТУ-ДУ-ДУ!»

Сигнал к утреннему разводу.

Альберт вскочил с кресла, накинул на голову фуражку, оправился и рванул на выход. Лейтенант на входе подскочил, вытянулся, как по струнке, вынудив Альберта лишь небрежно отмахнуться. Лейтенант проводил командира удивленным взглядом.

Заморосил дождь, потянул порывами северный ветер. Гимн играл, как всегда громко и торжественно, но сегодня через динамики, в записи, так как половина гарнизонного оркестра слегла с ангиной. Ватные ноги тряслись и подкашивались.

Командиры подразделений вышли из общего строя и выстроились перед Альбертом в шеренгу.

После приветствия офицеры доложили о ходе дел на Объекте: засилье крыс в административном корпусе, что по заверению главного медика грозит опасностью эпидемии; трое офицеров запили на фоне разжалования и на время запоя их пришлось разжаловать в сержанты; у двух памятников в парке отвалились от старости плечи, а вместе с ними и руки; почти сотня офицеров оказалась не готова к сдаче осенних нормативов по физической подготовке — пришлось про; группа из пятерых офицеров напала на ретификантов — один дефектный погиб, трое в госпитале, двое из которых лежат на открытом воздухе под брезентовым навесом, дожидаясь свободной палаты. Ладно, скоро привоз, могут помирать.

Гул холодного ветра глушил звон утяжелителя на флагштоке:

«ДЗЫ-Ы-ЫНЬ!» «ДЗЫ-Ы-ЫНЬ!»

Командиры разошлись по местам, и Альберт некоторое время вглядывался сквозь усилившийся дождь в строй. Сотни скопированных друг с друга слейвов, все как один, уставились на него, словно ждут, что он сорвётся, закричит и даст деру. А может кто из них предатель? Гиттин неспроста дал совет глядеть в оба, когда предупреждал о скором восстании. Кругом могут быть шпионы. Вон тот! Капитан! Слишком подозрительный взгляд, не простой, не упрощенный. Будто с подковыркой на меня уставился. А этот старлей в самом правом ряду — никогда не встречал его. Надо поспрашивать знает ли его тут кто-то вообще. Нашёл! Майор из Третьей роты. Да нет это же Хиггинс, он, хоть и тупой, как пробка, но ретификантов, как орешки щёлкает. Впрочем, лучшее прикрытие для диверсанта — бей своих, чтоб чужие боялись. Тут все непросто.

Оставшийся день Альберт провел в кабинете, откуда выпорхнул, как птица ровно в пять часов с окончанием рабочего дня.

На объекте тёк размеренный непримечательный день: в мутных оконных стёклах серых зданий блестело белёсое, как моль в шкафу, осеннее солнце; караульные на вышках меланхолично разглядывали территорию объекта, почёсывали затылки и зевали; редкая листва корявого вяза на заднем дворе штаба с годами приобрела темно-бурый оттенок, словно это не дерево вовсе, а поеденный червями леденец, насаженный на гнилую трость.

По пути Альберту встретился майор Хиггинс.

— Слейв-командующий. — отсалютовал Хиггинс.

— Майор. — кивнул в ответ Альберт.

Хиггинс обладал мощной бычьей шеей, массивными лапами и крупными квадратными скулами. Выражался майор короткими фразами и иногда путал значения слов. По должности коренастый Хиггинс отвечал за воспитательную работу с личным составом гарнизона.

— Чудная погода. — сказал Хиггинс.

— Да уж. — меланхолично ответил Альберт.

— Не боитесь простудиться? Прохладно.

Майор обладал прекрасным умением смеяться над собственными шутками.

Альберт пожал плечами.

— Кстати. После работы с делегацией дела пошли на лад. Многие становятся в очередь для участия в «искуплении». Видимо, генерал Гиттин подействовал.

Альберт было обрадовался словам Хиггинс, но тут же осекся. Мысли об искуплении его не радовали и даже пугали.

Хиггинс закинул в рот леденец.

— Не слышали о недавнем забавном случае с двойным искуплением? — он причмокнул и загнал леденец за щеку.

— К сожалению, нет. А что там было?

— На днях я искупил сразу двоих. — леденец за скользил тонкими губами, стучась по зубам майора. — Поспорил с одним капитаном, что дотянусь до кнопок. Мы не уточнили как я это проверну. Вот я и взял по деревяшке в каждую руку, чтобы одновременно нажать обе кнопки. Не сразу, правда, получилось. — майор улыбнулся всем ртом, обнажив желтые зубы, за которыми болталась конфета. — Пару раз палки соскальзывали на «отмену». Ремни отстегивались. Приговорённые уроды сильно обрадовались. А его тут же снова в ремни. — Хиггинс гоготал, то высовывая язык с конфетой наружу, то убирая обратно. — А потом опять — свобода. И снова казнить. Потеха. Понимаете? Умри. Живи. Умри. Живи. Как в том фильме, помните?

Широкое лицо исказилось, Хиггинс залился гомерическим смехом и выгнулся так, что редкие капли дождя, белые от солнечного света, посыпались ему на лицо.

От неожиданности майор охнул, и, как видно, зря. Круглая морда сделалась сливовой, вены на лбу вздулись. Хиггинс глухо закашлялся и намертво вцепился руками в горло.

— Помоги! — зашипел он, в неудачной попытке набрать воздуха.

Оглядываясь по сторонам, Альберт лишь сжал в руке зонт и крепко задумался.

«Нужен ли ты Инноцентии? Разве не заменят тебя другим офицером? Ты ничтожество. Жалкий, противный червь. Что дал стране? А людям? Пустой звук, после которого не останется ни единой строчки, ни даже эха. Страдай. Гори в агонии.» — Альберт отвел взгляд от Хиггинса и потеребил подбородок. — «Но если он никто, то кто же я? Различие между нами в том, что я нажимал на кнопку не на спор, а с верой в святость своего дела? Но так ещё хуже, разве нет? Тогда мне положено страдать вдвойне. Так я и страдаю. Как ещё назвать мои мучения? Страдаю, страдаю. Я такой же, как и он. Мы одного племени и не станем другими».

Хиггинс судорожно брыкался на влажной земле. Наверное майор мысленно пожал руку костлявой старухе, когда Альберт повернул его на бок и хорошенько пошлёпал по спине. Конфета сл свистом вылетела из глотки. Хиггинс некоторое время лежал неподвижно, лишь громко вздыхая. Затем молча поднялся, испуганно поглядывая на Альберта исподлобья, поднял зонт, отсалютовал и засеменил прочь, не дожидаясь командира.

Альберт в смятении от произошедшего отправился домой.

Вечером он снова был с номером двадцать четыре-ноль-двадцать два, — деланным импульсом краха его былой жизни. Они часто виделись, всегда заполночь, в парке, где легче всего остаться незамеченными. Альберт узнал, что среди своих ретификантка носит имя Лиза, и ей это, кажется, нравилось, поэтому наедине он обращался к ней именно так. Также он много узнал о жизни ретификантов, их житейских мудростях и обычаях, которые другим не открывались, даже слейвам. Это был крошечный мирок, огороженный колючкой из устава и надзирателями в винтовками.

Сеголня возле пруда тянуло холодом. Платформа на металлических понтонах плавно покачивалась на воде. Перекрикивались в заводи лягушки, трещали сверчки. В тростнике у берега копошились утка и селезень.

Лиза по-прежнему чуралась майора, а ее холодный взгляд зачастую приводил в бешенство. Впрочем, робость и страх Альберту льстили и даже притягивали.

Спрятав шею в фуфайку, Лиза облокотилась на металлическую перекладину, наблюдая, как от неловких движений птиц колышется на воде отражение молочного месяца.

— Знаете, а я ведь никогда раньше не видела уток, хотя и читала о них в старой энциклопедии. Они ведь совсем недавно здесь поселились.

— Если честно, я тоже. — горько усмехнулся Альберт.

Он хоть и впервые увидел уток, но знал, что подобную животину согласно уставу необходимо вытравливать, чтобы ни слейвы, ни ретификанты не отвлекались от дел. Но прилёт пары пернатых выпал на его помешательство, поэтому рука не поднималась истребить птиц, которые переросли в один из символов его сближения с Лизой.

— Неужели не видели? Вот уж не подумала бы.

Альберт и сам удивился. Удивился насколько скуден его мир, раз почти неотличим от мира какого-нибудь ретификанта, проводящего жизнь в шахтах.

— А где вы командовали раньше, до Третьего Особого Объекта? Где бывали?

— Собственно, командиром гарнизона меня назначили перед самым переводом. До этого служил командиром взвода на Первом Объекте. А ещё раньше руководил слейв-отрядом быстрого реагирования в одном небольшом городке.

— Что значит отряд быстрого реагирования?

Альберт скривился. Он почти привык к неподдельному любопытству ретификантки, и даже научился, так сказать, сглаживать углы своих высказываний, но иногда не находился с ответом, и приходилось лукавить, что давалось с трудом. Например, не мог он поведать о жестокости, с которой слейвы орудуют в городах для поддержания повсеместного порядка.

— В двух словах, так зовётся группа слейвов для поддержания порядка в городе.

— А разве не все слейвы для этого предназначены?

— Все, но эти более остальных.

По водной глади рассыпались отражения звёзд, что густо народились в черном небе. Затянули полуночную арию жабы, и бултыхался в омуте карп.

— Я слышала истории, что все выдумано. — робко сказала Лиза.

— Что именно? — спросил Альберт.

— Неравенство, написанное природой. Что ретификанты — это люди с плохими отклонениями, и мы не вписываемся в идеальное общество, построенное предками.

— Вернее оправданий тому, что ретификантов не берет умилит, не найти. — пожал плечами Альберт. — Ведь на нем все и завязано. Не будь умилита, мы давно вымерли бы или стали рабами других народов, — враждебных и гнусных врагов. Это давно доказано.

— Кем?

— Есть масса источников. В столичной библиотеке полно добра.

— Я хотела бы прочесть такой научный труд.

— Зачем? Разве мало знаний, которые преподавали в школе или той, что даётся на уроках просвещения?

— В школе нас в основном обучали поведению среди ретификантов, технологии добычи умилития и рассказывали о минусах нашей болезни. Умные книги помогли бы во всем разобраться, сопоставить детали. Я с радостью окунулась бы в историю, психологию и другие науки. Хотела бы знать где зарыто чёрное зерно, которое не позволяет таким как я жить в нормальном обществе.

Альберт молчал.

— А вы читали какую-то из этих книг? — не унималась ретификантка.

«Чертовка, — без ножа режет» — промелькнуло в голове.

— Как-то руки не доходили. Служба отнимает все время и силы, не до книг. Хотя я читал немало литературы другой направленности.

— Не сомневаюсь. Неспроста вы командуете гарнизоном в тридцать лет. И всё-таки, вам никогда не хотелось разобраться в этом вопросе? Мы с вами вроде бы похожи, и в тоже время между нами огромная пропасть. Вы, как представитель, достойной расы, а я недоделанная или что-то вроде того.

Альберт даже засомневался не язвит ли двадцать четыре-ноль-двадцать два, но одернул себя. Несмотря на прескверный характер ретификантов в массе своей, девчонка вроде бы место своё знает. А может быть он ей даже не безразличен.

— Знаете, — задумчиво продолжала Лиза. — Вы первый в моей жизни упрощенный, с кем я бы могла поговорить вот так, запросто. Не о моей работе или поведении. Я благодарна вам, но…

Она запнулась, заставив Альберта содрогнуться.

— Я боюсь, мы не можем…

— Не можем чего?! — взмолился Альберт и, сам того не заметив, схватил ретификантку за тонкую руку.

— Мы не можем быть вместе.

В глазах потемнело. По сердцу прошлись паяльной лампой.

— У тебя кто-то есть?! — выпалил Альберт, словно в пьяном бреду.

— Нет. — съёжилась ретификантка.

— Но в чем тогда дело?! — возмутился майор. — В чем дело, я тебя спрашиваю?!

Альберт схватил ретификантку за грудки и прошипел.

— Не нравлюсь?

Двадцать четыре-ноль-двадцать два таращилась на командующего округлившимися испуганными глазами. И молчала. Молчала!

— Отвечай! Приказываю!

Она молчала.

Альберт притянул ретификантку к себе и уткнулся носом в нежную шею. Оцепеневшая двадцать четыре-ноль-двадцать два не смела дернуться, но скукожилась, став холодной и дубовой на ощупь. Майор зарылся лицом в ее жидкие тонкие волосы, вдохнул и понял, что окончательно пропал. Теперь есть только до и после, нет никакого настоящего. Для него нет жизни.

Он мог сделать с ней все, что хотел, но выпустил из рук, оставив лишь сладкий запах в лёгких. Он оставил ее на пруду, а сам, рыдая, точно женщина, торопливо зашагал через ночной прочь.

Глава 8. Милый друг

Герб закрыл дверь в ванную на щеколду, опустился на колени и нащупал металлическую пластину за дальней опорой ванны. Он отыскал нужную плитку и поддел ту пластинкой. Из образовавшейся ниши разлился розоватый свет, в лучах которого купался маленький горшочек с геранью. Герб выключил светильник, что питался от маленького аккумулятора и достал цветок.

Сиреневый бутон раскинулся пятиконечной звездой, Из горшка пахло землей и жизнью. Герб с трепетом прикоснулся к цветку, словно к чему-то живому и невероятно хрупкому. Жизнь вокруг замерла. Словно драгоценный камень, брызжущий блеском огней, герань стояла на ладошке Герба.

— Дорогой, ужин на столе! — раздался голос Марии за дверью. — У тебя все в порядке? Ты уже довольно долго в ванной!

В растерянности Герб подскочил, едва не выронив горшок. Язык невольно нащупывал языком щеку, в которой покоилась ампула. Герб метался из стороны в сторону, пока не взял себя в руки. Он достал из ниши кружечку с отстоявшейся водой, полил цветок, наполнил кружку заново и убрал все на место. От резких движений и волнения размылось колено.

— Когда-нибудь я покажу тебе солнце, друг. — вздохнул Герб, закрывая разъём плиткой.

Сыновья и Мария ждали его за столом. В воздухе пахло варёной перловкой и кожаной подошвой, — мясом. Помимо прочего на столе стояла плетёная корзинка почти чёрного ржаного хлеба, от которого Герба невероятно мучает изжога. Из приятного на блюдце лежал редис и несколько долек бледно красного томата, которые, впрочем, Герб, как и обычно, оставит жене и детям.

На стене висела громоздкая видеопанель — подарок от государства. Жена и дети с наслаждением пожирали глазами транслируемое ток-шоу. В приглушенном свете спорили двое: статный господин с розовыми живыми щёчками, в аккуратных круглых очках и дорогом костюме; напротив сидел тощий лысый тип с острыми ушами, выпученными рыбьими глазами и бегающим взглядом, одним своим видом он вызывал отвращение. Герб уже привык к контрастам, которые подавались в подобных передачах. Тот, чьё мнение необходимо принять массам, обязательно приятен, а второй мерзкий.

Гражданин в костюме утверждал о необходимости закона, утверждающего обязательный контроль над продвижением?? Шагами??? инноцентианцев.

— Вы хотите сказать, мол следить буквально за каждым шагом граждан это нормально? Зачем тратить на это средства? Не лучше ли раздать внедрить их в производство чего-то? Хотите попереть свободу инноцентианцев? — нервозно всплескивая руками рассуждал лысый.

— Послушайте, во-первых, посмотрите на себя, вы,сдаётся мне, не совсем здоровы. — отвечал тот, что в костюме.

Ведущий благоговейно хихикнул. Обрюзглый продолжал:

— Во-вторых, никто свободу у вас отбирать не планирует. Ведь мы не узнаем куда вы собрались идти и зачем. А лишь сколько раз шагнули. У государства имеются средства для обеспечения достойной жизни граждан. Посмотрите, разве вы не видите развития?

По экрану в тылу?? Студии поползли слайды увлечённых работой упрощенных, высоких труб, изрыгающих густой чёрный дым на фоне серого неба, длинных ржавых составов с чем?? Каких??

— Зачем вообще данная информация правительству?

— Чтобы быть обо всех в курсе. Тут мы и о здоровье нации можем делать выводы — больше шагов, крепче здоровье. И в целом…

— Не понимаю. — оскалился лысый.

— А вы чего такой любопытный, гражданин? — влез в разговор ведущий. — Наш брат простой, лишних вопросов не задаёт и доверяет своему правительству. Может уровень умилита у вас в крови замерить. Ну-ка, где ваш датчик?

— Не ваше дело чего у меня и сколько. — возмутился лысый. — Я не понимаю зачем вообще этот закон!

Аудитория в студии неодобрительно загудела. Ведущий властно поднял ладони, призвав к тишине и публика смолкла, как по команде???

— Разве законы это плохо? Не будь установленных властью норм, мы бы с вами давно оказались среди дикой природы в чем мать родила. И поверьте, вам бы это не очень понравилось, ведь физически вы не смахиваете на атлета: тощий, почти прозрачный, слабый.

— Но закон должен нести пользу. Очевидную. Быть внятным, не размытым и полезным.

— Он полезный! — выпалил обрюзглый, вытянув вперёд толстую шею. — А вы вредны и токсичны для нашего общества! Я призываю проверить уровень умилита у этого гражданина после программы??!

Публика возбужденно завыла. Аудитория явно желала лысому спорщику?? Неприятностей.

— Чем?! Чем он полезен? Нет, ну вы объясните, мы же люди неглупые! — накрывался лысый, но его уже никто не слушал.

В студии поднялся вой: «фу-у-у» «долой!» «предатель!»

Надрывно вопил опрятный. Теперь он обвинял лысого в предательстве. Ведущий возбужденно носился из стороны в сторону, точно гиена, прикрывая кулаком рот и ехидно посмеиваясь.

Дальнейшие события пронзили Гербов мозг раскалённой иглой, и остались там до того самого момента, пока была возможность там оставаться:

Сыновья обратились в диких зверей: кричали, рычали и скалились, точно две воинственные обезьяны перед битвой. Из широко раскрытых ртов на экран брызжела густая слюна. Теперь Курт и Карл побросали приборы, сосредоточив ненависть на лысом. Они поносили врага на чем стоит свет и бросались в экран перловкой. Красные лица исказила злоба, а языки, не справляясь с бурным потоком эмоций, заплетались, превращая пламенную речь в невнятное, но весьма грозное мычание. Герб не на шутку перепугался. Хотел было выключить видеопанель, но, подняв со стола пульт, поймал взгляд жены — какой-то по змеиному холодный, лишённый эмоций. Мария приспокойно клала в рот кусочки безвкусного мяса и умилялась поведению отпрысков. Герб окончательно растерялся, что выглядит чуднее: пара юношей, ошалело посыпающих экран перловкой и матом, или их мать, с довольной улыбкой наблюдавшая за действом.

Пара квадратномордых молодцев схватила лысого под руки и увела в кулуары, а через минуту в объективах камер показался ведущий и заявил о критически низком уровне умилита в крови неуемного типа. После рекомендации ведущего не пропускать процедуру упрощения телешоу сменилось военным парадом. На фоне разумеется играл оркестр. Марши превращались в голове Герба в какофонию из смеси громких, но совершенно пустых звуков, которые по незнанию лепит друг на друга маленький ребёнок, впервые взявший в руки погремушку и барабан.

Герб в сотый раз пережевывал резиновый кусок мяса, запивал невкусной водой с привкусом затхлости и украдкой поглядывал на сыновей. О минувшей истерике напоминал лишь слабый румянец на щеках. Мальчики смотрели в тарелку мутным потерянным взглядом, словно недавно пробудились от крепкого сна.

Среди мертвой тишины раздавалось:

«БРЯК-БРЯК», «СКРЯК-СКРЯК», «БРЯК-БРЯК», «СКРЯК-СКРЯК»

Дети и Мария с большим аппетитом орудовали ножом и вилкой, не жалея посуды.

«БРЯК-БРЯК», «СКРЯК-СКРЯК» —

Мария жадно закидывала мясо в раскрытый рот и перемалывала его белыми ровными зубами, причмокивая, довольно причмокивая.

«БРЯК-СКРЯК».

Словно в уши Гербу просовывали вязальные спицы.

— Как можно оспаривать необходимость законов? — возмутился Карл, прервав наконец пытку. — Можно подумать в правительстве дураки сидят, а он, со своей лысой головешкой, один такой умный.

Герб с натугом проглотил кусок резинового мяса. И моргая, таращился на сына.

— Первое, и самое верное, что преподают каждому будущему юристу — действия правительства не обсуждаются. Ты можешь искать изъяны в гражданах, смотреть насколько их действия соответствуют правовым нормам, но уж что написано, того не сотрёшь. Хоть ты тресни.

— У нас, на физфаке, тоже самое. — пробубнил Курт с набитым перловкой ртом. — Одна из основ всей обучающей программы. Считаю, это следует вдалбливать детям с пелёнок.

Мария манерно вытерла рот салфеткой.

— К сожалению, маленькие дети не подвержены внушению правильного. Они ветрены. Нет смысла объяснять им то, что они могут забыть на следующий день. Ко всему прочему информация не всегда воспринимается правильно и может принести больше вреда, чем пользы.

Сыновья проникновенно закивали. Герб подыгрывал им — покачивал головой и горько вздыхал.

— К детям нужно относится, как к бездумным зверькам. Пусть катают машинки и возятся с куклами, пока не приблизятся к своему совершеннолетию. Тогда можно воздействовать.

— Это точно. — оживился Курт. — А то скажешь ему лишнего, а из него ещё и ретификант вырастет! Черт знает, какими путями эта зараза передается!

Сыновья загоготали дикими птицами, широко раскрыв рты, да с такой силой что задребезжало стлллвое стекло. На этот раз Герб не удосужился притвориться, за что моментально поплатился.

— Папа, почему ты не смеёшься? — выпучил глаза Карл.

Герба словно оказался в окружении стаи волков. Мария и сыновья сверлили его взглядом, прощупывая, сканирую каждую клеточку. Хотелось рассыпать на атомы и разлететься по свету, лишь бы не продолжать разговор. Но пришлось выкручиваться:

— Папа? — повторял Карл с квадратным от серьезности лицом.

— Простите. — как мог, виновато отозвался Герб. — Зуб прихватило.

Он приложил к щеке ладонь, зажмурился и пошурудил языком, пытаясь уловить бугорок от вшитой ампулы. Спина от ужаса покрылась ледяной испариной.

К счастью, уловка сработала, и волчьи взгляды сыновей переключились на остатки мяса и перловки. Но, вот, Мария по-прежнему таращилась на Герба своими зелёными глазами хладнокровной рептилии. Парализовала, растворяла ядом.

Не смея сделать лишнего движения, Герб смиренно черпал вилкой перловку под надзором жены. Как назло, крупа рассыпалась обратно в тарелку раз за разом. Приходилось черпать заново. Ощущать на себе жгучий глаз Марии. И черпать кашу. Герб обречено вздыхал, украдкой поглядывая на сыновей, которых так любит. Отвлечься помогли воспоминания о том, как он учил мальчиков плавать и вёл в первый класс. Сыновья всегда были радостными и беззлобными. Карл мечтал о космосе и летними вечерами с восторгом разглядывал усеянное звёздами небо. Почему же они, его собственные дети, не привели к разупрощению? Ведь что можно любить на свете сильнее собственного ребёнка?

На работу и обратно Герб ходил пешком, прикрываясь выдуманной рекомендацией врача. Так он выигрывал в день сорок минут приятного одиночества. Впрочем, одиночеством это можно было назвать с большой натяжкой. Помимо наводняющих кривые тротуары прохожих и слейв-патрули, в голову пробирались чиновники, громкими бархатистыми голосами, вещающие с громоздких экранов, возвышающихся на многометровой высоте; из динамиков инфортерминалов, что выстроились на бетонных плитах возле дороги, диктор монотонно наговаривал на ухо статистику военных лет. На перекрёстках вокруг себя собирали толпы вросшие с годами в бетон капсулы для упрощения. Из гнезд в помятых ржавых стенах доносился вдохновенный глас, завлекающий массы на упрощение. Серо-желтая сыплющаяся со стен штукатурка служила генездом многочисленных плакатов и листовок разных форм и содержания. В основном проходящему мимо упрощенному с плаката улыбался президент. Но иногда верховный правитель хмурился, тогда текст на листовке гласил что-то вроде «Лени и эгоизму бой! Фабрика по производству бронежилетов нуждается в рабочей силе! Хочешь жить достойно? — Поступай на действительно важную службу!»

— Здесь есть все: на окраинах столицы и за её пределами растекаются озёра отработанного машинного масла; леса вырублены либо зачахли от ядовитой гари, что выплевывают в воздух заводы и фабрики; затопленные шахты по добыче умилития заражают округу облучением. Здесь есть все, но цветов здесь нет. — говорил Рейвен.

— Почему же они не растут здесь?

— Часть передохла со временем из-за влияния грязной промышленности. Остатки уничтожает правительство.

Герб почесал плеш на макушке.

— Зачем же уничтожать цветы? Разве цветок способен вызвать ненависть к правительству?

— Самое смешное, — усмехнулся Рейвен. — в том, что цветок вообще не способен вызвать ненависти к чему или кому-либо, а наоборот. Цветок, подобно старой прекрасной песне или доброй книге, — способен вызвать веру в то, что жизнь может стать лучше, что она должна стать лучше. А это не укладывается в идею Инноцентии.

— А как же жить без будущего?

— А ты как жил до разупрощения? Жил - не тужил. — подмигнул Рейвен. — Умилит подавляет гормоны, которые отвечают за наши эмоции: страхи, любопытство, амбиции. В общем чувства, которые призван природой переживать человек. Чувства, которые помогают мечтать. Человек должен мечтать, чтобы оставаться человеком.

— А чем же опасно мечтать?

— Для нас ничем. Для Системы — риск потерять послушные массы. Мечты, как ни крути, ведут нас к личному счастью, а кое-кому явно сподручнее объединять граждан вокруг общей кормушки. Сияющие в центре столицы высотки, принадлежат крайне маленькой группе людей. И их вполне устраивает положение дел. Они боятся потерять власть и богатства.

— Но ведь нас обеспечивают жильем каким-никаким, дают работу, строят скверы, стадионы.

— Обеспечивают. — тихо согласился Рейвен. — Бросают крохи со стола. Но упрощенным не с чем сравнивать. Инноцентия изолирована от остального мира. Хотя, среди ретификантов ходят переписанные источники, указывающие на то, что и в мире в целом и в Инноцентии граждане имели куда больше способов быть счастливыми и меньше способов стать несчастными. Вам не попадались подобные?

Герб покачал головой.

Выходит, за мечту расплачиваешься свободой физической. — рассуждал он. — Будучи упрощенным, я находился в плену Системы, но при этом не сдерживал себя запретами: шел куда заблагорассудится, говорил о том, что интересно, пусть спектр моих интересов и был узок и отличался от нынешнего. Что принесла мне возможность мечтать? Мучения? Зачем что-то менять, когда есть крыша над головой и кусок мяса в тарелке под носом, пусть и резиновый.

— Это каждый решает для себя сам: одни протестуют из принципа, потому что могут, иные желают перевернуть мир с ног на голову, третьи корень не согласны с Системой, со всей её ложью, самоуправством и жестокостью.

— И как же быть рыбе, которую прямо за жабры вытащили из воды? Семья говорит на непонятном для меня языке; сослуживцы ???. У них это получается как-то в ногу, чтоли, а я все время сбиваюсь. Я скучаю по семье. — вздыхал Герб. — Кроме них у меня никого и не было, а теперь уж и совсем никого. Иногда я ощущаю себя заложником в квартире. Когда жена режет кусок мяса, нож проходит сквозь жёсткие волокна, и мне кажется, что она с легкостью нашинкует и меня, если я хоть на полшага ошибусь. А наши сыновья сидят возле неё по обе стороны, словно пара служебных псов, готовых по команде разорвать меня на куски.

— Сожалею, старина. Такова цена свободы разума: жить рабом, немогущим сделать шага влево или вправо. Точнее ты и раньше не мог сделать этого, но не знал этого. Наверное, человеческой душе так проще. Рабом от ума быть не трудно, ты всегда доволен жизнью, а вот когда внутри тела живет свободный дух — беда. Вольная душа будет пытаться освободиться из оков пока либо не умрет, либо не обретёт свободу.

— Разве свободный дух не может обратиться в раба?

— Наверное может, — задумался Рейвен, — Но я подобных не встречал. — Не отчаивайтесь, старина. — Рейвен похлопал Герба по плечу. — Вам выпала уникальная возможность увидеть мир с двух сторон.

— Знаете, — ответил Герб. — Уже и не знаю, хорошо ли это или плохо.

— Ну, будет. Не забывайте о готовящемся перевороте. Представьте себя деталью огромного механизма. Огромного механизма. А чтобы вы не чувствовали себя так одиноко вот вам лекарство.

Рейвен протянул бумажный конверт с чём-то сыпучим внутри.

— Что это? — с любопытством спросил Герб.

— Семена герани. Внутри конверта есть записка с инструкцией как вам обустроить домашний ботанический сад. Понимаю, цветок не живой человек, но надеюсь, он станет вам хорошим другом и поможет пройти нелегкий путь, который подготовлен каждому из нас.

С тех пор Герб ежедневно уделял несколько минут цветку, запираясь на сколько возможно в ванной комнате. Разговаривал с ним и любовался.

Назавтра Герб проснулся, как обычно, рано. Не спалось. На работу вышел затемно. Колено ныло со вчерашнего дня, но смену нельзя было пропускать, ведь во-первых, предстояло собрать ещё массу информации об узлах умилитопровода, а, во-вторых, денег с семейного бюджета и так еле хватает на пропитание и быт. Впрочем, даже учитывая это, Мария не единожды штопала прохудившуюся одежду.

В рассветных сумерках перекошенные автобусы везли людей на работу. Упрощенные заталкивались в полураскрытые двери, толкались и ошалело распихивали друг друга. Сонные злобные глаза рабочих горели красным, словно угольки. Нельзя было сказать, что эти люди представляют одну общность, настолько яро они пихались локтями. Автобус раскачивался из стороны в сторону, уныло вздыхал двигателем?? и переваливаясь с бока на бок укатывался по проспекту навтречу заливающему золотом серый горизонт солнцу. После короткой ночной передышки воздух наполняла едкая гарь.

С утра Герб шел налегке, без краденных чертежей, поэтому охрана на проходной не выглядела столь ужасной, как накануне вечером.

На смене Герб занимался рутинной работой в составе бригады. Устраняли свич в воздухопроводе от компрессоров к ??? Всем коммуникациям уже десятки лет, их давно пора менять, но обходятся латанием дыр. Работа не сильно тяжёлая, но повозиться иногда приходилось. Особенно с ремонтом умилитопровода. Зелёная склизкая жижа вытекала наружу и наполняла вонью испорченной рыбы всю округу. Завтрак от вони просился наружу, но, чтобы не выдать себя и не выделяться, Герб сглотнул подползающую ко рту кислую рвоту, утёр накатившие слёзы и продолжил работу.

Крытые отстойники с умилитом в покое умилит издавал мало вони. Жижа простиралась гладким зелёным полотном и не шелохнулась, точно наледь. Одна из уникальных особенностей зелёной жижи — активироваться во время диффузии. И даже запах от него исходит лишь когда потревожишь жижу хотя бы палкой или рукой. В организме умилит безостановочно двигается по венам, благодаря чему максимально эффективен.

Низкие дождевые облака угрюмо нависали над землей. Между облаками робко проглядывало белое октябрьское?? солнце. На обед Герб плёлся со своим коленом в хвосте бригады.

Быстро пообедав вчерашней сухой перловкой и скукожившимя в клубок куском мяса, Герб отправился на один из объектов, чтобы произвести диагностику контрольно-измерительных приборов.

Когда оператор ушел обедать, Герб оставил приборную панель и поковылял к столу, за которым несёт службу оператор. Тяжёлый деревянный стол был поход на гроб. Сверху лежали журналы наблюдений, органайзер с канцелярией и настольные часы.

В ящике стола Герб откопал чертежи городских коммуникаций, связанных с этим узлом умилитопровода??? Он развернул сложенный вчетверо тетрадный лист, который достал из внутреннего кармашка робы и взялся за дело. На все про все бвло не больше получаса, а участок попался довольно трудный, с большим количеством ответвлений, вентилей и терминалов??

За окном протяжно прозвенел звонок: сигнал об окончании обеденного перерыва, — оператор скоро будет здесь. Язык рыскал в поиске бугорка на щеке. Герб размашисто копировал схему на бумагу неряшливыми штрихами, зачеркивал и размашисто, так как времени откладывать рисунок ещё на раз не было. Останется скопировать еще пять чертежей, а времени на все про все ???? РАЗОБРАТЬСЯ В ХРОНОЛОГИИ.

Когда в коридоре послышались шаги оператора по металлическому полу, Герб отмечал на листке последний терминал. В последний момент карандаш хрустнул и грифель рассыпался чёрной колюшкой по белому листу. Щёлкнул дверной замок в операторскую, Герб схватил со стола лист, карандаш, кое-как запихнул обратно в карман и рванул к приборной панели. Оператор вошёл в кабинет и уселся за стол.

Глава 9. Два парящих орла

Малышка Лилу уснула, но Лев еще покачивал кроватку, наблюдая за спящей дочкой. Он разглядывал ее каждый раз, словно прощаясь, словно пытался запечатлеть на холсте ее образ: крохотный круглый нос, уголки пухлых губ, чёрные ресницы. Затаив дыхание, он прислушивался к слабому детскому дыханию. В эти мгновения сердце будто бы погружалось в кувшин теплого молока, бултыхалось там и резвилось, точно малыш-жеребёнок. Лев провел ладонью по щеке дочери и пошёл к жене.

Амелия сидела на подоконнике, закинув на него ноги. Лунный свет просачивался сквозь мутное стекло и серо-голубым налётом садился на жену. Тень гуляющих по ветру ветвей вяза скользила по осунувшемуся лицу, затемняя и без того чёрные впалые глаза. Жена сильно состарилась за минувший год. Тяжелые роды наложились на затянувшуюся депрессию. Амелия ослабла и физически и духом. Они вместе уже очень давно. Амелия, как Лев, разупрощена с легкой руки Луно Лацио, выпорхнула из рабства ещё совсем юной. Лев не жалел, что не познал жены с перевёрнутым сознанием и остекленелым взглядом в порыве пространных жарких речей о любви к Инноцентии. Это не считая случаев, когда приходилось выворачиваться наизнанку во время массовых мероприятий, ведь неактивные молчуны там мерцают красной лампой.

Лев подошёл к окну, оперся руками на подоконник и сквозь два ряда мутного стекла уставился в чёрное, как колодец, небо вместе с женой. Какое-то время они провели молча, только старый вяз поскрипывал за окном.

— Перед твоим приходом под окнами шарились слейвы. Много. Человек семь. — сухо заговорила Амелия, не отрывая взгляда от окна.

— Знаю. — Лев поджал губы. — Они по всему городу. Куда ни сунься.

— Как думаешь, им известно о нас?

— Конкретно о нас с тобой — не думаю. Какой труд был бы нас схватить? Но они знают о заговоре. Видимо, размах и решительность не сыграли нам на руку.

— Кого-то арестовали?

— В паре городов на юге и северо-востоке, слышал, были случаи, но не в столице.

Амелия содрогнулась и встревоженно посмотрела на Льва своими утопшими в череп глазами.

— Они проговорились? — напряглась Амелия.

— Успели раскусить ампулы. — покачал головой Лев.

В ответ Амелия лишь облегченно вздохнула. Она подняла ноги на подоконник и положила ногу на колени.

Раньше жена воспринимала каждый случай самоупрощения с настоящей злобой, даже с личной обидой. Она по-тигриному рычала и клялась придушить Систему в ее собственной постели. Но Амелия устал, теперь она боялась за жизнь ребёнка и свою. Стала слабой и пугливой. Она сдалась, принял для себя Лев. И теперь должен становиться сильным.

— Ты веришь в успех революции? — прошептала Амелия.

— А есть выбор? — сердце Льва сжалось. — Всю жизнь мы мечтали о свободе, чтобы прекратились убийства, хотели смыть с себя клеймо ретификантов. Разве не с тобой мы подорвали терминал упрощения пять лет тому назад?

— Подорвали. И что с того? — запетушилась Амелия. — Мы помогли хоть одному упрощенному?

— Нет, но ведь это было лишь начало. Мы должны бороться.

— Я устала бороться, устала бояться, устала жить тенью!

— Что ты хочешь сказать?

— Я не знаю. Не знаю. — в панике заявила Амелия и запустила пальцы в короткие густые волосы. — Иногда я думаю, что им всем проще.

Она кивнула на проходящую под окнами пару упрощенных в тёмных пальтишках. Их легко было узнать по сутулым спинам и опущенному аккурат под ноги взгляду.

— Ведь это лишь жизнь. И она у меня одна. — произнесла Амелия. Ее взгляд снова устремился в пустоту. — Какая разница проведем ее как крысы, шныряя под половицей, или овцами в загоне. Людьми нам все равно никогда не стать.

— Ты устала. — заключил Лев и трепетно положил руку на колено жены. — Конечно станем. Луно Лацио говорит: стоит вывести из строя главные узлы умилитопровода страны, инноцентианцы полностью выйдут из упрощения уже через три-четыре недели. Останется лишь переждать. Президента мы убъём и управлять Системой станет некому. Конец любой несправедливости.

— А как быть с гибелью людей при разупрощении.

— Не знаю. — Герб опустил голову и пожал плечами. — Но только так мы сможем добиться своего.

— Откуда такая уверенность, что с убийством президента что-то изменится? Система состоит из тысяч упрощенных. Их там целая свора.

— Поезд, хоть и длинный, но управляется одним машинистом, компьютер выполняет миллион операций в секунду благодаря центральному процессору, ну, вот, а у Инноцентии есть президент.

— А если нет? Если это волчья стая или, там, муравьиная колония? Чем он выделяется? Тем что кресло на параде стоит повыше и охраны побольше?

— Во-первых, — Альберт поправил пальцем очки на носу. — У волчья стая следует за вожаком, а муравьи делятся на касты, и на королеву приходится тысяча рабочих особей. И потом, Луно Лацио говорит…

— Ты всегда был слишком доверчивым. — устало перебила Амелия. — Что мы будем делать, если все пойдёт не по плану?

О провале восстания Лев боялся даже подумать. Он нервно порылся в мыслях, пытаясь хоть как-то подбодрить себя и жену.

— Скоро должна вернуться группа, отправленная на поиски Радужных Ворот.

— Та самая сказочная дорога в рай?

Амелия улыбнулась глазами. И неважно, что сейчас она глядит на него, как на наивного пятнадцатилетнего мальчишку. Этого было достаточно, чтобы на душе прояснилось.

— Вполне может быть, что она существует в самом деле. Я в это верю.

— В бога из машины, который решит все наши проблемы? Даже если таинственные ворота существуют, откуда нам знать, что по ту сторону чертовой горы будет лучше? Откуда уверенность, что там не тоже самое? Или не хуже? А может быть там все в точности, как в учебниках: дикие людоеды бродят на обломках выжженных империй среди беззакония, охваченные низменными животными инстинктами.

Лев снял очки и прижал пальцы к усталым глазам.

— В любом случае деваться некуда. Нам важно позаботиться о малышке Лилу.

— А знаешь, я и думаю. Именно с ее рождением что-то во мне переменилось. Я не хочу ей такой же жизни. Не хочу, чтобы она вздрагивала при виде слейвов, готовясь раскусить ампулу и в один миг позабыть о прошлой жизни даже или сойти с ума. А вот ты, как мне кажется, совершенно не изменился, и рождение дочери для тебя лишь одно из событий на кинопленке.

— Не особо то велика и разница — спятить или упроститься. — съязвил неожиданно для себя Лев и подумал, что слишком устал.

— Не равняй всех под себя, дорогой.

Лев обнял жену и положил подбородок ей на спину. Вдалеке, на исходе узкой улочки, колыхался на ветру одинокий фонарь. Густой желтый свет расплывался в темноте, а через щели в окнах, кажется, доносился звон его железной цепи.

— Помнишь тот день в глухом поле у реки? — улыбнулся Лев.

Амелия скупо кивнула и он прлжолжил:

— Свежий ветер, журчание воды, густой аромат полевых цветов и кузнечный стрекот. У нас было несколько яблок и картофелин, которые мы запекли на закате.

— Я тогда ужасно обгорела. — голос Амелии зазвучал веселее.

— Точно. — посмеялся Лев. — А у меня вся спина волдырями поросла от комариных укусов. Но все равно было замечательно.

— Помню, в залитом сиренью небе кружилась пара белых орлов. Только мы и клёкот гордых птиц в вышине.

Амелия поежилась, и Лев прижался к её макушке губами.

— Словно сон, ослепительный яркий сон, который я никогда больше не увижу. — прошептала Амелия. — Боюсь, что больше никогда не смогу быть так счастлива.

Ее голос снова наполнился мрачных тонов????.

Улицы столицы до отказа набили слейв-патрули. Точеные угловатые фигурки шныряли по тротуарам, а вдоль дорог выстроилась бронетехника устрашающего вида, призванная разметать и уничтожать граждан в случае непредвиденной ситуации. Башенка с торчащим из неё длинным стволом крутилась из стороны в сторону, словно пересчитывая проходящих мимо людей.

Лев припомнил случай на очередном государственном мероприятии, когда в толпе на площади зародилась сумятица. Толпа двинулась по сторонам, расширялась, точно нагретый газ. Слейв-служба отреагировала незамедлительно: пустили в ход пулеметы и винтовки с резиновыми пулями, слезоточивый газ. Было много погибших, ещё больше раненых. По официальной версии правительственные силы подавили тщательно подготовленное восстание и девять из десяти погибших — заговорщики.

Среди ретификантов гуляла версия, что все началось с запнувшегося упрощенного, который просто спровоцировал эффект домино, и все погибшие за исключением пары человек, были простыми упрощенными, которым не повезло оказаться не в то время не в том месте.

Рабочие будни сыпались один заьжругим, словно мелочь из дырявого кармана. Каждый день приближал новую жизнь, свободу, приближал революцию. Сотрудники столичной канцелярии, бесконечным потоком брели по широким прямым коридорам; из забитых до отказа секретарями кабинетов доносились торопливое клацанье по клавишам клавиатур; до боли в животе воняло невыветриваемой краской, которую без конца обновляют в интерьерах столичных муниципалитетов — серый верх, коричневый низ: одинаковые двухцветные стены преследуют тебя в каждом здании, в каждом коридоре, в каждом кабинете. Низшая номенклатура трудилась не покладая рук, точно термитная колония: перепечатывались на новый лад законы, росли ограничения, сокращались свободы, доводились жалобы и доносы, сочинялась статистика. Иногда встречался кабинет начальника. Номенклатура среднего звена отличалась вальяжной походкой и более удобным костюмом.

Лев утомленно клацал по клавишам, набивая в документ цифры для народной статистики, которые накануне поступили из соседнего кабинета, когда а туда из предыдущего. Вполне вероятно, что эти цифры вообще вышли из-под руки самого Льва, просто он не знал, что это будет, но пройдя по кругу десяток кабинетов в руки Льва попал проект полноценного документа, который осталось лишь привести в должный вид. Группа в серой униформе возникла в кабинете, словно неизлечимый смертельный вирус. Группу возглавлял мощный широкоплечий офицер с поднятым забралом чёрного глянцевого шлема.

Упрощенные с опаской вытянули шеи из своих, словно любопытные сурикаты, в смиренном ожидании участи: кого же предпочтёт на обед голодный удав.

От волнения Лев непроизвольно прикусил зубами правую щеку. Ампула с умилитом сидела аккурат меж челюстей. Одно мгновение и жизнь стёрта: словно туман, рассеивающийся по утру, удаляться из памяти люди, воспоминания, семья, собственное я. Льва обучат жить по-новому. Через неделю он выйдет на работу, войдёт в кабинет с серо-коричневыми стенами, сядет за стол, будучи одним из миллионов правильных кластеров, не погнутых, не выгоревших, сомкнутых в ровные статные ряды.

На ремнях слейвов тяжело сотрясалась кобура и подсумки с патронами. Один из силовиков задел пластиковый канцелярский органайзер на одном из столов и тот, кружась в воздухе, полетел вниз.

Лев мысленно попрощался с Амелией и дочкой.

Пластик врезался в землю: канцелярия разлетелась по сторонам.

Слейв кинул страшный взгляд на Льва.

Шариковые ручки и карандаши хрустели под толстыми подошвами ботинок слейвов, точно панцири жуков.

Лев зажмурился.

— Гражданин! — прогремел жуткий командный голос.

Челюсть напряглась, зубы нежно прикусили щеку. Конец!

— Гражданин Уилкис, Вы обвиняетесь в умышленном уклонении от приёма умилита!

Сквозь возню послышались приглушенные стоны. Открыв глаза, Лев обнаружил, что десятки людей, выпучивших с полминуты назад от ужаса глаза, вновь преспокойно уткнулись в экраны мониторов, чтобы рутинно клацать по клавишам. Лев оглянулся через плечо: слейвы крутили руки упрощенному за столом позади.

К плечу арестованного приставили датчик.

— Один процент. — доложил командиру один из слейвов, отняв устройство от плеча задержанного. — Какие будут указания?

Офицер сощурился, сомкнув губы в тонкую прямую полоску.

— Гражданин Уилкис, вы виновны в пренебрежении законами Инноцентии. Правом данным мне высшими судебными органами, приговариваю вас к немедленному двойному упрощению.

Весь кабинет вжал шеи в плечи, словно над головами секретарей просвистел кнут.

— Двойную дозу. — сухо скомандовал офицер. — Чтобы не повторял ошибок.

К исполнению приговора приступили незамедлительно: арестованного крепко схватили под руки, из громоздкого затертого чемодана достали ампулы, доверху наполненные зелёной жидкостью, один из слейвов блеснул на свету длинной стерильной иглой.

— Ну постойте же! Я пропустил прием лишь однажды! Ну было много работы! Я законопослушный! Честно! А как же суд?! Ну помилуйте же!

Уилкис брыкался, ругался матом, а когда голодная игла приготовилась впиться в мышцу, завизжал и залился горькими слезами.

Закончив, слейвы живо собрали оборудование и покинули кабинет, словно их и не было. Виновный сидел тихо, что-то бубнил под нос, иногда поглядывал в потолок и загадочно улыбался. Двойная доза сделала своё дело. Упрощённый окунулся в прострацию на два-три дня, а там, как получится: останется идиотом навсегда либо больше никогда в жизни не пропустит процедуру, искренне и свято уверив в необходимость инноцентианской идеи и в силу умилита. Такая доза выжигает последние, самые жалкие крохи чувств из твоей дырявой души. Вполне возможно, подобную операцию проводили бы надо всеми, но, к счастью, процент остаться дееспособным после подобного невелик, а Система нещадно борется за демографический прирост.

Со звонком на обед упрощенные поплелись в местную столовую. Все кроме Уилкиса. Бедолага лишь потерянно озирался, словно выслеживал назойливую муху, что кружит вокруг.

Лев вышел из кабинета. Служащие бесконечной вереницей плелись вдоль коридора в столовую, ведомые едким запахом разогретой на огне подошвы — куском резинового эрзац мяса — вкупе со склизкой макаронной кашей. Лев вклинился в поток, и тот понёс ретификанта навстречу удовлетворению примитивного инстинкта. Почти сразу Лев кожей ощутил на себе пристальный взгляд. Это казалось обжигающе странным: упрощенные не вглядываться друг в друга, они друг другу не интересны. Ими слепо движет лишь общая цель: добраться до работы, работать, пообедать, уйти с работы, отправиться в парк с семьей, приступить к просмотру телепередач. Только слейвы за тобой наблюдают, но это скорее похоже на зияющую дыру в холодном стволе винтовки, нежели на человеческий взгляд. Не рискуя обернуться, Лев обогнал одного упрощенного, второго, третьего, пока, наконец, ощущение слежки не сошло на нет.

День прошёл своим чередом. Статистика гражданского опроса была задокументирована. Согласно документам свыше девяноста процентов инноцентианцев поддерживают увеличение рабочего времени в субботу до восьми часов???

Подошвы хлюпали в подсушенной холодным ветром грязи, по левую руку за громоздким бетонным забором мычала котельная и выдувала чёрный дым, чёрные барашки которого разлетались в воздухе и осаживались в лёгких, тропинка пересекала пустырь извилистой змейкой, огибая старые вязы и бетонные остовы былой застройки. Тяжелый серый вечер опустился на столицу, укрыв ситцевой вуалью все вокруг. Лев возвращался домой.

Погруженный в свои мысли, Лев вновь ощутил на себе пронзительный взгляд. Вновь стало не по себе, и на этот раз Лев обернулся и к своему облегчению обнаружил Шилда, трепетно огибающего грязь на своём пути. Секретарь кивнул, но физиономия у него была неладная, подозрительная и мерзкая. Шилд, как обычно, шел короткими быстрыми шажками и вертелся из стороны в сторону, точно озабоченный зверёк. Сослуживец приблизился и учтиво кивнул Льву, точно ни каплю не удивлён встрече:

— Здравствуйте. Ну, как ваш отчёт? Много набрали баллов по оценке комитета по надзору за оценкой?

— Я совсем запамятовал подробности.

Лев пожал плечами, но осознал, что совершил глупую ошибку. Для такого бюрократа, как Шилд, невероятная оплошность .

— А знаете, я не удивлён. — язвительно произнёс Шилд.

— Что вы имеете ввиду?

— Вашему незнанию. Да и вообще вашему поведению в целом. Я наблюдаю за вами с самого знакомства. Хотя, признаюсь, поначалу принимал себя за сумасшедшего: чтобы секретарь столичной канцелярии и ретификант?! Не может быть! Но во время экскурсии на шахты все встало на свои места: вы чересчур любопытны, вы упрямы и не умеете держать язык за зубами. Уж не знаю, заподозрил ли вас гид, но для меня все предельно ясно.

Лев и не замечал раньше, какой мерзкий этот Шилд: на вытянутой морде дергался острый крысиный носик, тонкими розовыми ручками он перебирал, словно кусок сыра лапками. Но, если с утра при встрече со слейвами Львом овладел лишь дикий страх, сейчас пришла злоба, гнев, какой Лев никогда не испытывал. Мышцы налились кровью, в груди разгорался пожар и руки затряслись от желания схватить мерзавца.

— А если вы ошибаетесь? — предположил Лев от безысходности, хотя и понял, что дело - труба.

— Если я ошибаюсь, то закон Инноцентии предусматривает одно допущение в год. С прошлой прошло достаточно времени. Жаль, что нельзя пользоваться правом чаще, чтобы искоренить таких как вы.

— Вы же не уверены упрощен я или нет. В конце-концов взгляните на мой датчик. — Дев задрал рукав и протянул Шилда руку.

— Не нужно, уберите. Я ничего не решаю. Мое дело маленькое: сообщу куда следует, а компетентные органы уже рассудят.

— И что, помогли найти хоть одного ретификанта?

Шилд нервно заерзал:

— Пока нет, но ещё не вечер. Вы будете первым и тогда я устрою дома праздник. И скорей всего меня даже похвалят, и наградят за вашу гнилую жизнь дополнительным оплачиваемым выходным.

— Допустим, правда ваша, и я ретификант. Отчего же я не должен жить? Выглядим вроде бы одинаково, даже одно дело делаем. Чем я вам не угодил.

Шилд потупил взгляд.

— Вот! Вот о чем говорил ведущий марафона по телевизору! — изумленно прошептал Шилд. — Вы мастера вводить в заблуждение. Терзать веру и волю — вот оружие таких как вы. Вам бы только сделать меня таким же.

— Так чем же мы отличаемся? Вы так и не ответили. Может вы просто не думали об этом и никогда не слышали иной точки зрения?

— Замолчите! Вы — предатель! Слышите?! Предатель! Вам чужды наши ценности, вы не желаете успеха Инноцентии!

Шилд судорожно забегал глазами по округе. На мёртвый пустырь опустилась почти ночная темень и горькая гарь из трубы котельной теперь невидимо ложилась на язык. Меж заброшенных бетонных сооружений проглядывала лишь желтоватая сухая трава.

— Ваше место в лучшем случае в тюрьме. Но я очень надеюсь, что вас и ваших сообщников предадут искуплению! Туда бы я отправил и всю вашу семью. Не сомневаюсь, что яблоко от яблони недалеко падает.

— В чем же идея нашей страны?

— Не знаю в чем идея вашей, но моя Инноцентия будет сильной, самодостаточной, а все граждане едины и счастливы.

— А разве все равны? Вы самодостаточны? Ваш свитер перештопан трижды. — Лев указал пальцем на правый локоть Шилда, где выделялись наложенные друг на друга заплатки.

— Это временная жертва! Мы вынуждены терпеть, потому что Третья ужасная война оставила нас не у дел. Нам пришлось реабилитироваться.

— Откуда вы знаете, какой была Третья Ужасная Война?

— Из просветительских программ и телевидения, конечно же. — Шилд усмехнулся. — Любой знает, что в учебнике истории Инноцентии все это есть. Не даром в школе его зубрят. Впрочем, вы этих книг, наверное, и не видели ни в жизнь.

— А вы когда-нибудь видели иную точку зрения?

— Какую ещё иную?

— Ведь были и другие страны участвовавшие в войне.

— А какое мне дело до остальных? — Шилд на секунду смутился, но тут же воспрял, охваченный гневом. — За пределами Инноцентии выжженные до тла земли — сплошная пустыня, которую населяют полулюди полузвери. Они пьют кровь и жрут друг друга. Я родился здесь. Здесь моя правда. Обо мне здесь заботятся и ценят.

— А может за горами и океаном все не так плохо? Ведь там никто не был. И вы, вот, не были.

— Были. — растерянно закивал Шилд. Недавно я смотрел одну передачу… Впрочем, там было совсем не о том…

Шилд вялся за голову и отстранённо огляделся. Ему было нехорошо: взгляд помутнел и здорово заплетался язык.

— Я уверен, что это проверенная информация. Вы просто дурите мне голову! — цедил он сквозь зубы.

— А если вас используют?

— Для чего? — обхватив голову ошарашенно спросил Шилд.

— Чтобы крохотный процент людей жил очень хорошо, а миллионы таких как мы с вами имели по три заплатки на локте. Вы знакомы хотя бы с одним жителем из центра столицы: где парки с постриженным можжевельником и прозрачными прудами, блестящие на солнце авто и зеркальные стены высоток, люди в пёстрых дорогих костюмах и магазины полны товаров, горячая вода в избытке и даже без привкуса ржавого железа? Там даже солнце светит чаще. Готов отдать на отсечение руку, что даже через десяток рукопожатий вы не найдёте подобного гражданина среди своих знакомых.

Шилд закипел. Худая впалая грудь раздулась, глазные яблоки налились кровью.

— Я выезжаю с семьей в центр каждые выходные уже на протяжении двадцати лет! Да, прогулка в парке слишком накладное для нас удовольствие, но мы без проблем фотографируемся на фоне красивых зданий и машин! Думаешь самый умный?! Считаешь, будь это правдой, кроме тебя никто бы этого не заметил?

— Затем и нужен умилит — застилить разум туманной дымкой. Вы ликуете от новых красивых домов, которые строят себе ваши правители, заливаетесь слезами счастья, когда ваших соседей публично казнят, жертвуете жизни своих детей ради истерического сумасшедствия.

Шилд прикрыл ладонями уши в знак протеста и заорал:

— Нет! Ты все врешь, выродок! Инноцентия дорожит мной! По ту сторону границ боль и страх! Инноцентианцы должны быть сплотиться, а тебе подобные несут раскол!

— Подумайте хорошенько, Шилд.

— Хватит! — вскрикнул Шилд и тут же перешёл почти на шепот. — Хватит.

Он повертел головой, словно вытряхивая услышанное, сделал шаг навстречу Льву и ткнул его в грудь костлявым пальцем.

— Я сообщу о тебе в слейв-службу. Они выловят вас, как заразу. Всех вас. Вы оставите нас в покое. Дадите нам спокойно жить в нашей прекрасной Инноцентии. Не зря сейчас на улице столько патрулей! Видимо такие как вы активизировались!

Лев вдохнул гарь, и та едкой пленкой обволокла горло. Горячая кровь, хлынула в голову, сжались кулаки. Острый длинный нос на крысиной морде нервно дёрнулся.

«Вас Выловят! Выловят как заразу!» - звенело в голове. - «Выловят! Выловят!! ВЫЛОВЯТ!!!»

Объятый обидой и злобой Лев схватил с земли кусок старого бетона и с размаха врезал упрощенному в челюсть. Шилд ахнул, повалившись в сухую траву. Лев оседлал обескураженного противника, вцепился в глотку руками. Шилд, невысокий, худой и жилистый, оказался довольно сильным вопреки внешнему виду. На удивление длинные руки с остервенением утюжили Льва по лицу. Очки хрустнули и остались висеть на одной душке. Щеки зажгло от глубоких борозд, оставленных ногтями Шилда, который сперва по-змеиному извивался, но вскоре посинел и глухо похрипывал, временами вяло отрывая от земли длинные тонкие руки. Лев сдавливал глотку все крепче, кряхтел и заливался от натуги горячим потом. Казалось, пальцы вот-вот проткнут шею упрощённого насквозь, но Лев продолжал сжимать шею, даже когда перестал чувствовать свои кисти.

«Если не хватит сил, докончу дело камнем» — промелькнуло в голове.

Но сил хватило. Шилд лежал тихо и послушно, как камень или бревно. Багрянец лица сменился на бледную белезну. Лев долго не решался выпустить шею из рук. В глазах рябило, в окружающей темноте беззвучно пульсировали звёзды, их сменяла сизая дымка, и все по кругу.

Трясущимися пальцами Лев поправил очкии слез с трупа. Шилд смотрел на него застекленелыми глазами, на бледных мёртвых губах запекалась кровь, неживые волосы растрепались, и порвался на рубашке локоть.

Несмотря на горящий лоб, Лев трясся от холода. Хотелось забраться под одеяло и крепко уснуть.

Лев не мог оторвать взгляда от мертвого Шилда. Труп раскинулся по земле. Его больше не было. Не было опасности, не было страха. Это сделал он. Нет больше прежней жизни. Теперь он убийца и на его руках кровь. Он обнулил своё прошлое, так же как обнулил бы его умилит. А может и сильнее. Ему придётся жить с этим до конца дней. Возможно когда-то он даже расскажет об этом дочке. Расскажет, что ее отец убийца.

Позади послышались голоса. Несколько фигур осторожно приближались к нему. Сейчас его арестуют и завтра же отправят на плаху.

— Старина, как же вас угораздило. — раздался из темноты голос Луно Лацио. Синим были ???

Лев облегченно выдохнул и из последних сил улыбнулся.

Глава 10. Здравствуй, Альберт

Сухая ольха потрескивала в камине. Уродливые тени зловеще отплясывали по стенам, лобызая пустые углы и неразборчивые очертания мебели. Мундир, — мятый, пропитанный кислым вином и пылью, униженно валялся под ногами.

«Так нельзя!» — ворчал Альберт, покачиваясь из стороны в сторону. — «Его необходимо поднять, выстирать и отгладить. Восстановить честь и проявить уважение!»

Но пьяные руки не слушались. Ватное от вина тело распласталось в ложбине мягкого кресла. Сколько было бутылок? Три? Четыре? Впрочем, совсем не важно. Густая слюна потекла с уголка губ по подбородку, Альберт неряшливо смахнул и вздрогнул.

— Майор. — теплый и добрый голос донёсся из угла напротив, где растворялись в самой темноте тени.

Альберт заискивающе прищурился.

— Май-о-о-р. — продолжал ласково голос. Темнота обращалась к нему нежно, налипала, как сладкий мёд.

В попытке привстать Альберт лишь пуще прежнего провалился в кресло.

— Не утруждайся. — добродушно отозвался из угла. — Травмы нам ни к чему. Лучше расскажи как докатился до того, что как свинья обрюзг и растерял все наши идеалы?

— Кто здесь? Полковник Гиттин? Это вы?

Незнакомец усмехнулся.

— Как же. — усмехнулся незнакомец. — Ты разве не чувствуешь родственной связи между нами? А все эти полковники-шмаковники — лишь фикция.

— Заткнись! — прорычал Альберт. — За такое тебе даже искупление не светит, скотина! Пуля в лоб!

— Ты конечно же имеешь в виду нам не светит? Виновен не только язык, что молвит, но и уши, которые впитывают, верно?

— Когда я узнаю твое имя, будь ты хоть слейв, хоть ретификант, хоть сам дьявол, клянусь, — тебе не поздоровиться, поэтому лучше выходи.

Незнакомец хмыкнул, и в углу, на месте вороха скомканной одежды, возник бесформенный силуэт. Зацокали по половицам каблуки сапог, — фигура двигалась прямиком на Альберта, цокая каблуками по половице. Майор нащупал кобуру, но нерасторопные пальцы оказались не в силах даже расстегнуть кнопку, чтобы достать оружие. Незнакомец уселся в кресло напротив и, сложив ногу на ногу, уставился на огонь. Он сидел боком и почти нельзя было разглядеть ни единой черты его лица кроме квадратной щеки и острого носа.

— Теперь легче? — спросил он, не отрывая взгляда от огня.

Голову пронзила невыносимая боль, словно через Альберта пропустили тысячу вольт. Скрипнув зубами, майор схватился за голову.

— Как я и думал, ничего не изменилось. — насмешливо произнёс незнакомец. — Только хуже стало. А надо ли делать себе хуже? Ну, зачем, скажи? Сидели бы по разным углам, да беседовали. Как в училище, помнишь? Когда забили до смерти Райми. Как вы его прозвали? Зародыш ретификанта? Он звал на помощь и ревел, точно девчонка, но ты выстоял и даже не дёрнулся, продолжая вместе с остальными молотить суконца, даже, когда испустил дух. Рукавом ты утирал слёзы, проклиная себя. А выступи ты, никто не знает чем бы закончилось. Вполне возможно тебя ждала его участь.

Ногти впились в голову, на одежду посыпались клочки окровавленных волос. Боль пронзала с ного до головы. Словно в камере обскура кружились в темноте осколки воспоминаний, похороненных глубоко в подкорках воспоминаний.

— Кто ты?! Откуда тебе известно о Райми?! — выпалил Альберт.

— Разве я не прав? — настойчиво продолжал слейв.

— У меня не было выбора! — зарычал Альберт. — Они бы убили и меня!

Незнакомец сидел смирно, позволяя бледному свету очага плясать по щеке.

— Тише, тише, дорогой. Я то знаю. Кому же хочется умирать?

— Зачем же ты стыдишь меня? — взвыл Альберт. Он задыхался.

— Вот мы с тобой вроде бы одной крови, но говорим на разных языках. О другом я совершенно толкую: то убийство — ошибка программы. Упрощенные, а тем более будущие слейвы, не убивают упрощенных. Но вы были молоды и не до конца ещё осознавали своё предназначение. Вдруг, вы оказались правы и Райми действительно ретификант, гнилой, как червивое яблоко? — незнакомец потёр ладони. — В конце-концов, вы недостаточно пропитались умилитом. Но, что было то было, хуже никому не стало. С тех пор прошло больше десяти лет и ты ловко похоронил все воспоминания о том дне. Ты стер ошибку, как и должно поступить истинному упрощенному.

Незнакомец тяжело вздохнул.

— А что случилось с тобой теперь? Только погляди на себя: вдребезги пьяный, развел нюни. Полагаю, если бы Гиттин увидел тебя в подобном виде, уже назавтра мести тебе веником самый захудалый двор столицы.

Боль рассасывалась и приятный прохладный пот выступил на спине.

— Это верно. — прошептал Альберт, облегченно массируя виски. — Закопал. Но как мне быть? Эта ретификантка… Это все из-за неё. Я боюсь, я, я…

— Ну, мне то скажи, не тушуйся. — настаивал незнакомец.

— Кажется, я влюблён.

С грохотом отворилась форточка, затрепетала на морозном ветру прозрачная тюль. Бурный поток прохладного воздуха заносился по комнате и ударил по щекам.

— Не так и трудно было себе в этом признаться, верно? Но мы то с тобой понимаем, что это ерунда и вообще полная чушь. Есть сотня причин, которые указывают на это: от простой бредовости, заканчивая смешением крови и нарушением базовых законов Инноцентии.

— Понимаю. — обессилено кивнул Альберт. — Но я в тупике и не найду выхода. Умилит уходит из организма, как песок сквозь пальцы? Переместить ретификанта на другой объект может только специальная комиссия, у меня нет прав проделать подобное. Да и куда мне в нынешнем состоянии?

Незнакомец шурша формой обернулся. На Альберта чёрными причерными глазами таращилась его точная копия. Но какая-то ненастоящая, неживая: белая кожа полиэтиленовой плёнкой обтянула овальный череп, вместо носа две глубокие дыры, а внизу кровоточащая хищная пасть, вооруженная десятками острых зубов.

— Возьми от неё, что хочешь и покончи с этим. — шипел двойник. — Она лишь ретификантка. На нашем счету не один десяток этих уродов. Мы должны получить своё и забыть этот кошмар.

— Но я…

— Плевать нам на чувства, возьми и выбрось!

Лицо двойника все больше сужалось, походя на змеиную морду.

— Можно попробовать как-то исправить.

— Нет способов! Делай, как велят! Она погубит нас! Она уродка! Ты правильный! Ты идеальный! Избавься! — хрипел уже иссиня-чёрный змей, извиваясь в кресле напротив.

В груди клокотало.

— Но она…

— Избавься! Избавься! Избавься!

Поганая чайка протяжно орала за окном.

Альберт очнулся в кресле с недопитой бутылкой вина в руке. Голова трещала и было холодно. Через форточку задувал промозглый осенний ветер. Мятая форма валялась возле ног. В угол, откуда возник слейв-двойник, падал луч утреннего серого света, а копна одежды попрежнему валялась в углу. Словно ничего и не было.

Динамики загромыхали: играл марш «Слёзы радости». До чего тошнотворная мелодия. Хотелось либо содрать со стен динамики, либо отрезать себе уши.

Вспыхнул экран видео панели. Диктор монотонно вещал о новых системах орошения газонов, небывалом росте урожая пшеницы, обновлённом автопарке общественного транспорта для центра столицы, а также об открытии свежего памятника позапрошлому президенту Инноцентии. Но больше остального говорили об управленческой несостоятельности предыдущего главы государства — слабохарактерный и необязательный. Он правил тридцать три года, пока не схлопотал инсульт, а затем скоропостижно скончался. Альберт поймал себя на мысли, что хорошо помнит, как при том не жаловали предшественника, а расхваливали позапрошлого президента.

«Чехарда какая-то». — пробормотал, поднимаясь с кресла, Альберт и выключил телевизор.

Альберт существовал в мире фобий и физической слабости.

Он поручил секретарю заполнять все документы, так как руки дрожали, и не мог напечатать и предложения без ошибок. Ночью он выпивал, наутро его частенько рвало и в течение дня мучала дизентерия, отчего невозможно было ходить из-за невыносимого раздробления и жжения. Если он не пил ночью, то часто просыпался от жутких кошмаров: его двойник всегда приходил к нему и разговаривал с ним. Иногда Альберта выводили на главную площадь страны, в столице. Его приковывали к искупительному столбу и начинали зачитывать приговор. Его обвиняли в десятках хладнокровных убийств. А всю площадь, он знал, наполняли ретификанты. Они кричали, призывая убить его.

Утренник разводы и мероприятия с командным составом гарнизона Альберт проводил, собрав волю в кулак, иногда истощаясь до такой степени, что возвращаясь в кабинет падал на жёсткий диван и проваривался в сон на много часов, а иногда оставался на службе и до завтра.

Иногда Альберт выходил на улицу и наблюдал за тем как дряхлые грузовики на скрипучей подвеске загружаются контейнерами с умилитием. Умилитий горел ядовитым изумрудным цветом, спал внутри больших стеклянных колб, ожидая дальнейших действий. Грузовиков много. Невероятно много. Корпорация, владеющая правом на все это невероятно могущественна. Может ли она быть могущественнее государства? Сильнее самой Инноцентии? А что есть сила? Государства есть мы, слейвы, есть полиция, вроде бы даже военные. Но у Умилитинкорпорейтед??? Есть главное — умилит. Разве не умилит нас учат принимать и обожать ещё со школы? Разве не благодаря умилиту каждый гражданин, да и сама Инноцентия настолько самодостаточны и праведны??? Разве не умилит это единственное оружие, способное искоренять зло внутри нас самих? Пожалуй. Тогда, корпорация куда могущественнее и полноценней самой Инноцентии. И выходит она и дала Инноцентии билет в будущее. Кому же мне служить? Почему я подчиняюсь государству? За чоо и кому я служу на самом деле?

Размышления Альберта прерывал очередной грузовик, с рыком проносящиеся мимо и застилая дорогу сизым едким дымом.

Грузовики везут умилитий в центр переработки, а оттуда уже умилитий пускают в трубопровод, который понесёт эту жижу по сотням городов и сотням тысяч терминалов.

Но корнем сильнейшим раздражителем, реагентом?? Для раздражения естественно приходилась чёртова ретификантка. Тщетные попытки сблизиться с ней провалились. Да Альберт и сам не знал как это делается, даже в минуты общения с Лизой он ощущался себя каменной глыбой, диким зверем, не способным ничего кроме мычания и заученных фраз или ???

Ретификантка была гибкой??Альберт понял что даже находясь всю жизнь вьзакрытом городе Лиза знает о жизни и мире куда больше. Ретификанты откудато берут различные сведения о мире, легенды и ??? Конечно, любой упрощенный скажет, что любое слово ретификанта враньё или как минимум ??? Но Альберт верил Лизе. Покарйней мере она многое рассказала ему об утках в те встречи у пруда. Что-то поведала о звездном небе и о замечательных животных и растениях, которые по преданиям существуют вне Инноцентии. Альберт сначала хотел было рассмеяться, но когда присмотрелся к уткам, то понял что Лиза была права. А ведь раньше, без неё, он бы ни за что вьжизни не стал следить за какими-то там птицами и не познал какие они бывают смешные.

Было невозможно взять в толк, что с ретификанткой может разговаривать на одном языке. Ей можно доверять, а тем более испытывать симпатию.

Каждая Встреча с девушкой разрушали изнутри, как влага??вода??время?? точит породы изнутри. он чувствовал это, но стремился сблизиться, словно мотылёк на огонь. Он сгорал от испытывал ???ненависть, злобу, обиду и отчаяние, в тоже время упивался приторной патокой и купался в невесомых прохладных облаках, вдыхая свежий высотный?? Воздух.

Альберт стал избегать номера двадцать два… Дивное зрелище возникало???, когда слейв-командующий кидался проч от ретификантов, идущих навстречу.

Но это все не помогало. Как бы то ни было, рассудок Альберта расстраивался, а тело чахло с каждым днём.

Дни Альберта бурлили смесью из острой меланхолии, крепкого красного вина со старых виноградников юга, самобичевания и самокопания, а приправлено все это было скудной серой осенью с грязью, голыми уродливыми деревьями, насаженными в парке, словно зубочистки, полуразрушенные пожелтевшие с годами памятники великим героям и мерзкими воплями паскудных чаек над свалкой прямо в центре административного корпуса???