Улыбнись, Филипп

Глава 1

Человек — единственное животное, способное краснеть.

Впрочем, только ему и приходится.

Марк Твен

Филипп бежал, перепрыгивая лужи, игнорируя замечания полицейского о нарушении социального поведения. Лайфпад настойчиво вибрировал в кармане, издевательски сообщая о списании средств с карты в счёт штрафов, которые множились с каждым прыжком, с каждым нелегальным соприкосновением с жителями образцового города СантоСмайл. Впрочем, вопрос с финансами он будет решать, когда доберётся до дома, спрячется в четырёх стенах и сможет снять Фейс-тюн, который быстро теряет заряд. Слишком быстро. Нужно бежать.

«Десять процентов… Десять процентов…» — мысль стучала в висках, билась в истерике о рёбра, падала в низ живота, скручивала кишки. Красное, искривлённое гримасой отчаяния лицо надёжно пряталось за Фейс-тюном, который светился режимом Безразличия. Слава богу, Филипп успел выставить его в последний момент — чуть только вышел из кабинета козла-начальника. Там-то он изобразил всю Любезность, которую мог выжать из маски. Хорош же он был сейчас, бегущий сквозь толпу, размахивая портфелем, как первоклашка, с таким вот выражением «лица».

«Девять процентов», — оповещение фейс-тюна шарахнуло осознанием, что до дома добраться не успеет; слетит маска, обнажит — чёртов гаджет — его искривлённое страхом лицо.

Мысленный сёрф в историю баланса на карте привёл к очередному критическому выбору: остаться без денег совсем, но спасти репутацию, или вызвать такси и, как есть, опозоренному, добраться до дома. Так его увидит только таксист, если Филиппу повезёт не встретить ни одной живой души в подъезде.

«Восемь процентов. Внимание. Критический минимум наступит через пять минут. Пожалуйста, примите успокоительное», — безразлично проговорил фейс-тюн. Филипп остановился, торопливо подошёл к стене магазина гаджетов, встал спиной к толпе и открыл портфель: отчёт — чтоб его черти съели, расчёска, две ручки. Пустая коробка с медикаментами.

Филипп закрыл глаза, прислонился к шершавому красному кирпичу лбом и сглотнул ком в горле. Ком не двинулся с места, разрастаясь, мешая дышать, давя на сосуды. Отчаянно не хватало воздуха.

«Семь процентов».

«Да заткнись ты!»

«Шесть процентов», — будто издевался фейс-тюн. — «Критический минимум наступит через три минуты. Пожалуйста, примите успокоительное».

«Вызвать такси», — дал команду Филипп.

«Поедете вы или другой человек?»

«Да ты издеваешься!»

«Простите, я не понимаю команды».

«Я! Поеду я!»

«Вызвать службу такси в эту локацию?»

«Да!!!»

«Служба такси прибудет на место через две минуты. Внимание. Критический минимум наступит через две минуты. Пожалуйста, примите успокоительное».

Филипп постарался сделать глубокий вдох и выдох, успокаивая нервную систему дедовским методом. Фейс-тюн ощутимо дрогнул, искажая картинку Безразличия. На миг представилось, как на спокойной маске, словно судорога, отобразилось искривлённое страхом лицо. Фантазия была настолько отвратительна, что Филипп закрыл фейс-тюн свободной рукой и заплакал.

«Внимание. Допущен критический минимум заряда», — пауза, — «служба такси ожидает вас в трёх метрах от вашей геопозиции».

Не опуская руки от лица, Филипп рванул поперёк толпы, расталкивая людей, сбивая с ног. Лайфпад отозвался списанием последних средств с карты.

«Минимальный порог личных средств пройден», — озвучил фейс-тюн. — «Предложить вам кредитную карту?»

— Да, — прошептал Филипп, не решаясь открыть дверь такси и запустить счётчик поездки.

«Кредитная карта на ваше имя выпущена и доступна к использованию», — отчеканила программа. — «Удачной дороги».

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем открылась дверь со стороны водителя и оттуда показался крепкий славянин. Явно приезжий.

— Филипп Сани? — с лёгким акцентом спросил он. Маска таксиста светилась доброжелательностью.

— Да…

— Вам помочь?

Филипп отрицательно покачал головой, открыл дверь и сел на заднее сидение. Руки тряслись. Стыд поработил его, будто сотни людей тыкали в него пальцем, смеялись, убивали словами и взглядами.

— Куда едем? — таксист посмотрел в зеркало заднего вида, стараясь поймать взгляд пассажира.

— Домой… Фанни-стрит… 9а.

— Понял. Включить приятную музыку?

— Сколько это стоит?

— Плюс три процента от стоимости поездки.

— Нет, спасибо, — Филипп забился в угол машины и крепко прижал портфель к груди. Водитель нажал на педаль газа. Фейс-тюн издал последний звуковой сигнал и отключился. Стыд ухмыльнулся и навис глыбой острого льда.

Дорога до дома заняла не более пяти минут. Пять минут, как вечность позора и страха поднять голову, посмотреть в окно.

Пару раз водитель заводил разговор, но быстро прекратил попытки, натыкаясь на молчание угрюмого пассажира, который лишь однажды — и то украдкой — взглянул на него, ощетинившись, словно побитый пёс: «Чёртов водила… Тебе, наверное, и в голову не приходило, как это оказаться в такой ситуации — фейс-тюн у тебя казённый, всегда заряжен. Давай… смейся, государственный ишак. Веселись. Только и умеешь баранку крутить». Словно услышав его мысли, водитель посмотрел на него через зеркало, и Филипп, судорожно сглотнув, отвёл взгляд.

— Мы на месте, — водитель мягко затормозил и ещё раз взглянул на пассажира. — Удачи, парень.

— Спасибо, — еле проговорил Филипп и, не поднимая глаз, выбрался из машины.

«Надеюсь, мы больше не встретимся… парень», — Филипп ещё крепче вжался в портфель, практически уткнувшись в него лицом, и засеменил в сторону синей подъездной двери.

На третий этаж старого доходного дома он буквально влетел, на ходу доставая ключи. Два щелчка, и заветная дверь торжественно закрылась, ограждая беглеца от враждебного мира с тысячей масок вместо лиц. Не разуваясь, Филипп забежал в комнату (странная квинтэссенция спальни, гостиной и кухни), снял фейс-тюн и подсоединил зарядку. По маске пробежала серебристая волна, рисуя улыбающийся смайлик.

— Слава Многоликому… — выдохнул Филипп и устало опустился на диван. Как он пережил это. Как смог так выстоять. Ведь почти опозорился. Ещё немного и все увидели бы его… таким. Предательская мысль подошла сзади и стиснула горло, перекрывая доступ кислорода: «А что если меня видели? В ту секунду, когда маска дрогнула. Или уже у самой машины. Ведь тогда настройки слетели! Наверняка кто-то заметил… точно заметил! Завтра обойду эту улицу. Пойду окружным путём. Таксист всё видел… но… чёрт с ним! Это его работа! Надеюсь, у него хватит совести не трепать об этом на каждом углу. Как же мне хреново…» — привычным движением он опустил руку за подлокотник дивана и поднял недопитую бутылку дешёвого виски. Мысль о позоре дрогнула и растворилась в крепком алкоголе.

Не раздеваясь, Филипп лёг на диван, закрыл глаза и выдохнул: «Наконец-то этот грёбаный день закончился…»

Глава 2

Единственное, чего стоит бояться на этой планете, — это человек.

Карл Густав Юнг

— Здравствуй! Привет! Алоха! Доброе утро, житель Санто-смайл! Сегодня седьмое октября, вторник, на дворе 2075 год, а это значит, что за дверью тебя ждёт дивный мир и новый рабочий день, если ты, конечно, не домохозяйка или, не дай-то Многоликий, заболел! Радиостанция «Твоя волна» желает тебе приятного утра и удачного дня! Зажига-а-а-ай! — Будильник, выставленный на частоту 108.1 блажил позитивом и мотивирующей на продуктивность песней очередного юного дарования на мировом олимпе славы.

Филипп застонал, приподнялся на локте и одним нажатием заткнул начинающего поп-идола. Голова раскалывалась. Он покосился на недопитую бутылку виски и сочувственно покачал головой, мол, прости, мы встретимся вечером, а пока вынужден оставить тебя недопитой, незавершённой, пригубленной и брошенной. Бутылка обиженно молчала.

Он сел, свесив ноги с дивана, потёр ладонями отёкшее лицо и чертыхнулся, вспомнив вчерашний день. Чудовищно всё вышло, унизительно, скверно. Сегодня идти привычным маршрутом никак нельзя, а это значит, что нужно выйти на двадцать минут раньше, чтобы быстро пересечь набережную, пройти два квартала и, обогнув торговый центр, добраться до работы. И предоставить отчёт, о котором он совсем забыл! Придётся как-то выкручиваться перед начальством. Впрочем, может сегодня сказаться больным, чахоточным и буквально умирающим? Этот вариант показался ему самым правильным.

Филипп потянулся к лайфпаду, свайпнул влево и набрал отдел продаж, в котором протирал зад пару последних лет:

— Да, это Филипп Сани. Ужасно саднит горло с самого утра, и, кажется, поднялась температура, — он кашлянул для наглядности. — Да, я понимаю. Да, вычёркивайте. Отчёт? Да, хорошо… перешлю. Конечно. Спасибо, Лидия.

Решив вопрос с работой и мыслено выругавшись на потерянный дневной доход, Филипп погрузился в изучение социальных сетей: яхты, клубы, красивые женщины. Не жизнь, а мечта сочилась с экрана лайфпада, звала, манила, обещала роскошь и счастье, но урчащий желудок настаивал на возвращении в убогую реальность с сухим завтраком из пакета и молоком, щедро присыпанным отчётностью и новым кредитом.

Неспешно утолив голод, он наспех состряпал отчёт, отослал его в необработанном виде в отдел продаж и вновь погрузился в социальные сети. Там-то жизнь бурлила, в отличие от его угрюмого мирка, в котором царил постоянный дефицит денег, удовольствий и славы. О, родись он не в семье простого рабочего класса, а где-нибудь там — на богатых улочках Лофти-стрит — всё сложилось бы иначе. Имея состоятельного папашу, Филипп непременно стал бы бизнесменом. Завидев его машину, люди бы перешёптывались: «Ох, это же тот самый Филипп, самый завидный холостяк в нашем городе. Да что в городе! В стране! Говорят, он ест из золотых тарелок и так умён, что перечитал буквально все книги в своей библиотеке, которой, конечно, позавидует Большая Городская», — он покосился на небольшой шкаф у входной двери, где стояла стопка книг классики английской литературы, которая по счастливой случайности досталась ему на рождественской распродаже, и тяжело вздохнул. Вот его мир: четыре стены, убогий диван, старый лайфпад, но новый кредит; отсутствие любимой женщины, но наличие нелюбимой работы. Буквально герой романа «Отверженные».

Звонок лайфпада хлёстко ударил по ушам, разрывая гнетущие мысли. Филипп посмотрел на экран, раздражённо фыркнул и нажал на зелёную кнопку:

— Да, мам.

— Занят? У меня тут проблема. — Мама явно приняла дозу «успокоительного», отчего слова растягивались, а буквы тонули в зыбучем песке.

Филипп обиженно выдохнул:

— Что опять случилось?

— Да ты понимаешь… я сегодня… то есть вчера… забыла сказать Мишель, чтобы она сходила в этот… как его… за продуктами.

— Так скажи Мишель, чтобы сходила сегодня. В чём проблема, мам? — раздражённо бросил Филипп.

— А Мишель… уехала. С друзьями в кем... кемпинг. Будь золотцем, привези мне чего-нибудь перекусить.

Филипп с силой сжал лайфпад, оскалился и зашипел:

— В отличие от тебя и Мишель, я работаю, мама. Мне сейчас сорваться из офиса, сказать, что моя дебилка сестра забыла купить продукты, потому что моя мать накидалась таблетками, а мне нужно срочно исправить эту ситуацию? Ты в своём уме?

— Сын, — голос мамы посерьёзнел. — Не надо так со мной раз… — она запнулась на полуслове и сделала глубокий вдох. — Меня тошнит…

— Тебя тошнит собственной пустотой, мама! В твоей жизни сплошная дыра! А ты хоть знаешь, сколько у меня сейчас проблем? Ты или моя сестричка хоть раз поинтересовались, как я живу? Нет! Её волнуют только развлечения, а тебя — твоя разрушенная жизнь!

Лайфпад отозвался всхлипом. Филипп вытер вспотевший лоб, испытав болезненный укол вины в живот:

— Мам, прости… Вечером привезу тебе продукты.

Он положил трубку и замер. Отчаянно хотелось выпить. Бутылка вчерашнего виски, сменила гнев на милость и посмотрела на него словно преданный пёс, в ожидании, когда хозяин, наконец, проявит к ней внимание, чтобы отплатить ему жаром в теле и побегом из реальности.

Ближе к вечеру, слегка покачиваясь, Филипп натянул бежевую куртку, надел кепи и отправился в ближайший супермаркет, чтобы выполнить обещание, данное матери, и пополнить свои запасы алкоголя. На улице его встретил холодный сумрак образцового города Санто-смайл.

Глава 3

Жестокость и страх пожимают руки друг другу.

Оноре де Бальзак

Капля скатилась с карниза величественного дома Боне и упала на каменное крыльцо.

— Дождь утих, моя дорогая. Пора и честь знать. — Мадам Эсфе запахнула заботливо накинутое на плечи пальто и нежно посмотрела на племянницу. — Вечер был чудесным. Уверена, твой фонд будет крепнуть, Роза. Я знала, что рано или поздно ты придёшь в благотворительность. В этом вся ты — тонкая душа с добрым сердцем, — она прикоснулась морщинистой рукой к нежной щёчке племянницы, тяжело вздохнула и отвела взгляд, пряча подбирающуюся меланхолию. Старость вносит свои коррективы в мировосприятие. Чёрствые сердца смягчаются, а глаза всё чаще наполняются слезами умиления.

Молодая мисс Боне порывисто обняла тётушку и прошептала:

— Спасибо вам за всё. Ваш пример сегодня… Ох, если бы вы не пожертвовали столько, то… — она смутилась. — Вы, как всегда, показали людям, что такое настоящая доброта сердца.

— Я уже слишком стара, милая, чтобы цепляться за деньги. Я знаю, что на тот свет их не унесу, — улыбнулась Эсфе. — Тебе пора возвращаться к гостям.

— Тётушка, позвольте, вас проводят. Негоже садиться за руль в такой час, вы устали, — проговорила Роза, заранее зная ответ.

— О нет! — засмеялась Эсфе. — Не отнимай у меня последней радости жизни! Не беспокойся, я сообщу тебе, когда доберусь до дома.

Вдовствующая госпожа Эсфе Боне медленно прошла до своего элегантного старого porsche, села на водительское сидение, нажала на кнопку запуска и улыбнулась величественному рыку мотора. Старый друг, любовь её жизни.

Ночь подбиралась к городу, смыкала его веки, убаюкивала разгорячённые умы. Дорога шипела. Дождь накрапывал, россыпью врезаясь в лобовое стекло. Глубокий, мелодичный голос Дэвида Боуи рисовал в воздухе сюрреалистичную картину о девушке, неготовой примириться с реальностью жестокого мира. И Эсфе хотелось рассказать ей о том, насколько неоправданно её ожидание той самой волшебной двери, за которой якобы есть счастье. Всегда недостижимое, ускользающее от жаждущих его.

Она прожила длинную жизнь. Карьера симпатичной официантки придорожного кафе плавно перетекла в бытность любовницы, а после и жёны, молодого бизнесмена. Но лишь став смирённой вдовой, посещающей городское кладбище раз в неделю по понедельникам, Эсфе осознала, что время есть и у него свои пределы. Забрав мужа под своё крыло, Смерть обернулась, подмигнула ей и постучала пальцем по часам, напоминая, что и у Эсфе «Я всё успею» Боне есть свой срок.

Прошлой ночью Смерть напомнила о себе во сне, накинув, словно театральный костюм, облик мужа. Красивый, полный сил — совсем не такой, каким она видела его год назад на больничной койке — Джордж взял её за руку, и они улыбнулись друг другу. В тот момент она была счастлива. Наутро госпожа Боне выбрала элегантное фиолетовое платье и наказала горничной вычистить его. Внезапный порыв… ожидание своего часа отправления в царство мёртвых. И один бог знал, насколько она была права, отдавая распоряжения в этот день.

Скорость была небольшой, до дома оставался один квартал. Кто-то вынырнул из тьмы проулка, налетел на капот и остался лежать под колёсами, когда машина с визгом, будто озвучивая свою хозяйку, затормозила.

Эсфе открыла дверь, выбралась из машины так быстро, как позволяло её уставшее от жизни тело, и кинулась на помощь тому, кто так неосмотрительно решил перебежать ей дорогу. Парень лежал тихо, но стоило мадам Боне склониться над ним, ожил и схватил её за меховое пальто. Удар по голове пришёлся сзади. Её — безвольную, тихую, словно старую куклу — оттащили в тёмный угол, бросили небрежно, стащили верхнюю одежду, обшарили карманы. Два молодых подонка кромсали на лоскуты её достоинство, её намерение умереть в кругу своей семьи, в родных стенах, с последними словами благодарности на устах.

Прекрасные некогда голубые глаза, подёрнутые дымкой надвигающейся смерти, медленно моргнули и посмотрели на освещённый участок улицы, где стоял одинокий в своей печали porsche. Из-за угла выглядывал молодой парень в поношенной куртке и кепи. Мелодия лайфпада, подобно сирене, спугнула грабителей. Последний вздох Эсфе тронул падающую у её затихающего лица каплю дождя. «Здравствуй, Джордж…»

Глава 4

Бедности не хватает немногого, скупости — всего.

Сир Публий

Санто-смайл.

По утрам город оживает, его вены наполняются людьми, красками, звуками, а окна многоэтажек озорно подмигивают солнечными лучами. Сотни кровяных телец бегут на работу в сердце города, чтобы запустить его с новой силой в мерном и уверенном темпе. Потоки информации скользят по сосудам от одной части тела к другой, а любой вирус блокируется лимфоцитами-полицейскими. Идеальная система. Но даже в самом отлаженном механизме есть свои паразиты, которые попадают в организм города через мелкие порезы, заражают незащищённые клетки, разносят вирус ровно до тех пор, пока он не наберёт силу, не заявит о себе и не примет смертоносный удар со стороны антител.

Заражённая клетка в доме 9а по улице Фанни-стрит ходила из угла в угол, грызла ногти, мучилась бессонницей и из последних сил отбивала панические атаки.

Вчерашние события поставили под угрозу незаметное для системы правосудия существование Филиппа. Он шёл из магазина с пакетами продуктов, надеясь быстро расквитаться со своим сыновьим долгом и вновь окунуться в забвение интернет-пространства и пучину алкоголя.

Вечер был уныл. Тускло горели фонари, затихал дождь. Филипп размахивал пакетом, пакет отзывался недовольным шуршанием. Лишь пара бутылок виски звонко пели стеклянными голосами, соприкасаясь друг с другом в ритме шагов. Филипп остановился, шумно выдохнул, задрал голову и посмотрел в пасмурно-чёрное небо, проклиная и этот дождь, и промозглость переулка, и весь мир, который, несомненно, был против него.

Визг тормозов вспыхнул в тишине улицы. Филипп вздрогнул, юркнул к мокрому камню здания, прислонился к нему спиной и выглянул из-за угла в сторону источника звука. Двое парней волокли старушку в тёмный угол, а брошенная ими окровавленная бита всё ещё качалась на мокром асфальте, отплясывая свой варварский танец.

Филипп затаил дыхание, поставил пакет с продуктами на землю, достал из кармана лимонный леденец, любезно одолженный на кассе магазина, тихонько развернул обёртку и кинул сладость в рот, поудобнее облокотившись плечом о стену. Зрелище ограбления старухи завораживало. Филипп вытер нос тыльной стороной ладони и усмехнулся тому, как лихо парни стягивали с жертвы все ценные вещи. Какая у них была скорость! Каждый жест продуман! Они явно просчитали все, кроме появления случайного свидетеля, который, подобно римскому гражданину, с замиранием сердца следил за каждым движением современных гладиаторов, рвущих на куски престарелую львицу. Удивительная сцена.

Лайфпад тревожно дёрнулся в кармане и разразился мелодией, заставляя сердце Филиппа упасть в пятки и замереть там бездушным камнем. Услышат. Найдут. Убьют! Проклятый гаджет никак не давался в руки, ускользал из потных ладоней, шарящих по карманам, будто те превратились в бездонные мешки. Филипп нащупал кнопку сброса вызова, достал лайфпад, отключил его для пущей надёжности и закрыл глаза, стараясь срастись со стеной. Дело швах. Остаётся только молиться Многоликому и надеяться на его милость.

Филипп обратился вслух. Тишину ночи отчётливо прорезали капли возродившегося дождя, бьющего о карнизы; мотор старушечьей машины глухо дышал. Набравшись смелости, Филипп выглянул из своего укрытия и посмотрел на одинокое тело, которое, не мигая, глядело в ночь пустым и мёртвым взглядом. Осторожно, будто мышь на зерновом складе, Филипп подошёл к старухе, воровато огляделся, встал на колени и потянулся к мёртвому телу. Тело было странно мягким и тёплым на ощупь, словно человека поставили на паузу, а не лишили жизни, размозжив голову битой.

Внезапное осознание случившегося — не очередного постановочного кадра в «как-так», а ужасающей реальности — скрутило кишки Филиппа и вывернуло его на асфальт в тщетной попытке избавиться от отвращения, оставив горький привкус во рту.

Смерть. Настоящая. Тревожная и душащая. Она стояла над ним, помахивая косой, и смотрела Пустотой, заслоняя собой призывный красный блеск. Филипп вытер рот рукавом куртки и вгляделся в рубиновый отсвет, лишая Смерть внимания. Он снова подполз к телу и жадно ухватился взглядом за фамильное кольцо на пальце старухи.

«Никто ведь не увидит. Никто не узнает. Те парни не успели стянуть колечко, а мне оно явно нужнее, чем трупу. Ведь нет ничего страшного в том, чтобы забрать себе то, что, по сути, больше никому не принадлежит?» — Филипп облизнул сухие губы, растянул их в уродливой улыбке и трясущимися руками потянулся к кольцу. Оно слетело так легко, будто давно ждало часа обрести нового хозяина.

— Простите, — шепнул он и снял колье с шеи старухи. — Простите меня.

Филипп быстро поднялся, спрятал сокровища в карман и огляделся. Никого… совсем. Пусто, как в церкви. Стараясь не смотреть на мёртвое тело, он засеменил к своему убежищу за углом. Тень шла рядом, повторяла каждое движение. Он повернулся к ней и испытал укол вины, будто даже тёмное пятно от собственного тела укоризненно смотрело на него.

К чёрту это всё. Он не сделал ничего плохого. Он просто взял то, что поможет ему стать чуточку счастливее. Разве не так? Кто посмеет осудить его? И эта тачка сговорилась с тенью. Сыпет на него светом, словно показывает: «Вот он! Вор! Держите его!»

Филипп оскалился, подошёл к машине и хорошенько пнул её по левому колесу. Porsche промолчал и обидчиво шевельнул открытой дверью. Решение созрело мгновенно. Филипп сунулся в машину, схватил валяющуюся на пассажирском сидении сумку, вынырнул наружу и побежал за угол к дожидающемуся его пакету с едой и бутылками. Сунув сумку за пазуху и схватив пакет, он помчался в сторону дома. Не оглядываясь. Быстро. На последнем дыхании. Пока дверь собственной квартиры не закрылась за ним.

Не раздеваясь, он нашарил в пакете новенькую бутылку виски, открутил крышку и жадно глотнул успокоительное. Старушечья сумка мешалась, давила на рёбра; кольцо и колье нетерпеливо позвякивали в кармане. Филипп расстегнулся, взял сумку и бережно поставил её на стол, уложив рядом драгоценности. Он устало опустился на диван, взъерошил волосы и выдохнул в сложенные в молитвенном жесте ладони: «Ничего такого. Ничего не случилось. Может, стоит позвонить в полицию и рассказать о нападении подонков на одинокую старушку? Ну, да… Как же. И скрутят его. И найдут всё это. И…» — он заскулил, представив последствия такого поступка. — «Нет... Нельзя даже выходить на улицу. Полицейские дроны тут же распознают моё лицо, а дальше — пуля в лоб, и дело закрыто. Нужно спрятать всё это или вообще выкинуть».

Филипп вскочил, схватил сумку с твёрдым намерением немедленно уничтожить улику, но остановился, наконец сумев оценить вес добычи. Он сел обратно, осторожно, тихо, будто боясь потревожить содержимое, открыл замок и заглянул внутрь — несколько тысяч, фасованные в ровные пачки, заботливо обёрнутые банковской лентой, смотрели на него. Ах, как сладок их взгляд. Как манит запах новенькой бумаги. На эти деньги он мог бы жить в обычном режиме пару лет. Ни о чём не думать, забыть о работе. Недавнее намерение избавиться от улик померкло за яркой картинкой беззаботного существования. Филипп медленно запустил руку в сумку, нерешительно дотронулся до банкнот пальцами, достал одну из пачек и вдохнул её аромат. Как сладко… Если выбросит, то ведь это всё равно достанется кому-нибудь другому, а так он сохранит их, пустит на дело. Да! На дело! Вложит их и сделает себя чуточку счастливее и богаче.

Филипп встал, достал бумажный пакет из-под хлеба, аккуратно уложил в него банкноты, приправил колье и украсил завершающим штрихом в виде кольца, словно вишенкой на торте. Так-то лучше.

Осталось решить, как быть дальше. Выйти на улицу — равно подписать себе смертный приговор. «Опасно, бездумно!» — он зашагал от стены к стене, кусая ногти, судорожно скребя взглядом по комнате, будто где-то в углу завалялось решение этой дилеммы. Решение ускользало и пряталось.

Два дня он не выходил из тёмной затхлости своего убежища. Пил, заливая грохочущую тревогу, заедал её запасами еды, не отвечал на телефонные звонки, будь то мать или навязчивая и ненавистная работа. Даже любимые социальные сети были заброшены в дальний угол и сиротливо напоминали о себе миганием индикатора на экране. А время шло, запасы кончались, неминуемо подталкивая к необходимости связаться с миром. «Хороша же будет картина, если я умру здесь с голода, имея на руках столько денег. Выйти в магазин? Нет… слишком опасно. Дроны наверняка шарят по округе. Вызвать курьера? Курьер! Просто человек, посыльный, мелкая сошка! Даже если он узнает меня, я всегда смогу его…» — ужасная мысль подкралась из-за угла и мерзко хихикнула. Филипп тряхнул головой. Мысль отступила.

Он достал лайфпад из-под диванной подушки, смахнул уведомления, открыл приложение доставки, выбрал стандартный заказ и занёс палец над кнопкой отправки сообщения. «Будь что будет», — подумал он, зажмурился и нажал.

Курьер приехал, спустя двадцать минут. Филипп внимательно вгляделся в видео-окно домофона, не обнаружил ни полицейских в ожидании штурма, ни простых детективов, намеревавшихся задать свои «пару вопросов о произошедшем», и открыл.

— Филипп Сани? Доставка. — Скупо проговорил курьер, глядя в дверной глазок со скучающим видом.

Филипп приоткрыл дверь, затем распахнул её больше, молча забрал заказ, отдал мятую купюру и, храня молчание, закрылся. Ничего не произошло. Он жив. Его даже не узнали. Его не узнали! Конечно, рано делать выводы, но он точно не находится под неусыпным контролем правоохранительных органов. Филипп прислонился к закрытой двери, облегчённо всхлипнул и утёр нос.

Он в безопасности! Богат и молод!

Жизнь неумолимо налаживалась и разворачивала буклет, перелистывая картинки счастливого существования.

Глава 5

От излишества рождается пресыщение, от пресыщения — скука, от скуки — душевное огорчение, а кто этим страдает, того нельзя назвать здоровым.

Григорий Саввич Сковорода.

Филипп открыл глаза, разбуженный еле слышимой закрывающейся дверью, и с наслаждением потянулся на шёлковых простынях, подобных лоснящимся лепесткам алой розы. Он привстал на локте и не без удовольствия осмотрел изящные линии обнажённого женского тела, очерченного тонкими красными нитями шёлка. Тело размеренно дышало сном и покоем. Воздух в комнате был свеж, пах выпечкой, летним утром, крепким кофе. Не то, что в его старой халупе. Здесь вообще всё было иначе. В его жизни теперь Всё. Было. Иначе

С того дня, как он нашёл ту старушку и забрал её ценности… Нет-нет! Всё неверно. Всё было не так! Он не вор, не преступник! Он просто забрал то, что никому не было нужно. И если бы этого не сделал он, то колечко, ожерелье и сумочку всё равно забрали бы те уроды, что её убили! В конце концов… Ведь он не украл её машину! Хотя мог… Мог... Но не стал... Значит, не вор!

Филипп сжал алые простыни и рванул со всей силы. Ткань потекла красным, расползлась пятном, залила кровавой рекой.

— Я ни в чём не виноват!!! — Крикнул Филипп в багровую реку. Река дёрнулась из его руки и натянулась на обнажённое тело блондинки.

— Ты шизанутый?! — Блондинка сгребла алое покрывало и прижала его к телу.

— Кенди, — начал Филипп.

— Я Сара!

— Неважно!!! — Отрезал Филипп. — Извини, я что-то с утра. Хотя. Пошла вон, Сара. — Твёрдо закончил он и отвернулся к окну.

— Сумасшедший... — испуганно прошептала блондинка, шелестя простынями в сторону двери гостиничного номера.

Филипп надел нижнее бельё, налил в тонкий белый фарфор чёрную гущу арабского кофе и бесшумно отхлебнул. Кофе успел остыть, но не потерял свой аромат. Филипп вновь ощутил ноющее чувство пустоты, смешанного со страхом, которое елозило внутри ровно с того момента, когда он впервые после происшествия со старушкой сделал шаг за порог своей прежней квартиры.

В тот день он надел фейс-тюн, долго всматривался в зеркало, чтобы его истинное лицо, искажённое испугом, не прорывалось сквозь маску, и, в конце концов, шагнул за порог. Город встретил его дневной суетой и какофонией звуков. Полицейские смотрели мимо, люди прогуливались, бежали, стояли, сидели, занятые своими делами и мыслями. И даже в магазине спокойно приняли украденную (позаимствованную) сотню, не задавая вопросов, не обращая внимания на трясущиеся руки Филиппа.

Жизнь текла, Филипп боялся.

Спустя несколько дней, тревога перестала гудеть в голове и сотрясать сознание, спустившись вниз и обосновавшись в районе копчика. Там она неприятно сжалась и застыла, а Филипп, осознав, что он наконец почти свободен от своего страха, зажил по-новому.

Санта-Смайл озарила улыбка беззаботного повесы и любителя женщин. Деньги искрами рассыпались и сгорали в барах, казино, на улицах красных фонарей, а позже обосновались в номере-люкс с видом на мост. Мать и сестра пытались связаться с Филиппом, но натыкались на молчание, которое, словно надгробная плита, хоронила его прошлое, порождая нового Филиппа. Мистера Сани.

Филипп провёл рукой по волосам, посмотрел на лайфпад, сделал селфи с видом на мост и выложил в соцсеть. Та, причмокнув, слопала образ исправленного фильтрами, нарочито весёлого новоявленного богача и застрекотала лайками и комментариями от новых знакомых:

«Фил, шикарно выглядишь, дружище! Го в личку, есть предложение».

Глава 6

Пока миром правит алчность, справедливость определяется выгодой.

Тигран Бабаян

— Хорошее место, — протянул Филипп, устраиваясь на обитом красным бархатом кресле поудобнее и вытягивая ноги под столом. — Надеюсь, здесь подают «зуппа ди пеше»?

Собеседник ухмыльнулся в накрахмаленный платок и заложил его в карман тёмно-синего пиджака, педантично расправляя белоснежный уголок:

— Я бываю здесь достаточно часто, однако зуппа ди пеше в меню не встречал, впрочем, ты можешь попросить приготовить его. Всё можно купить. Особенно за большие деньги.

— Деньги не проблема, — вальяжно отозвался Филипп и деловито прокашлялся.

— Это и есть причина нашей встречи, дружище, — посерьёзнел собеседник и прищурился. — Я знаю, как их приумножить.

Филипп перестал ёрзать на стуле и подался вперёд:

— Как? — Он весь обратился во внимание, стал единым слухом, сосредоточением его единственной правды и веры, непоколебимым последователем своего Божества. Денег.

Собеседник наклонился вперёд, аккуратно посмотрел по сторонам и прошептал:

— Криптон.

— Криптон? — Филипп недоверчиво нахмурился. — А при чём тут Криптон?

— Они приглашают инвесторов. Но только тш-ш, — собеседник придвинулся ещё ближе и заговорил торопливо, не отводя взгляда. — Мы можем вложиться туда. Не думай, не кидалово. Сам понимаешь, что корпорация могущественная. И да, они приглашают инвесторов по своим каналам, и вот, вуаля... — он самодовольно улыбнулся и прикоснулся рукой к своей груди, — ваш верный слуга оказался доверенным лицом. Ну а поскольку мы друзья... Мы ведь друзья, Фил? — Филипп, поглощённый перспективой немыслимого богатства, неистово закивал. — Я не сомневался в тебе. Так вот, поэтому мы здесь. Тебе я предлагаю первому. Итак? Ты со мной?

— Спрашиваешь! — Восторженно выдохнул Филипп и жестом подозвал официанта. — Самый дорогой виски мне и моему другу!

Вереница бесконечных тусовок, встреч с другими инвесторами, торжественное посвящение во Львов Лофти, попойки, мечты о платиновой карте и самых дорогих часах, машинах, яхтах; женщины, наркотики, снова алкоголь — бесконечный калейдоскоп безудержного праздника жизни не давал думать.

Впрочем, и в редкой тишине Филипп бежал от мыслей. Они нагоняли, звонили колокольчиками, мол, поду-у-у-май, пораскинь остатками пропитых мозгов, посчитай, просчитай, высчитай, но волна, обжигающая горло, смывала колокольчики, хоронила звон. Оставшиеся деньги — ведь не совсем он идиот вкладывать всё — подходили к концу, ожерелье давно покоилось на шее новой подружки Сью, а кольцо так и лежало в сейфе, подтверждая статус и мощь своего нового владельца, стоило ему заглянуть за новой порцией банкнот.

«Всё будет, потерпи... сейчас не время, Фил... я перезвоню», — ответы в трубке становились всё скуднее, а злость Филиппа разрасталась, выходила из-под контроля, срывалась резкостью с губ, рисовала красные узоры на красивых женских лицах, ширилась и крепла под тишиной и безнаказанностью.

Ему не перезвонили. Время пришло, а терпение кончилось.

Диктор чеканил слова сухим и безучастным тоном, красуясь в тёмно-сером костюме на фоне высоток бизнес-центра Санто-смайл: «Банкротство корпорации Криптон — пожалуй, самое обсуждаемое событие сегодняшнего дня, Кристи, хотя, как мы все понимаем, оно было весьма ожидаемым. Что ж... Пожелаем вкладчикам и акционерам не падать духом».

Пару секунд на осознание. Одна... Две... Три... Четыре... Пара секунд, Фил... Время вышло. Ты банкрот, голодранец и нищий. Твой друг не ответит, Фил. Тебя все бросили, приятель. Тебя все предали. Слышишь эти гудки? Это смех... Они все смеются над тобой...

Фил попятился назад, споткнулся и шлёпнулся на кровать. Едва удержавшись в сидячем положении, он опёрся рукой, всё ещё судорожно сжимающей пульт, и закричал в тишину гостиничного номера с видом на мост.

Эпилог

Quos Deus perdere vult dementat prius (кого Бог желает покарать, на того он посылает безумие)

Дом Боне. Роза.

Сначала она решила, что ей показалось. Один-единственный кадр мелькнул на секунду и пропал, оставляя её с тысячей вопросов, один из которых был: «А не безумна ли я?»

Затем любопытство и желание расставить все точки над i, закрыть историю с убийством тётушки, с пропажей ценностей сделали своё дело. Запись той самой передачи, в которой всего на мгновение мелькнуло кольцо Эсфе — фамильная вещь, штучный экземпляр — быстро нашли и за весьма скромную плату предоставили в пользование представительнице рода Боне.

Сомнений не оставалось. Кольцо действительно принадлежало их семье. Как оно оказалось на пальце этого парня, кричащего на людей вокруг, словно безумный, загнанный зверь — история умалчивала. Был ли он повинен в смерти тётушки? Стал ли он случайным прохожим или соучастником — осталось тайной.

Роза уютнее устроилась на диване, поставила на подлокотник бокал белого, положила рядом возвращённое кольцо Эсфе и вгляделась в экран:

«Отойдите!» — Мужчина кричал, размахивал кухонным ножом, разрезая воздух по дуге. Сколько ему было лет? Кем он был? Безумие стирает личность

«Парень, опусти нож, мы не хотим тебе зла», — служба правопорядка поднимает руки, говорит вкрадчиво.

«Не подходите! Вы не знаете, кто я! Вы все сволочи, вы отняли у меня всё!» — продолжал безумец, выплясывая дикий танец перед камерами, случайными свидетелями и полицейскими.

«Парень, положи нож, иначе мы будем вынуждены применить силу», — ещё одно аккуратное предупреждение.

«Суки...» — прошипел мужчина на экране и ринулся на полицейского.

Короткий проблеск лазера, выжженная дыра, краткое удивление, застывшее на лице, падение.

Дрон-репортёр подлетел ближе, сфокусировался на разглаженном, омолодившемся смертью лице, отлетел чуть дальше, плавно, держа картинку, как в драматичных художественных фильмах, оставляя безумца одиноко лежать на тротуаре, и потух.

Роза выключила планшет, отпила из бокала, надела на палец кольцо и пошла спать.